Рексанна Бекнел

Роза Черного Меча

Пролог

1992 год

Когда сад Стенвуд-Касла в полном цвету, ветер доносит аромат роз до самых дальних парапетов зубчатых стен, ограждающих замок. Он погружает душу в блаженно-лирическое состояние, которое могло бы показаться неуместным среди древних камней, твердых и неприветливых. Однако мнимое противоречие лишь усиливает впечатление, которое производят грозные, некогда неприступные стены — ведь именно под их защитой существует мир, где торжествует это изысканное великолепие — цветение бесчисленных роз.

Замок любят посещать туристы: он славится своими садами, о которых говорят, что они служили предметом самого заботливого ухода чуть ли не со времен Генриха Второго. В саду целебных трав — уголке, по обычаю отведенном для выращивания лекарственных растений одним из первых владельцев — еще произрастают тысячелистник и вербена, медуница и шафран. Считается, что рощица грушевых деревьев с необычной формой кроны ведет свое происхождение от растений, посаженных еще при короле Стефане.

Но истинная слава замка — его розы. Они не похожи на современные гибриды с длинными тонкими стеблями, растущие правильными рядами, так чтобы их было легко срезать на продажу. Розы Стенвуда буйно разрастаются, не зная преград: они карабкаются вверх по стенам, оплетают карнизы крыш, стелются вдоль наружных лестниц. Они цепляются за трещины камней и по-хозяйски приживаются в самых диковинных местах. Даже глубокой зимой непременно найдется какая-нибудь роза-упрямица, смело выбрасывающая цветущие плети вдоль защищенной от ветра южной стены.

Но есть в Стенвуд-Касле место, которое, судя по всему, привлекает наблюдательного посетителя больше, чем все остальные. В дальнем углу двора замка густая изгородь кустов галльской розы окружает ровную зеленую лужайку. Тень одинокой орешины укрывает пару резных каменных скамей, а на другом краю лужайки, посреди ковра стелющегося тимьяна, стоят бронзовые солнечные часы, укрепленные на простой ребристой колонне.

Минувшие столетия покрыли бронзу плотной патиной, но буквы на солнечных часах блестят по-прежнему ярко. Конечно, время и на них оставило свои следы, и в некоторых местах они почти стерлись — ведь великое множество рук протирало их, чтобы можно было прочесть запечатленную на постаменте надпись.

Поверье, столь древнее, что никто не знает, откуда оно пришло, прочит долгую и счастливую жизнь тем новобрачным, которые сумеют обвести пальцами каждую букву в словах, сохранившихся на старых солнечных часах:

Из-за шипов желанней роза

Меч обретает мощь в огне

И охраняют верную любовь

Пред Богом данные обеты

Многим довелось увериться в мудрости этих строк.

1

Англия. Год 1156

На тонком побеге шипов было больше, чем листьев. Без единого бутона, растеньице выглядело совсем неприкаянным на голой земле — просто какой-то сухой черенок, ничем не заслуживающий забот, которые так щедро на него расточались. Но это было все, чем еще могла одарить леди Розалинда своего маленького брата.

Когда она опустилась на колени, лицо у нее было бледным и спокойным. Не думая о пятнах, которые останутся на ее бледно-голубой верхней тунике от налипших комков грязи, девушка целиком сосредоточилась на своем занятии: выкопала в тучной черной земле ямку нужного размера, а потом добавила туда изрядную порцию хорошо перепревшей соломы из конюшни. Тыльной стороной ладони леди Розалинда отерла заплаканное лицо. На щеке остались грязные разводы, но он не прервала работы.

Она не удержалась и пару раз всхлипнула, пока устанавливала кустик в лунку, стараясь расположить его точно посредине, а когда она снова подгребла к кустику землю, которую раньше извлекла из лунки, она уже безудержно рыдала. Перепачканные руки с безнадежно обломанными ногтями двигались все так же уверенно и проворно. И только после того как она плотно примяла почву вокруг корней, она отряхнула землю с рук и застыла в неподвижности, скорбно уставившись на одинокий холмик, отмеченный теперь чахлым колючим кустом и каменной могильной плитой.

Поодаль от нее, неловко сжимая в руках шапочку-капюшон, стоял с непокрытой головой юный паж Клив и с жалостью наблюдал за своей госпожой. Поколебавшись, он приблизился к ней с деревянным ковшом в руках, наполненным водой из садового колодца.

— Теперь мне можно полить его, миледи? — спросил он вполголоса.

Розалинда подняла глаза на пажа. Несмотря на собственное всепоглощающее горе, она чувствовала, что юноша тоже глубоко опечален смертью маленького Джайлса. Клив напряженно щурил глаза, изо всех сил борясь с подступающими слезами, и Розалинда горестно улыбнулась ему.

— Я бы хотела сделать это сама.

Клив безмолвно передал девушке ковш, и Розалинда заметила озабоченное выражение на его обычно бесстрастном лице. Для нее не было тайной, что все в доме считают ее поведение в высшей степени странным и потакают ей только по одной причине: они просто не знают, что еще делать. Когда Розалинда сказала леди Гвинн, что хочет посадить розовый куст на могиле Джайлса, глаза ее бедной тети вновь наполнились слезами, она вытерла их, плотно сжав губы, и кивнула в знак согласия. Когда Розалинда сообщила Кливу, что сделает все сама — она не хотела, чтобы в этом участвовал кто-либо, кроме нее, — тот также выслушал ее пожелание и беспрекословно подчинился. Но сейчас, заботливо поливая водой саженец, она не могла расстаться с ощущением никчемности этой последней дани единственному брату. Розовый кустик ничего не менял. Никакие усилия не вернут Джайлса к жизни.

Она прижала к груди пустой ковш. Джайлс мертв. Его сожгла лихорадка, три мучительных дня трепавшая хрупкое тело мальчика. Джайлс умер, несмотря на ее отчаянные попытки спасти его. Никогда еще Розалинда не чувствовала себя столь одинокой. Сначала не стало матери. Потом — из самых благих побуждений — ее лишили отца. И вот теперь Джайлс. Несмотря на великую доброту дяди и тети, Розалинда не могла избавиться от ощущения, что ее все бросили.

Клив беспокойно пошевелился. Почувствовав его замешательство, Розалинда медленно вздохнула, приходя в себя.

— Пройдет время, и здесь будут цвести розы, — тихо проронила она скорее для собственного успокоения, чем для Клива. — Знаю, сейчас этот кустик выглядит совсем жалким, но к концу лета… — У Розалинды перехватило горло, и она с усилием отвела взгляд от сиротливой могилки.

— Прошу вас, миледи, пойдемте. Позвольте мне проводить вас к леди Гвинн и лорду Огдену. Ваша тетушка только и думает о том, что вам непременно нужно отдохнуть… — Клив нерешительно шагнул к девушке. — Здесь все закончено, пора возвращаться домой.

Розалинда повернула к нему бледное сосредоточенное лицо, и паж замер: лучистые глаза блестели сильнее обычного, их светло-зеленые с золотом зрачки искрились слезами.

— Ты прав. Здесь все кончено, — с тоской в голосе произнесла она. Девушка отрешенно стерла грязь, прилипшую к рукам; неясная мысль, ускользавшая от нее последние два дня, приобрела четкость. — Мне больше не нужно заботиться о моем маленьком братце. А значит, и в самом деле нет никакой причины дальше оставаться здесь, в Миллуорт-Касле, правильно? — Розалинда вздохнула и снова перевела рассеянный взгляд на руки, странно испуганная пришедшим к ней пониманием того, какое решение она должна принять. — Джайлсу уже ничем не поможешь. Пора возвращаться домой.

— Домой? — Клив отважился подойти ближе. — Но, миледи, ваш дом здесь. Вам незачем уезжать отсюда. Господи, ведь леди Гвинн будет в совершенном отчаянии, если вы с ней расстанетесь. И во всяком случае, до тех пор, пока ваш отец не узнает о смерти господина Джайлса… — Паж осекся и быстро перекрестился. — Вот ему сообщат, и он решит, что делать дальше, а до тех пор вам нечего и думать о том, чтобы покинуть этот дом. Нет, об отъезде и речи быть не может, — заявил он непререкаемым тоном.

Розалинда откинула со щеки густую прядь темно-каштановых, отливающих медью волос.

— И кто же, если не я, должен сообщить лорду Стенвуду о потере сына? Разве не та, кому он доверил своего единственного прямого наследника? — Она снова повернулась лицом к невысокому холмику с неказистым розовым кустом, под которым лежал теперь ее брат. Розалинда хорошо помнила прощальные слова отца, обращенные к ней, хотя в те далекие годы она была еще очень мала. В первый раз он произнес их, когда уезжал, оставив ее в Миллуорте с младенцем-братом. За восемь долгих лет, миновавших с той поры, отец всего несколько раз заезжал навестить их, и каждый раз он повторял эти слова.

«Хорошенько заботься о брате, — говорил он. — Береги его».

И Розалинда изо всех сил старалась выполнить отцовский наказ, ведь Джайлс был очень слабеньким. Но она не справилась. Ей не удалось уберечь мальчика, хотя она делала все, что было в ее силах.

Вновь к глазам подступили слезы, и Розалинде было трудно разобраться, чем они вызваны: печалью о брате или необъяснимым страхом перед встречей с отцом. Но, так или иначе, не приходилось сомневаться: этой встречи все равно не избежать. Устремив в пространство невидящий взгляд, она решительно заявила:

— Сделать это должна я. Именно я должна известить отца, что его наследник мертв.

Розалинда окинула взглядом уютную комнату, где прожила последние восемь лет. Здесь был ее дом; теперь уже Миллуорт-Касл казался ей родным домом, а не тот замок, в котором она родилась и жила до одиннадцати лет. С тех пор как умерла мать, леди Гвинн и лорд Огден заменили ей родителей. Они открыли перед испуганной девочкой и ее новорожденным братом не только двери своего дома, но и свои сердца. Когда при родах умерла мать, Розалинде стало казаться, что она лишилась сразу обоих родителей, потому что отец превратился в раздражительного и непонятного для нее человека, и неизвестно, чего можно было ждать от него. Как только младенец достаточно окреп для переезда, их отправили жить в Миллуорт-Касл. Леди Гвинн пригрела детей своей единственной сестры и все эти годы пестовала их, словно родная мать. Джайлс не знал других родителей, кроме леди Гвинн и лорда Огдена. Едва ли ему казался отцом молчаливый, вечно хмурый посетитель, который за все это время только трижды наведался в Миллуорт. Но Розалинда не забывала своих настоящих родителей. Краткие визиты отца, ожидаемые с такой радостью, оставляли в душе только боль. Его отчужденность, граничившая с жестокостью, каждый раз бередила старые раны. Снова ее охватывало ощущение заброшенности, и Розалинда становилась глухой ко всему, кроме своих терзаний.

Джайлсу все это было непонятно. Леди Гвинн при виде слез Розалинды лишь бросала мимоходом ласковое слово, а потом старалась внушить девочке, что та хочет слишком многого: ведь нельзя же ожидать, что столь могущественный рыцарь, как сэр Эдвард лорд Стенвуд станет открыто проявлять свои нежные чувства. Мужчины попросту считают это слабостью, объясняла она.

Но Розалинда знала, что это не так. Она помнила, как отец носил ее на плечах, несмотря на протесты смеющейся матери. Она помнила, как отец вырезал для нее из дерева двух смешных лошадок — жеребца и кобылку. И еще пообещал жеребенка. Тот день, когда он дал ей это обещание, во всех подробностях запечатлелся в ее памяти.

Мать лежала в комнате наверху, в муках рожая сына, а ее муж и дочь с тревогой ожидали исхода в главной зале.

День подошел к концу, вечер перешел в ночь, и их радостная надежда уступила место беспокойству, а потом и невыразимому ужасу. Дитя наконец появилось на свет, крошечное и хилое: почти не надеялись, что ребенок протянет ночь. Но мать, жизнерадостная красавица леди Анна, тихо угасла, не сказав ни слова на прощание мужу и дочери. Ни жалоб, ни стонов не услышали приставленные к ней женщины. Она просто соскользнула в небытие, оставив после себя мрак, который скорее всего до сих пор окутывал Стенвуд.

Розалинда тяжело вздохнула и потерла воспаленные глаза. Может быть, именно безмолвный уход матери так подействовал на отца: ему не было дано даже попрощаться с женщиной, которую он боготворил. И его сердце ожесточилось, закрылось для всего мира, даже для собственных детей.

Как же он воспримет эту последнюю потерю, раздумывала Розалинда. Как он поведет себя, когда она как снег на голову явится перед ним с такой страшной вестью? Хотя отец никогда не выказывал и намека на какие-либо чувства по отношению к ребенку, ставшему причиной смерти его жены, Розалинда была уверена, что новый удар поразит его в самое сердце. Она знала, что, несмотря на внешнюю неприступность, отец очень заботится об их благополучии и о будущем своего наследника. Именно поэтому он послал их в Миллуорт. Розалинда должна была как следует обучиться всему, что подобает уметь леди, а Джайлс, когда достаточно подрастет, — тому, что должен знать мужчина и рыцарь. Розалинду ожидала участь примерной жены для достойного рыцаря, а Джайлсу предстояло унаследовать Стенвуд-Касл и окружающие замок земли.

Однако годы шли, а отец оставался глух к призывам леди Гвинн выбрать мужа для Розалинды. Он все откладывал и откладывал дело, причем без всякой видимой причины. Добрая леди Гвинн досадовала и возмущалась; по ее убеждению, сэр Эдвард попросту не хотел верить, что Розалинда уже вполне взрослая для замужества.

В глубине души Розалинда была даже рада этому: она не испытывала ни малейшего желания покинуть дом, ставший для нее надежным приютом, и перебраться под чей-то чужой кров. В Миллуорте она была счастлива. Конечно, она сознавала, что рано или поздно ей придется вступить в брак с каким-нибудь лордом, которого выберет для нее отец, но предпочитала не задумываться о столь отдаленном будущем. Розалинде была по сердцу жизнь в Миллуорт-Касле: она охотно обучалась всему, что полагалось знать и уметь будущей хозяйке замка, и притом еще принимала участие в уроках, которые давали Джайлсу. В результате она научилась прекрасно читать и писать, и даже угрюмый монах, занимавшийся с мальчиком, с трудом мог поверить, что девушка способна так хорошо считать. Совершенно неподобающие познания для леди, то и дело повторял он. Впрочем, у леди Гвинн всегда имелось наготове испытанное средство, чтобы задобрить его — лишняя порция сластей из кухни, — и год проходил за годом в мире и согласии.

Но теперь всему этому пришел конец.

Розалинда в последний раз провела рукой по расшитому шелком покрывалу, украшавшему ее высокую деревянную кровать. Вместе с леди Гвинн она долго корпела над ним. Что ж, может быть, в один прекрасный день она вернется в этот уютный уголок, утешала она себя. Может быть, даже очень скоро.

Но, говоря по правде, Розалинда не верила в это. Она ехала в Стенвуд-Касл по велению долга. А что будет потом — она не могла и представить.

— Тебе нет никакой необходимости уезжать, — еще раз попыталась уговорить Розалинду леди Гвинн. — Еще не поздно передумать: лорд Огден напишет обо всем сэру Эдварду и пошлет гонца с этим письмом.

— Я должна рассказать отцу сама, — твердо возразила Розалинда. — Он доверил мне заботу о Джайлсе…

— Заботу о Джайлсе он доверил мне и лорду Огдену, — перебила девушку добрая леди. — Ты сама была почти ребенком, да и сейчас мало чем от ребенка отличаешься. — Тон ее смягчился, и она нежно сжала ладонями бледные щеки племянницы. — Такова воля небесного Отца нашего, это Он взял к себе Джайлса, Розалинда. Неисповедимы пути Господни.

Розалинда взглянула в ласковое лицо тетушки — хотелось бы и ей иметь такую же непоколебимую веру. Да, она понимала, что тетушка права; ей и самой никогда не пришло бы в голову усомниться в Божьем промысле… до того как умер Джайлс. Но теперь ее вера не была так тверда. Она вздохнула и слегка улыбнулась:

— Как бы там ни было, на этот раз я еду домой. Даже если я не нужна отцу, хозяйство замка наверняка нуждается в женской руке.

Розалинда знала, что против этого довода тетушка возражать не сможет, поскольку сама не раз высказывала ту же мысль. Так или иначе, пожилая леди смогла лишь улыбнуться племяннице и в последний раз ободряюще похлопать ее по щеке.

— Будь хорошей девочкой, — напутствовала она Розалинду, а слезы струились по морщинистому лицу. Она заботливо заправила волосы девушки, заплетенные в косу, в капюшон шерстяного плаща. — Будь умницей и помни все, чему тебя научили.

— Я ничего не забуду, — заверила Розалинда тетушку и крепко обняла ее. — Спасибо вам. Спасибо за все… — Ее голос прервался, потому что в этот момент она осознала, что действительно уезжает. — Я не подведу вас, — прошептала она сквозь слезы.

— Если бы ты и захотела, то вряд ли смогла. — Леди Гвинн издала короткий горестный смешок.

— И не бойся отца, юная леди. — Лорд Огден неловко обнял ее, а затем поспешно отступил, смущенный тем, что позволил себе так расчувствоваться. — Он тяжелый человек. Вероятно, характер у него не такой, какой бы предпочла молодая девушка вроде тебя. Но он твой отец, а ты знаешь, что такое дочерний долг.

— Да, знаю, — чуть слышно ответила Розалинда. — Я не обману ваших ожиданий.

Она с грустью улыбнулась своим воспитателям. Сможет ли она когда-нибудь отблагодарить их за все то добро, что они сделали ей и Джайлсу? Она вгляделась в их удрученные лица и прикусила нижнюю губу: глубокая печаль наполнила душу. Как же ей будет не хватать их!

Потом к Розалинде подвели ее чалую лошадку, помогли сесть в седло, и вот уже все были готовы тронуться в путь. Лорд Огден отдал несколько последних указаний всадникам в полном вооружении, которым было поручено сопровождать ее. Розалинде следовало ехать в середине отряда, ни в коем случае не обгоняя спутников и не отставая от них. Поскольку ее постоянная служанка была беременна, сопровождать молодую госпожу отправили другую, которой это было совсем не по нутру; но Розалинда попросила отпустить с ней в Стенвуд еще и Клива. Лорд Огден не смог отказать племяннице, и сейчас щуплый юноша, направив своего крепкого конька поближе к лошади Розалинды, ободряюще взглянул на нее:

— Все будет хорошо, миледи. Вот увидите. — Он блеснул зубами, явно возбужденный перспективой переезда в новый дом. Клив никогда не бывал за пределами владений Миллуорта, если не считать одной короткой поездки в Эбингдонское аббатство. А на этот раз впереди было целых пять дней путешествия на восток в Стенвуд, и Клив не мог сдержать восторга. Уже по одной этой причине Розалинда была довольна, что взяла его с собой. И вот наконец маленький отряд выстроился: двое рыцарей перед ней, двое — за ней, а позади еще пара двухколесных повозок, где, помимо служанки, размещались вещи Розалинды и съестные припасы на дорогу.

— Похоже, тебе так же хочется уехать, как мне — остаться, — обратилась она к пажу. — Неужели тебе совсем не жаль уезжать из дома?

— Мне — нет, — ответил он сразу. — Но вам-то нет никакой нужды ехать, леди Розалинда. Совсем никакой. Гонец мог бы доставить депешу вашему отцу. Разве обязательно, чтобы сэру Эдварду обо всем сообщили именно вы?

— Да, обязательно, — ответила она. — Кроме меня, у отца не осталось никого. Джайлс был поручен моим заботам, и я обязана сообщить, что не смогла уберечь его.

Розалинда замолчала, и юноша решил, что лучше ее не тревожить. Со временем она сумеет освободиться от гнета печали, которая тяжелым камнем лежит у нее на сердце. Когда леди Розалинда прибудет в родительский дом и передаст отцу горестную весть, ей станет хоть чуточку легче. Один из рыцарей указал Кливу его место в строю, и он направил туда своего конька, но темно-карие глаза юноши были прикованы к сосредоточенно-печальному лицу его молодой госпожи.

Как это не похоже на нее — быть такой мрачной и подавленной. Клив видел, как она убивается по умершему брату, и его терзала мысль об ужасной несправедливости посланной ей кары. По его убеждению, леди Розалинда была самой красивой, самой замечательной девушкой во всей Англии. И уж во всяком случае — прекраснейшей из всех, кого он видел. И не только из-за блеска ее длинных густых волос, цветом напоминавших красное дерево, и мерцания необыкновенных золотисто-зеленых глаз. Любая другая девушка наверняка просто исходила бы тщеславием, имея такую стройную, но отнюдь не сухопарую фигуру. Любая другая кичилась бы таким лицом с тонкой белой кожей, нежно розовеющей на щеках.

Но его госпожа прежде всего думала о других — не о себе. Она видела красоту во всем, что ее окружало. Она находила добродетель там, где другие прошли бы мимо. И в то же время она никогда не замечала того, что так и бросалось в глаза и ему, и всем другим: она сама была драгоценным камнем среди простой речной гальки, бриллиантом в окружении камешков попроще. Там, где проходила она, солнце светило ярче, трава была зеленее и птицы пели звонче.

Что за поэтический вздор, одернул себя Клив. Да, он чуть было не влюбился в леди Розалинду, подобно большинству мальчиков-слуг в Миллуорт-Касле, потому что она ни перед кем не заносилась и для каждого у нее находилось приветливое слово. Но ей девятнадцать лет, а ему всего лишь шестнадцать, да и на что вообще мог надеяться простой паж, когда речь шла о такой высокородной леди? Он был счастлив находиться близ нее, когда мог хоть чем-нибудь ей услужить. Пусть она была недостижимо далека от него — это лишь увеличивало его преклонение. Для леди Розалинды он был готов на все.

Клив не отрываясь смотрел на девушку. Розалинда выпрямилась в седле, и от резкого движения с головы у нее соскользнул темно-зеленый капюшон. Ясный свет прохладного утра заиграл в темных волосах, образуя вокруг ее головы какой-то ореол, и Клива ослепила ее хрупкая красота. Даже в ее голосе послышались ему переливы ангельского пения, когда она промолвила спокойно и негромко:

— Не стоит терять время. Путь не близок, и отец должен узнать, что произошло.

2

Хотя Розалинде некогда уже довелось проделать путь из Стенвуда в Миллуорт, дорога оказалась для нее почти столь же незнакомой, как и для Клива. Но если Розалинда была склонна к угрюмому молчанию, то паж просто захлебывался от обилия впечатлений. Казалось, ему никогда не наскучит смотреть на меняющиеся пейзажи. Он засыпал нескончаемыми вопросами и Розалинду, и спутников-рыцарей, для которых такие поездки были привычным делом. И, сколь ни печальной была ее миссия, Розалинда обнаружила, что очень трудно оставаться хмурой под напором неистощимого воодушевления Клива.

— Это замок-беззаконник, — скрипучим голосом ответил один из рыцарей на очередной вопрос любознательного юнца об огромной горе серых камней, показавшейся впереди. — Нынешний король Генрих приказал разрушить все замки, построенные без разрешения в правление его дяди, короля Стефана. Вот это один из них и есть.

Клив покачал головой и нахмурился:

— Какой же смысл был сносить замки? Ведь в других местах люди живут в глиняных лачугах! — Затем лицо у него прояснилось. — По-моему, эти камни могли бы пригодиться для постройки домов поменьше. Или чтобы чинить ограды.

— Может, с другими беззаконниками так и поступали. Но с этим… ничего не получится. — Рыцарь покосился на гигантские руины:

— Говорят, здесь нечисть водится.

— Нечисть? — Глаза у Клива полезли на лоб, и даже Розалинда с любопытством взглянула на то, что осталось от замка.

— Крестьяне в здешних местах болтают, будто сэр Медвин убил свою жену, а потом и себя, лишь бы не выполнять приказы нового короля. — Рыцарь издал короткий смешок и бросил опасливый взгляд на злополучный замок.

Другой рыцарь поддержал разговор:

— Если какой призрак и наведывается сюда, так скорей всего это дух самого короля Стефана. Он до сих пор по всей стране бродит, — добавил собеседник с явной неприязнью в голосе. — Он был плохим королем для Англии, и замки, построенные при нем, его не защитили.

Недоуменно покачав головой, Клив обратил свои темно-карие глаза к Розалинде.

— Но как же понять короля, разрушающего замки? — Он снова в замешательстве тряхнул копной темных взлохмаченных ветром волос. — А Миллуорту воцарение короля Генриха не сулит угрозы? Или Стенвуду?

В его вопросе звучала такая юношеская горячность, что Розалинда не могла не улыбнуться:

— Миллуорту или Стенвуду ничто не грозит. Это старые крепости, заложенные еще при Вильгельме Завоевателе. Под ударом только новые замки.

— И все же… такое расточительство… — ответил юноша, рассматривая нагромождение валунов. — Сколько труда погублено!

Что верно, то верно, согласилась про себя Розалинда, когда они подъехали ближе к руинам. Но кто может понять странности монаршей воли? С одной стороны, короли защищают свой народ. С другой стороны — держат его в страхе при помощи суровых судов и непонятных указов. Лорд Огден бесконечно сетовал по поводу противоречивой политики короля Стефана. Ее дядя частенько предавался воспоминаниям о том, какой порядок установился в стране под властью короля Генриха Первого; в кругу домочадцев и друзей он не стеснялся осуждать многие ошибки Стефана. Но сейчас на трон взошел внук старого короля. Хотя лорд Огден не торопился высказывать суждение о молодом Генрихе Втором, он тем не менее от всей души надеялся на мир в Англии. И сейчас, продвигаясь вместе со своим эскортом вдоль реки, Розалинда предавалась размышлениям о том, совпадают ли воззрения отца и лорда Огдена.

На краю пологого, поросшего травой берега отряд остановился для отдыха, и всадники спешились. Ярко светило солнце, и день был не по сезону теплым. Пока Розалинда разминала затекшие мускулы, Клив повел лошадей к воде, чтобы напоить их; рыцари растянулись на траве в тени двух кряжистых тисов.

— Поторопись, Нелда, — обратилась Розалинда к вечно недовольной служанке. — Чем скорее мы приготовим еду, тем раньше тронемся в путь. Значит, ты скорее сможешь вернуться в Миллуорт. — Розалинда улыбнулась: этот довод должен был подействовать сильнее всех остальных.

Всем было видно, что вырванная из привычного уклада Миллуорт-Касла женщина чувствует себя несчастной. И хотя Розалинда вовсе не считала, что в пути ей так уж необходима служанка — и, по правде говоря, пользы от Нелды было меньше, чем докуки, — но на сей счет леди Гвинн оказалась непреклонной. Совершенно недопустимо, чтобы леди путешествовала в обществе, состоящем исключительно из мужчин, особенно если речь идет о незамужней девице, — так заявила тетушка. Служанка всегда должна находиться поблизости.

Распаковав два каравая хлеба, полкруга сыра и глиняную миску с изюмом, бережно завернутые в льняное полотно, Розалинда — уже в который раз — подумала о том, сколь обременительны порой бывают правила приличия. Их отряд мог бы продвигаться куда быстрее и уже сегодня добраться до Стенвуда. Но Нелда, подобно большинству служанок, не была обучена верховой езде, и ей пришлось ехать в двуколке. Вот и получилось, что они ползли, как улитки, и за все время проделали чуть больше половины пути.

Однако, как ни стремилась Розалинда поскорее приехать домой, она тем не менее не представляла себе, как пройдет ее встреча с отцом. Ей и подумать было страшно о том, как она передаст ему страшную весть. Со стесненным сердцем она отрезала себе крошечный ломтик сыра и отломила немного хлеба, а потом побрела к реке, подальше от жующей компании, и уселась на огромный валун, наполовину вдававшийся в реку.

— Не надо так сокрушаться, миледи.

Розалинда подняла глаза.

— Я и не сокрушаюсь, Клив. И ты ни о чем не беспокойся, — сказала она и постаралась улыбнуться озабоченному юноше.

Розалинда швырнула в реку кусочек хлеба и проследила за двумя рыбками, набросившимися на угощение.

— Стенвуд — красивое место, — продолжала она. — Ты полюбишь его.

— А какой он? — спросил юноша, устраиваясь на травянистом пригорке.

Розалинда наблюдала, как он поглощает еду с аппетитом растущего мальчика. Судя по всему, Клив задался целью отвлекать ее от тревожных мыслей, и хотя Розалинде хотелось бы побыть наедине со своими думами, она все же оценила искреннюю заботу юноши.

— Стенвуд… знаешь… — она с минутку помолчала, пытаясь увидеть дом своего детства глазами постороннего человека. — Он очень большой. И старый. — Розалинда грустно улыбнулась. — Насколько я помню, там теплее, чем в Миллуорте. Потому что замок стоит близко к морю. Иногда даже можно почувствовать соленый запах моря… если дует сильный восточный ветер.

— А вы сами видели море? — Клив даже жевать перестал. — Вы и вправду выходили на берег настоящего моря и могли прикоснуться к нему?

— Конечно. — Она от души улыбнулась при виде его изумления. — Я даже заходила в воду. И ты сможешь. Когда-нибудь мы спустимся к морю, и ты все увидишь сам.

— Вот это будет диво дивное! — Юноша восторженно улыбнулся и отхватил солидный кусок сыра.

— Стенвуд совсем не похож на Миллуорт, — продолжала Розалинда, кинув еще кусочек хлеба снующим в воде рыбкам. — Он гораздо больше Миллуорта, с огромной главной башней в четыре этажа. В замке есть даже собственная часовня. А еще в нем много окон, так что внутри очень светло. А во дворе… — При этом воспоминании лицо Розалинды смягчилось. — Стены сбегают вниз по склону пологого холма куда-то далеко-далеко. В детстве я никогда не могла пробежать двор целиком. Отец… — Она запнулась, и снова тень омрачила ее лицо. — Стенвуд не такой нарядный, как Миллуорт. Стены там сложены не из больших гладких глыб, а из булыжника. Булыжная кладка… так говорил отец.

Розалинда замолкла и резким движением швырнула оставшуюся хлебную корочку в ледяную воду.

— Скорей всего в моих воспоминаниях замок выглядит куда более прекрасным, чем на самом деле, — тихо закончила она.

— Нет, миледи, судя по вашим словам, замок действительно замечательный! — горячо запротестовал юноша. — А слуг там много?

Розалинда ответила не сразу.

— Когда я жила там, мне казалось, что замок полон народа: повара, служанки, оруженосцы, управляющий, сенешаль и Бог знает кто еще. Вокруг все время были люди, там я никогда не чувствовала себя одинокой.

А теперь? Как там теперь? На этот вопрос у Розалинды не было ответа. Клив приумолк, и она вздохнула с облегчением. Ей и самой хотелось бы знать, что сейчас творится в Стенвуде, но одно было несомненно: это уже не прежний теплый дом ее детских воспоминаний. Он был таким только благодаря неиссякаемому источнику доброты и любви — сердцу ее матери. Когда же матери не стало, любовь и радость покинули замок. И хотя Розалинда всей душой хотела бы надеяться, что сможет вновь обрести счастье в родном доме, рассчитывать на это особенно не приходилось.

Она спрыгнула с валуна на траву, где сиротливо стояли ее башмаки, и загляделась на короткую ветку, с которой играла река: сначала течение било ветку о прибрежные камни, потом проволокло по песчаной отмели и наконец вынесло на стрежень. Клив дремал, убаюканный теплом весеннего солнца. Когда со стороны стоянки, находившейся чуть ниже по течению, донеслись крики, Розалинда даже не сразу повернула голову. Поглощенная собственными невеселыми раздумьями, она едва расслышала шум. Но Клив спал не так крепко, как могло бы показаться. При первом же крике он открыл глаза и приподнялся на локтях. Когда же крик повторился, юноша вскочил на ноги, охваченный тревогой.

— Пригнитесь, миледи! — прошипел он, припадая к земле и жестом призывая ее последовать его примеру.

— Что? — уставилась на него Розалинда, удивленная столь странным поведением.

— Прячьтесь! Там что-то случилось неладное. Вам лучше не показываться!

Розалинда резко повернулась в ту сторону, где после полуденной трапезы отдыхали Нелда и четверо рыцарей. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы у Розалинды кровь застыла в жилах. Многочисленная группа вооруженных людей — всадников и пеших — с жестокой расчетливостью атаковала ее маленький отряд. Один из рыцарей уже лежал, поверженный, на земле. Трое остальных отчаянно отстаивали свою жизнь. Розалинда услышала пронзительный вопль. Нелда, с ужасом осознала она. Потом Клив схватил ее за руку и бесцеремонно оттащил под защиту валуна.

— О Господи! Их же всех убивают! — вскричала Розалинда, до полусмерти перепуганная увиденным. — Мы должны помочь!

— Каким образом? — резко спросил юноша, но голос его предательски дрогнул. — У нас даже оружия настоящего нет, а врагов так много.

Он пригнул Розалинду ниже к земле, а сам быстро выглянул из-за края валуна. В руке Клив твердо сжимал короткий кинжал, на который Розалинда уставилась расширенными от ужаса глазами: как она успела заметить, нападающие были вооружены мечами и длинными копьями. По сравнению с ними оружие Клива выглядело просто игрушечным.

Вынужденные слушать звуки неравной битвы, они стояли, пригнувшись, за валуном, по щиколотку в ледяной воде, и минуты казались им вечностью. Металл грозно звенел о металл. До Розалинды доносились крики, проклятия и леденящие душу стоны. При каждом новом вопле Розалинда вся сжималась, и ужас комком подкатывал к горлу. Она понимала, что никому из них не уйти от смерти. И ее, и Клива рано или поздно тоже найдут и прикончат.

— Эй, займитесь-ка лошадьми! Лошадьми! — прорычал гортанный голос.

Послышался беспорядочный шум, ржание и фырканье испуганных лошадей; затем одна из них, судя по стуку копыт, вырвалась и помчалась к реке. Не в силах больше выносить неизвестность, Розалинда попыталась было выглянуть из-за камня, но Клив снова удержал ее.

— Нам придется быть такими же неподвижными, как этот камень! — распорядился он яростным шепотом. — Иначе они заметят нас, и уж тогда…

Ему незачем было продолжать: воображение Розалинды дорисовало картину. Но ведь и здесь, за громадой камня, отделяющего их от банды, нельзя было считать себя в безопасности. Со стороны реки их ничто не защищало, а возгласы победителей звучали совсем рядом.

— Эй, Том, дружище, тут вино! — со смехом объявил один из них. — На-ка, хлебни, пока я все не выдул!

— Вот так раз! Я его в драке прикрыл, а он мне только хлебнуть предлагает! Гони сюда весь бочонок, приятель.

Было отчетливо слышно, как под грубый смех и бесконечную похвальбу расхватывается поклажа с повозок. Затем раздался длинный изумленный свист, за которым последовало краткое затишье, заставившее Розалинду и Клива взглянуть друг на друга в смертельном страхе.

— А сюда посмотреть не хочешь? Глянь-ка на эти наряды. Чтоб мне пропасть, это шелк, не иначе! Сегодня вечером какой-нибудь важной дамочке и надеть-то будет нечего — все нам досталось! — заржал кто-то из головорезов.

— И побрякушки тоже наши! — подхватил другой.

— Эй, эй, дайте поглядеть!!

Послышался шум драки. Розалинда и Клив теснее прижались к камню; Розалинда с омерзением представляла себе, как эти скоты роются в ее платьях и рвут друг у друга из рук те немногие украшения, что были у нее.

— Ха, да пожива-то тут небогатая. Ну уж какая есть… все равно мы добычу сбыть сумеем. Он нам даст хорошую цену за эти штучки.

— Ты забыл, что он сказал, — возразил другой головорез. — А он сказал — все, хватит. Он не станет больше скупать товар, раз того ублюдка невезучего схватили и осудили. По крайней мере до поры, до времени.

Тут подал голос, как видно, главарь этого разношерстного сброда:

— Возьмет, никуда не денется. А если и нет, так в Хэдли полно других, которые не откажутся.

День тянулся мучительно медленно. Пока злодеи услаждали себя попойкой, сопровождаемой перепалками и потасовками, Розалинда и Клив не смели и носа высунуть из-за своего ненадежного укрытия, то цепенея от непреодолимого ужаса, то кипя от ярости.

Только когда по берегу протянулись длинные тени от деревьев и пьяные крики начали стихать, Клив рискнул выглянуть из-за валуна.

— Господи, покарай их за все, что они натворили! Пошли им вечные муки. Господи! — бормотал Клив, обозревая место побоища.

Розалинда тоже сделала было попытку выглянуть из-за камня, но юноша решительно воспротивился:

— Нет, нет, миледи. Не смотрите туда: слишком жуткое зрелище.

Но Розалинда настояла на своем. От того, что она увидела на поляне, у нее сжалось сердце. Трое рыцарей лежали на том же месте, где их застала смерть. Одежда с них была сорвана, в траве белели ничем не защищенные обнаженные тела, искалеченные и окровавленные. Розалинда была потрясена до глубины души. Борясь с подступающей дурнотой, она тяжело привалилась к камню и повернула к Кливу побелевшее лицо:

— Что же с Нелдой? И… и еще с одним рыцарем?

— Мы же слышали конский топот. Может быть, им удалось спастись… тогда они приведут кого-нибудь на помощь.

— Но если Нелда попала в руки бандитов, то они… — Голос Розалинды замер: она представила, что могли сотворить эти изверги с Нелдой, да и с любой женщиной, встретившейся им на пути. Ей доводилось слышать рассказы о Вильгельме Завоевателе и о норманнском нашествии. С расширенными от ужаса глазами она внимала историям о викингах, грабивших страну в давно прошедшие времена. Розалинда содрогнулась, осознав, что и сама она отнюдь не в безопасности. — Боже милостивый, сохрани и помилуй их. И нас тоже, — прошептала она в изнеможении.

Клив угрюмо посмотрел на девушку и судорожно стиснул зубы.

— Бог да услышит вас, миледи, но теперь ясно одно: надо уносить отсюда ноги.

Отчаяние вновь охватило Розалинду. Что могут противопоставить мальчик-подросток и молодая женщина этой мерзкой банде убийц? Она безнадежно покачала головой:

— Нам не спастись, Клив. И одолеть их нам не под силу. Что мы можем поделать?

Бледный и хмурый паж взглянул ей в глаза и глубоко вздохнул:

— Мы можем спастись, миледи. Они не знают, что мы здесь. Похоже, они выпили все вино, что послала леди Гвинн вашему отцу. Нужно попытаться ускользнуть, когда стемнеет. Но не вдоль берега — там слишком открытое место. Придется пробраться к тем деревьям, что позади нас, затем обойти развалины замка, а там уж подумать, куда обратиться за помощью.

Услышав столь здравые рассуждения, Розалинда слегка приободрилась и кивнула: план юноши показался ей разумным.

— Но когда же? — с волнением спросила она. — Если ждать, пока они не уберутся отсюда, совсем стемнеет, а ночью, в незнакомом месте, мы ни за что не найдем дороги.

Долго искать ответ на этот вопрос им не пришлось. Один из разбойников со стоном заворочался, встал и медленным неровным шагом направился к реке. Остальные валялись в хмельном забытьи. Бандит приближался, и Розалинда съежилась от страха. Но Клив, после долгих часов, проведенных в унизительном бездействии, ощутил прилив отчаянной храбрости. Розалинда, оторопев, наблюдала, как он вытащил кинжал.

Они молчали, прислушиваясь: как раз позади валуна шаги стихли. «Господи, пусть он там остановится, — отчаянно молилась Розалинда. — Не допусти, чтобы Клив совершил что-нибудь непоправимое».

Клив, не обращая внимания на умоляющее выражение ее лица, стряхнул руку Розалинды, удерживающую его. Вновь послышались шаги: хмельной разбойник огибал валун. Розалинда застыла в невыносимом ужасе, а Клив с осторожностью крадущейся кошки придвинулся к краю холодной гранитной глыбы, весь подобрался — и ринулся вперед, как только противник показался в поле зрения.

Вдрызг пьяный разбойник, с полуспущенными штанами, не успел и подумать о защите: кинжал вонзился ему в плечо по самую рукоять. Душегуб взревел от боли, но не упал, а повернулся, словно раненый медведь, и в бешенстве обрушил на обидчика пудовый кулак.

Удар отшвырнул Клива прямо на камень. Розалинда услышала, как он охнул, и не раздумывая бросилась на помощь. Бандит по-вернулся, чтобы разделаться и с ней, но вдруг зашатался и рухнул на колени. Она услышала тревожный возглас кого-то из его сотоварищей и не стала медлить. Испуг и отчаяние придали ей сил. Она вцепилась в руку Клива, закинула ее себе на плечо и, не теряя ни единого мгновения, устремилась к деревьям, не то ведя, не то таща на себе оглушенного пажа.

— Миледи… — пробормотал Клив, стараясь не потерять сознания.

— Бежим, Клив, бежим! — повторяла Розалинда. Она ждала, что вот-вот ее собьет с ног озверевшая банда убийц, и даже не осмеливалась оглянуться назад, не желая знать, насколько близка ее смерть. Но когда они благополучно укрылись в спасительной тени густого леса, Розалинда все-таки отважились посмотреть, что же делается позади.

Несмотря на всю отчаянность положения, она едва не расхохоталась. Раненый головорез так и лежал там, где упал после геройской атаки Клива. Слабым мановением руки он звал на помощь, но его соратники явно были не в том состоянии, чтобы должным образом о нем позаботиться. Один герой, торопясь на помощь и шатаясь с перепоя, споткнулся о корень и ткнулся носом в землю. Другой браво кинулся к реке, оглянулся вокруг, устремился в другом направлении, но тут же снова остановился и принялся в замешательстве вертеть головой, как бы соображая, что же такое он ищет.

Один раз он даже обратил взор в сторону беглецов, и Розалинда оцепенела, в полной уверенности, что их обнаружили. Но грозный преследователь шаткой походкой заковылял в другую сторону, и Розалинда облегченно перевела дух.

Без долгих размышлений девушка углубилась в заросли кустов и деревьев, все еще поддерживая Клива. Она не обращала внимания на ветки, которые цеплялись за ее плащ и волосы, и шла не разбирая дороги куда глаза глядят, лишь бы уйти подальше от этого страшного места. Только когда ее босая нога зацепилась за какой-то стелющийся стебель и почти запуталась в нем, Розалинда опомнилась и поняла, что может наконец остановиться. Клив застонал от боли: он попытался обойтись без поддержки, но ноги отказали ему, и он рухнул как подкошенный.

— Клив! Клив! — Розалинда опустилась на колени рядом с ним и приподняла его голову. Глаза юноши медленно открылись, в них читались страдание и растерянность.

— Леди Розалинда? — только и вымолвил он, его веки снова опустились.

— Ш-ш-ш. Все в порядке, Клив. Все хорошо. Полежи минутку, а я пока посмотрю, сильно ли тебе досталось, — приговаривала она спокойным голосом, хотя на душе у нее было совсем не так спокойно.

— Вы должны добраться… благополучно. В Стенвуд… — Пальцы Розалинды нащупали рану, и Клив невольно дернулся.

— Потерпи. Дай мне посмотреть… — Розалинда смолкла, увидев в волосах запекшуюся кровь. Сосредоточенно нахмурясь, она осторожно раздвинула густые каштановые кудри, чтобы лучше оценить, насколько глубока рана. Кровь лишь слегка сочилась, но рана оказалась довольно неприятной. Розалинда задумалась, соображая, что же теперь делать.

Положение их можно было назвать в лучшем случае рискованным. В эту минуту прямая опасность им не грозила, но кто бы мог поручиться, что это надолго? Они находились в чужих владениях — без пищи, без оружия. И вокруг никого, кто мог бы им помочь…

Случайно бросив взгляд на руку Клива, Розалинда испытала огромное облегчение: несмотря на все, что ему довелось пережить, юноша все еще сжимал в руке кинжал. Клинок был липким от крови бандита, которого паж ранил. Конечно, кинжал не назовешь серьезным оружием, но то, что он у них есть, было замечательно. Девушка немного приободрилась: у них есть кинжал и сейчас их никто не преследует. Для начала и это неплохо.

Она несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь умерить бешеный стук сердца. Собравшись с силами и отогнув подол платья, Розалинда попробовала оторвать кусок от края льняной сорочки. Но попытка не увенчалась успехом: тонкое полотно было соткано на совесть. Она потянулась за кинжалом, но полубесчувственный юноша лишь судорожно сжал пальцы, не давая Розалинде вынуть кинжал из его руки.

— Клив, отдай мне кинжал, — шепотом убеждала его Розалинда. — Я только хочу перевязать тебе голову. Потом мы подыщем более удобное место для отдыха. Скоро настанет ночь, и нам нужен кров. — Тонкой рукой девушка ласково погладила пажа по лбу. — Как только закончу, я сразу же верну тебе кинжал.

Клив с трудом разлепил веки, и на этот раз его взгляд казался более ясным.

— Не надо портить ваше платье.

— Лежи спокойно и не спорь, — приказала Розалинда. У нее немного отлегло от сердца. Может быть, Клив и не так серьезно ранен. Двумя пальцами она вынула кинжал из его раскрывшейся ладони. Брезгливо морщась, Розалинда, как сумела, протерла клинок листьями молодого папоротника и ловко вырезала из подола сорочки две длинные полосы. Когда она закончила перевязку, Клив слабо ей улыбнулся:

— Благодарю вас, миледи.

Клив попробовал сесть, но без помощи Розалинды вряд ли бы преуспел в своем намерении. Как ни старался юноша скрыть боль, Розалинда не могла не заметить, как он изменился в лице.

— Я должен доставить вас в безопасное место, — пробормотал паж, блуждающим взглядом окидывая густой лес вокруг них.

— Прежде всего необходимо позаботиться о тебе, — возразила Розалинда, в свою очередь оглядываясь по сторонам. — Во-первых, нужна вода, чтобы хорошенько промыть рану.

Она задумалась, прикусив губу.

— Здесь есть река, — напомнил Клив.

— К реке нельзя! — немедленно возразила Розалинда. — Эти мерзавцы сразу заметят нас, если мы осмелимся выйти на берег.

Между деревьями с шумом пролетела птица, и оба от неожиданности подскочили. Розалинда проводила ее взглядом до развалин замка, возвышавшегося на холме, и тут ее осенило:

— В замке обязательно есть колодец. Нам нужно идти туда…

— Вы же слышали, что рассказывали рыцари, — запротестовал Клив, неожиданно обретая силы. — Там водятся призраки. Чистое безрассудство тревожить это обиталище мертвых.

Как ни пытался Клив поколебать ее решимость, Розалинда поднялась на ноги. Вид у нее был совсем не подобающий для леди: чулки разодраны, платье в клочьях, да к тому же мокрое, хоть выжимай. Даже в прочной накидке с одной стороны зияла огромная прореха. Но главное — она была жива, и Клив тоже. Призраки казались ей куда менее опасными, чем люди из плоти и крови, встреча с которыми грозила смертью.

— Призраки-то нас и защитят, — уверенно заявила Розалинда, наклоняясь к Кливу, чтобы помочь ему встать.

Тот воззрился на нее с большим страхом:

— Они задушат нас во сне.

Розалинда уже обхватила его рукой за талию и приготовилась идти, но паж не сдавался:

— Усядутся нам на грудь и высосут из нас жизнь.

— Зато там нас никто не будет искать, — отрезала девушка, хотя легкое сомнение холодком пробежало у нее по спине. — Призракам от нас — никакого вреда. Наверняка они знают это.

Похоже, Розалинда не убедила Клива, но иного выхода не было. Сам он был чрезвычайно слаб из-за удара в голову, поэтому покорился. С величайшими предосторожностями, пригибаясь к земле, они побрели к руинам замка.

3

Эту бесконечную ночь Розалинда провела без сна. Но не потревоженные духи и не стоны несчастных призраков были тому виной. Не тени злополучного сэра Медвина и его безвинно погибшей жены преследовали ее в томительные часы, когда она сжималась в комочек под открытым небом в развалинах того места, что, по всей вероятности, было когда-то одной из кухонных кладовок. Розалинду снедало беспокойство за Клива, который метался в жару. Стоило ей смежить веки, как перед ее взором вновь и вновь возникали леденящие душу картины минувшего дня, когда смерть предстала перед ней во всей своей жестокой реальности.

Нелда не хотела отправляться в путешествие. Но ей пришлось сорваться с места, потому что Розалинда настояла на своем отъезде. И если бы не упрямство Розалинды, Недда была бы сейчас жива, как и четверо ни в чем не повинных рыцарей. Хотя Розалинда видела только три трупа, она была уверена, что убиты все, и мысль о погибших неотступно терзала ее совесть. Это ее вина, казнила она себя. Эти страдальцы не удостоились даже христианского погребения. А теперь еще и Кливу совсем плохо.

— Пресвятая Богоматерь, Дева Мария! — Слова страстной мольбы рвались из самого сердца. — Заклинаю Тебя, спаси этого мальчика! Сжалься над ним! Не дай ему умереть!

В непроглядной тьме безлунной ночи, в горестном одиночестве бодрствовала Розалинда на своем посту. Вокруг шуршали какие-то зверюшки; чей-то вой раздавался вдали. Она изо всех сил старалась подавить в себе все страхи и благодарила Всевышнего за то, что они остались живы, нашли убежище в разрушенном замке и обнаружили остатки колодца на мощенном булыжником дворе. И все-таки горечь и негодование не отпускали ее.

Как все это несправедливо, молча негодовала Розалинда, не забывая менять влажную тряпицу на пылающем лице Клива. Все несправедливо! Джайлс не должен был умирать. Почему так страшно должна была оборваться жизнь Нелды и рыцарей лорда Огдена? За какие грехи ей выпала такая кара — стать невольной виновницей и свидетельницей этой резни? А бедный Клив…

Паж застонал, заворочался и вдруг принялся неистово молотить воздух одной рукой, борясь с незримым противником, но Розалинда схватила его руку и прервала бой, рожденный воспаленным мозгом юноши.

— Берегитесь! — простонал тот в бреду. Одинокая слеза проступила сквозь плотно сжатые веки и потекла по щеке. — Берегитесь, миледи!

Потом глаза его раскрылись, и Клив уставился на свою госпожу так, словно она была одним из тех самых призраков, которых он опасался.

— Тише, тише, — мягким голосом урезонивала Розалинда юношу. Она обмакнула лоскут ткани, вырезанный из подола сорочки, в полуразбитый кувшин, который нашла среди развалин и наполнила водой из колодца, и вытерла пот с лица юноши. Несмотря на холод весенней ночи, Клив весь горел. Розалинда знала, что скоро его начнет бить озноб. Господи, почему же она не поискала в лесу вербены, пока еще было светло! Она могла бы заварить для Клива чай против лихорадки. Еще можно было бы приготовить примочку из обычного подорожника или припарку из лопуха. Но она не подумала об этом, торопясь найти укрытие, чтобы спастись от убийц.

Как только рассветет, она все же рискнет выбраться наружу. Пусть только заря разгонит эту давящую ночную тьму, она что-нибудь предпримет: надо же как-то помочь Кливу! Она сделает все, что в ее силах!

И вот наконец восточный край неба приобрел сначала призрачно-серый, а затем лиловато-розовый оттенок. Розалинда замерзла и устала. Все мускулы затекли за те долгие часы, которые она провела, склонившись над раненым юношей, веки воспалились, и перед глазами все плыло. Но лишь только окружающие предметы стали проступать из темноты, Розалинда поняла, что пора действовать. Изнуренный лихорадкой, Клив забылся беспокойным сном и только изредка что-то бессвязно бормотал, пытаясь улечься поудобнее. Поднявшись на ноги, Розалинда набросила на пажа свой плащ и заботливо подоткнула его со всех сторон. У нее самой зуб на зуб не попадал от холода, но делать было нечего. Осторожно оглянувшись, она выбралась на двор замка.

Разрушенный замок не производил впечатления грандиозной постройки: Розалинда ясно различала места, где располагались главная башня, крепостные стены и часовня. Направляясь к обвалившейся надвратной башне, она снова от души пожалела, как жалела не раз на протяжении этой ночи, что новый король Генрих Второй столь неукоснительно выполнял свое решение сровнять с землей все самовольно построенные замки. Если бы лорд Медвин и его жена не оставили одновременно сей бренный мир, то бандиты вряд ли чувствовали бы себя так привольно в окрестностях замка.

Печален был вид груды обугленных бревен там, где некогда стоял дом и жили люди. Вдруг мелькнувшая в голове мысль заставила Розалинду остановиться: любая уважающая себя хозяйка обычно имеет в своем распоряжении «сад целебных трав» и выращивает там лекарственные травы и зелень для различных приправ. И, конечно, какие-то из этих растений должны были сохраниться.

Ей не потребовалось много времени, чтобы найти одичавший садик. Среди молодых побегов вербейника, горчицы и крапивы уцелела стойкая поросль трав, употребляемых в кухне каждого замка. Здесь не нашлось подорожника, но зато росли пастушья сумка и зверобой. А если поскоблить и растереть внутреннюю часть коры липы, то получится даже лучшая припарка, чем из сушеных листьев бессмертника, которые она везла в обозе.

Розалинда чувствовала себя несравненно бодрее, возвращаясь к раненому с этой добычей, хотя она очень озябла, а под ложечкой сосало от голода. Теперь с Кливом будет все в порядке — уж она об этом позаботится. А потом они как-нибудь отыщут дорогу в безопасные места. Не вечно же их будет преследовать злой рок, подбодряла она себя, откидывая со лба прядь безнадежно спутанных темных волос.

— Вам нельзя уходить отсюда!! — запротестовал Клив. Он собрался было привстать, но Розалинда быстро вернула его обратно на подстилку из листьев, которую она для него соорудила.

— Не сидеть же нам тут обоим, — резко возразила она, однако сразу оставила сердитый тон, как только заметила гримасу боли на лице пажа. — Одному из нас придется пойти за помощью, и ясно, что не тебе, — объяснила она уже более рассудительно.

— Это опасно! — воскликнул он и понурился, вынужденный признать ее правоту.

— Да, — согласилась Розалинда. — Конечно, опасно. Но подумай, Клив, что нам еще остается? Идти ты не можешь, и кто знает, что могут натворить эти головорезы? Кроме того, нужно известить местные власти об этом кровавом злодеянии.

— Но и вам нельзя бродить по здешним дорогам, — стоял на своем Клив. — Вдруг эта шайка захватит вас и станет требовать выкуп у вашего отца?

— Отсиживаться здесь до скончания веков мы тоже не можем, — спокойно ответила Розалинда. — Во всяком случае, я уже приняла решение. Я возьму твой плащ вместо своего. Я вся в грязи, платье изодрано в клочья, волосы растрепаны — в таком виде я сойду за обычную бедную крестьянку.

— А вы полагаете, что бедной крестьянке встреча с бандитами ничем не грозит?! — вскричал паж, утратив всякое самообладание. — Может быть, они и не убьют вас, но могут сотворить с вами кое-что похуже.

Розалинда собралась было ответить, но запнулась, внезапно осознав, что, имел в виду паж. Она достаточно наслушалась в замке всяких ужасов, чтобы не ошибиться.

— Ой, я… я понимаю. — Розалинда, испуганная и растерянная, поникла головой.

— Теперь вы и сами видите, что вам нельзя идти, — вздохнул юноша, всем видом показывая, что говорить больше не о чем.

— Нельзя, да надо, — откликнулась Розалинда дрожащим голосом. — Бог даст, негодяи уже далеко отсюда. Я буду очень осторожна, обещаю тебе. Скорее всего никто вообще не обратит на меня внимания.

Клив насупился и легонько покачал головой:

— Вам хотелось бы, чтобы это было так, вот вы и уговариваете себя. Но посудите сами, миледи, вам стоит только разок взглянуть на человека, чтобы он запомнил ваше лицо на всю жизнь. Этот маскарад продлится недолго.

Отмахнуться от слов пажа Розалинда не могла бы при всем желании. В глубине души она знала, что Клив прав. Хотя сама Розалинда была не слишком высокого мнения о своей наружности, в последние годы она все чаще замечала, что встречные мужчины провожают ее долгим взглядом. Более того, сколько она себя помнила, все обращали внимание на ее глаза. Таких глаз, как у нее, больше ни у кого не было. Это казалось благословенным даром судьбы, но сейчас могло сослужить дурную службу.

С самого раннего детства она привыкла к тому, что люди считали ее глаза какой-то редкостной диковинкой: светло-зеленые, с золотистыми искорками, они в довершение ко всему были окаймлены ярко-синим ободком. Ходила молва, что во время обряда крещения священник трижды повторил благословение, чтобы отогнать злых духов. Ведь дьявол может смотреть на мир и очами младенца — так он и сказал. Однако, когда Розалинда подросла, глаза стали лучшим ее украшением. Юноши провозглашали себя ее рыцарями и слагали песни, превознося красоту ее глаз. Но как бы ни воспринимали люди эти необыкновенные очи — как опасную странность или как чудо красоты, — в любом случае их невозможно было забыть.

После нескольких мгновений колебания Розалинда снова обратилась к Кливу:

— Я надвину на глаза капюшон, голову наклоню и буду смотреть в землю. — Она вздохнула, встала на ноги и протянула руку за грубым коричневым плащом Клива. — Так будет лучше всего.

Клив молча глядел на ее приготовления. Розалинда бросила взгляд в его сторону, но вид бледного, страдальческого лица, обычно столь оживленного, заставил девушку быстро отвести глаза. У нее было такое ощущение, как будто она бросает бедного мальчика на произвол судьбы, хотя ее саму терзал томительный страх перед неизвестностью, которая могла ее ожидать. Опасности подстерегали ее на каждом шагу, но уж совсем глупо было бы сидеть сложа руки.

— Я наполнила эту посудину водой. Там настаивается липовая кора, в полдень смени повязку. Когда солнце будет в зените, пожуй немного пастушьей сумки и запей водой. На закате сделай то же самое. А еще я тебе оставила водяного кресса, чтобы ты мог подкрепиться.

— Вы собираетесь уйти надолго? — грустно спросил юноша, с трудом приподнявшись на локтях. — Вам нельзя задерживаться до темноты. И вообще, лучше бы вы остались, — сердито добавил он.

— Я во что бы то ни стало вернусь засветло. — Уже собравшись тронуться в путь, Розалинда задержалась в полуразрушенном дверном проеме. — Я буду очень осторожна и обязательно найду того, кто согласится помочь нам.

Эти слова, как заклинание, она повторяла про себя, быстро шагая по дорожке, давно заросшей травой. Она непременно, непременно вернется засветло. Розалинда холодела при одной мысли о том, что окажется ночью в незнакомом месте совершенно одна. Пока светит солнышко, она сможет найти в себе достаточно сил, чтобы добиться своего. Но когда настанет тьма…

Девушка вздрогнула и поплотнее завернулась в плащ Клива из коричневой бумазеи. Счастье еще, что этот плащ пришелся ей впору, рассеянно думала она, не забывая настороженно поглядывать по сторонам. Немного удачи — и никто не обратит на нее внимания.

Эта надежда поддерживала ее дух, пока ноги неутомимо делали свое дело. У реки тропка вывела девушку на разъезженную проселочную дорогу. Значит, недалеко есть селение, уверенно решила Розалинда. Когда лес раздвинулся, открыв взору каменистые пустоши, дорога стала шире. Вскоре показались каменные ограды, ряды аккуратных домиков и приземистая колокольня маленькой церквушки.

Подходя к городку, Розалинда приободрилась, а потом еще больше оробела. Ей показалось странным, что в полях никто не работал, хотя время было не раннее, около домов не резвились дети и не пестрело развешанное после стирки белье. Розалинда замедлила шаг, обдумывая, что все это значит, и тут же заметила вдали развевающиеся флаги. До ее слуха донеслись звуки рожков, дробь барабанов и взрывы смеха. Должно быть, в городке ярмарка, решила она. Все веселятся, вот в полях и нет никого. Хотя Розалинда с большой тревогой приближалась к городку, она быстро сообразила, что такое сборище народа ей на руку — девушкой больше, девушкой меньше на площади, заполненной гуляками и зеваками, — кому придет в голову обратить на нее внимание? Но что лучше всего, — кажется, мощенная булыжником дорога, проходящая через городок, и есть та самая старая римская дорога, по которой они ехали до нападения. Она приведет их в Стенвуд-Касл, к безопасности.

Городок был небольшим, но здесь скрещивались три дороги — старый римский тракт и две проселочные. Одним краем городок упирался в широкий, заросший травой берег реки, который, очевидно, служил городской площадью. Розалинда остановилась и огляделась вокруг, стараясь сообразить, куда пойти и к кому обратиться за помощью. Не торопись доверяться первому встречному, строго внушала она себе. Она прекрасно понимала, что напавшие на них разбойники, вполне вероятно, уже гуляют на этой самой ярмарке.

Понемногу продвигаясь к центру площади, Розалинда поражалась, какое тут многолюдье и какой разношерстный толпится вокруг народ: бедняки без гроша за душой и зажиточные ремесленники, убогие вилланы и богатые торговцы. Они сновали по площади, радуясь всему, чем изобиловала ярмарка.

Бродячие торговцы, съехавшиеся отовсюду, предлагали свои товары: мелькали великолепные меха и кожи, вороха разнообразнейших материй, гусиные перья, льняные скатерти, перед которыми наверняка не устояла бы леди Гвинн. Усердствовали игроки, вовлекая неосторожных простаков в невинную на первый взгляд игру с разноцветными камешками и орешками. Акробаты строили живые пирамиды на плечах друг друга, с легкостью придавая телам невероятные позы. Состязались в своем искусстве музыканты с лютнями, трехструнными скрипками, арфами и свирелями. Каждый играл свое, не обращая внимания на прочих, и только пронзительные звуки рожков перекрывали всю эту разноголосицу. На площадке, огороженной веревкой, добровольцы испытывали свои силы в борьбе со здоровенным детиной. Громадный и неповоротливый, он валил с ног одного за другим подвижных, крепко сбитых парней, казалось даже не замечая смены противников.

Все это смешивалось в беспорядочный вихрь звуков, суеты и упоительных запахов всевозможной снеди. У Розалинды просто слюнки потекли, едва она уловила аппетитный дух жареного лука, к которому примешивался соблазнительный аромат, исходивший от пары упитанных молочных поросят, что жарились на вертеле прямо под открытым небом. Рядом с ними румянились над огнем утки, гуси и цыплята. Розалинда не могла устоять перед искушением, против воли двигаясь все ближе и ближе к восхитительным яствам.

— Нюхать можешь задаром. Но если надумаешь отведать — гони монету, — предупредил ее, правда довольно дружелюбно, дородный продавец.

— Нет, нет! Я… я не голодна. Пока еще… — Розалиида виновато улыбнулась и попятилась назад. Потом остановилась, вспомнив, зачем пришла в городок. — С вашего позволения, сударь… — Она опять придвинулась ближе к жаровне. — Вы не скажете, кто в этом городке самый главный?

Толстяк ухмыльнулся, поворачивая тяжеленный вертел; от работы над огнем по его шее и рукам струился пот.

— Да, поди, мэр. Он где-нибудь поблизости. — Продавец дернул головой в сторону реки:

— Вон туда пробегись, где травят медведя.

Травля медведя! Розалинду даже передернуло от неприязни. Поодаль сбились в кучку люди, закрывая от ее взгляда очередную потеху. Ее тетушка убедила лорда Огдена запретить в Миллуорт-Касле опасную и жестокую забаву, но Розалинда не раз слышала жуткие рассказы о разъяренных зверях, рвущих собак на части. Она тряхнула головой от отвращения, тяжело вздохнула и двинулась вперед. Что поделаешь — такова жизнь. И ей нужно добраться до мэра.

Прокладывая себе путь по запруженной народом площади, Розалинда не замечала ничего вокруг, думая о своей цели, и неожиданно подвернулась под горячую руку одному из гуляк, затеявших дружескую потасовку.

— А ну, посторонись, — рявкнул он, резко двинув девушку локтем в грудь.

Розалинда рухнула на землю, и капюшон слетел у нее с головы. Парень от неожиданности так и застыл на месте:

— Ишь ты! Глянь-ка, что тут припрятано, под мужским-то плащом!

Он наклонился, бесцеремонно схватил девушку за плечи и рывком поднял ее на ноги.

— Как думаешь, что она за штучка? — с грубым смехом обратился он к приятелю. — Карманы потрошит в толпе? Или просто шлюха — таскается по ярмаркам и промышляет своим ремеслом?

— Да нет, в шлюхи она уж точно не годится, — откликнулся другой, окинув хрупкую фигуру пренебрежительным взглядом. — У шлюхи должно быть кое-что, за что подержаться можно, а у нее этого добра и в помине нет.

— Не спеши судить, приятель. — Мужлан подтащил Розалинду поближе и бесстыдно прижал к себе, почти оторвав ее от земли. — Здесь больше, чем видно глазу.

С этими словами он откинул плащ ей за спину и похотливо потянулся рукой к округлой груди.

В первую минуту Розалинда была настолько ошеломлена, что не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Нахлынувшие воспоминания о минувшем дне, о бесчеловечном нападении оставили ей лишь одно желание — соскользнуть в беспамятство и небытие. Но когда хмельной весельчак выпустил руку девушки, вознамерившись пощупать ее грудь, Розалинда без долгих раздумий, почти безотчетно, размахнулась и залепила ему увесистую затрещину. Тот отшатнулся, ошарашенный неожиданным отпором, и, воспользовавшись этим, Розалинда юркнула в толпу, дрожа с головы до ног. Позади раздались возмущенные вопли оставшихся с носом кавалеров и их неистовые проклятия. Судя по звукам, гнусная парочка кинулась за ней в погоню. Но Розалинде некогда было оглядываться: подгоняемая страхом, она неслась не чуя под собой ног куда глаза глядят.

— Эта девка обокрала меня! — как разъяренный бык, ревел уязвленный молодчик. — Хватайте ее! Держите воровку!

Напрасно он рассчитывал на то, что кто-нибудь поможет им задержать девушку. В толчее, от которой рябило в глазах, в несмолкающем гвалте и гомоне его крики не привлекли внимание гуляк. Эль и вино лились рекой с самого рассвета. Кому какое дело, если какого-то растяпу обобрала веселая бабенка!

Розалинде мерещилось, что опасность подкрадывается к ней со всех сторон. Поначалу она притаилась за тележкой бродячего лекаря, потом затесалась в стайку женщин, окружавших разноцветный шатер торговца всякой всячиной. Кровь стучала в висках, в ушах шумело. Розалинда едва могла перевести дух, украдкой поглядывая по сторонам: ей казалось, что ее вот-вот схватят и отдадут в лапы распоясавшихся громил. Вокруг щебетали горожанки, перебирая разложенные товары, прицениваясь и затевая горячий торг с продавцом, а Розалинда просто старалась затеряться среди них, без устали вознося ко всем святым мольбу о спасении. Невидящим взглядом она уставилась на полотнище великолепного алого атласа и даже с рассеянным видом погладила роскошную лазурную парчу, затканную золотой нитью, но мысли ее были заняты отнюдь не прекрасными тканями. Надо было в конце концов отыскать мэра. Но как отважиться на новую попытку? Вдруг эти скоты все еще охотятся за ней?

Следующий час Розалинда маялась в нерешительности, стараясь все время держаться в толпе женщин. Пару раз она мельком видела рыскающих молодчиков, но делала все, чтобы только не попасться им на глаза.

Розалинда бесцельно слонялась от одного торговца к другому; некоторое время она укрывалась в толпе, глазеющей на чудеса ловкости, которыми забавляла зрителей пара заезжих жонглеров. Они подбрасывали в воздух деревянные булавы, потом кинжалы, а под конец даже горящие факелы, но их искусство сейчас не радовало Розалинду. Все ахнули, когда одному из жонглеров завязали глаза, а Розалинда не могла отделаться от ощущения, что все это грозит бедой. Пылающие дубинки все быстрее мелькали в воздухе. Жонглер ловил их вслепую, но, всем на удивление, ни разу не упустил ни одной. Зрители издавали восторженные возгласы и кидали на площадку монеты в знак одобрения, а Розалинда холодела от одной мысли о том, как без всякой необходимости рискуют жизнью эти искусники. Неужели в этом дрянном городишке людей веселит только зрелище опасности, которой подвергается кто-то другой?

Толпа поредела; все отправились на поиски новых развлечений, и Розалинда поняла, что нет смысла прятаться без конца. Надо взять себя в руки и выполнить то, зачем она пришла: найти мэра и рассказать ему о своей беде, а заодно и о тех двух мерзавцах. Не может быть, чтобы он не поверил и не пришел на помощь.

Поиски мэра не заняли много времени.

— Он, должно быть, у виселицы, — подсказал ей молоденький парнишка. — Присматривает, чтобы все подготовили к казни.

— Кого-то собираются повесить? — воскликнула Розалинда и, на время забыв об осторожности, недоверчиво взглянула прямо в чумазое лицо паренька.

— Троих, — ухмыльнулся тот в ответ и для большей достоверности показал три пальца. — Говорят, они многих поубивали, и все мы должны радоваться, когда их вздернут.

— Так из-за этого ярмарка и устроена? — дрожащим голосом осведомилась Розалинда, с отвращением понимая, что малец с нетерпением предвкушает зрелище казни.

Мальчик бросил на девушку пренебрежительный взгляд.

— Еще чего! Сегодня же праздник Огузка да Грудинки — день весеннего обручения, — снисходительно объяснил он, преисполненный презрения к подобной неосведомленности. — Только на этот раз не нашлось желающих обручиться, вот мэр и надумал, что, мол, вместо обручения надо устроить казнь.

Розалинде доводилось и раньше слышать об обряде весеннего обручения. Он сохранился с древности и представлял собой нечто вроде женитьбы на время, для пробы. В глазах церкви такой союз не признавался законным, и высокородные господа весьма неодобрительно относились к этому обычаю, но в простом народе подобные браки были не такой уж редкостью.

Она скороговоркой поблагодарила мальчика и неохотно повернула к сооруженной на скорую руку виселице, где, по его словам, должен был обретаться мэр. Желающие поглазеть на жестокое зрелище уже начали собираться, и Розалинда постаралась опять укрыться в толпе от любопытных глаз.

— Ну прямо зверь, а не человек, — разглагольствовал седобородый старик. — Меч у него черный, а душа, поди, еще черней!

— Так-то оно так, да ведь схватили-то их поодиночке. Вот и скажи, откуда это известно, что они из одной шайки?

— А ты слыхал хоть про одно нападение за те недели, пока он под замком просидел? — возмутился седобородый. — Нет, не слыхал. А все потому, что он у них атаман. Видел я его, когда приносил мэру эль. Сам сейчас полюбуешься. Он в шайке главный, этот Черный Меч. Двое других, может, такие же душегубы, но, попомни мои слова, вожак — он. Не похоже, чтобы этот молодчик позволял кому-нибудь над собой командовать.

Неужели поймали бандитов, напавших на их отряд? На мгновение Розалинда почувствовала огромное облегчение, но почти сразу же поняла: слишком мало времени прошло со вчерашнего дня, чтобы их успели поймать, провести дознание и вынести приговор. Значит, схватили каких-то других разбойников. Она собралась было сообщить окружающим, что грабители все еще бесчинствуют на дорогах. И хотя Черный Меч, о котором толковали горожане, был скорее всего именно таким злодеем, как говорил старик, но он не один такой в округе — Розалинда и Клив были живыми свидетелями этого. Однако она решила, что осторожность не помешает: только мэру можно рассказать всю правду.

— Дозвольте спросить вас, — перебила она кого-то из собеседников, не поднимая скромно склоненной головы, — где я могла бы сыскать господина мэра?

Старик окинул девушку быстрым, внимательным взглядом и махнул рукой в сторону помоста виселицы, возвышавшейся перед ними.

— Он там, наверху. В красной мантии, пузатый такой.

Раздался взрыв грубого смеха, но Розалинда не стала медлить ни секунды. Она направилась прямо к виселице, стремясь добраться до мэра прежде, чем ей окончательно изменит мужество. И так уж прошло слишком много времени с тех пор, как она оставила Клива в одиночестве, — пора уже преодолеть свои страхи и добиться необходимой помощи.

Розалинда находилась почти у самого подножия лестницы, ведущей на помост, когда на глаза ей наконец попался человек, по описанию похожий на мэра. Но не успела она открыть рот, как ее охватила паника. Рядом с мэром стоял, сердито жестикулируя, тот самый человек, который приставал к ней! Розалинда поспешно опустила голову и натянула капюшон на самые стаза, стараясь даже взглядом не привлечь внимания горлопана, чей голос перекрывал даже гам толпы.

— …Полно воров! Одна потаскушка обчистила мои карманы, пока мы с ней сговаривались… — Он понизил голос, и Розалинда теперь уже не могла слышать его, но ничуть не сомневалась в том, что он продолжал расписывать ее грехи. Боже милостивый, за что мне такое наказание, терзалась бесплодными вопросами Розалинда, снова скрываясь в толпе. Почему должно было случиться так, что человек, в чьей помощи она столь отчаянно нуждается, оказывается в обществе негодяя, которому ей нельзя и на глаза попадаться? И почему, почему этот грязный пес с таким упорством пытается обвинить ее в воровстве? Она не сделала ему ничего плохого, просто надо же ей было вырваться из его цепких лап!

Ответов на эти вопросы ждать не приходилось, и Розалинда была на грани отчаяния. Укрывшись за стволом каштана, она наблюдала за беседующими мужчинами, размышляя над новым препятствием, возникшим у нее на пути. Рано или поздно ее мучитель куда-нибудь уберется и мэр останется один. Но посмеет ли она тогда к нему обратиться? Выслушает ли ее мэр или просто-напросто поверит оговору и бросит ее в темницу?

Наконец путь был свободен, и Розалинда пробралась ближе к помосту, все еще не решаясь обратиться к мэру. И тут показалась повозка с осужденными, окруженная глумящейся чернью. Казалось, все бросили свои дела и устремились к виселице, где предстояло свершиться главному событию дня. Торопясь занять место получше, каждый пускал в ход и кулаки, и локти. Толпа напирала, и Розалинду почти притиснули к помосту. Она оказалась в первых рядах, не имея возможности ни шагнуть вперед, ни выбраться из давки. Чья-то нога в грубом башмаке наступила на ее босую ногу. Девушка отшатнулась — тогда в ребра ей уперся острый локоть. Зажатая со всех сторон, она была как в ловушке, обреченная стать зрительницей предстоящего жуткого действа.

Только возгласы мэра, с важностью вышагивающего взад-вперед по помосту, слегка утихомирили кричащую, возбужденную толпу.

— Слушайте меня! Слушайте меня, добрые люди Данмоу! — Он хлопнул в ладоши, требуя внимания. — Успокойтесь и выслушайте меня!

Когда гомон толпы стих до негромкого ропота, мэр остановился и выпятил грудь:

— Сегодня прекрасный день для праздника…

— Чудный денек, чтобы покачаться в петле! — выкрикнул из толпы какой-то весельчак.

— Хорошо сказано! В самую точку! — поддержало его несколько голосов.

— Конечно, конечно! — Мэр еще раз жестом призвал к молчанию. — И скоро мы увидим, как кое-кто закачается. Но, по моему разумению, будет очень даже правильно, если я еще раз спрошу — не желает ли какая-нибудь парочка, чтобы сегодня их быстренько окрутили — по обычаю весеннего обручения? Если кто позабыл — напоминаю: эта женитьба не на всю жизнь, а только на один год и один день. — Мэр явно надеялся, что кто-нибудь польстится на такие заманчивые условия.

— Навязать себе на шею бабу даже на год и один день — это слишком долгой срок! — заржал стоявший поблизости парень с лицом вороватого хорька.

Тут же прозвучал ехидный отклик:

— Да рядом с тобой, Джон Финч, женщине и день покажется слишком длинным!

— О том и речь, — продолжил багроволицый оратор. — Издавна существует обычай, позволяющий мужчине и женщине в этот день заключить брак на время. Если они не подходят друг другу, то через год и один день могут пойти каждый своей дорогой. И никто ничего не теряет.

— Если не считать непорочности девицы, — пропищал чей-то голос из задних радов, и все расхохотались.

— А могу я менять жену каждый год? — поинтересовался еще один пропойца. — Я не прочь, чтобы каждый год мне согревала постель новая молодка.

— Как же, держи карман шире! Тут у нас любая девушка лучше возьмет себе в мужья кого-нибудь из этих висельников, чем такого, как ты, — осадила острослова какая-то женщина.

Толпа покатилась со смеху. На лице мэра изобразилась плутоватая улыбка.

— Свет еще не видывал, чтобы в Данмоу в праздник Огузка и Грудинки не обручилась ни одна пара. Девушки, как видно, не хотят попытать счастья с кем-либо из наших бравых парней. Может быть, среди вас найдется такая, которая присмотрит себе муженька из числа тех, кому сегодня петля светит?

От этого неслыханного предложения толпа вновь разразилась криками.

— Кто ж пойдет за убийцу?

— Им всем место на виселице!

— Так-то оно так, но хорошая жена и мужу не даст сорваться!

— С постели не даст сорваться, это точно. А в чем другом…

— Ух, бабы хуже петли. Женить всех троих!

Розалинда стояла напротив мэра, безучастно глядя в пространство. Ей не было никакого дела ни до старинных обычаев простонародья, ни до предполагаемых женихов, которые все еще ожидали своей участи в повозке, стоявшей по другую сторону от помоста. Она хотела только одного — чтобы мэр прекратил валять дурака и покончил с этим делом. Тогда она сможет обратиться к нему за помощью.

— Хватит горланить! Пошумели — и будет! — закричал мэр, делая еще одну попытку овладеть вниманием публики. — Я только хотел, чтобы вы немного позабавились!

— Эй, послушайте, давайте сперва поглядим на товар! — выкрикнула бойкая молодица, стоявшая за спиной Розалинды. Розалинда обернулась и с неодобрением покосилась на девицу: что за женщина могла хотя бы помыслить о подобном союзе? А на языкастую девицу уже обрушилась с упреками ее собственная мать.

— Стыд и срам, дочка! — прошипела почтенная матрона, угостив свое чадо увесистым подзатыльником.

— А из кого тут выбирать? — оскалилась провинившаяся крикунья, заслоняясь руками от материнских тычков. Где ей было устоять против разъяренной мамаши, которая ухватила дочь за косу и с позором поволокла через толпу? Не обращая внимания на поднявшийся вокруг них гогот, она энергично прокладывала себе путь через битком набитую площадь, причем каждый шаг сопровождался воплями упиравшейся девицы.

Когда они скрылись из виду, все снова повернулись к мэру, которого от смеха одолела икота. Чтоб справиться с ней, ему пришлось отхлебнуть добрый глоток эля из кожаного меха, подвешенного к поясу, и когда мэр снова обратился к народу, речь его была куда менее внятной.

— Ну так что, сударыни, желаете взглянуть на женихов?

— Да! — выдохнула вся площадь разом.

— Надо же поглядеть сначала, а потом решать, к чему их приговаривать — к петле или к женитьбе!

К крайнему неудовольствию Розалинды, все собравшееся общество, судя по всему, желало теперь, чтобы какая-нибудь незадачливая девица обручилась с одним из осужденных. Этому балагану никогда конца не будет, в изнеможении подумала она. Вдобавок ко всему, если так пойдет и дальше, мэр долго на ногах не продержится, и, когда она доберется до него, он будет уже мертвецки пьян! В отчаянии она огляделась по сторонам, прикидывая, нет ли поблизости еще кого-нибудь, облеченного властью и способного ей помочь. Однако, что еще хуже, вокруг не было ни одного трезвого человека! Каждый горожанин успел как следует накачаться вином или элем, воздавая дань ежегодному празднику, хотя имел довольно смутные представления о том, по какому поводу он, собственно, ликует и откуда взялся этот обычай. Так было всегда — так всегда и будет. И, следуя древней традиции, никто не упустил возможности напиться до одури, как, видимо, случалось всегда.

Розалинда попыталась выбраться из толпы, но от этой затеи пришлось отказаться. Потом из множества глоток вырвался протяжный крик, поразив измученную девушку жестокостью происходящего.

— На помост их! На помост!

От этих воплей, от безнадежности положения и тревоги за покинутого больного Клива Розалинда готова была разрыдаться. Неужели весь мир лишился рассудка? Неужели вокруг не осталось никого, кроме убийц, палачей и жадных до крови зевак? Она зажала уши ладонями и еще раз попыталась выбраться из толпы, но результат получился обратный — людское море вынесло ее еще ближе к виселице, почти вплотную к узким ступеням, ведущим на эшафот.

Крики толпы зазвучали как-то по-другому, и Розалинда оглянулась, чтобы понять причину этого. Оказалось, что группа горожан подкатила повозку с осужденными ближе к лестнице. С бортов повозки сняли перекладины, чтобы вытащить узников. Розалинда увидела, как стражники отлетели назад, словно их разом отшвырнула какая-то невидимая сила. Быстро оправившись, они снова кинулись к повозке. До Розалинды донеслись крики и злобные проклятия.

Невольно заинтересованная происходящим, она приподнялась на цыпочки и вытянула шею, чтобы получше разглядеть, что там творится, но из-за свалки у повозки и за чужими спинами ей ничего не было видно.

Внезапно первые ряды подались назад, едва не сбив Розалинду с ног, а когда она обрела равновесие и оторвала взгляд от земли, узников уже волокли по лестнице.

Угнетающая сцена вызвала у девушки неожиданный прилив сочувствия к осужденным. До этого она была слишком поглощена своими несчастьями, но вид первого осужденного, поднимающегося навстречу своей смерти, пробудил в ее сердце искреннюю жалость. Это был неотесанный молодой парень, грязный и отталкивающий, но прежде всего бросалось в глаза, какой нестерпимый ужас им владеет. Второй был постарше. Он в страхе разевал рот, где виднелись почерневшие пеньки вместо зубов, по щекам текли слезы, прочерчивая светлые дорожки на замызганном лице.

Розалинда безотчетно вцепилась в плащ, глядя, как узники, еле передвигая ноги, подошли к виселице и остановились под веревками, которые их ожидали. По обе стороны от каждого встали здоровенные стражники. Ноги приговоренных были связаны, руки скручены за спиной. Розалинда смогла сдержать слезы, только напомнив себе, что это скорее всего убийцы, ничуть не достойные жалости, как шайка беспощадных головорезов, напавших вчера на ее спутников.

На лестнице снова образовалась свалка, и под громкий вопль толпы на помост втащили третьего пленника.

На глазах у потрясенной Розалинды и всего честного народа этот парень, встав поустойчивее, просто стряхнул с себя незадачливых тюремщиков. Подобно остальным товарищам по несчастью, он был связан, но в отличие от них, даже связанный, представлял собой угрозу. Как загнанный в угол волк, обложенный со всех сторон охотниками, но оттого еще более опасный, он не подпускал к себе обозленных стражников, как будто бросая им вызов: попробуй подойти.

Это был крупный детина, просто огромный, мелькнуло в голове у Розалинды, — широкий в плечах, с могучими руками. Его одежда была изодрана, и, похоже, из нее был вырван не один клок. Когда он напрягался, пытаясь разорвать крепкие пеньковые веревки, под кожей рельефно выделялся каждый мускул. Он был на голову выше любого мужчины на помосте, и Розалинду поразила внезапная мысль: как мог столь великолепный образец рода человеческого дойти до того, чтобы так бесславно закончить свою жизнь?

Толпа безмолвствовала, испытывая невольное восхищение при виде человека, который даже на пороге гибели был способен нагнать страху на своих врагов. Осужденный слегка расправил плечи и, бросив взгляд на храбрых стражей, пытавшихся его задержать, сам направился к третьей петле и остановился под ней.

В его движениях было какое-то непостижимое благородство. Другие были раздавлены страхом, он же держался горделиво и отважно. Конечно, он не хотел умирать, но, казалось, принимал свою смерть с достоинством принца крови. Розалинда не могла этого не отметить. Он ни на кого не смотрел и неподвижно стоял, устремив, мрачный взор куда-то вдаль, за горизонт.

— Вот такой молодец мог бы пригодиться в хозяйстве, — услышала Розалинда позади себя женский шепот.

Она права, подумала Розалинда. Такой молодец очень даже мог бы пригодиться… где угодно. Вот если бы он был с нами вчера у реки! Или сегодня — уж при нем-то эта пара негодяев не посмела бы над ней измываться, а потом еще гоняться за ней, как за воровкой! Она себя не помнила от страха, а он, похоже, вообще ничего не боялся. Даже смерти. Ах, если бы она могла нанять его, чтобы он доставил ее домой!

В это мгновение Розалинду словно осенило: а ведь он действительно мог бы доставить ее домой, будь он свободен. И в ее власти дать ему свободу — стоит только обручиться с ним!

Тут она опомнилась и в замешательстве покачала головой: как это она могла додуматься до такой ни с чем не сообразной идеи: выйти замуж за разбойника, приняв участие в этом языческом ритуале! Надо быть безумной, чтобы хоть на минуту ухватиться за подобную мысль! Впрочем, призналась она себе, еще немного — и она действительно обезумеет от страха и безнадежности! Разве она может позволить себе дожидаться, пока судьба предоставит ей другой шанс защитить себя и Клива?

Розалинда еще раз внимательно посмотрела на обреченного гиганта. Может, быть, он и в самом деле преступник, но его осанка отличалась странным благородством. Она не сомневалась, что он сумел бы благополучно провести ее и Клива в Стенвуд. Вот только согласится ли он на это? И решится ли она сама на такой рискованный шаг?

Розалинда продолжала разглядывать его, предаваясь совершенно неуместным мечтам о том, как он будет выглядеть, если ему сбрить бороду недельной давности и подстричь слипшиеся волосы. До нее не сразу дошло, что мэр говорит о заключенных:

— …трое заключенных. Том Хедли. — Он указал пальцем на молодого парня, имевшего самый жалкий вид. — Том Хедли — за грабеж и убийство на лондонской Королевской дороге. Роджер Гантинг — за браконьерство в охотничьих угодьях Шотфордского епископства, а также за нападение на охрану епископа и убийство человека.

Прервав речь, мэр собрался подойти поближе к последнему арестанту, но вовремя передумал.

— И наконец этот малый, известный под прозвищем Черный Меч, ибо он не назвал своего христианского имени. Впрочем, очень вероятно, что он вообще не христианин! Итак, Черный Меч осуждается также за грабеж и убийство: на лондонской Королевской дороге, на большой дороге в Сент-Эдмондс и в городке… — У мэра слова застряли в горле, когда узник медленно повернул к нему лицо и смерил его холодным взглядом.

— Го… городке Лэйвенхэм, — торопливо договорил он. — Суд рассмотрел их преступления и признал виновными. Сейчас они будут повешены.

— А как же насчет обручения? — выкрикнул мужской голос.

— Да, да! Где же та девица, которая желает уберечь от петли одного из этих отличных ребят? — заорал стоящий рядом старикан.

Розалинда не стала мешкать и задумываться, что будет потом. Она прекрасно слышала выдвинутые против него обвинения, но без колебаний выбросила их из головы. Совсем недавно ей и представить было невмоготу, что какая-то девушка может связать свою судьбу с одним из этих душегубов, а теперь она цеплялась за эту мысль, как за свое единственное спасение. Ей было отвратительно жадное любопытство толпы, которая с равным воодушевлением предвкушала любую забаву — будь то повешение трех разбойников или обручение одного из них с какой-нибудь дурочкой. И тем не менее… Тем не менее все доводы рассудка, все правила благонравия мигом улетучились, когда Розалинда, беглым взглядом окинув толпу, снова различила неподалеку мерзкую пьяную рожу ее преследователя. Если она позволит себе промедлить еще хотя бы один миг, ей уже не представится другая возможность спасти себя и Клива.

Она рванулась вперед, движимая неведомо откуда взявшейся уверенностью: здесь это единственный человек — единственный, кто достаточно силен и достаточно трезв, — который может выручить их из беды. Единственный, у кого есть веская причина, чтобы отнестись к ней серьезно. Ему нечего терять, а выигрыш — жизнь. Он должен будет из благодарности проводить их в Стенвуд.

— Я хочу обручиться! — кричала Розалинда, протискиваясь за спиной дебелой крестьянки с подростком-сыном. — Я хочу взять его в мужья!

В первый момент мэр не расслышал ее крика: слишком большой шум стоял на площади. Но люди рядом с Розалиндой мигом поняли, что к чему, и не успела она пожалеть о своем поступке, как ее уже пинками проталкивали вперед, пока она не оказалась у самого подножия грубо сколоченной лестницы. Несколько мгновений Розалинда колебалась; сердце замирало, она не могла вздохнуть. Народ вокруг во все глаза пялился на нее и от души веселился. Затем нестройный хор начал нараспев гнусавить: «Об-ру-ченье! Об-ру-ченье!» — и Розалинде вдруг захотелось, чтобы земля разверзлась у нее под ногами, лишь бы выбраться из этого ада, в который она ринулась очертя голову. Она затравленно огляделась, ища спасения, но спасения не было. Перед ней волновалось море лиц, и все глаза были устремлены на нее: одни — со злорадством, немногие — с сочувствием, но большинство — с восторженным ожиданием очередной потехи. Весь этот день она так стремилась остаться незамеченной, а в результате стала центром всеобщего внимания.

Розалинда бессознательно отступила назад, подальше от этих лиц, но уперлась ногами в деревянные ступени. Пошатнувшись, она схватилась за перила лестницы.

Непостижимым образом прикосновение к чему-то осязаемому и прочному вдруг позволило ей обрести силы, чтобы довести до конца свой немыслимый, невообразимый замысел. Неоструганный деревянный брус под рукой создавал ощущение опоры, хотя его шершавая поверхность сразу напоминала о занозах. Когда ей казалось, что она вот-вот упадет, перила как будто подхватывали ее. Конечно, то был лишь плод ее воображения, но Розалинда готова была усмотреть здесь некое знамение: может быть, избранный ею человек окажется именно таким — прочным и надежным… хотя не без заноз. И под его грубой, шероховатой поверхностью могли скрываться иные свойства — мужество и верность.

Насколько она поняла, обряд весеннего обручения свяжет их супружескими узами на срок в один год и один день. Если она обратится к лучшему, что есть в его душе, он, наверно, согласится ей помочь. Ведь она спасет ему жизнь, и он будет в долгу перед ней. Кроме того, она может предложить ему награду.

Розалинда прикрыла глаза и крепче уцепилась за перекладину, набираясь сил. Потом глубоко вздохнула и, обратившись к Пречистой Деве с горячей мольбой о заступничестве, повернулась и взошла вверх по ступеням.

— Ну-ну, что тут за молодушка объявилась? — насмешливо приветствовал девушку мэр, когда та ступила на помост. — Давай-давай, подходи поближе, — поторапливал он ее, в восторге оттого, что ему удалось так ловко попотчевать публику еще одной забавой.

Когда Розалинда остановилась перед ним, он откинул капюшон с ее головы, выставив на всеобщее обозрение растрепанные темные волосы и измазанное, растерянное лицо.

— Ну что? Туговато с ухажерами? — упражнялся в остроумии мэр к неописуемому удовольствию ликующих зевак. Не дождавшись от Розалинды ответа, он подтолкнул ее вперед, ближе к приговоренным.

— Ну, кто же тебе приглянулся, моя юная новоиспеченная невеста? Которому из этих почтенных женихов ты готова отдать свое любящее сердечко?

— Сердечко-то им вроде ни к чему, — закатился хриплым смехом какой-то пьянчуга. — Им подавай кое-что другое!

— Коротышку выбирай! — завопила престарелая советчица. — С ним тебе легче будет управляться!

— Да уж ясно, что не того громилу! Такую хилую, как ты, он в постели на кусочки разорвет! — предостерегла другая.

— Зато тебе он был бы в самый раз, — немедленно съязвили злопыхатели.

Свист, улюлюканье, визг, хриплый хохот и кошачьи вопли разбушевавшейся толпы сливались в общий рев. Еще бы! Праздник не ограничился только пьяной гульбой, а достойно завершался двумя дармовыми развлечениями — обручением и публичной казнью. То был день, о котором жители Данмоу долго будут вспоминать с большим удовольствием! А Розалинде казалось, что все происходит в страшном сне, слишком страшном, чтобы быть явью.

Не обращая внимания на издевательские выкрики и непристойные советы сквернословов, Розалинда брезгливо высвободила плечо от бесцеремонной хватки мэра и отодвинулась от него. Теперь она оказалась прямо перед тем разбойником, чей вид и побудил ее решиться на столь безумный шаг.

Розалинда медленно подняла на него глаза и замерла в совершенном ужасе. Он был таким огромным! Таким могучим и таким опасным! Пока ее робкий взгляд путешествовал вверх от ступней и икр, затянутых в высокие, почти до колен, сапоги, и дальше — вдоль мускулистых бедер, прикрытых остатками того, что было некогда штанами из тонкого полотна, — ее страх нарастал с каждой секундой.

Ей никогда раньше не доводилось встречать человека, похожего на него: звериной силой были отмечены и его великолепное тело, и горделивая осанка. От его туники осталась едва ли половина, равно как и от рубашки, и сквозь дыры виднелась кровоточащая ссадина на груди. Мускулы связанных рук бугрились от напряжения — узник, похоже, не отказался от попыток разорвать толстую веревку.

Не в силах больше выносить нарастающий ужас, Розалинда осмелилась наконец взглянуть в лицо своему избраннику.

Она и сама не знала толком, чего следует ожидать. Он оказался моложе, чем она предполагала, — возможно, лет на десять старше ее. Конечно, он был грязен. Омерзительно грязен. Нечесаные волосы прилипли к голове — невозможно было определить их истинный цвет. Рот сурово сжат. Нос прямой, за исключением небольшого изъяна, видимо, из-за давнего перелома. Однако в целом, если его отмыть и приодеть, его внешность не оскорбила бы ничьих глаз.

Но все это не имело никакого значения для Розалинды. Он был вором и убийцей, но в то же время — по странной прихоти судьбы — единственным человеком, способным ей помочь. В ее власти спасти ему жизнь. Отплатит ли он ей добром за добро? Ответ на этот вопрос она и хотела прочесть, взглянув ему в глаза.

Но в этих глазах полыхала такая ярость, что Розалинда невольно отшатнулась. Он с радостью придушил бы ее, подумала Розалинда, не в силах отвести от него взгляд, в котором читалось все — и страх, и надежда, и отчаяние… Потом он заговорил, хотя его речь скорее напоминала тихое угрожающее рычание:

— Сгиньте, мадам. Мне не нравятся ваши игры!

А речь у него правильная, и все зубы целы, непроизвольно отметила Розалинда. Она резко тряхнула головой, стараясь сосредоточиться на более насущных делах.

— Это не игра, — тихо, но настойчиво возразила она.

Но узник только недоверчиво приподнял прямые брови:

— Тогда что? Что за блажь такая — искать мужа у виселицы…

— Ну что, тебе этот человек пришелся по вкусу? Черный Меч? — поторопил ее мэр с ответом, не решаясь, однако, подходить слишком близко. — Знаешь, ты могла бы выбрать и кого-нибудь другого, более покладистого.

Толпа покатилась со смеху, а мэр замолчал, чтобы принять еще глоток горячительного из меха.

— Я хочу его, — твердо заявила Розалинда, вглядываясь в человека, о котором знала только то, что его прозвище — Черный Меч.

Она искала в его лице хоть какой-то знак, который подтвердил бы, что она приняла правильное решение, хоть какое-то основание верить, что она не предала себя в руки самого дьявола. Но на лице несговорчивого гиганта, твердом, как гранит, застыло то же непреклонное выражение, как и в ту минуту, когда он сам шагнул к подготовленной для него виселице. Неужели он предпочитает виселицу женитьбе на ней, в растерянности спрашивала себя Розалинда. Неужели он настолько потерян для этого мира, что сам готов идти навстречу смерти?

Но если он умрет, то и ее с Кливом ждет верная смерть!

Тогда в Розалинде вспыхнул гнев, страстное негодование против всего, что уготовила ей судьба, но больше всего — против этого ужасного человека.

— Я выбираю тебя! — сверкая глазами, в бешенстве процедила она. Не давая ему времени опомниться, Розалинда вцепилась в его грязную тунику, сжав ткань в маленьком кулачке. — У тебя нет другого выхода. Кроме смерти, конечно… — Слова застряли у Розалинды в горле, когда она встретила взгляд его холодных, бесцветных глаз.

Между ними словно искра проскочила — его самолюбие и злость сшиблись с ее гордостью и гневом. Жар его тела едва не обжигал ей пальцы сквозь ткань туники, которую она не выпускала. Она бы и рада была метнуться прочь от него, оградить себя от этого бешеного изгоя, от этого исчадия ада, но на чаше весов лежала ее собственная жизнь. И вопреки инстинктивному желанию бежать она бестрепетно выдержала его взгляд, источающий ледяную ярость.

И мужчина уступил, хотя не было произнесено ни слова. Розалинда сама затруднилась бы сказать, как он дал ей это почувствовать. Он стоял все в той же напряженной позе. Выражение лица не смягчилось ни на йоту. Но что-то изменилось в глазах. Может быть, какое-то мерцание. Иной свет.

Но на Розалинду снизошло мгновенное и безоговорочное облегчение, словно в эту долю секунды он каким-то непостижимым образом уже спас ей жизнь. Она разжала кулак и перевела дух; сама того не сознавая, она даже не вздохнула ни разу, пока длился их безмолвный поединок.

Мэр подошел к ним вплотную, толпа свистела и топала от нетерпения, но Розалинда ничего не замечала. Она не отрываясь смотрела в лицо человека, стоящего перед ней. Только теперь она разглядела, что его глаза, казавшиеся ей ледяными и бесцветными, в действительности имеют необычно чистый серый цвет.

4

— Они желают вкусить блаженство брака! — громогласно объявил мэр, обращаясь к людям, сгрудившимся около виселицы. — Блаженство брака!

В ответ на это заявление вся площадь взвыла так, что Розалинда заткнула уши, боясь оглохнуть. В этом вопле не было ничего человеческого — так воют голодные волки. Обуреваемая противоречивыми чувствами — страхом и облегчением, тревогой и надеждой, — Розалинда стояла перед безумствующей толпой.

— Обручить их! Обручить их! — неслось со всех сторон. Однако к этим воплям тут же примешались другие:

— Повесить их! Повесить их!

В конце концов вопли сторонников обеих потех слились в единый адский хор, и Розалинде уже чудилось, что оба приговора в равной мере относятся к ней самой.

— Обручить!..

— Повесить!..

В смятении она обернулась к человеку, которого только что избрала себе в мужья, но его угрюмое лицо не принесло утешения. Он лишь отчужденно посмотрел на свою невесту и снова устремил взгляд за горизонт.

На мгновение Розалинду охватил страх, что вместо спасения она нашла свою погибель: орава перепившихся горожан могла с такой же готовностью повесить ее вместе с Черным Мечом, как и лицезреть их свадьбу. Она попробовала было обратиться к мэру в надежде на его помощь, но тот снова присосался к меху, отчего исступление толпы еще больше возросло.

Розалинда снова повернулась к беснующейся толпе, но сразу же отшатнулась, потому что какой-то ражий гуляка, потерявший всякий человеческий облик, с плотоядным блеском в глазах навалился на помост и попытался схватить ее за лодыжку. В его руках оказался лишь клок от подола, но этого рывка хватило, чтобы Розалинда покачнулась и потеряла равновесие. Она бы упала на помост, если бы не налетела на огромный литой торс своего жениха, и это помогло ей удержаться на ногах. Но только тогда, когда Черный Меч с самым угрожающим видом шагнул в сторону пьянчуги, который все еще пытался дотянуться до ее юбки, тот отпрянул в неподдельном страхе.

Не раздумывая, Розалинда укрылась за спиной своего избранника, так что его исполинская фигура оказалась между ней и толпой. Даже связанный, Черный Меч, похоже, способен был внушить уважение любому, кто вздумает к нему приблизиться. Но его выпад по отношению к распустившему руки пьянчуге произвел на разбушевавшуюся толпу самое неожиданное впечатление.

— Смотри-ка, никак он ревнует?

— Да он уже обхаживает девчонку!

И мало-помалу в хоре голосов возобладало одно слово: обручить. Откуда-то, как по волшебству, появилось кресло, и мэр приказал поставить его у края эшафота. Затем он кивком подозвал Розалинду к себе.

— Как твое имя, девица? — спросил мэр заплетающимся языком, возложив руку на ее плечо.

Розалинда перевела взгляд с мэра на громадную фигуру Черного Меча, затем на толпу вокруг эшафота, которая слегка притихла: всем было интересно, какие слова будут говориться на помосте.

— Розали… — Она запнулась, охваченная внезапным безотчетным страхом: нельзя, чтобы они узнали о ней чересчур много. — Роза. Меня зовут Роза.

— Роза! — воскликнул мэр и противно икнул. — Итак, колючая Роза обручается с разбойником Черным Мечом!

— Вот парочка-то получится! Обоим достанется — не позавидуешь! — крикнул кто-то, вызвав новый взрыв хохота. Несмотря на ужас, который испытывала Розалинда, стоя над волнующимся людским морем, она ощутила, что настроение зрителей становится более дружелюбным. Однако девушка ни минуты не сомневалась, что оно может с такой же легкостью смениться на враждебное. Покончить бы поскорее с этим фарсом и убраться подобру-поздорову!

Но впереди ее ждали новые испытания.

Кресло быстро перетащили по помосту и поставили перед остальными двумя осужденными. Затем один из стражников, державший себя с явной опаской, освободил грозного Черного Меча от пут и грубо подтолкнул к креслу.

В эту минуту Розалинде показалось, что ее план тут же и рассыплется прахом, ибо непокорный злодей метнул на стражника такой взгляд, что тот инстинктивно выставил перед собой кинжал. Но, несмотря на угрожающий вид, Черный Меч, похоже, сам понял, что сейчас не время сводить счеты с тюремщиками. Розалинда с облегчением увидела, как он повел плечами, разминая их после долгого пребывания в неестественном положении. Но менее всего могла она ожидать того, что произошло потом: он обернулся к толпе и победным жестом приветствовал публику, высоко вскинув над головой обе руки. Затем столь же неожиданно он сделал несколько шагов по направлению к ней самой и согнулся в низком насмешливом поклоне.

— Если ты хочешь пережить этот день, делай только то, что я скажу, — сказал он так тихо, что расслышала его слова только Розалинда.

В следующую секунду он схватил ее в охапку и самым бесцеремонным образом перекинул через плечо.

Толпа разразилась неудержимым хохотом и весьма откровенными наставлениями. Повиснув вниз головой на гранитно-твердом мускулистом плече, Розалинда беспомощно выслушивала непристойные советы и гнусные предположения. В какой-то момент отчаяния и помрачения рассудка ей уже начало казаться, что она предала свою судьбу в руки самого Люцифера, чудовища в образе человеческом, которое, не успев получить из ее рук свободу, уже угрожает жизни своей спасительницы! Что это за безумец — человек, с которым она связалась!

В панике Розалинда принялась пинать его ногами и молотить сжатыми кулачками по необъятной спине. Но это никак не облегчило ее участи.

Черный Меч расхаживал по помосту, ко всеобщему удовольствию демонстрируя свою брыкающуюся добычу: зрители уже выли и корчились от хохота. Когда наконец он поставил Розалинду на землю, она едва не лишилась чувств: от долгого пребывания вверх тормашками кружилась голова и путались мысли. Однако стоило ему предпринять попытку поддержать ее, как она в ярости оттолкнула его руки.

— Эй, шлепни-ка ее разок!

— Покажи ей, кто будет за хозяина! — раскатилось по площади. Розалинда невольно съежилась, но удара не последовало. Черный Меч просто снова притянул к себе девушку и расположился в кресле, удерживая ее у себя на колене. Хотя Розалинда изо всех сил сопротивлялась, он сдавил ее талию так, что ей вообще было не вздохнуть.

— Сиди тихо, — грозно рявкнул он у нее над самым ухом. Но это только усилило ее ужас, и она взмахнула руками. Тогда он обхватил ее и второй рукой, так что ее руки оказались плотно прижатыми к бокам.

— Кому сказано — сиди тихо и слушайся меня, — процедил он, пока зеваки хватались за животики, наслаждаясь разыгравшейся перед ними сценой.

— О, прошу, отпусти меня, — взмолилась Розалинда еле слышным, полузадушенным голосом. Сердце бешено колотилось в груди; о сопротивлении и думать не приходилось. Что это за человек, которого она выпустила на волю своим безрассудством?

— Слишком поздно, чтобы менять решение, красотка! — Он отбросил тяжелые кудри Розалинды и прижался щекой к ее щеке. — Просто играй свою роль, и если немного повезет, то к ночи мы будем свободны.

Столь загадочное замечание заставило Розалинду обратить к нему изумленное лицо. Что Черный Меч имел в виду, говоря «повезет»? И вдруг ее осенило: она должна опасаться вовсе не его, а темного людского моря.

Черный Меч смотрел на испуганное лицо Розалинды, а толпа внизу с каждой минутой хмелела все больше — и от проглоченного эля, и от нетерпеливого ожидания событий. Девушку снова поразила прозрачность его живых серых глаз, в которых светился острый ум. Но не успела Розалинда подать ему знак, что поняла значение услышанного, как его лицо склонилось к ней, и она откинулась на его руку, настигнутая сухим, безликим поцелуем.

Бурный восторг толпы слабым эхом отозвался в ушах девушки. Розалинда смутно догадывалась, что и это — всего лишь еще один прием для умиротворения озверелой толпы. Но затем последние остатки ее рассудка словно улетучились. Она ощущала только упрямую силу его губ, которые постепенно становились все более мягкими, а потом кончик его языка легко скользнул вдоль ее сомкнутых губ. Как ей и было приказано, она пыталась играть свою роль, но никак не могла сообразить, в чем эта самая роль должна заключаться? Полагается ли ей протестовать? Или следует подчиниться? Ни одна девушка не позволила бы так обходиться с собой на людях. Но может быть, для женщины, которая собирается обручиться со смертником, существуют какие-то иные правила поведения?

Не успела Розалинда собраться с мыслями, как Черный Меч отвел лицо, бросив на нее быстрый любопытный взгляд.

— В следующий раз не забудь открыть рот, — с беззлобной насмешкой распорядился он, помогая ей выпрямиться.

Розалинда вконец обессилела, в голове у нее все смешалось от странного поворота событий. Теперь она окончательно не понимала, что от нее требуется. Однако ей не пришлось ничего решать, поскольку за нее все решил мэр.

— Перед нами мужчина по прозвищу Черный Меч и девушка по имени Роза. — Мэр с важным видом прохаживался перед необычной парой. От чрезмерной выпивки его качало на ходу, и теперь он стремился поскорее довести затянувшееся представление до триумфального финала. — Мы их окрутим по старинному обряду весеннего обручения, и тогда они будут считаться мужем и женой, пока не минет срок этого брачного союза — один год и один день. — Тут он запнулся. — Но сначала казнь. А уж потом — обручение!

Все, что произошло потом, оставило далеко позади самые страшные ночные кошмары Розалинды. Она продолжала сидеть на колене своего суженого, застыв в полнейшей неподвижности, — и причиной тому было не только оцепенение от гнусности происходящего, но и мертвая хватка руки, удерживающей ее.

Она не стала смотреть, как двух узников заставили встать на подставки, как накинули петли им на головы и поплотнее затянули удавки на шеях. Но по звукам, что раздавались у нее за спиной, она ясно представляла себе, что там творится — последние безнадежные усилия осужденных увернуться, а потом их жалостные причитания. Склонив голову, зажмурив глаза, Розалинда горячо молилась, взывая к небесному милосердию. Яростное объятие Черного Меча стало еще теснее, и Розалинда неожиданно ощутила спиной бешеный стук сердца в его груди, в то время как сам он напрягся в леденящем душу ожидании. Затем со зловещим скрипом подставки были выбиты из-под ног злополучных разбойников, и Розалинда услышала их короткие жуткие вскрики. Наступившая гробовая тишина длилась недолго.

Розалинда так никогда и не смогла вспомнить точно, кто первый — она или Черный Меч — вскочил от неожиданности, когда ураган резких звуков вновь пронесся над площадью. Толпа разразилась хриплыми одобрительными воплями, которые, однако, быстро уступили место зловещему спокойствию, длившемуся, пока в воздухе еще разносились сдавленные, прерывистые хрипы повешенных. И только тогда, когда из всех звуков осталось лишь ритмическое поскрипывание толстых веревок, скручивающихся и раскачивающихся под грузом обмякших тел, толпа заворочалась и загудела. Но от прежнего оживления не осталось и следа.

Розалинду била дрожь от пережитого потрясения. Но и мужчина, прижимавший ее к себе, судя по всему, был потрясен не меньше. «Благодарю тебя, госпожа Роза», — эти слова, казалось, вырвались у него из самого сердца, но прозвучали столь тихо, что Розалинда могла бы усомниться — были ли они вообще произнесены? Она не успела ответить, потому что мэр, благодушие которого ничуть не пострадало от зрелища казни, снова обратился к публике:

— Тех двоих мы повесили, а этих двоих сейчас поженим.

Без долгих проволочек Розалинду и Черного Меча поставили по обе стороны от кресла. Повинуясь нетерпеливым указующим жестам мэра, они соединили над креслом руки, чем вызвали очередной всплеск бурного веселья. Маленькой и холодной показалась Розалинде собственная рука, утонувшая в твердой руке жениха. Он крепко, хотя и не больно, сжимал ее руку, и, когда их объявили мужем и женой, Розалинда почувствовала, как он коротко и облегченно вздохнул. Но он не взглянул в ее сторону и не вымолвил ни слова.

Следующие два часа были для Розалинды сущим адом. Обрученных снова усадили в кресло, подняли его на руках и торжественно обнесли вокруг площади. Несколько раз их чуть не уронили. Не однажды Розалинде казалось, что она вот-вот выскользнет из стальных объятий и перепившаяся чернь тут же растопчет ее.

К тому времени когда кресло поставили на землю, Розалинду не держали ноги от страха и изнурения. Пережитые ужас, голод, два дня непрерывных мучений взяли свое: она уже не надеялась, что у нее хватит сил дотянуть до ночи. Когда ей на колени упало брошенное кем-то яблоко, она уставилась на этот свадебный подарок непонимающим взглядом.

— Если ты не хочешь, давай я его съем, — проговорил Черный Меч, протягивая руку к подпорченному плоду. Но тут Розалинда очнулась. Стремительным движением она схватила яблоко и принялась жадно есть его, словно умирала от голода. Завидев это, местные весельчаки немедленно изобрели новую игру. И минуты не прошло, как обрученную чету стали забрасывать всякой снедью: со всех сторон в них летели луковицы, груши, сырая морковь, бобовые стручки и зачерствевшие хлебные корки. Как ни пыталась Розалинда уклониться от непрошеных гостинцев, ей досталось. Веселье продолжалось до тех пор, пока какой-то мужлан не додумался запустить в Розалинду здоровенной репой, едва не попавшей ей в голову. Тогда с кресла, которое они еще занимали вдвоем, в ярости поднялся Черный Меч. Резко отодвинув жену в сторону, он свирепо воззрился на пьяного деревенщину, который предпочел поспешно ретироваться. Между тем Розалинда, не теряя времени, постаралась собрать в подол как можно больше съестных припасов.

— Нам пора уходить, — шепнула она своему благоприобретенному «супругу», наблюдавшему за ее трудами. — Нужно бежать.

— Что верно, то верно, — ответил тот, оглядываясь по сторонам. Приметив группу музыкантов, окруженных танцорами, он схватил Розалинду за руку и потянул за собой. — Брось ты эти объедки.

Танец не имел ничего общего с теми изысканными движениями, которым обучали знатную девицу ее учителя. Мужчины и женщины, все вперемешку, самозабвенно носились по кругу, притопывая и раскачиваясь, все громче распевая непристойные куплеты, пока звуки инструментов окончательно не потонули в шуме их голосов. Розалинду толкали, оттесняли куда-то в сторону, и в растерянности она чуть не упустила своего спутника. Не вцепись она в его широкий кожаный пояс, Черный Меч так бы и ушел, оставив ее на мели в прежнем одиночестве.

Но Розалинда твердо решила этого не допускать и даже почти воспряла духом, когда он задержался между двумя повозками и обернулся к ней. Однако то, что он сказал, ее отнюдь не порадовало.

— Теперь я должен с тобой распрощаться, — объявил он, решительно высвобождая пояс. Он взглянул ей в лицо, но тут же отвел глаза. — Тысяча благодарностей за то, что ты спасла мне жизнь!

С этими словами он повернулся и зашагал прочь.

— Ты не можешь вот так просто бросить меня! — воскликнула Розалинда, кидаясь за ним. Черный Меч неумолимо шел вперед, а она цеплялась за его пояс, за руку, за край изорваной туники. — Ты не можешь меня оставить! — кричала она, охваченная отчаянием.

Он круто обернулся, схватил Розалинду за руки и сурово отстранил от себя.

— Я не могу помочь тебе. По какой бы причине ты ни надумала спасти меня, я благодарен от всего сердца, но я обязан заняться кое-какими собственными делами. А в твоих делах ничем тебе помочь не могу, — с горечью закончил он.

— Но ты должен мне помочь! — вскричала Розалинда с мольбой, хотя его ожесточившееся лицо не оставляло надежды. — Я использовала единственный шанс вынуть твою голову из петли, а теперь ты обязан отплатить мне!

— Я уже сказал, что не могу помочь тебе, — коротко обронил Черный Меч. — Найди кого-нибудь еще.

— Но… но… — Слезы потоком хлынули из глаз Розалинды, потому что больше рассчитывать было не на что. Она содрогнулась при мысли о том, что все мытарства страшного дня она претерпела впустую. Движимая отчаянием, она вцепилась в его плечи. — Если бы не я, ты сейчас был бы мертв! Качался бы рядом с теми двумя беднягами! — Гнев Розалинды быстро угасал; в голосе вновь зазвучала робкая мольба. — Заклинаю тебя, помоги мне выбраться отсюда!

Сквозь пелену слез она не могла отчетливо видеть его лицо, но гневный взгляд серых глаз, упрямо сжатые губы и нахмуренные брови не сулили ничего хорошего. Он грубо оттолкнул ее от себя, как будто досадовал на собственное терпение.

— Да кого ты боишься? — пробурчал он, с подозрением глядя на Розалинду.

— Никого… всех. — Она встряхнула головой, потом выпрямилась и вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Мне надо кое-куда добраться, и… я подумала… Я хочу, чтобы ты проводил меня туда.

— Не могу, — отрезал он. — У меня есть неотложное дело, которым я должен заняться прежде всего, — возмездие…

— Нет, прежде всего ты должен проводить меня! — возмущенно перебила его Розалинда. Заметив, что за ними, хихикая, наблюдает хмельная парочка, она торопливо склонила голову и прошипела сквозь зубы:

— Уж эту-то малость ты обязан для меня сделать.

— Я обязан… — Он прервался на полуслове, вздохнул и досадливо взглянул сначала на девушку, а потом на удлинившиеся тени, предвещающие приближение вечера. — Если хочешь идти за мной, будь по-твоему. Это все, что я могу тебе предложить. Но тебе придется пошевеливаться, чтобы не отставать: я не стану замедлять шаг ради тебя.

Неохотно снизойдя до столь великодушной уступки, он развернулся и зашагал мимо двух каменных домов к фруктовому саду, видневшемуся за ними.

Розалинда сама не знала, следует ли ей сердиться на его возмутительное бессердечие или радоваться, что в конце концов он не бросил ее совсем. Но пока она вприпрыжку бежала за Черным Мечом, который быстрым шагом удалялся от городка, в спину гиганта не раз устремлялись уничтожающие взгляды девушки. Розалинда отводила душу, втихомолку кляня на чем свет стоит жестокосердие и низость этого подлеца. Тем временем он уверенно шел по тенистому саду, не давая себе труда оглянуться. Перед Розалиндой маячила его спина — широкая и не привыкшая гнуться, голову он держал высоко, словно какой-то доблестный воин. И в поступи, и в свободе движений обнаруживался человек невероятной силы и непомерной гордости. Да что он из себя корчит, негодовала Розалинда, как ни крути, а разбойник — он и есть разбойник, и ничего больше.

Когда спутники пересекли сад, Черный Меч остановился, и запыхавшаяся Розалинда рухнула на невысокую каменную ограду. Вдобавок ко всем прочим напастям, при ходьбе ей чрезвычайно мешали овощи, которые она затолкала в складки своей дорожной туники: они сбились в кучу где-то у талии, и их непременно надо было переложить в более удобное место. Этим она и занялась. Обернувшись, он встретился с ее ледяным взглядом, но глаз не отвел, и ей почему-то стало неуютно. Конечно, она отчаянно нуждалась в помощи, да, она со слезами умоляла и требовала, чтобы он не покидал ее, и все-таки когда Розалинда ощущала на себе его упорный, оценивающий взгляд, холодок озноба пробегал у нее по спине. Она-то надеялась, что он поможет ей просто из чувства благодарности, однако теперь становилось ясно, что зря она на это уповала. И что дальше? Неужели он настолько бессердечен, что причинит ей зло?

Когда он сделал шаг по направлению к ней, она тревожно пискнула и сползла с ограды.

— У тебя есть какое-нибудь оружие? — Он окинул взглядом ее замызганный бесформенный балахон. — Кинжал, к примеру?

Розалинда застыла на месте, спешно прикидывая в уме, как поступить: притвориться, что она безоружна, и тем самым навести его на мысль, что она полностью в его власти? Признаться, что у нее есть маленький кинжал Клива? Но тогда разбойник вероятнее всего отберет его. Розалинда колебалась, стараясь ускользнуть из-под власти острого, пронизывающего взгляда. Но ему и не понадобился ее ответ. Холодно усмехнувшись, он заявил с полнейшей уверенностью:

— Нож у тебя есть. Отдай его мне.

— Ну нет. — Розалинда на всякий случай попятилась. — Тебе нельзя давать нож в руки.

— Мне не составит труда отнять его у тебя. Так что давай-ка выкладывай сама, что там у тебя имеется.

Розалинде не оставалось ничего другого, как, изображая полное спокойствие, извлечь свое жалкое оружие из-под ремешка на ноге. Но в душе она просто умирала от страха, поэтому стоило Черному Мечу придвинуться к ней, как Розалинда угрожающе занесла кинжал:

— Не подходи!

Он замедлил шаги при этом еле слышном предупреждении, но его губы изогнулись в самоуверенной полуулыбке. Ее героический жест явно его позабавил.

— Как же так, женушка? — Ухмылка на его лице стала шире, а Розалинда от слова «женушка» вся напряглась. — Разве так приветствуют супруга сразу после свадьбы?

— Ты мне не супруг! — прошипела она в ответ. — Я только затем и прошла через весь этот варварский обряд, чтобы заручиться твоей помощью.

— Ты вышла замуж за убийцу, приговоренного к смерти, в расчете на его защиту? — Черный Меч с издевательским недоверием покачал головой, еще на шаг приблизившись к ней. — Тебе не кажется, что куда умнее было бы обратиться к властям, а не к такому висельнику, как я? Почему бы тебе не вернуться и не потолковать с мэром?

— Он пьян. И все они тоже пьяны, — возразила Розалинда, в свою очередь отступая на шаг из предосторожности. — Кроме того, один из его приятелей приставал ко мне, а потом стал меня обвинять, и…

— Обвинять тебя? В чем же? Наверняка в воровстве? Признавайся, ты карманница или, может быть, шлюха? — Он поднял бровь и самым оскорбительным образом осмотрел ее с головы до пят. Розалинда не могла решить, следует ли ей радоваться или негодовать при столь откровенно выраженном равнодушии к ее женским достоинствам.

— Я не сделала ничего плохого.

— И я тоже, — саркастически откликнулся Черный Меч. — Ты мне веришь? — Поймав ее подозрительный взгляд, он коротко и безрадостно рассмеялся. — Не веришь, я и сам вижу.

— Мне нет дела до того, что ты натворил. Если бы это меня заботило, я не стала бы спасать тебя от палача. Но я тебя вызволила и хочу, чтобы ты ответил мне добром на добро и помог вернуться домой.

— Как я уже говорил, у меня и своих дел по горло, детка. — Его глаза сузились и теперь казались черными, как обсидиан. — И где, скажи на милость, твой дом?

— Стенвуд-Касл. Ты слыхал про такой замок? — добавила Розалинда с надеждой.

Он только пожал плечами.

— Каким же это ветром такую пигалицу занесло столь далеко от дома?

— Я не пигалица! — взорвалась Розалинда. Ее протест явно не произвел должного впечатления, и Розалинде пришлось отвечать на заданный вопрос:

— Я… я жила в Миллуорт-Касле, и мой брат… мой брат умер. Я отправилась к отцу, чтобы сообщить ему об этом… — При воспоминании о брате от ее заносчивой позы ничего не осталось, и рука с кинжалом безвольно опустилась. — По дороге на нас напали. Убили всех, кроме Клива и меня, и…

— Что за Клив?

Розалинду снова одолели сомнения. Какую долю правды стоит открыть этому человеку? Нужно ли ему знать, что она знатная дама, а Клив — просто ее юный слуга? Говорить ли ему, что Клив ранен? Она должна внушить этому скоту, что его ждет щедрое вознаграждение за любую помощь, которую он ей окажет, но, с другой стороны, Розалинде не хотелось выглядеть в его глазах совершенно беспомощной, чтобы ему не вздумалось обмануть ее.

Молниеносный рывок Черного Меча избавил ее от необходимости отвечать. В мгновение ока железные пальцы сомкнулись у нее на запястье. Розалинда попыталась перехватить кинжал другой рукой, но Черный Меч резко подтянул ее к себе, развернув таким образом, что обе руки Розалинды оказались прижатыми к ее бокам, а спина — к его груди.

— Брось нож, — хрипло и тихо скомандовал Черный Меч. Он все сильнее сжимал ее запястье, пока у Розалинды не онемели пальцы. — Брось нож, — повторил он свой приказ.

Когда кинжал выпал наконец из рук Розалинды, она невольно вскрикнула от досады. Но зато тут же улетучились все ее страхи относительно собственной безопасности, ибо грозный противник немедленно выпустил ее из объятий и бросился к ножу с таким видом, как будто в ту же минуту вовсе забыл о ее существовании. Большим пальцем руки он проверил остроту стального клинка и попробовал, удобна ли для захвата костяная рукоять.

— Мал, но пригодится в рукопашной. — Черный Меч бросил на Розалинду быстрый взгляд:

— Я провожу тебя до следующей деревни. Это все, что я могу для тебя сделать. Может быть, там ты найдешь необходимую помощь. — Он засунул кинжал за широкую кожаную перевязь.

Его ясно выраженное намерение отделаться от нее настолько вывело Розалинду из себя, что она не стала долго подбирать слова.

— Ты не посмеешь отделаться от меня там, где тебе заблагорассудится. Я спасла твою ничтожную жизнь, так что ты обязан помочь мне и Кливу! Ты что, совсем бесчувственный? У тебя не осталось ни капли чести?

Его лицо стало чернее тучи. Розалинда понимала, что сильно рискует, набрасываясь с упреками на такого, как он. Она понимала и то, что ее слова глупы и неуместны, но слишком много бедствий обрушилось на нее за эти два дня, слишком много ужасных событий прошло перед ее глазами, и слишком натерпелась она горя, чтобы и дальше соблюдать осторожность.

— У тебя нет чести! Нет… нет души! У тебя в груди камень вместо сердца! — В бешенстве Розалинда выхватила морковку из перепачканной туники и запустила ею в несговорчивого верзилу. Тот без труда уклонился, но выражение его лица не стало мягче.

— Обдумывай свои слова, моя колючая розочка. Если у меня нет ни чести, ни души, ни сердца, то ты и впрямь вступаешь на опасную тропу. Считай за благо, что я согласился взять тебя с собой до следующей деревни. И не рассчитывай добиться от меня чего-либо еще. Ну, в путь. — С этими словами он подобрал сморщенную морковку, легко переступил через древнюю каменную ограду и зашагал по пустынной равнине.

Розалинда посмотрела ему вслед: ее переполняли и гнев, и безнадежность одновременно. Отчего он так жесток и бессердечен? Как он может быть таким бесчувственным? Кинжал он отнял и, судя по всему, без малейших угрызений совести бросит ее при первой же подвернувшейся возможности. Может быть, для нее самой это было бы и к лучшему, но ведь надо еще и о Кливе позаботиться!

Черный Меч прошел уже треть пути до видневшейся впереди опушки леса. Очертания его высокой фигуры начали расплываться в смутном свете надвигающихся сумерек, когда Розалинда наконец решилась. Пусть он страшный человек, но больше ей не на кого, надеяться. А ведь он идет не в ту сторону!..

Летя со всех ног через пустошь, Розалинда боялась только одного — что она его никогда не догонит. Черный Меч был почти у леса, когда его остановил ее отчаянный крик. Оглянувшись, он, однако, невозмутимо продолжил свой путь, и Розалииде снова пришлось задать работу разбитым ногам и сорванному горлу.

— Стой! — возопила Розалинда, поравнявшись наконец с ним и ухватив его за край туники. — Сказано — стой!

Он остановился так внезапно, что Розалинда со всего разбега налетела на него. Растерявшись от неожиданности, она подняла на него взгляд и увидела, что он смотрит на нее с явным неодобрением.

— Женщина, которая осмеливается что-то приказывать мужчине — будь то муж или кто-нибудь другой, — сильно рискует, ее могут проучить за дерзость.

— Я заплачу тебе! — выпалила Розалинда, глядя в хмурое лицо, обращенное к ней.

В тусклом свете убывающего дня он больше походил на какого-то крупного зверя, чем на человека. Косматое чудище, наделенное сверхъестественной силой. Розалинде стало жутко. Но беспокойство за Клива и боязнь остаться ночью в одиночестве в незнакомом месте пересилили ее ужас перед грозным спутником.

— Я заплачу тебе. Ты получишь щедрое вознаграждение, — торопливо уверяла Розалинда, чуть не плача от отчаяния.

— Заплатишь? Чем? — Он холодно улыбнулся, окидывая ее непочтительным взглядом. — Надеюсь, ты не рассчитываешь купить меня, предложив в расплату свои женские прелести? Если бы это меня интересовало, я мог бы просто взять желаемое. Как-никак, а мы с тобой обручены.

Розалинда едва не лишилась дара речи. Подумать только, какие мерзкие намерения он посмел ей приписать! И как оскорбительно он отмахнулся от им же придуманного способа расплаты! Она не может допустить, чтобы он их бросил.

— Заплатит мой отец, — настаивала она. — Если ты доставишь меня и Клива в целости и сохранности в Стенвуд-Касл, то награда будет щедрой.

На этот раз он задумался, и у Розалинды мелькнул слабый лучик надежды. Но затем упрямец рассмеялся, отбросив со лба длинные спутанные волосы:

— Что же он мне сможет предложить? Хромую корову? Половину шерсти от осенней стрижки овец? Или, того и гляди, долю своего нищенского надела каменистой земли, что он возделывает для какого-нибудь знатного лорда? Нет. — Он с горечью покачал головой. — Мне требуется намного больше.

— Мой отец не батрак и не фермер, чтобы расплачиваться луком да овцами! — отчеканила Розалинда. — Я дочь лорда Стенвуда. Он заплатит…

— Золотом? Драгоценными каменьями? — язвительно поинтересовался Черный Меч. — Да, теперь-то я вижу: ты вылитая леди. Как это я, дурак, сразу не заметил! Я-то думал, что женился на простой крестьянской распустехе, которой потому лишь и понадобился муженек так срочно, что у нее предвидится ребеночек. — Он выгнул дугой одну бровь и направил взгляд на бесформенную груду овощей у нее в тунике. — Где уж тут сомневаться, твой отец одарит меня замками, землями, осыплет сокровищами, какие мне не грезились даже в самых безумных снах. — Он опять усмехнулся и повернулся, чтобы идти дальше. — Эх, даже соврать толком не умеешь!

— Он даст тебе оружие! — из последних сил выкрикнула Розалинда. — Коня. И… и… и золото! Он даст тебе золота, если только ты благополучно доставишь нас домой. — По скептическому выражению его лица она поняла, что не убедила его. К глазам подступили слезы и заблестели на длинных густых ресницах. — Если ты не веришь мне, то спроси у Клива. Заклинаю тебя святым распятием! Поговори с Кливом! Он скажет тебе, кто я такая и кто мой отец. — Розалинда молитвенно сложила руки. — Прошу тебя. — Ее голос упал до шепота. — Умоляю.

У нее едва не разорвалось сердце — так долго тянулись мгновения, пока Черный Меч не повернулся. Угрюмый взгляд, непроницаемое лицо. Он внимательно посмотрел на девушку. Когда он заговорил, в голосе звучала непонятная для Розалинды интонация. Что тронуло его? Ее слезы, ее мольбы? Или просто жадность сделала свое дело?

— Что ты за странное создание. Этакая колючая розочка… — Черный Меч шагнул к ней и пристально вгляделся в ее лицо. — Ладно, покажи мне твоего Клива. Но берегись, — предупредил он, заметив, что в глазах Розалинды промелькнула радость, — я не потерплю никакой лжи. Говори правду, и мы столкуемся. Но только попробуй солгать мне…

Он не закончил, но Розалинда прекрасно поняла угрозу, которой дышало само его молчание. Тем не менее она ни секунды не сомневалась, что отец поступит так, как она обещала. Во всяком случае, об этом она тревожилась в последнюю очередь. Над полями уже сгущались сиреневые сумерки, надо было спешить к больному. Розалинда запретила себе размышлять, что будет, когда они придут в замок, что может сказать Клив, — вообще о будущем. Что и говорить, она вручила свою судьбу и судьбу Клива преступнику, приговоренному к виселице, который, если бы не попался, вполне мог бы оказаться среди вчерашних кровожадных извергов. Но бесполезно без конца думать об этом.

Напротив, лучше помнить о том, что Черный Меч польстился на награду. Он такой большой и сильный. И очень даже хорошо, что жадный. Он не даст их в обиду, чтобы разжиться кое-чем в Стенвуде, а потом отправится своей дорогой.

Розалинда стянула капюшон вокруг шеи, немного озябнув. Об обручении никому не нужно знать, решила она. Через год и один день связывающий их обет утратит силу, и она сможет вступить в настоящий, освященный церковью брак. Ни отец, ни будущий супруг не должны узнать о ее приключениях. Розалинда искоса бросила вопрошающий взгляд на молчуна, шагающего рядом с ней в серебряном свете поднявшейся луны.

Он сохранит тайну, уверяла себя Розалинда. В конце концов, Черный Меч не из тех, кто держится за юбку жены. Не говоря о том — Розалинда с некоторой досадой поджала губы, — что он выказал отсутствие какого-либо интереса к ней. Нет, он, пожалуй, тоже никому не расскажет об обручении. Если все пойдет удачно, она отделается от него самое позднее через пару недель.

5

К тому времени когда путники подошли к руинам замка, где скрывался Клив, Розалинда уже изнемогала от голода, холода и непомерной усталости. В небе поднялся узкий серп луны, протянув по земле зыбкие, расплывчатые тени. Деревья, кусты, каменные осыпи — все выглядело зловещим в бледном холодном свете. Обмирая от страха, Розалинда каждую минуту ждала нападения разбойников. Присутствие мужчины, молча шагавшего впереди, служило слабым утешением, ибо она не сомневалась, что он был бы рад освободиться от обузы, даже если бы ему пришлось силой пробивать дорогу к свободе. Он согласился повидать Клива, и Розалинде хотелось верить, что разговор с пажом убедит его в правдивости ее слов. Но по мере того как они пробирались по заросшей тропе все ближе к мрачным развалинам, Розалиндой все сильнее овладевала тревога. Вдруг окажется, что Клив в беспамятстве из-за лихорадки? Что если ему не удастся убедить этого висельника? Что будет тогда?

Погрузившись в столь невеселые мысли, Розалинда споткнулась о корень и едва не растянулась на тропе. Ее необщительный спутник лишь оглянулся через широкое плечо и пошел дальше той же уверенной поступью. Неблагодарная скотина, подумала про себя Розалинда. Но и давать волю злости было не ко времени. Нужно было обдумать, как справиться с еще одной трудностью. Что скажет Клив, когда узнает, что его госпожа связалась с этим опасным чужаком, с этим убийцей, приговоренным к смерти? Да, Клив еще мальчик и всего лишь слуга, но Розалинда видела, что за нее он жизнь готов отдать. Разве он не доказал этого вчера, когда вступил в схватку с бандитом у реки?

Розалинда в унынии прикусила губу и стала прикидывать, что можно предпринять. Предположим, она скажет Кливу, что просто наняла провожатого…

Он, вероятно, не одобрит такое решение и встревожится, однако у него не будет оснований усомниться в ее словах. Но если он узнает, что они женаты по народному обряду весеннего обручения… Розалинда покачала головой и вздохнула. Нет, о том, чтобы рассказать об этом Кливу, и речи быть не может. Он совсем мальчик, он болен и слаб, но почти наверняка он, не задумываясь о последствиях, кинется в бой с любым, кто посмеет претендовать на руку его госпожи под столь низким предлогом. А она даже и представить себе не могла, что Черный Меч оставит без ответа такой вызов. Ей всегда претила ложь, но на этот раз лгать придется, если она хочет благополучно добраться до дома вместе с Кливом. И хотя Розалинда понимала, что другого выхода нет, ей было не по себе, когда они ступили в сумрачную тень полуразрушенных стен.

— И где же этот Клив? — подал наконец голос Черный Меч, миновав пролом в каменной кладке.

— В бывшей пристройке, — ответила Розалинда, пытаясь сообразить, в какую сторону от них находится эта пристройка. Ночью все выглядело иначе, и на мгновение Розалинда перепугалась: ей показалось, что она утратила всякое представление о том, куда следует идти. Но потом она увидела заросший сад и сразу вновь обрела уверенность.

— Сюда, — указала Розалинда. Она перебралась через валун и пересекла заваленный обломками двор. — Мы совсем рядом.

Но когда она нашла нужную пристройку и окликнула Клива, ответа не последовало.

— Клив! Клив! — повысила голос Розалинда. Неужели она опоздала? Может быть, его состояние было хуже, чем ей показалось? Ледяная волна страха затопила ее, и она опрометью кинулась в пристройку. — Клив, ты здесь? Ты жив?

— Миледи? — донесся слабый прерывистый шепот из самого дальнего угла. — Леди Розалинда?

Через мгновение она была уже рядом с ним. Розалинда не обратила внимания на то, как оцепенел оставшийся позади нее мужчина, расслышав бормотание юноши. В непроглядной тьме девушка на ощупь нашла лежащего на земле пажа. Даже сквозь его тунику и плащ Розалинды, которым был укрыт Клив, можно было безошибочно определить, что он весь горит от лихорадки. Розалинда прекрасно знала, что требуется в таких случаях, и не стала медлить:

— Нам необходим костер. И вода тоже. — Она нащупала кувшин и повернулась в ту сторону, где в проеме двери безмолвным силуэтом виднелся Черный Меч. — Колодец — в дальнем конце двора, напротив того места, где мы вошли, — сказала Розалинда и, не дождавшись ответа, произнесла уже более нетерпеливо:

— Подойди, возьми кувшин.

— За водой и дровами сходи сама, а я присмотрю за твоим дружком. — Его голос был холоден и невыразителен, и Розалинда слегка растерялась.

— Он нуждается в моей помощи, — начала она и вдруг осеклась: она поняла, чего опасается ее провожатый.

— Здесь нет ловушки, сэр Черный Меч или как вас там. Клив ранен. Боже милостивый, ведь он почти ребенок! — вскричала Розалинда. — Подойди и убедись сам.

Еще одно мучительно долгое мгновение Черный Меч оставался недвижимым. Потом он осторожно подошел и присел на корточки рядом с Розалиндой. Она взяла его за руку: пусть сам дотронется до Клива и убедится, как того треплет лихорадка. При первом же ее прикосновении Черный Меч напрягся и подобрался, словно для броска. Не будь Розалинда столь поглощена беспокойством за Клива, она тут же отпрянула бы назад, потому что снова ощутила это странное тепло, исходящее от ее опасного покровителя.

Но сейчас важнее было другое — жизнь Клива, возможно, висела на волоске.

— Пощупай его лоб, — настаивала она, дергая неподатливую руку. — Пощупай сам!

В кромешной тьме Розалинда почти ничего не видела, но, уловив момент, когда напряженная рука слегка расслабилась, подвела ее к пылающему лбу Клива.

— Видишь? Мне нужна вода, чтобы сбить у него жар, и костер… Должна же я видеть, что делаю, а для этого нужен свет! Я умоляю тебя… Если был у тебя хоть когда-нибудь друг или товарищ, которого ты бы не стал бросать в беде… помоги мне позаботиться о Кливе.

Розалинде было не до того, чтобы прислушиваться к собственному голосу, и откуда ей было знать, какая искренняя мольба в нем звучала. Не ведала она и того, что отблески лунного сияния зажгли подобие нимба вокруг ее темных волос. В беспощадном послеполуденном свете она выглядела как жалкая растрепа, ничтожная оборванка, доведенная до отчаяния и поглощенная единственным желанием — просто выжить. Но сейчас, под покровом ночи, окутанная призрачным серебряным ореолом, она была совершенно иной. Черный Меч не стал ломать себе голову над тем, с чего это он вдруг проникся таким доверием к истории Розалинды. Ни больной мальчишка, ни ее высокое положение не были ее выдумкой. Он слышал, как назвал ее больной: миледи. И когда возникла необходимость в неотложных действиях, она без промедления принялась распоряжаться, как заправская хозяйка замка, получившая должное воспитание. Он решительно поднялся, прихватив кувшин.

— Будет тебе костер, моя колючая Роза. И вода. Но мы не можем здесь задерживаться. В нашем распоряжении время, пока кое-кто не проспится — самое позднее, до полудня, — а потом они снова бросятся по моим следам.

— Значит, ты согласен? Ты проводишь нас в Стенвуд?

— Провожу, — медленно подтвердил он. — Если там меня ждет вознаграждение, я доставлю вас в Стенвуд.

С этими словами он повернулся и вышел, удивляясь самому себе — как это у него хватает глупости так долго околачиваться поблизости от проклятого местечка под названием Данмоу?

Он быстро собрал охапку дров и развел небольшой костер под прикрытием стены. Воду он тоже принес. А потом устроился поодаль, наблюдая, как Розалинда хлопочет над больным пажом. В животе урчало от голода, изорванная туника не могла защитить от ночной стужи, но он охотно соглашался терпеть все эти неудобства. Не просто охотно — с радостью! Как ни посуди, сейчас он должен бы быть уже мертвым. Качался бы на веревке, а до того — хрипел бы и корчился в петле, пока у него не вылезли бы глаза, а лицо не покрылось черными пятнами, как у тех двух злополучных ублюдков. Но он жив. Жив! Немыслимая, дьявольская удача!

Он поерзал в поисках более удобного положения у холодной каменной стены, не переставая рассматривать свою загадочную спасительницу. Что владело ею, когда она так решительно предъявила права на его жизнь, гадал он, дожевывая подпорченную прошлогоднюю грушу. Да, конечно, у нее больной юноша на руках и неблизкий путь впереди, но все равно, игру она затеяла глупую и опасную. Будь он хотя бы наполовину таким негодяем, каким его представил суд, он без колебаний перерезал бы ей горло, и слуге тоже… заодно. Ей здорово повезло, что она выбрала его, а не эту гиену, Тома Хедли, который сейчас висит там, на площади. Этот трус с дергающимися губами вчера ночью работал языком без передышки, исповедуясь любому, кто согласен был его слушать, во всех черных делах, которые он хладнокровно совершил за свою краткую, но весьма насыщенную злодействами жизнь разбойника с большой дороги. Как будто это запоздалое признание могло спасти его бессмертную душу.

Он откусил последний кусок и, брезгливо фыркнув, швырнул огрызок в огонь. Если бы девица остановила свой выбор на Томми, к этому часу она была бы уже изнасилована, истерзана и брошена на верную погибель где-нибудь в глухой чаще.

Из костра вырвался язык пламени. Розалинда вздрогнула, оглянулась на Черного Меча и вернулась к своему занятию — она меняла повязку на голове Клива. И хотя их взгляды встретились только на один миг, Черный Меч не мог ошибиться — в ее глазах он прочел страх.

Умница девочка, без всякого почтения к ее высокому рангу подумал он. Если она рассчитывает, что он доставит их в Стенвуд-Касл, то ей бы следовало и впредь побаиваться его и без лишних разговоров выполнять его приказания. Обещанная награда — конь и оружие — достаточный повод, чтобы выполнить ее просьбу. Должен же он хоть это для нее сделать. Но будь он проклят, если упустит неожиданно дарованную ему судьбой возможность отомстить.

И все-таки страх девушки беспокоил его. Если бы она знала, что он совсем не тот, кем кажется…

Эту мысль пришлось сразу же отбросить. Никто в Данмоу не поверил, что он рыцарь, так стоит ли рассчитывать, что поверит она?

В Лондоне он пребывал на седьмом небе от успехов, оказавшись победителем на королевском турнире и получив в качестве награды неповторимый черный меч. Но не прошло и трех дней, как его назвали вором и бросили в зловонную яму в Данмоу. Казалось бы, хуже не придумаешь — оказаться в столь постыдном положеции, пасть так низко, чтобы тебя осудили как презренного бродягу-разбойника! Но сейчас, когда он на свободе, вовсе незачем кого-либо в это посвящать. Прежде всего необходимо узнать наверняка, кому понадобилось подстроить ему столь подлую ловушку, а до той поры не следует доверять ни единому человеку в Восточной Англии.

Черный Меч снова перевел взгляд на девушку, сидевшую напротив него у костра. Что ж, он доставит ее в замок и получит причитающуюся ему награду.

Как ни обидно было терять время на путешествие в Стенвуд, приходилось признать, что без оружия его шансы найти своих обвинителей и поквитаться с ними весьма мизерны. Возможно, придется набраться терпения, чтобы выследить их, но он не успокоится, пока не найдет и не убьет всех, кто захотел использовать его как пешку в грязной игре.

Он лишился хорошо обученного боевого коня, вьючной лошади, турнирных доспехов и черного меча. Великолепного черного меча.

Он стиснул зубы, вспомнив, насколько близок был к тому, чтобы лишиться в придачу и жизни. Воистину, эта девушка вынула его из петли, кем бы она ни была — колючей малышкой Розой или леди Розалиндой, как называл ее мальчишка.

Но благодарность плохо уживалась с жаждой мести, которая жгла его сердце. Как только эти двое перестанут путаться у него под ногами, ничто больше не помешает ему посвятить мести все силы, поклялся он себе. Он отплатит добром за добро и получит обещанную награду. А когда обзаведется конем и оружием, у него появится куда больше возможностей загнать в угол тех, кто уготовил ему позорную казнь. И тогда он убьет их и сделает это с превеликим удовольствием.

6

Сэр Гилберт Пул, новоиспеченный лорд Дакстон, допил вино и здоровой рукой со стуком опустил тяжелую металлическую кружку на грязный стол. Свирепое выражение его лица заставило здоровяка, стоявшего перед ним, испуганно попятиться.

— Тупица! Думаешь, я приказал прекратить набеги просто так, по прихоти? Я велел сидеть тихо, так что ж, по-твоему, для этого не было самых серьезных причин? — В бешенстве он запустил кружкой в съежившегося собеседника. — Из-за твоей глупости и жадности дело может обернуться так, что для нас все будет кончено! Все!

Не распрямляя угодливо согнутой спины, провинившийся исподлобья бросил настороженный взгляд на разъяренного господина:

— Уж больно легкая была пожива. Гляньте только, сколько мы всего понавезли! Вино! А наряды какие! Вы их можете…

— Это жалкие крохи по сравнению с тем, что мне требуется. Добыча ничтожная, золота — ни единой унции, а из-за вас путники побогаче станут еще осторожнее! И так-то не просто было устроить западню для того рыцаря, который совал нос куда не надо, — будь проклята его шкура! — а потом подкупить мэра, чтобы он не вздумал проводить дознание и поторопился с казнью. Когда поднимется крик о последнем нападении…

— Н-н-никто ничего не узнает. Живых-то не осталось, — стало быть, и жаловаться никто не побежит, — запинаясь, оправдывался подручный. — Мы всех прикончили.

При этих словах глаза сэра Гилберта сузились.

— Всех? Ты уверен в этом?

— А как же! — Бандит лгал без колебаний: приходилось спасать собственную шкуру.

— Где трупы?

— Мы их в реку побросали. Они сейчас, должно быть, уже полпути до моря проплыли.

В комнате установилось напряженное молчание. Наконец, все еще не остывший сэр Гилберт встал и принялся мерить шагами комнату, потирая ноющую руку, плотно примотанную к боку. Повернувшись, он устремил на сообщника водянистые голубые глаза:

— На сей раз ты получишь только половину обычной доли добычи. Вторую половину я заберу за твое ослушание: будет вам всем вперед наука. — И, как бы предупреждая возражения со стороны собеседника, он поднял длинный меч, лежащий на крышке высокого деревянного сундука, и сделал вид, что любуется закаленным клинком. — За последние месяцы мы оба неплохо поживились. Я нужен тебе, чтобы обращать в звонкую монету твои «товары», а ты мне — чтобы добывать их. Нам нет никакой нужды ссориться. — Он замолчал и холодно улыбнулся:

— Ты согласен?

Тот, к кому был обращен вопрос, открыл было рот для ответа, но тут его взгляд упал на зловещий клинок в руках сэра Гилберта. В освещаемой факелами комнате странный эбонитовый блеск поверхности редчайшего булата внушал невольный страх. Казалось, то был меч самого дьявола. Главарь разбойников сжал челюсти и посмотрел в холодные, выжидающие глаза сэра Гилберта.

— Мне и в голову не приходило ссориться с вами, милорд, — неохотно протянул он, — но нельзя же слишком долго держать моих молодцов без дела. Они, чего доброго, взбунтуются, если заставить их вечно прятаться среди холмов.

— Разве я сказал, что так будет продолжаться вечно? К этому времени в Данмоу уже повесили разбойников. С той стороны нам нечего опасаться. — Новоиспеченный лорд Дакстон еще раз покрутил мечом в воздухе, и свет заиграл на безупречных гранях. — Но теперь мы перенесем свои труды на те нивы, где еще не жали. — Он разразился злобным смехом и рассек воздух мечом. — Да, отныне мы будем поджидать богачей в других местах, подальше от наших краев.

Когда его напарник покинул комнату, сэр Гилберт положил меч на стол и снова потер раненую руку. В скором времени у него отпадет нужда в услугах такого отребья, подумал он. Конечно, от этого скота и его дружков была польза, и немалая. С карманами, набитыми золотом, сам Гилберт беззаботно проводил время в Лондоне, пока нанятая им шайка, следуя его указаниям, разбойничала в сельских местностях Эссекса и Восточной Англии. Но теперь, когда его ненавистного родителя прибрал сатана и в замке Дакстон господином стал сам Гилберт, лишняя осторожность не помешает.

Замечательно он тогда придумал — «поймать злодеев», державших в страхе всю округу. Он не только снискал горячую признательность у здешнего люда, но и отделался от других воров, не входивших в его шайку и бесчинствовавших по своему усмотрению.

Черт возьми, благодарные горожане ползали у его ног, когда он приволок эту пару жалких подонков.

Но самым упоительным было повергнуть в прах этого ублюдка, рыцаря-бастарда.

Дьявольская улыбка искривила лицо лорда, когда его пальцы обхватили рукоять красавца-меча. Вот так-то, ликовал сэр Гилберт. Для того глупца все случившееся должно было послужить хорошим уроком: напрасно, ох напрасно посмел он унизить сэра Гилберта на турнирном поле! Выбить его из седла — да никакой бастард об этом и помыслить не должен! Чтобы какой-то безвестный, безземельный странствующий рыцарь сломал руку молодому лорду Дакстону на глазах у всей лондонской знати и ушел безнаказанным — не бывать такому во веки веков!

Он-таки заставил молодчика расплатиться, торжествовал сэр Гилберт. Расплатиться сполна. Одной стрелой он убил двух зайцев, когда выдал этого человека за разбойника. Пара золотых монет — и толстяк-мэр, не задавая лишних вопросов, охотно согласился уладить дело ко всеобщему удовольствию при помощи виселицы. Что ж, сейчас самонадеянный выскочка осужден, повешен и гниет в какой-нибудь яме. Жаль только, что наглец так и не узнал, кому обязан столь бесславным концом. Это было бы чересчур рискованно.

Сэр Гилберт громко расхохотался, и смех глухо прозвучал в пустынных покоях. Все встало на свои места. Этот глупец — кажется, его звали сэр Эрик — убран с дороги, власти успокоятся на радостях, что разбойники схвачены и казнены, а он отныне — лорд Дакстон, и, должно быть, пришло время развязаться со своей бандой головорезов. Теперь он может пользоваться доходами от поместья, как ему заблагорассудится. Осталось только обзавестись женой — богатой женой, разумеется. Тогда его положение упрочится раз и навсегда. Пусть супруга вынашивает ему наследников, а он будет наслаждаться жизнью при дворе.

Он снова схватил меч и окинул его жадным оценивающим взглядом. Плохо, что этот меч ни с каким другим не спутаешь — слишком заметен. Сэр Гилберт с удовольствием воспользовался бы им в следующем турнире, но это может быть опасно, по крайней мере в Лондоне. Но в другом месте…

С самодовольной улыбкой Гилберт поднял меч и вложил его в отделанные металлом кожаные ножны, висевшие на стене. Великолепное оружие, но главное, оно — символ его победы. Он снова наполнил кубок вином и выпил за свою удачу.

Ее мучили демоны. Безликая масса настигала ее и в жутком кошмаре рассыпалась на множество наводящих ужас лиц. Ее неумолимо преследовали, загоняли в нору, откуда не было выхода, и там ее приветствовали злобные пьяные морды. Вдали она слышала зовущий детский голос. Джайлс, с несказанной радостью подумала Розалинда. Но стоило ей обернуться, бледное личико брата расплывалось, а вместо него проступало искаженное болью лицо Клива.

— Клив… — громко всхлипнула Розалинда, пытаясь дотянуться до него, потому что он звал ее. — Клив!

Но когда она смогла дотронуться до него рукой, это был совсем не Клив. Черты таинственного лица были жестче, и хотя на нем играла ободряющая улыбка, Розалинда знала, что ближе подходить нельзя. Она повернулась, чтобы убежать, но этот некто снова возник перед ней, загораживая дорогу. От страха у Розалинды заколотилось сердце, она кинулась в другую сторону, но он снова был тут как тут.

Теперь улыбка на лице стала шире, а ясные глаза были серьезны и наблюдали за ней со сверхъестественной прозорливостью. Люцифер, ужаснулась она, опрометью бросаясь прочь. Люцифер!

Розалинда села рывком, очнувшись от страшного сна. Сердце едва не выпрыгивало из груди, каждая жилка была натянута, как струна, и все тело свело судорогой от пережитого ужаса. Она дико повела глазами, высматривая привидевшийся лик, ибо пара дьявольских глаз ее тревожного кошмара нагнала на Розалинду больше страха, чем все другие омерзительные морды, тянувшиеся к ней. Но вокруг царили тишина и спокойствие. Девушка несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоить расстроенные чувства. Увы, то, что она видела вокруг, напомнило ей, что действительность не лучше ее мучительного сна. Они по-прежнему прятались в руинах замка, Клив, спавший довольно мирным сном, был тем не менее тяжело ранен, и до родного дома предстояла долгая дорога.

Розалинда разом вспомнила все и широко раскрыла глаза. Где он? Где тот человек, которого она отвоевала у смерти, который обязался сопровождать и защищать их до самого дома? Сон как ветром сдуло. Розалинда вскочила на ноги. Где Черный Меч?

В густых предрассветных сумерках почти ничего не было видно. От костра осталось лишь несколько тлеющих угольков. Клив свернулся в клубок под плащом и дышал ровнее.

Прикоснувшись к его лбу, Розалинда с огромным облегчением ощутила нормальное, здоровое тепло. Но то место у стены, где накануне расположился их ненадежный спутник — этот окаянный Черный Меч, — опустело. И только примятые листья указывали на то, что здесь раньше кто-то был.

Он бросил их! Скорбь и разочарование больно сжали сердце. Ничто не смогло удержать его: ни их обручение, ни обещание награды — он их бросил. Сокрушенная полнейшей безнадежностью, Розалинда, шатаясь, прошла несколько шагов до входного проема и бессильно привалилась к бугристой стене. Что же ей делать? Разве они с Кливом сумеют благополучно добраться до Стенвуда? На глаза навернулись слезы — слезы бессилия, растерянности и неизбывного страха. Но тут же, рассердившись на свою слабость, Розалинда энергично стерла слезы маленьким кулачком. Обернувшись, она взглянула на Клива, изо всех сил стараясь сдержать сотрясавшую ее дрожь. Снова она потерпела неудачу, с горечью подумала Розалинда. Если бы она выбрала кого-то другого… Если бы она не настаивала на своей поездке к отцу… Если бы смогла вылечить Джайлса…

Сплошные «если». Розалинда решительно тряхнула головой и вытерла последние слезинки. Какой смысл сожалеть о том, что могло бы случиться! Да и от слез мало прока, трезво напомнила она себе. Она снова бросила взгляд на спящего мальчика. Может быть, сегодня ему станет лучше, и они решат пуститься в дорогу. Если они будут пробираться лесами и идти ночью, то, возможно, счастье улыбнется им и они уцелеют. Может быть…

Розалинда глубоко вздохнула, снова ощутив всю тяжесть свалившихся на них напастей. В потемках трудно чем-нибудь заниматься, но если не делать вообще ничего, то она снова начнет терзаться бесплодными опасениями. Надо взять себя в руки. Кливу нужны целебные отвары и еда. Сейчас она первым делом принесет воды и хвороста и приготовит что-нибудь поесть. А уж потом будет думать о возвращении домой.

Настроившись на бодрый лад, Розалинда вышла за порог их убогого приюта, дав себе слово быть сильной и храброй ради Клива. Однако, нагибаясь за каждой веткой, она мысленно награждала самыми оскорбительными прозвищами неблагодарного злодея, так предательски покинувшего их. Вот уж презренная тварь, кипятилась она, находя в гневе некую отдушину. Неблагодарный пес с сердцем змеи.

По мере того как росло ее негодование, росла и кучка хвороста; веток и щепок уже вполне хватало для приличного костра. Потом Розалинда схватила кувшин и отправилась к колодцу, не переставая поносить бесчестного мерзавца, от всей души сожалея, что не оставила его качаться в петле вместе с двумя другими красавцами. Несомненно, он и есть главарь шайки, как предполагал тот старик на ярмарке. Какой же дважды проклятой дурой она оказалась, если хоть на миг возымела надежду, что подобный висельник может иметь малейшее понятие о благодарности!

Розалинда ощущала прилив праведного гнева, откапывая в памяти самые страшные проклятия, какие ей только доводилось когда-либо слышать, чтобы обрушить их на негодяя. Хотя она никогда не сквернословила — и даже не могла уразуметь, зачем это людям надо, — теперь-то она их прекрасно понимала. Подходя к колодцу, Розалинда настолько отдалась мстительном мыслям, что почти споткнулась о предмет своего негодования, не сразу осознав, кто перед ней.

— Боже милостивый! — воскликнула она, замерев на месте. При виде сцены, отрывшейся взору, глаза у нее стали круглыми. Разбойник, известный Розалинде под именем Черный Меч, по-видимому, совершенно не испытывал смущения — ни от неожиданного появления девушки, ни от ее ошеломленного вида. Он только на мгновение прервал свое занятие, кинув через плечо спокойный взгляд и продолжая скрести лицо острым лезвием кинжала.

Вся злость, клокотавшая в душе Розалинды, мгновенно улетучилась. Он здесь, никуда не делся, зря она его ругала. Но теперь, наблюдая, как Черный Меч невозмутимо бреется, Розалинда ощутила, что ее бросило в жар. Это тоже от злости, подумала она. Еще бы не злиться: сначала она так из-за него перепугалась, а он, видите ли, умывается не торопясь и ничуть не смущен, что его застали в такой неподходящий момент. Он обнажен до пояса, а стоит на виду у леди как ни в чем не бывало! Горячая волна поднималась от шеи к лицу, заливая его ярким румянцем, а Розалинда как будто примерзла к месту.

Зачерпнув в колодце воды, Черный Меч вытащил бадью и опрокинул ее на себя. Розалинда остолбенело наблюдала, как вода струится по его телу. Затем он поднял кусок мыльного корня, лежащий на камне у колодца, и принялся энергично намыливаться. А она стояла и просто смотрела на него.

Что он силач с широкими плечами и могучей мускулатурой, Розалинда видела и вчера. Он большой и грозный на вид, оттого-то она и выбрала его. Однако она была застигнута врасплох, увидев перед собой столь совершенное воплощение чисто мужского начала. Он производил впечатление великолепного дикого зверя, наделенного первобытной мощью.

Холодок пробежал по спине у Розалинды, и она невольно отступила, прижимая к груди глиняный кувшин. Но она не в силах была оторвать от него глаз. Пока грязная пена медленными ручейками стекала по его телу, оставляя на коже белые дорожки, он выгнулся и потянулся, как огромный хищник, исполненный сознания своей силы. Потом бадья снова плюхнулась в колодец, он еще раз окатил себя водой, и взору Розалинды явился совсем новый человек. Слегка поежившись, Черный Меч тряхнул головой, так что брызги разлетелись в разные стороны, и, покончив с умыванием, обернулся и взглянул в лицо Розалинде. Причесав пятерней длинные волосы, он отбросил их назад и изобразил на лице предупредительную улыбку.

— Если не ошибаюсь, миледи ждет, что ей приготовят ванну?

Вопрос был поставлен в самой вежливой форме, и на секунду Розалинда обрадовалась, что Черный Меч по крайней мере признал в ней леди. Но от нее не укрылась и саркастическая нотка в его голосе, а когда пренебрежительный взгляд скользнул вниз по ее фигуре, до нее дошло, что он имел в виду. Она была грязна до омерзения. Изодранная, заляпанная глиной одежда, пыльные, растрепанные волосы, а уж на что должно быть похоже ее лицо, Розалинде даже думать было противно. Она неловко заправила за ухо длинную спутанную прядь, но не смогла побороть раздражение, которое вызывал в ней Черный Меч своим насмешливо-снисходительным обращением. Он просто разбойник, напомнила она себе, а она высокородная дама, несмотря на нынешний убогий вид.

— Сейчас совсем неподходящий момент, чтобы принимать ванну, — раздраженно пробормотала в ответ Розалинда. — Мне надо находиться около Клива. А тебе… — Она состроила высокомерную мину. — Тебе не мешало бы подумать о том, как нам выбраться из этих опасных мест.

Черный Меч пропустил мимо ушей желчный выпад Розалинды и нагнулся, чтобы стянуть с ног мягкие кожаные сапоги.

— Мне известно, что у знатных господ заведено умащивать себя благовонными маслами, чтобы перебить запах собственного тела. — Он бросил выразительный взгляд на Розалинду. — Я же предпочитаю смывать грязь.

Она тоже предпочитала смывать грязь, но сейчас Розалиндой овладел дух противоречия.

— Если не возражаешь, я наберу воды, чтобы промыть раны Клива. — Розалинда сделала глубокий вдох и отважилась приблизиться, надеясь, что страх не написан у нее на лице. Упрямец признал, что она леди, несмотря на ее жалкий вид, и, самое главное, он остался. Очевидно, его привлекла возможность получить награду, которую она ему посулила. В таком случае — он наемный работник, он нанялся к ней в услужение, и очень важно, чтобы он сам это осознал.

— Будь любезен, зачерпни для меня бадью воды, — попросила она ледяным тоном.

Ответом даме был лишь саркастический взгляд, и, к великому облегчению Розалинды, Черный Меч опустил-таки бадью в глубокий колодец. Когда он вытаскивал ее назад, полную воды, Розалинда поневоле отметила, как плавно перекатываются мускулы на его руках. Она уже на собственном опыте знала, как трудно поднять тяжеленную бадью, потому что достаточно намучилась с ней вчера. Когда подъемное устройство колодца не работает, набрать воды и вытащить ее — почти подвиг, а он справлялся с этим играючи.

Когда бадья оказалась наверху, Розалинда передала Черному Мечу кувшин, чтобы тот налил туда воды. Вместо этого он поставил кувшин рядом с бадьей и начал распускать завязки штанов.

— Я дам тебе воды, когда закончу мытье, — кратко пообещал он. И без малейшего колебания потянул штаны вниз. Его бесстыдная наглость так потрясла Розалинду, что она просто остолбенела и в безмолвном ужасе наблюдала, как соскользнула с талии полотняная ткань, явив миру жесткие завитки волос, дорожкой сбегающие к чреслам. Очнувшись, она резко отвернулась. Он и впрямь дикарь, подумала Розалинда, и все страхи ее воскресли. Грубый разбойник. Бездушный убийца. Способный на любое насилие…

При этой мысли у Розалинды от страха застучали зубы и засосало под ложечкой. Но обращаться в бегство и тем самым обнаруживать свое смятение было бы неосмотрительно, и потому усилием воли она заставила себя удалиться степенно и неторопливо. Если он задумает напасть на нее, то бегство не поможет. Розалинда исчерпала все силы, сохраняя невозмутимость при отступлении. По ее глубокому убеждению, тот, кто способен на убийство, кто живет за счет грабежа других людей и кто может спокойнейшим образом раздеться перед посторонней женщиной, вряд ли остановится перед изнасилованием. Каждую минуту она опасалась услышать позади тяжелые шаги или ощутить хватку его рук.

Только дойдя до обвалившейся стены, Розалинда осмелилась остановиться и пугливо оглянуться назад. Слава Богу, ее никто не собирался преследовать, но то, что она увидела, было не менее обескураживающим. Черный Меч сбросил чулки и штаны и теперь стоял совершенно нагой. Он опрокинул на себя еще одну бадью, и обращенная к Розалинде мокрая спина блестела в лучах рассветного солнца. Ноги и ягодицы были светлее верхней части тела, но тоже, казалось, состояли из одних лишь стальных мышц, которые играли и перекатывались при каждом его движении.

Розалинда не знала, сколько времени она простояла, вопреки всем приличиям уставившись на него. Она пришла в себя, когда Черный Меч выпрямился и, взглянув через плечо, наткнулся на ее упорный взгляд. Тогда она резко отвернулась и немедленно нырнула под защиту стены. Пока она спешила туда, где оставила Клива, образ Черного Меча неотступно стоял перед ее глазами.

Подходя к пристройке, Розалинда все еще не могла собраться с мыслями. В какую же новую беду она опять угодила, вопрошала она себя в полном расстройстве. Боже правый, что теперь ей делать?

Как будто почувствовав смятение своей госпожи, Клив медленно поднял веки и недоуменно обвел взглядом закуток. Потом в его глазах блеснуло сознание, и он с огромным трудом повернул голову к Розалинде.

— Ми… миледи, — слабо прохрипел паж, и девушка кинулась к нему, мгновенно выкинув из головы все, кроме заботы о больном.

— Я здесь, Клив. — Она опустилась около юноши на колени и прижала ладонь к его лбу. К счастью, лоб был прохладный, и Розалинда безмолвно возблагодарила небо. — Как ты себя чувствуешь?

В ответ Клив нахмурился. Слабой рукой он дотронулся до повязки на голове.

— Что случилось? — спросил он, болезненно вздрогнув, когда его пальцы нащупали забинтованную рану.

— Этот разбойник — ну тот, которого ты ударил кинжалом — швырнул тебя на валун. Твоя голова… — Розалинда запнулась, заметив, что Клив смутился и озабоченно наморщил лоб. — Ты помнишь, как на нас напали? Два дня назад, когда мы в полдень остановились на отдых.

Карие глаза затуманились от усилий припомнить случившееся. Потом взор Клива прояснился, а лицо ожесточилось.

— Нечестивые ублюдки! — вскричал он и густо покраснел. — Простите, миледи.

— Пустяки, Клив, — утешила пажа Розалинда, облегченно вздохнув. — Но скажи мне, как ты себя чувствуешь? Ты сможешь идти?

— Конечно, — выдавил Клив, пытаясь сесть. Но гримаса боли, исказившая его черты, красноречиво свидетельствовала об обратном. — О-о-ох… — вырвался у Клива страдальческий стон, и он снова в изнеможении рухнул на подстилку. — Моя голова… ох…

Розалинда с тревогой склонилась над ним.

— Тебе нанесли жестокий удар, Клив. Этот мерзавец едва не убил тебя. У тебя на голове опасная рана, может, даже проломлен череп. Весь вчерашний день и всю ночь тебя лихорадило. — Розалинда ласково разгладила нахмуренный лоб Клива.

— Значит… значит, мы провели здесь день и две ночи? — растерянно проговорил Клив, напрягая память, чтобы восстановить события. — И все это время вы ухаживали за мной?

Розалинда чуть было не кивнула, но вовремя сообразила, что это не совсем соответствовало действительности.

— По правде говоря, большую часть вчерашнего дня ты провел один. Я ходила за помощью.

— И вам удалось найти ее? — спросил Клив, немного воодушевляясь.

Розалинда помешкала с ответом, чувствуя, как щеки загораются предательским румянцем.

— Да… я нашла кое-кого…

Именно этот момент и выбрал их сомнительный защитник для своего появления. Розалинда подскочила как ужаленная: недавние страхи немедленно овладели ею с прежней силой. Клив тоже вздрогнул и приподнялся с подстилки, чтобы встать. В воздухе запахло грозой, и в этом смешалось все: беспокойство Розалинды, как бы Клив не узнал подробности минувшего дня; испуг Клива, который вообразил, что вернулись разбойники и снова напали на них; и настороженная готовность Черного Меча к отражению любой опасности, пробудившаяся от резкого движения юноши. Одним прыжком он оказался рядом с Кливом и прижал ногой грудь юноши к земле, лишив того всякой возможности двигаться. Заметив блеск кинжала, Розалинда молнией метнулась вперед и повисла на руке, занесенной для удара.

— Не смей! — взвизгнула она, вцепившись в руку, словно отлитую из железа. — Не тронь его!

Но ее отважное нападение, казалось, столь же мало было способно задержать могучего разбойника, как и беспомощные попытки Клива защититься. Одной рукой удерживая Розалинду на расстоянии, Черный Меч опустился на одно колено и угрожающе приставил кинжал к белому как мел лицу пажа.

— Не шевелись, — яростно прорычал он.

После его слов в закутке повисла гробовая тишина. Перед лицом смертельной угрозы Клив весь съежился, парализованный страхом. У Розалинды душа ушла в пятки. Казалось, беды уже не миновать и кровожадный людоед вот-вот прикончит юного пажа!

У Розалинды пересохло в горле, и ее онемевшие губы едва шевелились.

— Не убивай его! — взмолилась она дрожащим голосом. — Я сделаю все, что ты захочешь. Только… не тронь Клива!

Время как будто остановилось. Долго, очень долго его рука сжимала ее запястье, и Розалинда даже через ткань рукава чувствовала, что эта рука еще не успела просохнуть после купания. Но потом его хватка слегка ослабла, и Розалинда с облегчением перевела дыхание.

— Лежи тихо, — приказал юноше Черный Меч, сопровождая слова выразительным взглядом.

Однако Клив, при всем своем испуге, трусом не был.

— Я не допущу, чтобы ты причинил зло моей госпоже, — умудрился выговорить паж, и хотя голос плохо повиновался ему, в глазах горел опасный огонь. Как ни странно, именно это и привело гиганта в благодушное настроение.

— Да он просто волчонок, твой паж! — усмехнулся Черный Меч и добавил серьезно:

— Ну-ка вели ему притихнуть.

Розалинда решила не пренебрегать этим указанием.

— Все… все в порядке, Клив. Правда, правда. Это и есть тот человек… — Она боязливо покосилась на своего грозного «супруга», надеясь, что свершится чудо и он не станет опровергать ее слова. — Это тот самый человек, которого я наняла, чтобы он помог нам добраться домой.

Выговорив это, Розалинда ощутила не то облегчение, не то страх — она так и не поняла. На простодушном лице Клива последовательно изобразилась целая череда чувств: изумление, недоверие и наконец непритворное возмущение.

— Вы наняли его? — спросил он, всем видом выражая сомнение в том, что его госпожа находится в здравом уме.

— Да, — кротко подтвердила Розалинда и снова повторила свое «да» уже тверже, ибо Клив, похоже, собрался затеять спор. Следовало любым способом заставить пажа замолчать, поскольку Черный Меч был скор на расправу, и Розалинда перешла на суровый и высокомерный тон, надеясь остудить горячую голову:

— Ты переходишь рамки дозволенного, задавая мне подобные вопросы.

Она достигла цели: Клив смолк. В наступившей тишине Черный Меч убрал ногу с груди пажа, одновременно выпустив руку Розалинды. Та уже уразумела, что с их покровителем шутки плохи: он не потерпит сопротивления ни с чьей стороны, будь то она сама или рассерженный мальчишка.

— Он может идти? — спросил Черный Меч, жестом указывая на Клива.

— Да.

— Нет, — возразила Розалинда, бросив на Клива возмущенный взгляд. Хотя она сама сгорала от желания поскорее двинуться в путь, было очевидно, что Клив еще недостаточно окреп, чтобы ходить. При ранах и ушибах головы покой особенно необходим больному. Как отнесся Черный Меч к их противоречивым ответам, Розалинде не дано было узнать. Когда он заговорил, голос его звучал достаточно бесстрастно:

— Тогда займись его раной. И свари остатки овощей. — Он сурово посмотрел на Розалинду и бережно заткнул кинжал за кожаный пояс. Это движение вызвало у Клива вспышку ярости.

— Это мой нож! — вскричал он, с трудом приподнимаясь на локтях.

— А теперь будет мой, — отрезал Черный Меч. — Веди себя как следует, и, возможно, я в конце концов его тебе верну.

Розалинда предотвратила дальнейшие нападки Клива, положив руку ему на плечо.

— Я все объясню, — прошептала она, занявшись повязкой на голове пажа, — только попридержи язык.

Как ни тяжко было на душе у Розалинды, когда она, проснувшись, обнаружила исчезновение Черного Меча, сейчас ей стало еще хуже именно потому, что он явно старался не отходить от них далеко. Она осмотрела голову Клива, промыла рану отваром из подорожника с лапчаткой, наложила новую повязку с распаренной липовой корой, и все это время каждой клеточкой кожи остро ощущала присутствие опасного провожатого. Кливу тоже было не по себе, и он беспрестанно метал мрачные ожесточенные взгляды в сторону чужака. Словом, все их мысли заполонил Черный Меч, которого, в свою очередь, совершенно не занимали его подопечные. Пока Розалинда разводила огонь и хлопотала вокруг Клива, Черный Меч притащил несколько молодых деревьев без корней и ободрал с них тонкие ветки и листья. Она вскипятила немного воды и положила овощи вариться, а он тем временем связал концы двух получившихся жердей и приладил небольшую распорку между свободными концами. К тому моменту когда у Розалинды сварилась жидкая похлебка. Черный Меч закончил сооружение странного замысловатого приспособления, которое поневоле возбудило любопытство Клива и его госпожи. Но мастер был явно не расположен к беседе.

Розалинда заставила Клива съесть изрядную порцию варева, потом сама поела из грубого глиняного горшка, который служил всем троим и горшком, и котелком, и тарелкой. Она была очень голодна, но кусок не лез в горло, и девушка лишь едва прикоснулась к еде. Когда их покровитель закончил свои молчаливые труды и появился на пороге пристройки, Розалинда отставила горшок и робко взглянула на него.

— Остальное — для тебя, — как можно приветливее проговорила она.

Черный Меч без промедления подошел к костру и присел на корточки рядом с девушкой.

— Благодарю, — пробормотал он, принимая горшок из ее рук, затем крупными ровными глотками осушил посудину до дна.

Когда Черный Меч подсел к ней, Розалинда сперва отодвинулась. Она приняла благоразумное решение не проявлять интереса к тому, что он делает, но все время ловила себя на том, что смотрит на него как зачарованная. Вот он обхватил импровизированную тарелку крупными ладонями с сильными, гибкими пальцами. Он не чавкал, не причмокивал и не пролил ни капли мимо рта, а когда закончил есть, не стал вытирать рот тыльной стороной ладони, а лишь быстро облизнул губы.

Розалинда и дальше дивилась бы на этого непонятного человека, но Черный Меч внимательно посмотрел на нее, заставив густо покраснеть от смущения. Он был убийцей, но обладал изысканными манерами, и это казалось непостижимым. Он ел как воспитанный человек и поблагодарил ее за еду, что было самым удивительным. Упорный мужской взгляд рождал волнение, и у Розалинды чаще забилось сердце.

Но если госпожа ломала голову над странностями поведения Черного Меча, свирепого и благовоспитанного одновременно, то слугу они только еще больше раздражали. Ломающийся юношеский голос заставил Черного Меча отвести взгляд от Розалинды.

— Кто ты такой? — требовательно произнес паж. Затем Клив обратился к Розалинде, которая укоризненно покачала головой, пытаясь принудить его к молчанию. — Кто он и каким образом сможет помочь нам? У него есть лошади? Или оружие?

— Клив…

— Я тот, кто скорее перережет тебе горло, чем станет отвечать на твои вопросы. — Сделав столь ободряющее заявление. Черный Меч ехидно улыбнулся Розалинде. — Не правда ли, Роза? — добавил он с нарочитой фамильярностью.

В эту минуту Розалинда не сомневалась, что так и есть на самом деле, хотя ей очень хотелось бы думать о нем лучше. Но самым важным было другое: Клив не должен узнать правду.

— Клив, он действительно может доставить нас домой. И он единственный, кому это по силам, — попробовала урезонить пажа Розалинда.

Но Клива было уже не унять.

— В таком случае, он местный шериф? Или лорд-владелец окрестных земель? — Юноша окинул пренебрежительным взглядом рваную тунику и грязные штаны предполагаемого лорда. — Все, что у него есть, — это мой кинжал. Так как же он защитит нас, случись новое нападение? И почему вы так уверены, что он будет это делать?

Розалинде не было необходимости смотреть на Черного Меча, чтобы знать: он не станет долго терпеть мальчишеские выходки. Нескрываемая враждебность, возникшая между ними, приводила ее в отчаяние. Если бы Клив понял, с кем имеет дело! И в безрассудной попытке принудить пажа, чтобы он прикусил язык ради общего спокойствия, Розалинда сгоряча выпалила:

— Все в округе знают, кто он! И все его боятся! Он убил многих…

Розалинда внезапно замолчала, придя в ужас от своих слов. Черный Меч, однако, спокойно закончил за нее:

— Меня считают известным разбойником, который погубил многих, многих людей, — сообщил он с ледяной издевкой в голосе. Вслед за тем он вытащил из ножен кинжал, и Розалинда с Кливом вздрогнули в тревоге. Злодей невозмутимо поднес конец лезвия к ногтю большого пальца и срезал заусеницу. Потом он спокойно закончил:

— Пора уходить отсюда. Если, конечно, миледи не изменила решения. — Последняя шпилька была адресована Розалинде.

Ох, если бы она могла себе позволить — женщины счастливее не было бы на свете — избавиться от этого жуткого человека! Похоже, его присутствие таит в себе не меньшую опасность для них, чем отсутствие. Но Розалинда понимала, что сейчас не время отказываться от его помощи, особенно после всего, что она пережила, чтобы заполучить его в свое распоряжение. Черный Меч согласился охранять их по дороге в Стенвуд, и, несмотря на все ее недоверие к нему, какое-то чутье говорило ей, что он сдержит свое слово. Его привлекла обещанная награда. Что ж, им придется терпеть его скверный характер и неожиданные скачки настроения, пока они не попадут в отцовский замок. И у нее уйдет немало сил на то, чтобы держать Клива в узде.

— Я остаюсь при своем решении, — твердо ответила Розалинда, Она схватила руку Клива и сильно сжала ее, предостерегая его от любых высказываний. — Но Кливу нельзя вставать. И тем более ходить. Ему вредно напрягаться.

Черный Меч выпрямился во весь свой немалый рост, и на лице у него изобразилось то, что Розалинда не могла назвать иначе, как невыносимо надменной снисходительной ухмылкой. При этом между губами снова блеснули белые ровные зубы. Сейчас, когда неряшливая борода уже не скрывала четких очертаний упрямого подбородка и высоких скул, Розалинда вынуждена была признать, что он весьма привлекателен и даже наделен красотой — грубой и дикой, словно творение самой природы, но бесспорной красотой. Впервые она заметила, что у него светлые, цвета осенней листвы, волосы, отливающие золотом. Рассердившись на самое себя за то, что снова отвлекается на такие пустяки, как внешность Черного Меча, Розалинда нахмурилась.

— Клив идти не может, — настойчиво повторила она. Улыбка на лице Черного Меча стала чуть шире.

— В таком случае он поедет.

7

По лесу перемещался необычный экипаж, то плавно скользя по папоротникам и опавщим листьям, то бороздя тучную землю и время от времени переваливаясь через выступающие толстые корни.

При всем недоверии Розалинды к Черному Мечу, она была восхищена тем, какое замечательное устройство он смастерил всего из трех жердей. Там, где длинные боковые жерди расходились в стороны. Черный Меч натянул ее плащ, так что получилось нечто вроде постели для Клива. Затем он занял место в узком конце между жердями, ухватился за них и зашагал вперед. Он тащил волокушу, как ломовая лошадь, и, несмотря на отсутствие колес, диковинная тележка позволяла везти больного.

У Клива этот экипаж не вызвал восторга, но Розалинде было ясно, что угрюмое недовольство пажа проистекает прежде всего от сознания собственного бессилия.

Сначала он вообще отказался улечься на волокушу, уверяя, что может идти сам. Впрочем, сильнейшее головокружение тут же доказало, что он не способен не только идти, но даже стоять на собственных ногах, и, доведя Розалинду своим упрямством до горьких слез, строптивец наконец вынужден был уступить, но раздражение его от этого нарастало с каждым часом. Розалинда понимала, что Клив донельзя угнетен выпавшими на их долю испытаниями, а более всего — непривычной для него беспомощностью. И вдобавок ко всему прочему его выводило из себя сознание, что им приходится полагаться на такого отпетого негодяя, как этот гнусный Черный Меч. Однако, в то время как Клив совершенно явно не собирался обуздывать свою юношескую непримиримость, Розалинда, напротив, решила всячески поддерживать мир и согласие: что ни говори, незачем раздражать человека, который был их единственной надеждой на спасение. Она от души надеялась, что Клив последует ее примеру и проявит больше благоразумия.

В обществе Черного Меча им придется провести еще несколько дней, и Розалинда не хотела, чтобы дело дошло до драки, ибо не приходилось гадать, кто в этом случае выйдет победителем. Кроме того, она не без оснований предполагала, что их покровитель не станет церемониться с задиристым противником.

И все-таки никакие доводы рассудка, никакое благоразумие не могли совладать с ее собственной обидой на заносчивого разбойника. Да, он согласился доставить их в Стенвуд, но только за вознаграждение. В его душе не было ни капли благодарности к ней, а ведь она уберегла его шею от петли. Какое там! Не прояви она тогда настойчивости. Черный Меч вообще бросил бы ее, как только представилась такая возможность. Что ж, поскольку ей не обойтись без помощи, придется терпеть его присутствие. Но особенно тошно было вспоминать, что они вдобавок женаты. Хорошо хоть то, что это только временный союз, а потом они пойдут каждый своей дорогой. До тех пор, однако, ей придется делать все возможное, чтобы сохранить мир. Ах, с каким наслаждением она предвкушает тот миг, когда «муженек» навеки скроется с глаз долой!

Все в нем бесило Розалинду — даже то, как он вез эту нелепую волокушу. Черный Меч прокладывал путь, таща за собой свое громоздкое сооружение с Кливом, распростертым на плаще, а Розалинда замыкала шествие. Он продирался через подлесок, и казалось, что это не стоило ему никакого труда, словно он гулял налегке, а не волок тяжесть.

Задыхаясь на ходу и из последних сил стараясь не отстать, Розалинда с изумлением спрашивала себя: неужели он не знает, что такое усталость? Похоже, что действительно не знает, молча злилась она. Он просто дьявол во плоти, бессовестный и безжалостный. Дьявол не ведает боли или утомления, знай себе шагает и шагает вперед.

Так они свершали свой путь под пологом величественных дубов и буков, проходя рощи исполинских каштанов, вязов и тисов, и Розалинда совсем уже выбилась из сил. Казалось, в лесу не осталось корня или камешка, на который бы не наткнулись ее босые ноги — ведь башмаков она лишилась, когда пришлось удирать от разбойников. К тому времени, когда их предводитель остановился под сенью особенно густой кедровой рощи, Розалинда уже заметно хромала.

— Почему мы остановились? — раздался сердитый голос Клива.

Розалинда возмущенно посмотрела на него.

— Потому что устали, — отрезала девушка, рухнув на землю там, где стояла, и принялась разминать измученные ноги. — И еще потому, что у меня все ноги изранены, — чуть слышно закончила она.

Клив мигом оставил дерзкий тон.

— Простите, миледи. Это вам надлежало бы ехать на этих адских салазках, а вовсе не мне.

— Не глупи, Клив, — сердито ответила Розалинда, но сию же минуту пожалела, что не сдержала раздражения. — Я скоро отдышусь…

— Мы останемся здесь до ночи.

Черный Меч впервые открыл рот с тех пор, как они тронулись в путь. Розалинда и Клив подняли на него глаза, но он уже углубился в чащу леса. Это была первая возможность поговорить с Кливом наедине, и Розалинда не преминула воспользоваться ею.

— Прошу тебя, Клив, не перечь этому человеку. — Она подняла руку, предупреждая ответ. — Просто поверь мне, когда я говорю, что больше никто не соглашался помочь.

— Но, миледи, — горячо зашептал в ответ паж, — вы же сами сказали, что он разбойник! Как те, что напали на нас. Убийца! Охотится за теми, кто слабее его… А такие, которые сильнее его, не очень-то часто встречаются, — мрачно закончил он.

— Но он же согласился помочь нам.

— Это он так говорит. Но почему он согласился?

— Ради награды. Я… я обещала ему лошадь. И еще оружие. Я уверена, что отец не откажет — ведь я же дала обещание.

Однако утихомирить Клива оказалось не так-то легко.

— И подобный нечестивец согласился помочь вам, полагаясь только на ваше слово? Да откуда он взялся?

Розалинду обрадовало уже и то, что Клив не стал добиваться ответа на первый вопрос, второй же показался ей вполне невинным, и она без долгих раздумий выпалила:

— Из Данмоу. Городок называется Данмоу, и там никто не хотел… не мог… — Она запнулась, судорожно подыскивая какое-нибудь правдоподобное объяснение, в котором можно было бы обойтись без всякого упоминания о весеннем обручении.

— Видишь ли, там был праздник. И все перепились. Ну… и бились об заклад, — сочиняла Розалинда на ходу, изо всех сил стараясь, чтобы рассказ звучал убедительно. — Мэр… Знаешь, он так накачался, что от него невозможно было ничего добиться. — Последнее, по крайней мере, соответствовало истине. — А потом я заметила здоровенного парня, что глазел на травлю медведей. Он тоже побился об заклад.

— Это и был Черный Меч, — перебил Клив, скривившись при этом имени так, словно проглотил какую-то гадость.

— Он потерял все, — поспешила продолжить Розалинда, утешая себя тем, что это тоже может не считаться за ложь. — Но тем не менее все вокруг боялись его. Ну я и подумала… то есть спросила его, не поможет ли он мне, и он польстился на награду.

Клив воззрился на свою госпожу, с трудом заставляя себя поверить в историю, которая была явно шита белыми нитками. Но Розалинда понимала, что истина куда менее правдоподобна, нежели самая неуклюжая сказка. К тому же, вздумай она открыть правду, дело только ужасно усложнится. Для всех будет лучше, если брачный обет, данный ею некоему Черному Мечу, сохранится в строжайшей тайне.

— Значит, он согласился, — повторил Клив, вздохнув и подперев голову рукой. — Просто невероятно! Что его заставило? Если уж он такой дерзкий разбойник, то отчего бы ему не ограбить кого-нибудь и не получить все, что надо?

— Может, он хочет исправиться, — ответила Розалинда, прикусив губу. — Вдруг ему надоела такая беспутная жизнь?

— Или он надумал ограбить вашего отца, раз уж он окажется в милости у милорда? — мрачно возразил паж.

— Ты чересчур подозрителен, — рассердилась девушка. — Мы не в том положении, чтобы привередничать.

— Золотые слова, — раздался сзади низкий голос.

Розалинда виновато вздрогнула и обернулась. Черный Меч появился из леса совершенно беззвучно, и ее чрезвычайно интересовало, много ли ему удалось услышать из их приглушенной беседы. Но даже если Черный Меч и понял, что Розалинда лжет с умыслом — хотя сама она предпочитала думать, что не лжет, а просто утаивает правду, — то не подал виду. Следовало как-нибудь потолковать с ним с глазу на глаз: обстоятельства их знакомства разглашать нельзя.

К великому облегчению Розалинды, Черный Меч оставил опасную тему без продолжения. Снова впрягшись в волокушу, он потащил ее в глубь леса, коротко приказав Розалинде идти за ним.

Розалинда безропотно подчинилась повелительной команде, поскольку восставать не имело смысла, хотя и очень хотелось. Клив тоже сохранял спокойствие, но плотно сжатые губы и без слов изобличали бешенство, до которого доводили пажа высокомерные замашки свирепого провожатого. Просто терпи его самоуверенную властность, смиренно сказала себе Розалннда. Пытка продлится недолго. Как только они попадут домой, она попросит отца заплатить наглецу, и прощай навсегда. Черный Меч. Но Розалинде казалось, что этот день никогда не наступит.

— Ты знаешь, где мы находимся? — негромко спросила она.

— В Восточной Англии. — Он ответил нарочито неопределенно, но потом как будто смягчился:

— Лес скоро кончится. Нам придется пересечь обширную пустошь и поля за ней. Это мы сделаем ночью.

Против столь разумного довода возражать не приходилось, хотя Розалинда и сомневалась, что ее бедные ноги смогут выдержать еще один долгий переход. Обреченно вздохнув, она опустилась на землю и вытащила травы, которые вместе с кувшином прихватила в дорогу, покидая разрушенный замок.

— Есть поблизости вода? — Она посмотрела на Черного Меча, и их взгляды встретились. Снова странная дрожь пробежала по спине, но Розалинда предпочла не обращать на это внимания. — Может быть, речка? Или ручей?

Черный Меч кивком указал куда-то в чащу:

— Там есть родник. И заводь. Тебя проводить?

Неожиданная приветливость застала Розалинду врасплох; она даже подивилась, почему это он сейчас спрашивает, а не распоряжается. Но вода была нужна для Клива, и ей самой хотелось освежиться, так что после недолгого колебания Розалинда согласилась.

— Далеко родник?

— Нет. — Черный Меч внимательно наблюдал, как девушка идет к нему через поляну. — Мальчишке здесь ничто не грозит.

И правда, Клив уже задремал — сказалось изнеможение утомительного пути. Убедившись в этом, Розалинда снова повернулась к страшному Черному Мечу и тяжело вздохнула. Конечно, от Клива ждать защиты не приходилось, но при одной лишь мысли о том, чтобы оказаться наедине с этим верзилой в лесу, Розалинде становилось жутко.

Однако нужно было вымыть лицо и руки и подержать в воде израненные ноги. Крепко зажав в руках кувшин, Розалинда двинулась вслед за Черным Мечом.

В этот полуденный час в лесу было прохладно и сумрачно. Лишь редкие лучи солнца пробивались через мощные кроны. Воздух был пронизан мягким светом, на всем вокруг словно лежала прозрачная зеленая дымка. Они шли молча, стараясь ни единым звуком не нарушить царящую здесь тишину. Узкая тропинка, неуклонно спускаясь вниз, извивалась между исполинскими деревьями, окруженными молодой порослью.

Родник возник перед ними почти неожиданно, потому что их не приветствовало загодя журчание воды, изливающейся из источника. Вода, пробившаяся через расщелину в камнях, образовывала маленькую спокойную заводь и, переливаясь через берега, давала начало тоненькому искрящемуся ручейку. По берегам росли осока и папоротник. Серебристые ивы склонялись над неторопливо текущим ручьем. Вся сцена дышала таким извечным девственным покоем, что при виде нее оба невольно замерли. Затем с радостным возгласом Розалинда устремилась к заводи.

Черный Меч остался сзади, провожая взглядом каждое движение девушки. Та опустилась на колени и наполнила водой щербатый кувшин. Потом отставила кувшин в сторону и закатала рукава, чтобы можно было до локтей погрузить руки в воду. Когда она наклонилась, густые спутанные пряди заслонили от него ее лицо. Однако было ясно, что теперь она плещет воду в лицо и шею и получает от этого величайшее наслаждение. Ее вздох, в котором слышалось столь очевидное блаженство, заставил молчаливого наблюдателя призадуматься.

Что за удивительный цветок эта Роза, таким чудесным образом вызволившая его из лап палача. Он принял ее за дерзкую и развязную шельму, а она оказалась пугливой, как мышка, вздрагивая каждый раз, когда он делал резкое движение. Черный Меч понимал, что у Розалинды есть все основания бояться его. Что она о нем знала? Только то, что ей сказали: он известный разбойник и хладнокровный убийца. Сам он не сделал ничего, чтобы рассеять ее страх, а наоборот, умышленно сохранял по отношению к этим двум птенцам самый угрожающий тон, дабы они вели себя смирно и беспрекословно слушались его.

Сначала он не поверил россказням этой девицы и, если бы не угрызения совести, бросил бы ее в первой же безопасной деревне. Однако она и в самом деле оказалась знатной дамой, так что вернуть ее невредимой под крышу родного дома становилось делом его рыцарской чести.

Но если прямо спросить самого себя: только ли честь заставила его пойти навстречу просьбам девушки? Что управляло им: долг или корысть? При этой мысли лицо Черного Меча потемнело. Проклятье, да не все ли равно, по какой причине он поступает так, а не иначе? В конце концов, не его дело, каким образом девица оказалась в столь бедственном положении, и точно так же — кому какое дело до того, почему он ей помогает? Все, что от него требуется, — доставить миледи к отцу в целости и сохранности и получить обещанное. Розалинда с радостью избавится от него, и он тоже не огорчится, когда она перестанет путаться у него под ногами. Тогда он сможет отправиться на поиски приключений совсем другого сорта — он обязан отомстить тем, кто уготовил ему петлю.

Да, смерть была уже в двух шагах от него. Воспоминание об этом вернуло Эрика к мыслям о предстоящей расправе с неведомыми врагами. В долгие часы, проведенные в темнице городка Данмоу, у него было сколько угодно времени для размышлений, какую цель преследовали его обвинители. Совершенно непричастный к злодеяниям, которые ему приписывали, он поначалу пребывал в уверенности, что местным властям нужен любой незнакомец, которого они могли бы вздернуть для успокоения запуганных жителей окрестных мест. Но чем больше он думал над этим, тем яснее становилось, что с таким же успехом его казни могли желать и сами разбойники, чтобы на время отвлечь внимание от себя.

А теперь — после того как мэр по случаю старинного праздника дал ему возможность спастись — приходилось и вовсе отбросить предположение, что именно власти стремились сунуть его голову в петлю. Нет, очевидно, козла отпущения искали сами бандиты, и никто другой. И тот, кто стоял за спиной бесчинствующих негодяев, сеющих ужас по всей округе, был, без сомнения, достаточно умен, чтобы понять, когда следует затаиться и как отвести подозрения от себя и своей шайки головорезов.

Однако кое-что все равно оставалось неясным. В ту ночь, когда Эрика схватили, он, полусонный, ехал верхом по незнакомой дороге из Лондона в Лэйвенхэм, где собирался принять участие в турнире, и даже не заметил, как к нему подкрались: в какую-то минуту задремал, утомленный долгой дорогой, а в следующую — его уже огрели сзади чем-то вроде бревна. Голова как будто раскололась, и он свалился наземь. Но даже в первые минуты полубеспамятства он отчетливо слышал все, что говорилось рядом.

— Забрать у него меч! — Приказ был обращен к скопищу бандитов, со всех сторон навалившихся на него. — Возьмите меч и принесите мне!

Эрик сопротивлялся, как одержимый, но негодяи одолели его: отняли оружие, скрутили руки за спиной и набросили на голову какой-то мешок. Затем его бесцеремонно взгромоздили на коня и доставили в Данмоу. Эрик так и не увидел тех, кто схватил его. Он слышал только голоса победителей, похвалявшихся успехом своего плана, да и голоса помнились смутно, ибо один из нападавших, видимо главарь, грубым окриком «Молчать, болваны!» пресек дальнейшие разговоры.

Даже сейчас при воспоминании о пережитом унижении кровь бросалась в голову: мерзавцы связали его, словно гуся, предназначенного для жарки, и сдали властям как разбойника по прозвищу Черный Меч.

Черный Меч! Эрик горько усмехнулся. Именно это и тревожило его больше всего, ибо неопровержимо свидетельствовало: подлое дело было отлично продумано. И он угодил прямо в ловушку. Странно одно: если он имел дело с разбойниками, то почему они попросту не прикончили его и не предъявили властям мертвое тело? К чему были все эти хитрости — тюрьма, виселица?

При всем старании Эрик не мог припомнить никого, кто пылая бы к нему такой ненавистью, чтобы измыслить столь подлый и жестокий план. Будучи странствующим рыцарем, он порой сражался в отрядах разных лордов. Случалось и такое, что за оговоренную плату он исполнял за них рыцарскую повинность, в которой они присягали своим сюзеренам. В перерывах он бился на турнирах, кормясь призами, достающимися победителю, но в его прошлом не было ничего, что могло бы породить столь бешеную злобу к нему. Так почему же кто-то возжелал погубить его, да еще так изуверски? Во всем этом угадывалось нечто зловещее, что выходило далеко за рамки обычных разбойничьих злодейств.

В бессильной ярости Эрик сжал кулаки. Почему какие-то люди хотели его смерти, в конце концов было не столь уж важно. Значительно важнее — кто эти мерзавцы, поскольку он намерен отыскать их и воздать им по заслугам. И кем бы они ни оказались — им скоро придется убедиться, что они совершили непоправимую ошибку, избрав мишенью сэра Эрика из Уиклиффа.

Лицо Эрика налилось гневом. И в эту самую минуту Розалинда оглянулась. Уловив испуг в глазах девушки, Эрик встревожился, прекрасно сознавая, что вид у него, должно быть, устрашающий. Едва он сделал шаг в ее сторону, Розалинда вздрогнула и испуганно отступила в воду. Эрик сразу остановился, не желая пугать девушку еще сильнее. Он внимательно смотрел на нее, и тут странная мысль закралась ему в голову.

Розалинда не двигалась с места: в ней боролись страх и возмущение. Она подобралась, готовая при малейшей опасности пуститься наутек. Ее лицо дышало негодованием и презрением к нему. Стоя по щиколотку в воде, с закатанными рукавами, в юбке, обвисшей под тяжестью намокшего подола, Розалинда выглядела юной и хрупкой, но от пристального взгляда Эрика не ускользнули округлые женские формы. Он отметил крутой изгиб бедер под грубой шерстяной тканью и упругость молодых грудей, натянувших лиф. Потом он перевел взгляд на лицо, и мелькнувшая в голове мысль показалась еще более заманчивой.

Розалинда смыла грязь, въевшуюся в кожу за эти дни. От нее веяло свежестью и здоровьем юности: матово-белое лицо с нежным румянцем на щеках было не из тех, что легко забываются. Сверкающие капли воды, как бриллианты, играли на тонкой коже и густых ресницах, разбрасывая искорки солнечного света.

В этом золотистом ореоле Розалинда походила на лесную нимфу: пугливую и отважную, ускользающую и зовущую к себе. Ресницы у нее дрогнули, и Эрик присмотрелся к ее глазам.

Какие необычные, поразительные глаза. В их золотисто-зеленой прозрачной глубине постоянно что-то менялось, они были окаймлены более темным синим ободком, и, может быть, именно этот контраст производит такое ошеломляющее впечатление.

Как же он раньше не заметил этого? Эрик невольно подался вперед: мысль, которая могла показаться бредовой, начала приобретать более отчетливые очертания. Но Розалинда отступила на несколько шагов и тревожно огляделась, ища путей к спасению.

— Я не собираюсь причинять вам зло, госпожа Роза.

Розалинда настороженно взглянула на него: на лице ее читалось нескрываемое недоверие.

— Ты же кормишься тем, что причиняешь людям зло, — отпарировала девушка.

— Я не обидел бы ту, которой обязан жизнью.

Эрик видел, что Розалинда все равно не верит ему. Она удивленно посмотрела на него, отвела глаза и, не удержавшись, снова бросила на него любопытный и в то же время скептический взгляд. Нет, чем дальше, тем больше Эрик проникался уверенностью, что его идея совсем не безумна. Само небо послало ему эту девушку. Он повернулся и с беспечным видом направился к более глубокой части заводи. Там он присел на корточки у молчаливого родника и, набрав в руку камешков, принялся лениво швырять их по одному в воду. Какая польза, если он спугнет девушку, особенно теперь, когда стало ясно, что она могла бы помочь его мести свершиться? Видя, что напряжение не отпускает Розалинду и она по-прежнему готова вспорхнуть при любом неосторожном движении, Эрик понял: ему придется приложить немало стараний, чтобы разрушить превратное представление о себе, которое у нее сложилось.

— Расскажи мне о грабителях, напавших на ваш отряд под Данмоу.

Розалинда с подозрением взглянула на него, и ее лицо вспыхнуло от гнева при воспоминании о событии, перевернувшем всю ее жизнь.

— Это были твои люди? — с вызовом спросила она.

— Нет.

— Да, пожалуй, не твои — вы же все сидели под замком. А в других обстоятельствах вы бы не поколебались сделать то же самое.

— Те двое, которых повесили, мне незнакомы. — Эрик бросил на Розалинду невозмутимо-спокойный взгляд. — И не в моих привычках нападать на беззащитных женщин и неопытных юношей.

С минуту Розалинда обдумывала его слова, затем глаза ее сузились.

— Не хочешь ли ты сказать, что ты не вор и не убийца? — Ее темные брови чуточку приподнялись. — И что ты неповинен в тех преступлениях, из-за которых оказался на эшафоте?

Ее недоверие вынудило Эрика горько улыбнуться:

— Если бы я сейчас сказал, что это так и есть, — ты поверила бы?

Розалинда вздернула подбородок и одарила Эрика уничтожающим взглядом.

— Нет, не поверила бы.

Его улыбка угасла. Конечно, а почему она должна поверить? В его роли преступника, приговоренного к повешению и чудом избежавшего петли, — разве можно было признать в нем рыцаря? Презрение Розалинды, вместо того чтобы навсегда покончить с взлелеянной им мечтой, лишь укрепило этот дерзкий замысел. Придет время, когда она не сможет с такой легкостью отмахнуться от него.

— Что ж, тогда и говорить не о чем, — заключил он, равнодушно пожав плечами.

Установилось краткое неловкое молчание, в течение которого они испытующе смотрели друг на друга. Эрик понимал, что девушка мысленно прикидывает, насколько он опасен для нее и в какой мере можно доверять его обещанию проводить их до самого Стенвуда. Но он уже не колебался. Он проводит ее до замка, но не ради коня и оружия, а ради иной, куда более заманчивой награды.

Его глаза задержались на тонком лице, обрамленном копной волос цвета красного дерева. Она такая же деревенская девчонка, как он разбойник с большой дороги. Волей судьбы старинный обряд весеннего обручения сделал их мужем и женой. И хотя оба видели в этом временном союзе лишь средство вырваться из того отчаянного положения, в котором очутились, теперь Эрик усмотрел в нем несравненно более серьезные преимущества. Если рассказ Розалинды о смерти брата правдив, значит, она единственная наследница отца. А сейчас она его жена.

Эрик окинул взглядом ее фигуру, и его бросило в жар. Они женаты, и теперь он вполне сознавал, как важно для него, чтобы их брак не распался, даже если у Розалинды на сей счет совсем другое мнение. К чертям этот дурацкий срок: год и один день! Ей предстоит унаследовать замок и земли, а он, хоть и безземельный бастард, — рыцарь в расцвете сил и вполне достойный супруг. Оставалось лишь убедить в этом Розалинду или, точнее, ее отца.

Эрик встал на ноги, крайне обрадованный неожиданным подарком судьбы. До сих пор он никогда не задумывался о женитьбе, но в нынешних обстоятельствах брак открывал прямо-таки блестящие возможности. Привлекательная леди в супружеской постели, а в придачу — мощный замок, дающий надежное и удобное убежище. Не надо больше зарабатывать себе на пропитание турнирами и наниматься за гроши на службу. С деньгами придет и могущество, а обладая властью, он получит куда больше возможностей для возмездия. И Эрик горячо возблагодарил Всемогущего, который в своей безграничной милости послал ему столь необычайного ангела в ответ на его молитвы.

— Возвращайся к своему больному, — сказал он, чуть усмехнувшись. — Я попробую раздобыть какую-нибудь дичь.

Эрик повернулся и двинулся в глубь леса.

Розалинда посмотрела ему вслед со смешанным чувством тревоги и недоумения. Вдруг он не вернется? Она понимала, что нуждается в нем, какую бы сильную неприязнь он ни вызывал. Вздумай Черный Меч бросить их, она бы не знала, что и делать.

Тем не менее, сама не зная почему, Розалинда была уверена, что он обязательно вернется. В те томительные мгновения, когда их взгляды встретились и не могли разойтись, что-то изменилось. Но что? Возможно, их защитник подумал, что сумеет добиться от ее отца большей платы, или ему пришло в голову потребовать выкуп за нее? Впрочем, в любом случае за ним требовалось глядеть в оба.

Розалинда не отводила взгляда от широкой спины, пока Черный Меч не скрылся в чаще, а потом выбралась на берег. Он не тот человек, которому стоит доверять, еще раз напомнила себе Розалинда, но он придет назад — хотя бы ради награды, которую рвется получить. Девушка потерла рукой впалый живот — желудок совсем подвело от голода. Хочется надеяться, что ему повезет на охоте: если и дальше придется путешествовать натощак, вряд ли она угонится за этим здоровяком. Но если удастся подкрепиться, они пойдут намного быстрее. А как только доберутся до Стенвуда, надо будет поскорее спровадить опасного провожатого, напомнила себе Розалинда.

8

Уже стемнело, а Клив все еще спал. К вечеру Розалинда набрала горчицы, тимьяна, дикого лука и сладких стеблей тростника. Когда из леса появился Черный Меч с двумя выпотрошенными кроличьими тушками, Розалинда быстро развела огонь и начала тушить зелень. Черный Меч тем временем освежевал тушки и смастерил примитивный вертел. Пока готовилась еда, разговор между ними не клеился. К несчастью, любоваться они могли только друг на друга.

Черный Меч, очевидно, выкупался, перед тем как вернуться, потому что одежда на нем была влажной, а светлые волосы, тщательно зачесанные назад, спадали на плечи аккуратными прядями. Розалинда тоже воспользовалась возможностью вымыть в ледяной воде и волосы, и тело, хотя и проделала все это в большой спешке. Хрустнет ли ветка, зашуршат ли листья — малейший шум заставлял ее вздрагивать. Она опасалась, как бы Черный Меч, вернувшись, не стал подглядывать за ней, но даже страх не мог пересилить желание смыть с себя грязь. Розалинда погрузилась в холодную воду там, где было поглубже и торопливо натерла кожу пучком мыльного корня. Потом, свежая и бодрая, она, как могла, отжала полотняную сорочку и выстирала разодранное платье, дрожа от холода в мокрой сорочке, облепившей тело. Пока платье сохло, разложенное на глянцевитых кустах падуба, девушка собирала все съедобные травы и корни, которые ей удалось отыскать. Сейчас она чувствовала себя намного лучше, хотя платье было еще влажное.

Розалинда расчесала пальцами длинные, уже почти просохшие волосы, разбирая спутанные пряди и приглаживая непокорные завитки. Ее взгляд снова и снова тянулся к попутчику, что так молчаливо сидел по другую сторону костра. Хотя последние лучи заходящего солнца еще окрашивали западный край неба, под деревьями уже сгустилась тьма. Пламя костра ярко освещало фигуру Черного Меча, выхватывая ее из окружающего сумрака, и Розалинда призналась себе, что ее не оставляет равнодушной его бьющая через край мужественность.

В нем ощущалось нечто дикое, присущее огромному хищному зверю. Дрожащие отблески огня высвечивали четкий овал лица: высокие скулы, твердый подбородок, глаза, пронизывающий взгляд которых лишал Розалинду спокойствия. Только в очертаниях рта угадывался намек на мягкость, ибо изогнутая линия полных губ была безупречна. В памяти сразу ожило непрошеное воспоминание о поцелуе, которым Черный Меч наградил ее у виселицы, и Розалинда почувствовала, что на щеках выступает легкий румянец. Он поцеловал ее в угоду толпе, одернула себя девушка, и поступил так, чтобы поддержать развеселое настроение зевак и облегчить бегство. Розалинда не забыла и его насмешливый совет: «В следующий раз не забудь открыть рот». Зато потом он готов был бросить ее на произвол судьбы и тем самым ясно показал, что женские чары временной жены оставили его вполне равнодушным. Все его желания сводились к лошади, оружию и деньгам. А шальная девчонка, каковой она ему казалась, ни в малейшей степени не интересовала спасенного ею разбойника.

Рассуждая здраво, его безразличие не должно было задевать Розалинду. Наоборот, если бы он не остался глух к ее прелестям, это только осложнило бы дело. И тем не менее каждый раз, когда этот человек оказывался рядом, Розалинда начинала закипать от злости. Уж очень он самодоволен, возмущалась она, без нужды помешивая заостренной палочкой овощи в глиняном котелке-кувшине. Было бы чем чваниться: ни чести, ни совести — сила, как у медведя, да неоспоримая мужская стать.

Черный Меч тоже наклонился к костру и повернул кроликов на самодельном вертеле. Но его взгляд не отрывался от девушки, и ее сердце по необъяснимой причине забилось сильнее.

— Мясо почти готово.

При звуке низкого, рокочущего голоса у Розалинды пересохло во рту.

— И овощи тоже, — пробормотала девушка, нахмурясь, опустив голову так, чтобы волосы, упав на лицо, заслонили ее от смущающего душу взгляда.

— Мы тронемся в путь, как только полностью стемнеет.

— Тогда нужно разбудить Клива.

— Пусть спит, — остановил Розалинду Черный Меч, прежде чем она успела двинуться к юноше. — Похоже, ему нужен отдых, а мы между тем можем кое-что обсудить за ужином.

— Обсудить? — Взгляд Розалинды метнулся к нему. Что-то в его голосе обеспокоило ее, хотя она не могла бы определить, что именно. — Что обсудить?

Но Черный Меч лишь пожал плечами и неопределенно улыбнулся.

— Думаю, ты могла бы рассказать мне о Стенвуде.

— О Стенвуде? — переспросила Розалинда, теперь уже уверенная, что дело нечисто.

— Именно. Ведь это твой дом, разве не так?

— Да, конечно, — отозвалась Розалинда, прикусывая нижнюю губу. — Но меня там не было восемь лет.

Черный Меч снова повернул вертел и продолжил расспросы:

— Почему же ты так долго отсутствовала?

Розалинда помешкала с ответом, пытаясь догадаться, к чему он клонит, однако сочла, что правдивый ответ не сулит никакой опасности.

— Моя мать умерла, когда родила брата. Нас отослали жить к дяде и тете в Миллуорт-Касл. Но Джайлс умер… — Горестное воспоминание заставило девушку смолкнуть, и некоторое время тишину нарушали только шум ветра в кронах деревьев да уютное потрескивание костра.

— И чем ты займешься, когда приедешь?

Розалинда подняла на собеседника печальный взор:

— Не знаю… А, я понимаю, о чем ты. — Она снисходительно улыбнулась. — Расскажу отцу, что это ты помог нам добраться до дома. Что без тебя мы бы просто погибли. Если ты беспокоишься о награде…

— Нет, — перебил ее Черный Меч, — я имел в виду, чем ты будешь заниматься, когда вернешься в Стенвуд?

— Ах вот что! — Брови Розалинды слегка приподнялись — она не ожидала подобного вопроса. Ему-то какое дело до этого? — Полагаю, я буду вести хозяйство в замке, по крайней мере до тех пор, пока отец не выберет для меня мужа.

Последние слова еще не успели слететь с языка, как Розалинда от души пожалела, что они были сказаны. Ни Черный Меч, ни она сама ни разу не заводили в открытую разговор о злополучном обручении. И сейчас, когда столь неожиданно — хотя и косвенно — речь зашла об этом деликатном предмете, Розалинда не была уверена, что хочет обсуждать его.

У костра повисло неловкое молчание. Черный Меч снял вертел с кроликами и положил их остывать на пару рогатин, воткнутых в землю. Усевшись поудобнее, он устремил на Розалинду взор ясных серых глаз.

— Ты не можешь выходить замуж, пока не минет год и один день, — как бы между прочим проронил он.

Розалинда даже порадовалась, что он высказался без обиняков.

— Да, я знаю.

— Твой отец, несомненно, сумеет это понять, — заметил Черный Меч столь же небрежно.

На сей раз Розалинда встревожилась:

— Я… я надеялась…

Она коротко вздохнула. Отцу незачем знать об их обручении. Поступки сэра Эдварда трудно предугадать заранее. Она боялась сообщить ему о смерти Джайлса, а ожидать, чтобы он признал этот языческий брак, — это уж чересчур.

Нет, Розалинда и раньше пришла к мысли, что не станет рассказывать отцу про обручение, а теперь еще более укрепилась в этом решении.

— Свою награду ты получишь, — сказала она предельно холодным тоном, — но только в том случае, если мой отец не услышит ни слова о той отвратительной церемонии.

Затаив дыхание, она ждала ответа.

— Но получу ли я ту награду, которую желаю? — спросил Черный Меч, уже откровенно развлекаясь.

У Розалинды сердце ушло в пятки. Ну вот и докатились, подумала она. Теперь, когда этот негодяй обдумал на досуге, каким образом можно извлечь из ее несчастий наибольшую выгоду, он собирается торговаться с ней, понимая, что ее жизнь в его руках. И жизнь Клива тоже. Но вспыхнувший в ней гнев оказался сильнее страха.

— Ты согласился нас проводить за лошадь и оружие. И за кошелек с золотом в придачу. Больше я ничего не могу обещать. Платить будет мой отец. Если хочешь поторговаться — торгуйся с ним.

Она воинственно уставилась на Черного Меча, надеясь, что ее отважный вид заставит его хорошенько подумать, прежде чем приступать к осуществлению своих подлых корыстных замыслов.

Но Черный Меч остался невозмутим, и Розалинда на мгновение впала в панику. Ведь не может же он обнаглеть до того, чтобы потребовать за нее выкуп! У него ни оружия, ни возможности скрыться, и никого, кто помог бы ему довести до конца столь предательский замысел. Каким же глупцом надо быть, чтобы предпринять такой опрометчивый шаг!

Черный Меч выглядел столь беззаботным и уверенным в себе, что Розалинде оставалось только гадать — а вдруг он все-таки способен на это решиться?

— Насколько помню, это ты предложила коня, оружие и золото, — последовало беспечное возражение. — Я же тогда ответил только, что согласен принять награду. Но я оставил за собой право определить, что это будет за награда.

Розалинда беспокойно переменила позу на бревне, служившем ей сиденьем.

Опровергнуть его слова было трудно: ведь действительно именно она тогда сказала, какую награду ему обещает. Но чего же хочет этот неблагодарный висельник, если ему не достаточно коня, оружия и денег?

— Я спасла тебе жизнь, — с ядовитой иронией напомнила она.

— По единственной причине — рассчитывая, что я могу оказать тебе ту же услугу. Будем считать, что тут мы квиты.

— Ты же пока не доставил нас в Стенвуд, — сердито возразила Розалинда.

— Но доставлю, — спокойно ответил Черный Меч. — А когда это произойдет, я потребую свою награду.

Розалинда так разгневалась, что совсем утратила способность рассуждать здраво. Ее возмутило его ненасытное корыстолюбие и полное отсутствие обычной человеческой благодарности. А к возмущению примешивалась доля — совсем маленькая доля — какого-то разочарования. Ведь тогда в Данмоу, увидев его на эшафоте, она подумала, что он отличается от двух других разбойников. Он был грязен, одет в непристойные лохмотья и, по общему убеждению, заслуживал петли за гнусные злодейства. И тем не менее в нем ей померещилось странное достоинство. Но теперь приходилось признать, что он ничем не лучше, а может быть, еще хуже остальных. Ибо мало того, что он жесток и начисто лишен совести, он еще хитер и коварен. Как она могла так ошибиться?

Впрочем, никакой ошибки не было. Она была загнана в угол и сумела воспользоваться единственной возможностью, которая ей подвернулась. И сейчас — точно так же, как тогда — она должна найти наилучший выход из положения. Розалинда вздернула подбородок и устремила на Черною Меча взгляд, исполненный презрения.

— В таком случае сделай одолжение, назови ту цену, которую собираешься потребовать.

Он улыбнулся, и лицо у него приняло совсем не то выражение, которого следовало бы ожидать от такого подлого корыстолюбца. Глаза заискрились теплым светом, а губы раздвинулись в самой естественной и искренней улыбке. У Розалинды сердце екнуло в груди, и на мгновение она чуть не утратила бдительность, но тут же напомнила себе, что ни в коем случае нельзя поддаваться на обман. Именно теперь, когда он, чисто умытый, кажется таким красивым в золотых отблесках огня, надо быть готовой к самому худшему.

— Ну? — поторопила она его с ответом, потому что Черный Меч продолжал молча смотреть на нее, сохраняя на лице то же дружелюбное, хотя и несколько смущенное выражение. — Чего ты хочешь?

Черный Меч швырнул в огонь ветку, которую держал в руках, и глубоко вздохнул.

— Прежде чем кончится этот год, мы должны обвенчаться в церкви, как полагается.

Потребуй он луну с неба, Розалинда не была бы столь ошеломлена. Обвенчаться в церкви?! Она тряхнула головой в уверенности, что неправильно поняла его слова. Однако лицо Черного Меча, внимательное и выжидающее, свидетельствовало: ошибки не было. Она все расслышала правильно, но в это невозможно было поверить. Потом она сообразила, что так и сидит, разинув рот от изумления, и поспешно сжала губы.

— Но это… это же ни с чем не сообразно, — сумела наконец выдавить Розалинда. — Нелепость какая-то. Это… Нет… Это немыслимо.

Не в силах усидеть на месте, она встала и перешла поближе к тому месту, где спал Клив.

— Мы уже женаты, — продолжал рассуждать Черный Меч, как будто и не слышал ответа Розалинды.

— Этот языческий ритуал не идет ни в какое сравнение с настоящей свадьбой, — вознегодовала она.

— Именно поэтому я и хотел бы обвенчаться в церкви. — Он встал, намереваясь подойти к Розалинде. — Возможно, если бы я рассказал тебе немного о себе…

— Нет! — задохнулась Розалинда, шарахаясь в сторону. При этом она постаралась, чтобы костер оставался между ними.

Черный Меч явно не шутил, он был совершенно серьезен, когда выдвигал свое нелепое требование — чтобы их обвенчали по-настоящему. Сердце девушки забилось чаще, и, когда Черный Меч снова сделал попытку приблизиться, потрясение Розалинды перешло в настоящую панику.

— Мне достаточно и того, что я уже знаю о тебе! Ты низкорожденный вор и… убийца!

Их разделяло пламя костра, и, освещенный этим пламенем, он казался Розалинде подлинным демоном, посланным, дабы превратить ее жизнь в ад: огромный и могучий, он обуздал на время свой лютый нрав, но от этого не стал менее опасным. А она… чем она могла защититься от него? Черный Меч снова улыбнулся, но уже холоднее и насмешливее.

— Скажите мне, леди Розалинда, — спросил он, с особенной издевкой признося это обращение, — что вас тревожит сильнее? То, что я, по вашему мнению, преступник, или то, что низкорожденный? — Так как девушка не отвечала, а только настороженно смотрела на него, Черный Меч продолжал:

— Будь я преступником благородного звания, вы снизошли бы к моему предложению? Или, быть может, окажись я низкорожденным, но честным, — вы сказали бы «да»?

Доведенная насмешкой до белого каления, Розалинда не стала ходить вокруг да около:

— Едва ли стоит об этом говорить, поскольку ни честностью, ни знатностью ты похвалиться не можешь. Лучше бы тебе удовольствоваться конем и мечом, потому что это самое большее, на что ты можешь рассчитывать!

И в этот полный напряжения момент Клив застонал, повернулся и, резко дернувшись, сел.

— Миледи?

На лагерь упала тишина. В неровных отблесках догорающего костра фигура каждого золотым ореолом вырисовывалась на фоне окружающей тьмы. Еда была готова, но никто к ней так и не притронулся. В костре треснуло полено, и с коротким шипением взметнулся вверх язык пламени. В лесу уже начали свою перекличку ночные птицы, вечерний ветер нес прохладу и придавал сил. Но самый воздух, казалось, потрескивал от нарастающей враждебности, столь чуждой и неуместной в этом мирной прохладе.

— Леди Розалинда?.. — снова вопросительно произнес Клив, переводя взгляд со своей госпожи на мужлана, что так угрожающе возвышался над костром. Лицо юноши посуровело, и, сделав отчаянное усилие, он ухитрился встать. — Что он задумал? — с подозрением спросил паж.

Розалинда мигом оказалась рядом и обняла Клива за плечи, помогая пошатнувшемуся юноше удержаться на ногах.

— Ну что ты, Клив. Все в порядке. А вот тебе нельзя вскакивать так резко, — добавила девушка самым обычным тоном, на какой оказалась способна. Она метнула выразительный взгляд, то ли требуя, то ли умоляя, чтобы Черный Меч в присутствии пажа вел себя осмотрительно.

Однако, когда тот, нахмурившись, решительным шагом двинулся к ним через поляну, Розалинда перепугалась, вообразив, что негодяй намеревается втянуть в их спор и больного. Но, к ее немалому изумлению. Черный Меч просто помог ей снова уложить юношу, вопреки его слабым протестам.

— Вот так и лежи, — коротко бросил он Кливу, а затем снизошел до объяснения:

— Твоя госпожа и я разошлись во мнениях насчет того, как лучше действовать дальше. Но, поскольку я — по ее просьбе — взял на себя заботу о вашем благополучном возвращении домой, я и оставляю за собой право решать, как это сделать. — Он мельком взглянул на Клива. — А сейчас предлагаю всем поесть, чтобы набраться сил: путь предстоит не близкий, и нужно пройти его, пока темно.

Столь разумные речи, казалось, несколько успокоили Клива, но сама Розалинда почувствовала, как двусмысленно они звучат, и едва удержалась от язвительного ответа. Но делать было нечего: не открывать же Кливу тайну ее постыдного союза с этим человеком. Не дай Бог, если Клив узнает о данном ею брачном обете. Возможно, она и сумела бы пресечь его попытки кинуться на защиту ее чести, но все равно ее постоянно преследовал бы страх: а вдруг Клив, при его-то вспыльчивости и несдержанности, проболтается еще кому-нибудь? А Розалинде больше всего на свете хотелось, чтобы об ее участии в обряде весеннего обручения не узнал никто, особенно отец. Значит, все случившееся нужно сохранить в тайне. Но если этот ужасный человек будет настаивать, чтобы она исполнила обет…

Даже вообразить такое было жутко.

Еле передвигая одеревеневшие ноги, подавая спутникам еду, она не переставала прикидывать в уме, как бы выпутаться из этой новой беды. Не обнаружив никакой спасительной зацепки, Розалинда попыталась вспомнить что-нибудь такое — из сказанного или совершенного им, — что можно было бы обратить против нежданного искателя ее руки или использовать для его обвинения. Вот уж с этим у нее никаких затруднений не возникло, и Розалинда, ради утоления подавленной ярости, с мстительным удовлетворением перебирала в памяти все те случаи, когда он грубо или непочтительно обращался с ней. Принимая во внимание, сколь кратким было их знакомство, таких случаев набралось ужасающе много.

К тому времени, когда Черный Меч загасил огонь и уничтожил последние следы их временной стоянки, Розалинда уже была накалена настолько, что из всех желаний у нее осталось только одно: все это бросить ему в лицо и от души сообщить, что именно она о нем думает. К сожалению, пришлось отказать себе в этом удовольствии: пора было трогаться в путь, и Клив не спал. Хотя и неохотно, он занял свое место на волокуше, в которую вновь впрягся Черный Меч, и теперь глаза пажа неотступно следили за идущей сзади девушкой. В молчании они покинули темный лес и двинулись по проселочной дороге, пересекающей открытую пустошь. Однако Розалинда понимала, что разговор о том обете, который она дала отвратительному Черному Мечу, отнюдь не исчерпан. Он обязательно снова заведет об этом речь, и она должна быть к этому готова. Теперь он не застанет ее врасплох.

Казалось, они шли вечность, неустанно шагая все вперед и вперед. На востоке взошел серебряный серп луны и медленно поплыл по необъятному куполу неба. Если бы не луна, Розалинда потеряла бы всякое представление о том, в какую сторону они направляются. Ей удалось понять только одно: их путь лежит на восток, туда, где взошла луна и откуда придет рассвет. Молчаливый великан, без каких-либо водимых усилий тянувший волокушу, должно быть, знал, куда их ведет. Но, судя по движению луны, Розалинда и сама могла убедиться, что, в общем, они идут правильно. Дважды они проходили через поля, обнесенные каменными оградами, оставляя в стороне темные, погруженные в сон деревни. Один раз на пути попался пастух, дремлющий посреди овечьего стада, но путники предусмотрительно избегали всяких встреч с людьми: они были слишком уязвимы для нападения.

Миновали долгое часы, и наконец забрезжили на востоке первые лучи занимающейся зари, К этому времени ноги у Розалинды онемели от усталости, ступни были сбиты вконец, а на одном из пальцев, похоже, образовался нарыв. В темноте Розалинда не раз спотыкалась о камни, но она запретила себе хныкать или жаловаться. Впрочем, если бы она и дала волю слезам, думала она со злобной язвительностью, этому скоту было бы все равно. Он даже ни разу не оглянулся, а ведь должен был хотя бы удостовериться, что она не отстала! Случись так, что она свалилась бы от изнеможения, — он бы и не заметил. То-то славный муженек из него бы получился!

Когда они вышли к ручью, берега которого густо поросли ивами. Черный Меч опустил на землю свой конец волокуши, а Розалинда, не останавливаясь, оскорбленно прошествовала мимо него к пологому травянистому берегу и, слегка приподняв юбки, вступила в ледяной поток.

— А-ах! — вырвался у нее блаженный стон, когда холодная вода остудила горящие ноги. То зарываясь ступнями в мелкую скользкую гальку на дне ручья, то перекатывая камешки пальцами ног, она упивалась дивным чувством облегчения. Розалинда забрела поглубже — туда, где ей было почти по колено, и наклонилась, чтобы зачерпнуть пригоршню воды: ей хотелось пить.

— Как твои ноги?

Слова прозвучали совершенно спокойно, но от неожиданности Розалинда вздрогнула и резко выпрямилась: прямо позади нее стоял Черный Меч.

— Ноги?.. Ах, ноги… С ногами все прекрасно. — Она отступила на шаг, покрепче вцепившись в собственную юбку.

— У меня сохранились шкурки от тех двух кроликов. Если хочешь, могу сделать что-то вроде башмаков.

С этими словами он снова шагнул к ней, и Розалинда снова попятилась. Испуганная его близостью и ошарашенная столь удивительной заботой, она совершенно упустила из виду, что стоит в холодном потоке, который уже увлекал за собой намокшие подолы ее сорочки и тяжелого платья. Течение оказалось более сильным, чем ей показалось вначале, а дно более скользким. Розалинда пошатнулась, не в силах удержать равновесие и устоять на ногах, но мужчина, стоявший перед ней, мгновенно схватил ее за руки и подтащил ближе к себе — на твердое дно.

— Будь осторожней. — На суровом лице мелькнул намек на улыбку. Их взгляды встретились. Розалинда будто сквозь сон ощущала, как его ладони скользнули по ее рукам и едва заметно сжались. Сердце заторопилось так, словно в груди зазвучала тысяча барабанов, и причиной тому был не только страх, но и какое-то иное — внезапное и странное — волнение. Что-то мелькнуло между ними, подобно искре — острое, сильное и весомое. Она почувствовала что-то похожее еще на помосте виселицы, когда, разозлившись, вцепилась в его тунику, а сейчас это ощущение оказалось еще более сильным.

Все-таки это страх, сказала себе Розалинда, зачарованно глядя в серые глаза. Так змея отнимает у мыши способность шевелиться, так цепенеет заяц под взглядом совы. Этот Черный Меч — хищник, а она его злополучная жертва. Чутье подсказывало Розалинде, что он не замышляет против нее зла, — во всяком случае, в том смысле, какого она могла бы опасаться. Откуда-то снизу, из глубин ее естества, поднималась горячая волна, окатывая тело непривычным жаром, а Розалинда так и стояла, прикованная к месту мощным, хотя и бережным захватом сильных рук. Потом Черный Меч придвинулся еще на полшага, и тут же, как по волшебству, рассудок Розалинды встрепенулся и пришел ей на выручку. Резким рывком она освободилась.

— Убери руки! Я вполне могу сама позаботиться о себе.

— Вот как? — Его брови недоверчиво поднялись. — Должно быть, и мужа ты подобрала на виселице в Данмоу именно потому, что способна так хорошо заботиться о себе?

Розалинда с радостью взяла бы назад, произнесенные в запальчивости слова. Не стоило бы снисходить до пререканий с подобным невежей. По мере сил приосанившись, она одарила Черного Меча убийственно холодным взглядом.

— Тем не менее я нашла выход из своих затруднений, не так ли? А заодно и тебе помогла выбраться из твоих.

Скользя и оступаясь, Розалинда перебралась вверх по течению и остановилась там, где кряжистый кедр образовал надежную преграду между нею и ее опасным покровителем.

При этом она не заметила легкой улыбки, пробежавшей по его лицу, и не вполне расслышала слова, которые он тихо пробормотал себе под нос:

— Угораздило же тебя попасть из огня да в полымя, сладчайшая моя женушка. Да и я, кажется, рано обрадовался.

Розалинда тревожно поглядывала на него, сбитая с толку его странным настроением, одновременно она пыталась отдышаться и умерить бешеный бег сердца. Что за дьявольские козни плетет он на сей раз? Не думает ли он, что сможет купить ее согласие на этот смехотворный брак за пару башмаков из кроличьих шкурок? Или, по его мнению, она такая безмозглая дурочка, что растает от его упорного взгляда?

Уж не собирался ли он поцеловать ее?

Розалинда оглянулась. У ручья все еще неясно вырисовывался неподвижный силуэт, и она нервно облизнула губы. Ей тут же вспомнился их поцелуй на эшафоте, что вызвал столь бурный восторг зрителей. Толпа одобрительно хлопала в ладоши, свистела и требовала продолжения. А Розалинда была ошеломлена и перепугана сверх всякой меры.

И все-таки это было не вполне точно — какой смысл скрывать правду от самой себя, думала Розалинда, рассеянно глядя, как Черный Меч наклоняется, чтобы набрать в ладони воды для питья. Да, ее приводило в ужас положение, в котором она оказалась; да, ее ошеломила дерзость поцелуя — все это так. Но ни с чем не сравнимое ощущение твердых губ, прижатых к ее губам, вызвало какой-то отклик и в ней самой.

— Пресвятая Богоматерь, — с мольбой воззвала Розалинда и быстро сотворила крестное знамение: ее заливала новая волна того же жаркого томления. Да что же это со мной творится, в тревоге спрашивала себя Розалинда, склоняясь к ручью, чтобы смочить разгоряченное лицо. И все же ее поневоле мучило любопытство: на что же был бы похож тот поцелуй, если бы она разомкнула губы? По-видимому, именно так и надо целоваться. Для проверки Розалинда провела по губам кончиком языка, поражаясь их странной чувствительности. Но, тут же устыдившись своей суетности, она отказалась от дальнейших попыток найти ответы на столь неподобающие вопросы. Все эти чувства надо приберечь для мужа… для настоящего мужа, поспешно уточнила девушка.

Оглянувшись еще раз и обнаружив, что Черный Меч куда-то исчез, Розалинда почувствовала — сколь ни досадно было в этом признаваться — мгновенный холодок разочарования. Она прекрасно понимала, что с этим человеком следует постоянно быть начеку: он преступен и злонамерен по самой своей сути; и тем не менее какое-то странное, не изведанное раньше любопытство не оставляло Розалинду. Она поспешила заверить себя, что подобные волнения должны быть свойственны любой девушке, достигшей брачного возраста. Но, медленно нащупывая дорогу в полумраке предрассветного леса, Розалинда не могла отделаться от мысли, что к страху, неприязни и недоверию, которые она испытывала к Черному Мечу, прибавилось некое новое чувство. До сих пор он был для нее просто чужим и чуждым человеком и с его присутствием приходилось мириться, чтобы благополучно добраться до дома.

А теперь она видела в нем загадку, таинственную и увлекательную. Загадку, которая требует разрешения и не дает покоя. Но глубже разбираться в собственных чувствах Розалинда себе не позволила.

9

Они подкрепились остатками жареного кролика с салатом из листьев одуванчика, тысячелистника и подорожника, которые собрала Розалинда. У Клива впервые прорезался хороший аппетит, и Розалинду искренне радовало, что ему становится лучше. Но вместе с прибывающими силами на глазах росла и его враждебность по отношению к их таинственному защитнику.

— Нам он больше не нужен, — прошипел паж, когда Черный Меч вызвался сходить за водой к ручью.

— Я понимаю, тебе кажется, что ты уже здоров, но раны в голову очень опасны, — шептала в ответ Розалинда. — Кроме того, я не стану нарушать свое обещание, добавила она.

…Ей вдруг пришло в голову, что одно обещание, один обет, данный Черному Мечу, она уже нарушает. Хотя, впрочем, не вполне нарушает, поправила себя Розалинда. Она же останется женой Черного Меча, пока не пройдет год и день, хотя и в полной тайне от всех. Она признавала, что, произнося вслух слова обета, она и не собиралась его исполнять: да у нее и в мыслях такого не было! И это тяжелым бременем лежало на ее совести, хотя с точки зрения здравого смысла ей не в чем было себя упрекать. Брак — святое таинство. Пусть их клятва была произнесена не перед священнослужителем и не в благословенных церковных стенах, однако Бог ее слышал. До тех пор, пока Черный Меч не завел разговор о настоящей христианской свадьбе, Розалинда и не догадывалась, что участие в обряде весеннего обручения может породить в ней хоть какой-то душевный разлад. В конце концов, рассуждала она, если Черный Меч не захочет считать себя женатым, то не в ее силах заставить его. Но вышло так, что он настаивал на исполнении обета, а она от этого уклонялась.

Не ведая о терзаниях госпожи, Клив самым неприветливым образом обратился к объекту своего раздражения, когда тот возвратился с водой.

— Долго нам еще тащиться до Стенвуда? — желчно осведомился паж.

Присев на корточки рядом с Розалиндой и передав ей воду, наглый детина повернул к Кливу невозмутимое лицо:

— Две ночи.

Клив что-то пробурчал про себя и взглянул на Розалинду:

— Теперь я могу идти сам.

Она собралась возразить ему, но ее опередил Черный Меч:

— Тогда потребуется не менее трех ночей.

Клив как будто только и ждал повода, чтобы дать волю накопившейся злости. Кренясь на один бок, он с трудом поднялся на ноги и свирепо уставился на недруга:

— Я пойду сам, и пусть на это уйдет три дня, но мы по крайней мере избавимся от тебя!

— Клив! — Розалинда подскочила как ужаленная и встала между ними, совершенно уверенная, что Черный Меч сейчас набросится на дерзкого юнца. Однако вопреки ее ожиданиям укрощать пришлось Клива. Он весь подобрался и приготовился к атаке, тогда как его противник спокойно уселся поудобнее на землю и вытащил что-то из складок своей туники.

— Подойди сюда, мне нужно снять мерку с твоей ноги, — ровным голосом обратился он к девушке, подчеркнуто не обращая внимания на гневную вспышку пажа.

У Розалинды отлегло от сердца: трепка Кливу не грозила. Бросив пажу многозначительный взгляд, она подошла к Черному Мечу и послушно опустилась рядом с ним. Когда Клив уразумел, что его вызов не принят, а Розалинда явно не желает стычек, гнев пажа сменился недоумением.

— Ведь это мой долг — защищать вас, а вовсе не его, — обиженно протянул он.

— Если хочешь исполнять свой долг, Клив, то прошу, прошу тебя делать только то, что я скажу, — проговорила Розалинда подчеркнуто серьезным тоном.

Некоторое время паж стоял в нерешительности. В свете медленно разгорающейся зари было видно, какую внутреннюю борьбу выражает его лицо: мальчик стремился защитить госпожу от чужака, которого считал опасным, и в то же время страдал от сознания, что не может одолеть такого противника. Клив был воплощением преданности, и его упрямая решимость заслонить ее собой от зла согревала Розалинде душу.

И тем не менее в ней крепла уверенность, что от мужчины, мирно сидящего сейчас подле нее, исходит вовсе не угроза. Он ничего не выиграл бы от нападения на нее. В нем таилась опасность совсем иного рода, особенно если он твердо решил отстаивать свои права на ее руку. Розалинде, волею судьбы оказавшейся единственной наследницей отца, теперь предстояло выполнить важную миссию: именно посредством ее брака было бы определено, в чьи руки перейдет впоследствии Стенвуд. По закону титул лорда Стенвуда должен был унаследовать ее супруг. Но только законный супруг, супруг Божьей милостью, а не отпетый головорез, как этот Черный Меч. Теперь, когда до него дошло, какую выгоду можно извлечь из их непредвиденного союза, ей придется приложить немало стараний, чтобы убедить его отказаться от своей бредовой затеи. Однако если разжечь его алчность щедрой мерой золота, то, надо думать, он не устоит против соблазна.

Подбодрив себя подобными рассуждениями, Розалинда улыбнулась Кливу:

— Отдыхай, Клив, набирайся сил, прошу тебя. Впереди еще долгий путь.

Всем своим видом выражая крайнее неудовольствие, Клив снова уселся на землю, и Розалинда вздохнула с облегчением. Однако ее уже поджидало следующее — и куда более тяжкое — испытание. Черный Меч наклонился, ухватился за ее лодыжки и бесцеремонно повернул девушку таким образом, что ее пятки оказались у него на колене. Ладонью он обхватил левую ступню Розалинды.

— Что ты делаешь? — ахнула она, не успев даже как следует рассердиться.

— Тебе нужны башмаки, — обыденно пояснил Черный Меч.

Затем он прижал одну из шкурок мехом к израненной подошве, и все возражения Розалинды мигом улетучились. Башмаки! Что-то мягкое на ногах!

Заручившись ее молчаливым согласием, Черный Меч одной рукой завернул вверх концы шкурок, а другой — той, которая крепко охватывала лодыжку девушки — прижал их на подъеме ступни. Таким образом вся ступня оказалась завернутой в ласкающий кожу мех. Вполне заурядная услуга. Или, во всяком случае, должна бы быть заурядной. Конечно, если бы дело происходило в Миллуорт-Касле, а мерку снимал тамошний башмачник, Розалинду это ничуть не занимало бы. Но Черный Меч ничем не напоминал седого старика башмачника, а вокруг шумел лес.

Чутье подсказывало девушке, что нужно вырваться и бежать от него как можно дальше. Уж лучше страдать от острых камней проселочной дороги, чем терпеть это обессиливающее прикосновение.

За ними хмуро наблюдал Клив, а Розалинде совсем не хотелось давать ему лишний повод для ожесточения. Поэтому, одеревенев от напряжения, она сохраняла как можно более безразличный вид, пока Черный Меч прилаживал шкурку.

— Ну как, по-твоему? Хорошо? — Он поднял глаза, их взгляды почти ощутимо столкнулись. Все мысли о Кливе, о Миллуорте и седобородом сапожнике как ветром сдуло, когда Розалинда взглянула в гранитно-серые глаза Черного Меча. Она смутно слышала какие-то его слова о необходимости подровнять края; она видела, что он вытащил кинжал Клива и прорезал в шкурке несколько отверстий. Он отложил одну шкурку и принялся за другую, а Розалинда все не могла отвести глаз, ошеломленная противоречивыми чувствами, поднявшимися в душе. Вот он уже приложил к другой ноге вторую шкурку… Какая теплая у него рука! Пальцы сильные, загрубевшие и все же такие ласковые… Точными ударами Черный Меч отрезал края шкурок и снова взглянул в глаза Розалинды.

— Эти шкурки я как следует отскоблил, а теперь смажу смесью золы с водой — пусть просохнут, пока мы отдыхаем. Но конечно, они не будут такими мягкими, как из кожи настоящей выделки.

Розалинда кивнула, хотя мало что поняла из сказанного. В голове царила такая неразбериха… тут уж было не до башмаков. Еще в Данмоу, когда Черный Меч, связанный, стоял на эшафоте, ее поразило благородство его манеры держаться. И сейчас в нем ощущалось все то же странное достоинство — качество, которое и вообще-то не часто встречается, а уж для убийцы, приговоренного к смерти…

— …тесемки из твоего подола, — услышала Розалинда, очнувшись от задумчивости.

— Тесемки?.. — Она растерянно уставилась на него, не сразу поняв, о чем речь. — О, тебе нужны полоски ткани.

— Да, они пришлись бы кстати, — ответил Черный Меч, бросая на девушку доброжелательный, но вместе с тем пытливый взгляд.

Розалинда взяла нож и быстро отрезала подходящую полоску от изодранного подола платья. Но когда, управившись с этим, она вновь протянула кинжал Черному Мечу, вмешался Клив:

— Это мой кинжал.

Вновь Розалинда оказалась между двух огней, но на сей раз это ее не слишком встревожило. Сама не зная почему, она твердо верила, что Черный Меч намерен опекать их — раз уж он задумал обвенчаться с ней, когда они прибудут в Стенвуд. При всей смехотворности этих притязаний, самым разумным было бы оставить в его руках единственное оружие, имевшееся в их распоряжении. Клив этого понять не может, потому что не все знает, но Розалинда… Каким образом она сумеет воспротивиться нелепым требованиям насчет так называемой «награды», она пока и представления не имела, но зато прекрасно понимала, что нельзя позволить Кливу все испортить, даже если ее решение и придется ему не по нутру. Бросив Кливу предостерегающий взгляд, Розалинда передала кинжал Черному Мечу.

Пробормотав что-то себе под нос, юноша с самым разобиженным видом закутался в плащ и со всей скоростью, на какую был способен, углубился в лес. До Розалинды донесся шум и треск ломающихся ветвей и шорох листьев. Затем, по-видимому, паж нашел местечко поуютнее, и через некоторое время все стихло.

Хотя с уходом Клива можно было надеяться, что грозу пронесло, но Розалинда осталась теперь наедине со своим странным покровителем, что само по себе порождало тревогу. Вдобавок ко всем бедам ее правая нога все еще лежала у него на колене, точнее, на мускулистом бедре. Внезапно смутившись, Розалинда попыталась было убрать ногу, но Черный Меч решительно воспрепятствовал этому намерению, ухватив девушку за лодыжку.

— Мы еще не кончили, — спокойно произнес он, не сводя с нее глаз.

Тут вся ее заносчивость развеялась прахом.

— Я… Мне не нужны башмаки. Правда не нужны, — добавила Розалинда, уловив тень усмешки в уголках рта Черного Меча.

Ответом на эти слова явилось лишь то, что одна его рука скользнула чуть выше по лодыжке, а другой он обхватил ее ступню.

— У тебя тут синяки, — сказал он, поглаживая пятку. — И ссадины, и порезы. — Пальцы ласково прошлись вдоль узкой подошвы.

Розалинду бросило и в дрожь, и в жар. И что самое обидное — он, по-видимому, прекрасно сознавал, каково ей приходится, и откровенно ухмылялся.

— Почему бы нам не прийти к соглашению и не поработать разок дружно? Это дело не займет много времени. А как только твои башмаки будут готовы, можешь снова сколько угодно тешиться своей неприязнью ко мне… если тебе будет угодно.

Это было сказано тоном снисходительного взрослого, который увещевает капризного ребенка. Обижаться не имело смысла, иначе она выглядела бы совершенной дурочкой. Стиснув зубы от раздражения, Розалинда заставила себя коротко кивнуть в знак согласия. Черный Меч одобрительно потрепал ее по подбородку и приступил к работе.

Когда он подгонял шкурку к ноге, Розалинде еще кое-как удавалось сохранять величавый вид, но теперь, когда ступня утопала в его горячей ладони — да еще после этого неожиданного прикосновения к ее подбородку, — оказалось чрезвычайно трудно держаться на высоте положения. Сверкающие лучи утреннего солнца заливали светом маленькую полянку, так что никакой спасительный полумрак не помогал скрыть чувства, которые так ясно отражались на лице Розалинды.

Что побудило ее принять сторону Черного Меча против Клива? — спрашивала себя Розалинда и не находила ответа. Допустим, в этот раз так и следовало поступить, но все равно Черный Меч не из тех, кому стоит доверять. А она расселась чуть ли не на коленях у него! И вдобавок ко всему с ее чувствами творится неведомо что. Любое его прикосновение, каким бы невинным оно ни казалось, как будто переворачивало все внутри. Нужно держать себя в руках!

— Эту я сделаю сама, — выпалила Розалинда, когда Черный Меч потянулся за второй шкуркой. — Я видела, где ты прорезал дырочки и как продернул тесемку. — Поймав его внимательный взгляд, она прикусила нижнюю губу. — Благодарю… благодарю за то, что ты сделал мне башмачок.

— Воля ваша, — только и ответил Черный Меч. Вручив Розалинде шкурку и нож, он оперся на локоть и принялся наблюдать за ее работой.

Розалинду так обрадовала его сговорчивость, что она с воодушевлением принялась за дело. Вдоль длинных верхних концов шкурок она прорезала ряд дырочек, а потом добавила еще по три на коротких концах — там, где края шкурок сходились на лодыжке. Руки двигались споро и уверенно: в шитье она не была новичком. А когда Розалинда начала продевать узкую полоску через прорезанные отверстия, случилось то, что совершенно ошеломило и потрясло ее, заставив вытянуться в струнку.

Черный Меч медленно провел рукой вдоль ее распущенных волос от изгиба шеи вниз вдоль спины и до того места, где кудри кольцами легли на землю. Потом он взял в горсть шелковистую прядь и осторожно обмотал ею запястье и кисть руки.

— У тебя красивые волосы, — прошептал он Розалинде, обратившей к нему изумленное лицо, — и пленительные глаза. — Он поднял руку и снова ласково погладил ее подбородок. — Если бы я не знал, что ты сотворена из плоти и крови, горячей плоти и крови… — мягко добавил он, — то принял бы тебя за лесную нимфу, посланную заворожить меня.

— Не надо, — с замиранием сердца вымолвила Розалинда. — Ты не имеешь права.

Она попыталась оттолкнуть его руку, но тщетно.

— Право у меня есть, — возразил Черный Меч. — Законное право.

Необъяснимая магия устрашающих слов тихого голоса и мягкого прикосновения так обескуражили Розалинду, что возражения замерли, не слетев с языка. Черный Меч сел, и его рука обвилась вокруг шеи Розалинды. Сердце девушки бешено колотилось, и каждая ее жилка, казалось, натянулась в напряженном ожидании.

— Ты моя. Моя жена, — услышала она. Потом его губы прижались к ее губам, и окружающий мир перестал существовать.

Поцелуй не был ни грубым, ни требовательным. Его губы казались на удивление мягкими, но в том, как он завладел ее губами, Розалинде со всей очевидностью открылась его безоговорочная власть над ней. Может быть, все решила нежность и настойчивость, с которой он заставил ее разомкнуть губы. А может быть, дело было в том, как играл с ее губами кончик его языка. Все плыло у Розалинды перед глазами, и мысли путались. Она сознавала лишь то, что за несколько мгновений ее оцепенение сменилось головокружением, а затем опьяняющим восторгом. Покоряясь влекущей силе его руки, Розалинда припала к широкой груди, а потом как-то получилось, что она уже лежала на траве, а он оказался сверху, и его поцелуи становились все более пылкими. Его язык вкрадчиво скользнул между полураскрытых губ, и, сама того не сознавая, Розалинда открылась ему, охваченная ответным желанием.

В сокровенной, потаенной глубине зародилось пламя, в мгновение ока объявшее все ее существо. Черный Меч шевельнулся, и внезапно Розалинда грудью, животом, ногами ощутила тяжесть крупного тела. Коленом он развел ее бедра, и огненный вихрь забушевал с новой силой, ибо каждая частичка ее плоти потянулась к нему.

Но именно тогда, когда ее телом безраздельно завладело неистовство страстей, сама сила этого безумия помогла Розалинде стряхнуть сковавшую ее истому.

— Нет! — взмолилась она, отворачивая лицо от его ищущих губ. — Нет! — еще раз повторила она, предпринимая наконец попытку оттолкнуть его.

— Ты моя жена, — прошептал он на ухо Розалинде. — Не отвергай меня. Не отказывайся от наслаждения.

Его жаркий шепот манил и соблазнял, и запретное волнение дрожью отдалось в теле Розалинды. Но он произнес слово «жена», и это сразу ее отрезвило.

— Пусти меня! — потребовала она, ибо незнакомую ей доселе страсть пересилила паника. — Убирайся!

На сей раз он не пропустил ее слова мимо ушей, но не переменил позу. Он лишь поднял голову и взглянул в огромные, потемневшие глаза девушки.

— На этот раз ты приоткрыла рот, — с легкой усмешкой отметил он. — Я же предупреждал, что так тебе понравится больше.

— Ничего подобного! — бормотала Розалинда, безуспешно упираясь в неподатливую грудь.

— А вот лгать нехорошо! — возмутился насмешник и снова накрыл ее губы жадным подстрекательским поцелуем, явно утверждая собственную правоту. Затем он скатился с нее на траву и разлегся рядом, предоставив ей сколько угодно предаваться горестным размышлениям о том, как легко он одерживает над ней верх.

С минуту Розалинда не могла шелохнуться. Она была не в силах ни отдышаться, ни превозмочь вялость во всех членах. Но стоило Черному Мечу протянуть руку, чтобы убрать упавшую ей на шею прядь, как Розалинду словно обожгло. Вскочив на ноги, она бросилась прочь с такой поспешностью, как будто от этого зависела ее жизнь. Только заметив, что Черный Меч не тронулся с того места, где лежал, Розалинда замедлила бег.

— Ты… ты… — прошипела девушка, слишком взволнованная и измученная, чтобы собраться с мыслями и найти подобающие случаю слова. — Ты дурной человек!..

Неуместные слезы жгли глаза. Конечно, он дурной, порочный человек, он не имеет даже понятия о приличиях!

Однако при всем при том Розалинда не ощущала праведного гнева. Напротив, ее переполняли и повергали в смятение противоборствующие, странные, томительные желания.

— Зачем ты это сделал? — всхлипнула она, утирая слезы тыльной стороной ладони.

Черный Меч повернулся на бок и оперся на локоть.

— Но ведь это самое нормальное дело для мужчины — целовать свою жену, — спокойно ответил он, но лицо его стало серьезным, а взгляд — настороженным.

— Я не жена тебе, — заявила Розалинда, чувствуя себя крайне неуютно.

— Ты дала обет по своей воле, — возразил Черный Меч. — Это же ты настаивала на обручении.

— Тебе известно, что меня заставило! — воскликнула Розалинда.

Пугливо оглянувшись в ту сторону, куда удалился Клив в поисках подходящего места для сна, она понизила голос:

— Ты выгадал не меньше, чем я.

— А теперь выгадаю еще больше. — С этими словами Черный Меч сел, обхватив руками согнутые колени. — Ты сейчас отвергаешь меня — ну что ж, воля твоя. И все равно в конце концов тебе придется признать правду.

— Если ты расскажешь отцу, я заявлю, что все это ложь, — предупредила Розалинда, у которой сердце уходило в пятки при одной лишь мысли, что до отца дойдет хотя бы слух о ее приключениях. — Он поверит мне, а не тебе.

Брови Черного Меча высокомерно поднялись.

— Мои слова достаточно просто проверить. От Стенвуда до Данмоу не больше дня пути верхом.

У Розалинды больше не осталось сил, чтобы выслушивать все это дальше: в словах Черного Меча было слишком много правды, и какой ужасной правды! Страдальчески вскрикнув, она отвернулась от него и стремглав бросилась в лес. Ветки цеплялись за платье и за разметавшиеся волосы — Розалинда не замечала ничего. Ей надо было скрыться от Черного Меча, и не имело значения, куда кинуться и долго ли придется бежать, — лишь бы оказаться дальше, как можно дальше от него.

Когда Розалинда наконец остановилась, она едва переводила дух. Привалившись к замшелому старому дубу, она медленно и бессильно соскользнула вдоль могучего ствола и, пригорюнившись, села среди сплетения корней.

Зачем, ну зачем он так целовал ее, терзалась Розалиида, и слезы снова набегали на глаза. И почему, почему она позволила целовать себя?

А самое ужасное — она ведь не просто позволила, чтобы он ее целовал. Нет, ее прегрешение куда тяжелей. Невольно застонав, Розалинда даже зажмурилась от досады и оперлась спиной на мощный ствол. Как бы ни хотелось ей возложить всю вину за случившееся на ненавистного разбойника, она-то знала, что сама по доброй воле приняла поцелуй и ответила на него. Как видно, она просто устала от постоянного напряжения, от необходимости все время быть начеку — вот он и не преминул этим воспользоваться, одурачив ее своим обманчиво-пристойным поведением. Вот так и получилось, что она встала на его сторону против Клива. И эти башмаки из кроличьих шкурок тоже понадобились ему лишь как предлог, чтобы подобраться к ней и воспользоваться своим искусством обольщения. Но ведь она-то могла дать ему отпор в ту минуту, когда его губы прикоснулись к ее губам. Вместо того чтобы принимать столь непристойные поцелуи, следовало бы немедленно отвергнуть его, не скрывая отвращения и омерзения.

Только она-то этих чувств не испытывала.

Осознав всю меру своего унижения, девушка залилась горючими слезами. Она ответила на поцелуй, она дала волю упоительно-острым ощущениям, которые разбудил в ней этот человек! О, какими же сказочно-прекрасными оказались эти ощущения! Восхитительными! Но ведь наверняка они греховны и постыдны! Сколько ни бей себя в грудь, от правды не убежишь. Да она и вообразить не могла, что обнаружит в себе столько глупости, необузданности и бесстыдства! Да, она согрешила и сознавала это — и тем не менее все ее существо еще трепетало при воспоминании об испытанном наслаждении. Розалинда подавила вздох и резко встряхнула головой, отказываясь принимать очевидное. Да, он искусный соблазнитель, но и она оказалась более чем усердной ученицей. Если Черный Меч и раньше не желал расставаться со смехотворной выдумкой насчет их предстоящего венчания, то что он возомнит теперь?

Краем рукава Розалинда вытерла слезы на глазах и на щеках. Что же теперь делать? — вопрошала она себя, свернувшись клубочком в просвете между корнями дуба. Как она осмелится взглянуть ему в лицо? Теперь и впрямь будет невозможно заставить его молчать об обручении. Розалинда снова заплакала и спрятала лицо в ладонях. Зачем она позволила ему еще больше закабалить себя?

Но силы девушки были на исходе. Съежившись под плотным пологом ветвей старого дуба и стараясь отгородиться от резкого света нового дня, Розалинда перешагнула тот порог, что отделяет явь от забытья. Ее душа отвергала ужасную реальность жизни, и только сон обещал отдохновение.

Но и во сне ее преследовали ясные серые глаза и непреодолимое притяжение зовущих губ.

Когда Эрик нашел девушку, он невольно поддался очарованию картины, представшей его взору. Розалинда умчалась от него в слезах, охваченная гневом и ужасом: по ее мнению, она поцеловала убийцу, преступника, человека из простонародья! Он не сомневался, что воспитание и спокойная жизнь под защитой надежных стен замка никак не могли подготовить ее к подобным треволнениям. И наслаждение, которое она получила от поцелуя, наверняка не только удивило, но и устрашило ее.

Он тоже получил удовольствие, живо напомнил себе Эрик при виде уснувшей девушки. Он вовсе не хотел тогда отпускать ее, но подумал, что она слишком перепугана и надо дать ей время прийти в себя. Поэтому он позволил ей убежать и спокойно ждал. Деваться ей было некуда, и если она проведет немного времени в одиночестве, то, возможно, это пойдет ей на пользу. Да и самому Эрику тоже требовалось кое о чем поразмыслить, и, лежа на маленькой полянке и разглядывая небо в просветах ветвей, он решил, что заставит Розалинду выслушать правду. Если она увидит его в ином и лучшем свете, если узнает о его благородном происхождении, то, возможно, мысль о браке с ним уже не покажется ей столь ненавистной. Эрик был почти уверен, что она не стала бы долго противиться утехам брачного ложа. Сейчас, глядя на хрупкую фигурку, свернувшуюся калачиком в неприветливых объятиях корявых корней, Эрик поклялся во что бы то ни стало добиться доверия Розалинды. Образ лесной нимфы снова возник у него в голове. Розалинда выглядела такой нежной и уязвимой, но он-то знал, что она намного сильнее, чем кажется на вид. Эта девушка сумела спастись от разбойников и решительно отправилась за помощью. Находясь в таком отчаянном положении, она сумела найти в себе достаточно отваги, чтобы предъявить права на помощь незнакомца, который, по всей видимости, был способен на самые грязные преступления. И она пошла на столь страшный риск с единственной надеждой — заручиться его помощью, посулив хорошую награду.

Эрик покачал головой, любуясь сияющей волной волос цвета красного дерева, окутывающих шею и руки Розалинды. Кисть одной руки лежала поверх тяжелой темной пряди. Какая маленькая рука! И ножка тоже белая и мягкая. Как и все ее тело под этой бесформенной хламидой, которая на ней надета. Но его грудь помнит упругость ее грудей, и Эрику знакомы плавные крутые изгибы ее фигуры. Она вовсе не девочка-подросток, а женщина — взрослая и вполне созревшая для замужества.

При этой мысли Эрика кинуло в жар. По закону Розалинда уже замужем — за ним, и он готов исполнить свой обет. Наградив крепким словечком собственный неуемный пыл, он опустился на одно колено, чтобы взять Розалинду на руки. Он стерпел ее своенравную вспышку, но нельзя было допускать, чтобы она оставалась одна, без присмотра и защиты.

Розалинда проснулась не сразу. Ей чудилось, что она плывет, поднимается со своего холодного неудобного ложа и парит в теплой колыбели где-то над землей. В ее постели в Миллуорте тоже было тепло и спокойно. Но почему-то она знала, что это вовсе не старая знакомая кровать, а нечто другое: жаркое и несокрушимое. Розалинда пошевелилась и неохотно открыла глаза.

Сначала Розалинда подумала, что все еще спит. Эти глаза и эта улыбка грезились ей во сне. Потом она ощутила, что объятие горячих рук стало крепче, и поняла, что это не сон. Черный Меч бесцеремонно разгуливал по лесу с нею на руках, словно она какая-то ценная добыча, которую он только что украл!

— Отпусти меня, — потребовала возмущенная Розалинда, стряхивая остатки сна.

— Чуть погодя, — ответил Черный Меч с легкой улыбкой.

— Нет, сейчас же! — запротестовала Розалинда, прилагая отчаянные усилия, чтобы вырваться из стальных объятий. Она пинала его ногами, колотила по груди и по плечам, но добилась лишь того, что он крепче стиснул ее, хотя лицо у него слегка омрачилось.

— Ты не имеешь права так своевольничать! Убери руки, ты, мерзкий мужлан! Ты отвратительный… отвратительный…

Черный Меч внезапно разжал руки, и Розалинда, взвизгнув от мгновенного испуга, тут же уцепилась за его шею, чтобы не рухнуть на землю. Но он и сам подхватил девушку.

Какое-то мгновение Розалинда находилась лицом к лицу со своим недругом. Ее руки все еще обвивали его шею, а он, держа ее за талию, крепко прижимал девушку к себе, но так, что ее ноги не доставали до земли. Розалинда мгновенно осознала, что это куда более опасная позиция, нежели прежняя, и, как выяснялось, намного более волнующая. Их взгляды, встретясь, застыли в немом противоборстве. Но затем выражение его глаз изменилось. Они засверкали, как будто внутри зажегся огонь. И тогда он дал ей соскользнуть вниз вдоль литого тела.

— Я получил это право.

Голос звучал тихо и хрипло, и Розалинда поняла, что сейчас произойдет: он ее поцелует. Но этого единственного мгновения оказалось достаточно, чтобы она утратила всякое желание протестовать: последние остатки здравого смысла, равно как и простая осторожность, покинули ее. Суровое лицо мучительно медленно склонилось к ней, и, когда наконец их губы встретились, голова у Розалинды закружилась, сердце заколотилось часто-часто и кровь зашумела в ушах. Все вокруг поплыло, мир потерял устойчивость, и Розалинда прильнула к широкой груди Черного Меча, как к единственной надежной опоре, но этим лишь подлила масла в огонь: тот самый вихрь непостижимых чувств, которые ей так хотелось усмирить, вернулся с удесятеренной силой.

Его губы завладели ее губами с уверенностью, от которой перехватывало дыхание. Когда он по-хозяйски обвел языком ее губы, они раскрылись по доброй воле, не чиня преград завоевателю. Он манил и соблазнял ее колдовскими чарами уст, словно тот сладостный поцелуй, который еще не успел отойти в прошлое, был лишь предвестником грядущего. Он обещал, пророчил и дарил новое и более острое наслаждение, пока в душе Розалинды не замер последний протест.

Одной рукой Черный Меч сжал нежную округлость бедра Розалинды, и девушка тихо застонала. Но этот стон лишь сильнее разжег его страсть. Он все настойчивее утверждал свое господство, проникая языком в самую глубину рта, терзая Розалинду сладостной пыткой. Наконец он коснулся ее языка: ощущение было новым и пугающим, но все-таки что-то в ней безошибочно откликнулось на зов мужчины. Природа вложила в Розалинду знание любовного ритуала, древнего, как мир, и сейчас она черпала это знание из самого средоточия своей женской сути.

Когда Черный Меч отклонил назад ее голову, и поцеловал нежную шею, Розалинда беспомощно приникла к нему. Его настойчивые губы, отодвинув грубую ткань платья, устремились к ложбинке между грудей, и Розалинда содрогнулась от собственного возбуждения. И лишь в тот миг, когда он бесстыдно прижал ее к твердому бугру напрягшейся мужской плоти, глаза Розалинды открылись и к ней вернулось нечто вроде рассудка.

— Не надо, — прошептала она, хотя каждая ее частичка требовала, чтобы он продолжал.

— Нет, надо, — хрипло прошептал Черный Меч, и даже его дыхание, щекоча ухо, воспламеняло Розалинду. — Для нас нет иного пути.

Нет иного пути… Его слова звенели у нее в голове, когда Черный Меч опустил ее на траву, осыпая все более страстными поцелуями. Не было такой силы, которая остановила бы его, и не было сил остановиться самой. Еще одно мгновение Розалинда пыталась превозмочь овладевшую ею всепоглощающую истому. Она напомнила себе, что идет навстречу греху: ведь, несмотря на языческий ритуал, связавший их, они не женаты по-настоящему.

Но само тело уже предало рассудок. Такое высокое наслаждение, этот рай на земле не могли быть грехом. Рука Черного Меча нашла ее грудь, и жалкая тень сомнения развеялась, как дым. Пока пылающие губы одурманивали Розалинду хмелем восторга и безумством разгоревшегося вожделения, сильные мужские руки начали творить чудеса с ее телом. Они проникали туда, где ее никто и никогда не касался, где даже она сама не осмеливалась дотронуться до себя. И это не было случайным прикосновением — Черный Меч знал, что делал. Одна рука легла на ее грудь, ритмично поглаживая и без того напрягшийся сосок. Развернув Розалинду так, что она оказалась сверху его, другой рукой он дерзко ласкал ее бедра, и от скольжения его ладоней Розалинду захлестнула волна счастливого изумления.

Она никогда не испытывала ничего подобного. Ей было жарко, и в то же время ее сотрясал озноб. Она чувствовала, что происходящее с ней естественно и правильно… очень правильно, но все же некий назойливый голос твердил, что это безнравственно и запретно. Розалинда понимала, что должна воспротивиться сокрушительному соблазну, и не могла. Не могла.

Теперь он снова ласкал ее, всей тяжестью своего тела придавив Розалинду к земле, — и она задохнулась в порыве исступленного восторга. Его руки стягивали с нее платье, срывая пояс и распуская шнуровку на талии. И все это время Черный Меч не прерывал поцелуя, играя на самых тайных струнах тела и души и пробуждая в ней такие чувства, о самом существовании которых Розалинда и понятия не имела. Она тонула в сияющем потоке страсти. Эрик только тогда ненадолго отпустил ее, когда сбросил с нее платье и спустил с плеч полотняную сорочку.

Потрясенная накалом чувств, которые вызывал в ней этот человек, Розалинда смотрела, как он одним быстрым движением сорвал тунику и рубашку. За сапогами и длинными чулками-шоссами немедленно последовали штаны, и Черный Меч предстал перед взором Розалинды во всем великолепии обнаженного тела. И тут, словно в озарении, она осознала всю чудовищность того, что они делают.

— Нет…

Ее крик замер, не успев сорваться с губ. Как будто предвидя ее внезапное отрезвление, Черный Меч накрыл ее полуобнаженное тело своим. Гладкое и горячее, оно, казалось, отяжелело от переполнявшей его жажды обладания. Губы Эрика властно, почти исступленно впились в ее рот.

И мимолетный протест безмолвно погиб, не успев родиться. Руки Розалинды, не долее секунды упиравшиеся в твердую грудь, самозабвенно обвили шею Черного Меча. Их разделял только примятый клочок полотняной сорочки, сбившейся в комок у талии, обнажая грудь и бедра. Ее воля таяла под неумолимым натиском тяжелого мужского тела. Все, что было в ней женского, откликалось на его призыв. Даже ее мягкий живот послушно подался внутрь, уступая огневому напору твердой мужской плоти.

Потом Черный Меч раздвинул ее ноги, и Розалинда подчинилась.

— Стань моей женой, — услышала она у своих губ охрипший голос. — Будь моей, — шептал он, находя рукой потаенный треугольник завитков, чтобы затем скользнуть дальше, прикоснувшись к самому средоточию ее естества.

И мгновенно Розалинду охватило возбуждение, — так молния, ударив в сухое дерево, разом превращает его в костер. Горячие и влажные, его пальцы играли ее телом, порождая самые ошеломляющие чувственные ощущения. У Розалинды перехватывало дыхание, она чуть ли не корчилась от немыслимо острого наслаждения, и она мучительно жаждала продлить его. Затем место руки заняла жаркая, стремящаяся внутрь плоть, и Розалинда выгнулась навстречу в безотчетной мольбе.

— Черный Меч… — воззвала она, потянувшись к нему, снедаемая тоской по его сводящему с ума поцелую. — Черный Меч!..

— Эрик, — прошептал он тогда. — Меня зовут Эрик.

— Эрик, — выдохнула Розалинда, потому что он продвинулся чуть дальше вглубь, наполняя ее огнем, восторгом и какой-то первобытной силой.

— Ты жена Эрика из Уиклиффа. — Его зубы покусывали нижнюю губу Розалинды, отказываясь подарить ей такой жгучий поцелуй, о котором она молила. — Повтори, — почти задохнувшись, потребовал он, ритмичными движениями бедер доводя Розалинду до умопомрачения. — Ты жена Эрика…

— Я твоя жена, — прошептала Розалинда срывающимся от страсти голосом. — Я…

И наконец с глухим стоном он обрушил на нее всю свою тяжесть. Их губы встретились в жадном порыве; его широкая грудь и плоский живот вдавили ее в мягкую, заросшую травой землю — и вся длина и сила его мужского жезла с непогрешимой точностью ворвались в ее лоно.

Розалинда хотела закричать, отпрянуть в страхе, ощутив, как что-то внутри нее болезненно разрывается. Когда он достиг барьера ее девственности и проник дальше, дурман страсти рассеялся, и Розалинде внезапно открылась ужасная реальность.

Но Эрик не позволил ей отодвинуться и не прервал поцелуя. Как ни старалась она высвободиться, он крепко прижимал ее к земле. Розалинда всхлипнула, но, казалось, он вдохнул в себя весь ее страх и всю боль, вложив в поцелуй еще больше огня и устремленности.

Но теперь губы Эрика, по-прежнему требовательные и жадные, источали еще и нежность — и ждали ответа. И когда ее язык, потянувшись вперед, коснулся его языка, наградой Розалинде стала вспышка обновленной страсти. Розалинда ощущала внутри себя жар и давление чуждой плоти, но боль исчезла. И когда Эрик слегка шевельнул бедрами, она неожиданно вздохнула от удовольствия.

Он как будто ждал этого сигнала. Подняв голову и оторвавшись от губ Розалинды, он начал медленное ритмичное движение, прижимаясь бедрами к ее животу и отводя их вверх, с каждым разом проникая все глубже, то целиком заполняя ее собой, то почти отстраняясь от нее. По мере того как нарастал темп движений, Розалинда все выше взмывала на волнах чистейшего наслаждения.

Когда она взглянула в его затуманенные страстью глаза, в ней вспыхнул восторг от совершающегося чуда — и в безотчетном порыве Розалинда выгнулась дугой, полностью принимая его в теплые глубины женского естества и разжигая пыл Эрика безыскусным откликом на его умелую ласку. Их движения ускорились, и пламя взметнулось выше. Влажная, горячая, ослепительная вспышка едва ли не ослепила Розалинду, и она почти в панике отчаянно прижалась к Эрику. Потом, словно волна прибоя, накатила страсть, и Розалинда вскрикнула, не в силах удержать в себе восторг их слияния. Вновь и вновь ее сотрясал экстаз плоти, рождающийся в неистовом водовороте чувств. Она услышала сдавленный крик Эрика. Казалось, этот крик шел из самой глубины души, и Розалинда затрепетала. Но каковы бы ни были сейчас ее чувства, одного она не испытывала наверняка — страха. Она не боялась ничего.

Эрик содрогнулся, словно и его закружил тот же водоворот, а потом его тело всей тяжестью легло на нее — и она глубоко вздохнула.

Оба дышали с трудом. Нелепая мысль закралась в голову Розалинды. Сейчас, когда их сердца бьются в унисон, тела слиты воедино — ведь он так и не покинул ее лона, — когда им удается вздохнуть едва ли не ценой общих усилий — сейчас они уже не отдельные существа, но половинки единого целого. Он лежал сверху, словно поглотив ее собой, и хотя у Розалинды было такое ощущение, что ее вот-вот раздавит тяжесть массивного тела, ее это не беспокоило.

Потом Эрик сдвинулся вбок, соскользнув с ее влажного от пота тела. Розалинда чуть охнула от разочарования, но он тут же утешил ее пылким поцелуем и прижал к себе. Не размыкая объятий, с переплетенными ногами, они лежали в узорной тени деревьев. Розалинда ощущала полнейшее опустошение: тело, разум, чувства прошли через такие испытания, каких она и вообразить не могла. У нее не нашлось бы сил даже для того, чтобы подумать о чудесах, которые происходили с ней. И уж совсем не время было рассуждать о будущем. Розалинда просто отдыхала в жарких объятиях Эрика, прислушиваясь к ритмичному биению его сердца. Она и сама не могла бы объяснить, почему в звуке этих сильных размеренных ударов она обретала уверенность и покой. В последние дни на ее долю выпало достаточно потерь, горя и страха, чтобы хватило до конца дней, но здесь — здесь ей слышался звук жизни и надежды.

Розалинда вздохнула с легкой улыбкой и придвинулась поближе к нему. Она в безопасности. Розалинда знала это наверняка.

Потом она соскользнула в сон, предоставив заботы о своей безопасности человеку, который все еще бережно прижимал ее к себе.

10

На этот раз Розалинда проснулась, словно от внезапного толчка. Черный Меч слегка шевельнулся, и, хотя он еще не стряхнул с себя сонное беспамятство, его рука безошибочно потянулась к ее груди.

Именно это вырвало Розалинду из плена дремоты, и в течение нескольких секунд она просто лежала, собираясь с мыслями и с нарастающим ужасом осознавая всю степень своего падения.

Не было никакой возможности отрицать то, что произошло между нею и мужчиной, чье тело сейчас так плотно прижималось к ней. Она не могла поверить в случившееся, и тем не менее каждая ее частичка казалась живым свидетельством разыгравшихся здесь событий. Ее припухшие губы были чувствительны, как никогда… такими их сделали его неистовые поцелуи. Ее груди еще хранили непривычную полноту — даже сейчас соски набухали при воспоминании о страсти, которую она разделила с совершенно чужим для нее человеком. А еще ниже — это томительное тепло…

Горячая волна заставила Розалинду покраснеть до корней волос: она словно вновь ощущала, как он прикасался к ней и как он проник внутрь…

— Пресвятая Дева Мария, что же я наделала? — шептала она, поистине устрашенная собственным непростительным поведением. Она отдалась человеку, о котором почти ничего не знала и от которого рассчитывала вскоре избавиться. К вящему ее позору, после всего этого она смогла заснуть в объятиях грабителя, которого еще вчера ждала виселица! Да если она всю свою жизнь простоит на коленях, посылая к небесам молитвы, — ей и тогда нельзя надеяться, что столь постыдные действия могут быть прощены.

В панике она оглянулась вокруг, пытаясь отыскать хоть какой-то выход из ужасного положения, в которое завела ее судьба. Они лежали на ложе из густых мягких трав под сенью ив, обступивших полукругом крошечную лужайку. Где-то поблизости, должно быть, располагалась их стоянка… а там — Клив, испуганно подумала она. Она должна убраться подальше от этого человека, от этого Черного Меча… пока Клив не увидел их! Прежде чем Черный Меч проснется, они с Кливом должны унести отсюда ноги и как-нибудь — любой ценой! — добраться до Стенвуда, чтобы только он их не настиг!

Впрочем, ей с самого начала было ясно, что все ее планы никуда не годятся. У них с Кливом не было ни единого шанса ускользнуть от грозного попутчика, а уж о том, что он не станет их преследовать, нечего было и мечтать. Но она не могла тратить время на бесполезные размышления. Если ей придется встретиться с ним снова — когда это случится, — вот тогда она и решит, как с ним управляться. Если он хоть что-нибудь сболтнет ее отцу — она будет лгать и от всего отпираться. Будет! Но прежде всего нужно уносить отсюда ноги.

Она чуть-чуть отодвинулась от него, как будто во сне, и ей удалось высвободить ногу из-под его тяжелого бедра. В течение нескольких мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь к его ровному дыханию и пытаясь решить, разбудила она его или нет. Потом со всей осторожностью она приподняла его руку, которая обнимала ее, и переложила ее на его собственное бедро. Его запястье было широким и твердым, в чем она могла лишний раз убедиться за те мучительно долгие секунды, которые понадобились ей, чтобы справиться с этой задачей. Какой же он сильный, думала она со страхом. Если бы он схватил ее… он с легкостью мог бы просто раздавить ее голыми руками.

…Но это были те самые руки, которые так неотразимо искусно ласкали ее, невольно вспомнила она. Эти руки открыли ей всю нежность и страсть. Неужели он мог бы обратить силу этих рук против нее? Она осторожно выпустила мускулистое запястье, задумавшись, как обескураживающе многолик этот странный человек. Да, он может обратить против нее силу своих рук, убежденно сказала она себе самой. Если будет вынужден. В этом она не сомневалась. Но она не собиралась оставлять ему такую возможность.

С этой главенствующей мыслью она медленно-медленно отодвинулась от его горячего тела. Когда наконец ей удалось совсем не касаться его, она почувствовала, как ее охватила дрожь. Это от страха, поспешила она отметить, но едва слышный голосок сомнения, зазвучавший у нее в душе, не позволил ей удовольствоваться подобным объяснением. Она находила наслаждение в урагане страсти, накатившей на них обоих, твердил голосок, как ни хотелось бы ей сделать вид, что ничего такого не было. Она наслаждалась… а теперь с этим покончено.

Но Розалинда не желала прислушиваться к коварному голоску. Она не желала смотреть на мужчину, который спал так спокойно, не испытывая ни малейшей неловкости от своей наготы. И уж менее всего она желала задумываться о последствиях своих действий. Она просто поднялась на ноги, схватила свою сорочку и поспешила укрыться за стволом одной из ив.

Надев сорочку, она осмотрелась вокруг в поисках платья. К немалой своей досаде, она обнаружила, что оно лежит за спиной у Черного Меча — жалкий комок темно-зеленой шерсти. Замирая от страха, что в любую секунду он может проснуться, она со всеми мыслимыми предосторожностями обошла вокруг полянки, прячась за деревьями. Стоило ему шевельнуться, как она застывала на месте, боясь даже вздохнуть и опасаясь, что ее выдаст слишком громкий стук беспокойного сердца. Но в следующий момент, отбросив всякие колебания, она уже прокрадывалась поближе к своей цели.

Казалось, этому конца не будет. Каждый звук — крик ястреба в небе, верещание пары белок — громом отдавался в ушах Розалинды. Вот сейчас, сейчас он наверняка проснется! Но он спал, словно опоенный сонным зельем, и, добравшись наконец до платья, она готова была закричать от облегчения.

К Розалинде была обращена его спина, вся в кровоподтеках и ссадинах — отметинах заточения, подумала она. Спина равномерно поднималась и опускалась, свидетельствуя о непотревоженном сне, и, несмотря на все свои страхи, Розалинда в последний раз окинула его медленным, пристальным взглядом. Его широкие плечи покрывая загар, как будто ему часто случалось проводить время на солнце без туники и рубашки. Но, при всей их ширине, при всем богатстве мускулов, его спина благородным изгибом сужалась к стройным бедрам, словно выкованным из железа. Она смотрела на него во все глаза, и у нее просто в голове не укладывалось, что именно с ним она провела вместе такие невероятные часы. Тем не менее, когда ее взгляд упал на эти бедра, в памяти живо воскресло ощущение, которое она испытала, когда между ее ногами оказалась его нога, опушенная жесткими волосками.

— Ох! — тихо выдохнула она в шершавую ткань платья, которое сжимала в руках. Потом, укоряя себя за унизительную непристойность собственных чувств, резко отвернулась. Руки у нее дрожали, и платье никак не хотело надеваться. Оно было скручено и чуть ли не узлами завязано, и Розалинде казалось, что она задохнется, прежде чем сумеет натянуть платье через голову. Но в конце концов ей это удалось, и она поспешно всунула руки в рукава. Одернув и расправив неподатливую ткань, она уже повернулась, чтобы убежать, но два неожиданных слова пригвоздили ее к месту:

— Не уходи.

Розалинда в ужасе повернула голову: на нее был устремлен взгляд Черного Меча. Он приподнялся, опираясь на локоть, он улыбался ей, и было совершенно очевидно, что отсутствие на нем одежды нисколько его не смущает.

— Тебе совсем незачем убегать в такой спешке, — сказал он тем же хрипловатым голосом. — До темноты еще не один час. Торопиться некуда.

— Я… я… — У Розалинды словно язык отнялся, когда она взглянула на него. Он казался таким умиротворенным. Его голос звучал так завораживающе. А улыбка…

Она плотно сжала губы и заставила себя отвести от него взгляд. В этой его улыбке столько самоуверенности, столько наглого торжества, негодовала она. Чего же еще она могла ожидать? По его понятиям, он одержал победу. Он получил то, чего желал, он получил право считать ее своей женой. А самое плохое то, что каждый шаг пройденного ими пути она проделывала в полнейшем согласии с ним. Как настоящая падшая женщина, она позволяла ему творить все, что ему вздумается, и при этом чуть не кричала от наслаждения!

На мгновение она замерла в неподвижности; ее терзали страх и раскаяние и еще слишком много других чувств, чтобы она могла их понять. Потом краешком глаза она заметила, что он пошевелился, и быстро повернулась к нему лицом, готовая к худшему. Но он просто поднялся на ноги, широко раскинул руки и от души зевнул.

Забыв обо всем, Розалинда смотрела на него широко открытыми глазами, потрясенная совершенством его мужской стати, которая только сейчас вполне открылась ее взгляду. Он стоял перед ней как живое воплощение силы и соразмерности; в полуденном свете, просачивающемся сквозь листву, рельефно и красноречиво выделялся каждый мускул, каждый контур могучего тела. Несмотря на самые благие намерения Розалинды — не дать ему заметить, какое впечатление он на нее производит, — она смотрела на него как зачарованная.

На боку у него был заметен шрам от какой-то старой раны — на более темном фоне загорелой кожи этот светлый рубец так и бросался в глаза. Другой шрам — в форме неровного полумесяца — пересекал гладкую плоть плеча. Требовалось еще немало дней, чтобы побледнели багровые кровоподтеки на груди, да и свежая царапина у локтя только начинала заживать. Но все эти отпечатки нечестивой жизни не могли затмить мужественную красоту безупречного тела. Более того, они каким-то образом подчеркивали ее, придавая ему волнующую ауру мощи, уверенности и, конечно, опасности. И именно то, что должно было бы нагонять на Розалинду наибольший страх, почему-то, вопреки всем доводам рассудка, привлекало ее больше всего прочего. Только огромным усилием воли она заставила себя отвести глаза.

— Неужели тебе непременно нужно быть таким… таким… таким бесстыдным? — тихо проговорила она, чувствуя, как краска заливает ее щеки.

— А тебе непременно нужно быть такой пугливой? — парировал он с задорной усмешкой, но, к несказанному облегчению Розалинды, потянулся за штанами и надел их, прикрыв по крайней мере свои чресла.

Розалинда разрывалась на части. Она чувствовала непреодолимое желание как можно скорее сбежать отсюда — и в то же время не могла пошевелиться. Она беспомощно наблюдала за ним, когда он крепко завязал штаны на талии, а потом дважды подвернул ткань вокруг завязок. При этом ее рассудок суетливо метался в поисках выхода. Но разум явно отказывался ей служить, и никакое решение вообще не приходило в голову. Если она побежит, он ее догонит. Если он доставит ее до Стенвуда, с него станется поведать ее отцу всю правду об языческом обручении. А если она попробует отпираться — он может рассказать, что произошло между ними сегодня в лесу. Она угодила в немыслимую, недопустимую ситуацию, в ловушку, из которой невозможно выкарабкаться! О, если бы он просто убрался куда-нибудь!

— Поди сюда, моя ласковая женушка. Подойди и одари своего супруга чем-нибудь более приятным, чем эти робкие ужимки и испуганный взгляд. — Его глаза по-хозяйски окинули ее с головы до ног, а едва уловимая улыбка, казалось, выражала полнейшее удовлетворение. — Иди сюда, Роза, и поцелуй меня.

Именно это последнее приглашение — самодовольное и оскорбительное — в конечном счете пробудило в Розалинде способность действовать.

— Не дотрагивайся до меня, — предупредила она, окатив его таким презрительным взглядом, словно видела в нем какую-то ничтожную букашку. — Даже и не помышляй о том, чтобы снова коснуться меня!

Выражение его лица чуть-чуть изменилось при этой вспышке, как будто он не ожидал такого отпора. Но не более того. Что за бесчувственное животное! — возмутилась она. Но он, по-видимому, решил изменить тактику, и теперь его улыбка казалась почти искренней. Нет, он ее не проведет: она не так глупа, чтобы поверить ему. Этого не будет.

— Если бы ты только выслушала меня, Роза, — он примирительно протянул руки и сделал шаг по направлению к ней, — ты бы убедилась, что все не так плохо, как тебе кажется.

— Не так плохо! — Ее голос предательски задрожал, и она судорожно сглотнула, чтобы скрыть это. Ни за что на свете не хотела бы она расплакаться перед ним и тем самым признать свое окончательное поражение. — Ты меня обесчестил!

— Никакого нет бесчестья для жены в том, чтобы соединиться со своим мужем…

— Я тебе не жена! — закричала она, утратив всякое самообладание. — Я тебе не жена!

Она резко отвернулась от него и кинулась бежать, бежать без оглядки, лишь бы вырваться из-под власти неоспоримого притяжения, которое влекло ее к нему.

— Роза!

Она слышала, как он зовет ее, но это лишь заставляло ее мчаться еще быстрее. Не приходилось сомневаться: он настигнет ее и схватит, если пожелает, но она просто не могла больше оставаться там, где он, — ни единого мгновения! И подумать только, с какой легкостью, без всяких усилий он заставил ее отринуть все, чему ее учили, все, во что она верила. Может быть, именно эта мысль сильнее всего побуждала ее искать спасения в безумном, отчаянном бегстве.

— Кровь Христова! Ты хотя бы выслушай меня! — раздался позади нее гневный окрик, а затем послышались звуки, которых и следовало ожидать: он бросился в погоню.

Розалинде не удалось убежать далеко. Прежде чем она успела скрыться в спасительной чаще густого леса или хотя бы найти сомнительную защиту в обществе Клива, Черный Меч догнал ее. Он схватил ее и поднял, как ничтожного котенка, а потом развернул и, обвив ее талию железными обручами рук, прижал беглянку к груди.

— Нет! Пусти! — кричала она, вырываясь из этой мертвой хватки. — Отпусти меня!

— Разрази меня гром, женщина! Можешь ты хоть раз просто выслушать меня, не перебивая и не давая стрекача?

— Нет! Нет!.. — Она сопротивлялась изо всех сил, брыкаясь и пиная босыми ногами его твердые голени.

Но тут прозвучал еще один гневный выкрик, который заставил ее замолчать и мгновенно прекратить бесплодную борьбу.

— Руки прочь от нее, ты, грязный ублюдок! — в исступлении вопил Клив на бегу, приближаясь к ним. Подобно собаке, атакующей медведя, мальчик бросился на мужчину.

Какое-то мгновение Черный Меч стоял неподвижно, глядя на разъяренного пажа, словно не верил собственным глазам. Потом издав приглушенное проклятие, он оттолкнул Розалинду в сторону и повернулся, чтобы лицом к лицу встретить слабого, но рассвирепевшего противника.

При этом неожиданном повороте событий Розалинда упала на колени. Когда же она подняла глаза, открывшееся ей зрелище наполнило ее душу одновременно и облегчением, и испугом.

Клив, бледный от ярости, уже почти вплотную приблизился к Черному Мечу, сжимая в руках толстый сук — единственное оружие, которое он мог бы противопоставить бесспорному преимуществу врага в росте и в силе. Ясно, что юноша не представлял серьезной опасности для опытного разбойника. Сделав быстрое обманное движение и круто повернувшись, Черный Меч сбил все расчеты Клива, с легкостью выхватив у него сук. Он высоко занес это злосчастное орудие, к великому ужасу Розалинды, которая тут же вообразила, что он собирается обрушить сук на голову Клива. Она закричала во весь голос, пытаясь предостеречь пажа. Однако, вместо того чтобы использовать свой трофей, Черный Меч просто забросил его в чащу и лишь потом с сердитым лицом повернулся к Кливу. И все-таки, несмотря на очевидное неравенство сил, юноша не собирался отступать.

— Я убью тебя, дьявольское отродье! — шипел он, описывая круги вокруг могучего обидчика.

— Боже милостивый, Клив! Отойди! Отойди! — заклинала Розалинда.

Но слишком глубокие корни пустило в душе Клива чувство долга и слишком горячо вспыхнуло в нем негодование против злодея, который пытался обесчестить его госпожу.

— Я убью тебя! — выкрикнул он снова, предпринимая очередную попытку нападения.

На этот раз он изловчился обхватить врага за грудь, или, может быть, наоборот, его самого схватил Черный Меч. Впоследствии Розалинда не могла припомнить точно, как все это происходило. Но, так или иначе, схватка на этом закончилась, потому что совсем рядом раздался звук сигнального рога и из леса на лужайку вырвалась группа всадников. В мгновение ока все трое были окружены.

В смятении и растерянности первых секунд Розалинда не сразу осознала, что означает появление этих новых лиц. Сначала она была застигнута врасплох полнейшей неожиданностью их маневра. Затем над всеми чувствами возобладал ужас: она вспомнила то первое нападение на них, с которого началась череда бедствий. Но потом она узнала цвета знамени, которое развевалось над предводителем отряда — темно-зеленый и золотой, — и ее страх сменился изумлением и несказанным облегчением.

— Стенвуд! — закричала она, еще не смея поверить, что они спасены. — Стенвуд!..

И сразу же изменилось соотношение сил в стычке между Кливом и Черным Мечом. Чувствуя, что обстоятельства складываются благоприятно для него, Клив отказался от дальнейших попыток самолично покарать наглеца и вырвался из его захвата, тогда как тот мгновенно насторожился.

— Он убийца! Это вор, он напал на нас! — воззвал Клив к несколько растерявшимся всадникам, которые кружили по краям поляны, поднимая в воздух слепящее облако пыли. — Он набросился на леди Розалинду!

Да, набросился, мысленно согласилась Розалинда. Он действительно набросился на нее и обошелся с ней самым непочтительным образом. Но когда всадники обнажили мечи и кинжалы и сгрудились вокруг единственного пешего человека плотным, непроницаемым кольцом, она вдруг смертельно испугалась за него.

— Не трогайте его! — закричала она, когда за лошадьми и стеной пыли уже ничего не было видно, а дело становилось опасным. — Не убивайте его!

Но этот возглас затерялся в угрожающем хаосе звуков. Розалинду быстро подняли на руки и усадили в седло перед одним из рыцарей, который сразу же развернул коня и пришпорил его. Место свалки уже скрылось за поворотом дороги, но перед глазами Розалинды все еще стояла страшная картина, открывшаяся ей, когда она в последний раз увидела Черного Меча. Ударом плеча его сбила с ног одна из лошадей, и Розалинда вскрикнула, представив, что его сейчас растопчут, хотя понимала, что как бы тяжело ни легла на него десница судьбы — он это заслужил. Но что-то в ее душе не позволяло ей тешиться его страданиями.

Клива оттащил в безопасное место коренастый рыцарь, а еще двое тут же заняли места по обе стороны от них. Но Черный Меч остался далеко позади, окруженный рассерженными рыцарями с оружием наготове. И сколь ни велика была телесная мощь удалого разбойника, Розалинда понимала, что без коня и оружия ему не на что надеяться.

Миновав небольшую рощу, они остановились и спешились. Предводителем отряда, обнаружившего их, был пожилой рыцарь, сэр Роджер, которого она помнила еще с детских лет. Его радость оттого, что он нашел Розалинду, была несомненна… но как же ликовала она! Она спасена, и Клив тоже — не чудо ли это? И спасена не кем-нибудь, а рыцарями ее отца! И — что уж совсем поразительно — среди них присутствовал один из рыцарей ее дяди, единственный оставшийся в живых из четырех рыцарей ее эскорта! Он и поведал ей, что ему и Нелде удалось ускакать верхом на одной лошади, добраться до Стенвуда и привести помощь. Больше, чем за все остальное, Розалинда возблагодарила Бога за спасение хотя бы этих двух жизней.

Но когда она попыталась заступиться за Черного Меча, сэр Роджер даже и слушать не стал.

— Не беспокойтесь насчет него, — сказал он, помогая ей усесться у передней луки седла перед молчаливым молодым рыцарем. — Мои люди о нем позаботятся, можете не сомневаться.

Сколь ни туманны били эти слова, но кустистые брови сэра Роджера изогнулись весьма красноречиво, и невольная дрожь внезапного страха пронизала Розалинду.

— Что это значит? — настойчиво спросила она. — Что вы собираетесь с ним сделать?

— Только то, чего заслуживает человек, нападающий на невинных женщин и детей, — коротко ответил он. — Такие, как он, миледи, не заслуживают даже того, чтобы вы голову повернули в их сторону.

— Его надо вздернуть! — врезался в разговор Клив, метнув сердитый взгляд на Розалинду. — Он вор и убийца, и… — Тут паж осекся и через мгновение отвел взгляд от ее помертвевшего лица. — И он должен быть повешен! — закончил он не вполне убедительно.

Пожилой капитан несколько мгновений переводил пристальный взгляд то на взбешенного юношу, то на внезапно побледневшую девушку. Затем неловко переступил с ноги на ногу и шумно прокашлялся.

— Он… то есть ему не… — Он заколебался, потом беззвучно ругнулся. — Он причинил вам какой-нибудь вред, миледи?

Розалинда почувствовала, каким предательским румянцем вспыхнуло ее лицо, но не промедлила с ответом ни единого мига.

— Нет, — спокойно и тихо произнесла она. А потом добавила уже громче: — Он помог нам добраться до этих мест.

При этом она бросила на Клива уничтожающий взгляд.

— Не очень-то было похоже, что он вам помогал, — саркастически процедил сэр Роджер.

— А я вам говорю, что он не заслуживает такого обращения!

Но при всей настойчивости Розалинды ей так и не удалось узнать, какая же судьба постигла Черного Меча. Он все еще находился на опушке, а ее и Клива отвезли глубже в лес. Когда по сигналу сэра Роджера их отряд двинулся в путь, она, почти обезумев от неизвестности, попыталась хоть краешком глаза увидеть, что же происходит с Черным Мечом, но из этого ничего не вышло. Рыцари умышленно заслоняли то место, где он был схвачен. Но вот всадники пришпорили коней, удаляясь от покинутой стоянки, и тогда она склонила голову в горестном раскаянии и помолилась о том, чтобы из-за нее больше никто не был убит.

Рослый всадник, который вез ее в своем седле, не сказал по пути ни слова. Их окружали другие рыцари, а Клив тащился где-то сзади на вьючной лошади. Но о Черном Мече она ничего не знала — и это было хуже всего. Ее ни в малейшей степени не утешала мысль, что его все равно ждала петля, и она тут была ни при чем. Он выполнил обязательства, которые принял на себя: доставил ее домой, как обещал. Да, он воспользовался преимуществом своего положения, он виноват перед ней, но неужели теперь он должен поплатиться за это своей жизнью? Может быть, раньше она придерживалась другого мнения, но сейчас она знала наверняка: ничто из сделанного им не заслуживало столь жестокой кары. Провинность не была такой ужасной. Что ни говори, эта его провинность подарила ей нечто неожиданное и удивительное. Она едва осмеливалась признать это даже перед самой собой. Но против правды не поспоришь. Он мог показаться грубым и жестоким, но как нежны были прикосновения его рук и губ…

Внезапный трепет охватил ее, и она ощутила, какая жаркая волна прокатилась по всему телу. Розалинда досадливо зажмурилась, пытаясь отогнать сладостные, хотя и отдающие горечью воспоминания. Теперь она уже не девственница; она — женщина. Она лежала с мужчиной — с супругом, а уж при каких условиях их брак был заключен, не имело никакого значения. Но он, может быть, уже отдал за это свою жизнь. А ведь надо принять во внимание, что, возможно, она уже зачала дитя… И как же она объяснит все это отцу?

Розалинда была настолько измучена всем, что ей довелось перенести, столь истерзана обуревающими ее чувствами, что едва держалась в седле. Она склонилась к шее лошади, и крупная слеза катилась по ее щеке. За ней последовала другая, третья… Когда лошади перешли на тряскую рысь, Розалинда уже заливалась горючими, солеными слезами — она плакала обо всем, что случилось, и обо всем, чему уже никогда не бывать. Она горевала о маленьком брате, об убитых рыцарях, о своей матери, которой так давно лишилась. Но больше всего она убивалась, думая о человеке по прозвищу Черный Меч — об Эрике из Уиклиффа, как он себя называл.

Она оплакивала Эрика из Уиклиффа. И себя.

11

Они скакали так быстро, словно сам дьявол гнался за ними. Даже когда на землю упала ночь, даже когда луна скрылась за тучами и перестала посылать им свой слабый холодный свет, невзирая на тьму, окутавшую окрестности непроглядной чернотой, они мчались во весь опор, хотя устали и кони, и всадники.

Они прибыли в Стенвуд в холодный предрассветный час. В надвратной башне горели факелы, и сколь ни смутно было на душе у Розалинды, даже она почувствовала, в каком необычном беспокойстве пребывал замок. Решетка ворот была опущена, люди и лошади кружили во дворе без какой-либо видимой цели, и в дрожащем оранжевом свете факелов все это выглядело так, как мог бы выглядеть ад в больном воображении.

Розалинда не сразу смогла собраться с мыслями, когда они остановились посреди мощенного камнем двора. Она еще не вполне стряхнула с себя тяжелую полудремоту, которая навалилась на нее в конце пути, требовалось какое-то время, чтобы сознание обрело ясность. Ее растерянность возрастала еще и оттого, что тихий говор окружающей толпы внезапно сменился шумными криками и возгласами.

Первым соскочил с коня сэр Роджер. Затем он поспешно снял Розалинду с седла и поставил на землю, хотя дрожащие ноги подгибались и плохо держали ее. Клив без промедления пробился к ней, и как ни сердилась она на него за бессмысленное упрямство, приходилось благодарить судьбу уже за то, что рядом есть хоть одно знакомое лицо. К ней стремительно приблизилась высокая прямая фигура, и Розалинда оказалась в крепких объятиях своего отца.

И тут ее покинули последние остатки самообладания. Слезы туманили глаза, и долго подавляемое рыдание вырвалось из горла, когда она порывисто уткнулась в грудь человека, которого любила и боялась. «Отец!» — прошептала она в грубую шерсть его туники. «Отец!» — закричала она и безудержно зарыдала.

— Ты в безопасности, ты дома, — тихо повторял он скова и снова, наклонив голову так, что его лицо почти касалось ее темных спутанных волос. Он прижал ее к себе еще крепче, словно опасаясь, что она может исчезнуть. — Ты спасена.

Остальные подробности возвращения в родной дом потерялись в гудении голосов присутствующих и в отрывистых командах сэра Роджера. Вместе с отцом она как-то добралась до парадной залы. От пытливых наблюдателей их отгородила пара огромных дверей, которые закрылись за ними. В зале, кроме нее самой и ее отца, остались сэр Роджер и еще один рыцарь, который выглядел весьма обеспокоенным. И только здесь отец позволил ей отстраниться, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки.

— Я боялся, что потерял и тебя тоже, — тихо и хрипло выговорил он. Он моргнул, прокашлялся и выпустил ее руки. — Ты действительно цела и невредима?

В ответ Розалинда только кивнула головой: говорить она была не в силах. Отец любит ее — вот какая мысль кружила в ее голове, хотя поверить в это было трудно. Он еще любит ее: его мучила мысль, что он мог ее потерять. Это было чудом, почти непостижимым чудом — ведь все эти годы он относился к ней чуть ли не с пренебрежением. Потом она яснее осознала смысл его слов, и у нее перехватило дыхание. Он думал, что потерял и ее тоже. Он знал о Джайлсе.

— Отец, — обратилась она к отцу и робко коснулась его груди, покрытой темной туникой. — Я приехала из-за Джайлса. Я… мне так больно…

При этих скупых словах, слишком невыразительных, чтобы передать всю глубину ее собственного страдания, он словно одеревенел, и она почувствовала, с каким внезапным отчуждением он словно отдалился от нее. За один короткий миг он снова превратился из любящего отца, которого она помнила по годам своего раннего детства, в холодного, неприступного молчуна, каким он стал после смерти жены. В паническом страхе, что она может снова его потерять, Розалинда вцепилась в ткань его свободной туники.

— Я пыталась спасти его, отец! Я все, все делала, что могла! Я использовала все средства, которые знала! Я очищала ему кровь отваром из побегов бузины, одуванчика и крапивы, а легкие — медуницей и иоанновым корнем… Когда у него был жар, я поила его настоем из вербены и ивовой коры и сушеной малины, я даже окуривала его комнатку полынью и репейником… — Она захлебывалась словами, она спешила высказаться. — Но ничего, ничего не помогло! Я старалась… Я так старалась…

Речь ее прервалась: слезы снова хлынули потоком, и спазмы сдавили горло.

Даже сквозь слезы, застилающие глаза, Розалинда видела, как побледнел отец и как стиснуты его челюсти, — казалось, он призвал на помощь всю свою выдержку. Потом он заговорил, и теперь ни малейшего следа теплоты не было в этом голосе:

— Джайлс всегда был болезненным ребенком. Такова была воля Господа.

Но затем он отвернулся, и, хотя вслух ни в чем ее не упрекнул, Розалинда остро почувствовала, что он не принял ее оправданий. Весь его вид…

Внезапно по телу Розалинды пробежала судорога, а голова у нее закружилась. Она рухнула бы на пол, если бы сэр Роджер не подхватил ее вовремя. Он усадил ее в кресло с высокой спинкой и быстро позвал кого-то, приказав, чтобы ей принесли вина. К тому моменту, когда Розалинда, давясь и кашляя, сумела проглотить немного крепкого красного напитка, отец снова склонился над ней с выражением самой тревожной озабоченности на лице.

— Тебе плохо? Что-нибудь болит? Ты не ранена? — почти сердито требовал он ответа.

Она отрицательно покачала головой, но вместо нее ответил сэр Роджер:

— Мы нашли ее примерно в десяти лигах к западу, на полпути к реке Стур. Она и тот паренек, который у нее в услужении, подверглись нападению здоровенного бродяги… по прозвищу Черный Меч — так говорит паренек.

— Вы разделались с мерзавцем? — гневно осведомился сэр Эдвард.

— Э-э… видите ли, сэр, за нами дело бы не стало. Только… — Он неуверенно покосился на Розалинду. — Ваша дочь потребовала, чтобы мы его не убивали. Поэтому я приволок его сюда, милорд, чтобы вы поступили с ним по своему усмотрению. — У него вырвался вздох облегчения, когда его сюзерен коротко кивнул в знак одобрения. — Должен добавить, сэр, что парнишка показал себя весьма достойно. Он ранен и ослабел, но пытался дать бандиту отпор с такой отвагой, что просто любо-дорого было глядеть.

— Его следует щедро наградить, — коротко распорядился сэр Эдвард. Затем он снова испытующе взглянул на дочь, у которой в лице ни кровинки не было. — Так что с тобой, Розалинда? Этот человек… он тебя…

Он осекся, словно с языка не шли слова, слишком омерзительные, чтобы позволить им прозвучать; словно даже помыслить о таком было невозможно. Но Розалинда поняла, о чем он спрашивает, и вся душа ее содрогнулась при одной мысли, что можно дать отцу правдивый ответ. Ни к чему хорошему такая правда не приведет, быстро смекнула она. Ни для нее самой, ни для отца. И уж наверняка ни к чему хорошему для человека по прозвищу Черный Меч. Она испытала невыразимое облегчение, поняв из слов сэра Роджера, что Черный Меч еще жив. Но она понимала и другое: ему недолго суждено оставаться в живых, если отец узнает, что произошло между ними. И когда она наконец заговорила, ложь прозвучала в ее устах вполне убедительно:

— Я так устала, отец. Я вся в грязи, мое платье изорвано в клочья, ноги у меня… — Она примолкла, вспомнив о башмачках из кроличьих шкурок, которые и привели ее к падению. Но она прерывисто вздохнула и заставила себя продолжать:

— Я перепугана сверх всякой меры, но никакого телесного вреда никто мне не причинил.

Их глаза встретились в молчаливой попытке понять друг друга. Поверил ли он ей? — беспокойно гадала она. Способен ли он прочесть в ее глазах, что она солгала? Потом он медленно кивнул, и она перевела дух: сама того не замечая, она даже задержала дыхание. Пока отец распоряжался, чтобы ей приготовили комнату и ванну для купания, Розалинда сидела неподвижно, в оцепенении от всего пережитого. Ее рассудок требовал сна, собственное тело почти ей не повиновалось, так она была измотана и опустошена. Но было еще одно дело, которое она была обязана исполнить. Собрав последние силы, она поднялась с кресла и подошла к отцу, который отдавал последние указания человеку с волосами песочного цвета.

— …ее комнату в восточной башне, — говорил он. В это самое время Розалинда боязливо потянула его за рукав. Тогда он движением руки отослал собеседника и обернулся к ней.

— Отец, насчет этого человека…

— Седрика? — спросил сэр Эдвард, указывая на быстро удаляющегося сенешаля.

— Нет. Нет, не его. — Розалинда плотно сжала ладони. — Знаешь, насчет этого человека… Черного Меча.

Лицо отца сразу же окаменело.

— Пусть мысли об этом молодчике не тревожат тебя больше ни единой секунды, дочка. Его наказание — моя забота, и можешь не сомневаться — он заплатит самую высокую цену за то, что осмелился повредить мне или тому, что мне принадлежит.

— Но он ничего такого не сделал! — воскликнула она, охваченная вновь вспыхнувшим страхом за человека, который был и негодяем, и спасителем, и мошенником, и любовником.

— Если он и не навредил тебе, то уж во всяком случае не от отсутствия желания это совершить. Только благодаря пареньку не случилось худшее.

— Неправда! — Она резко встряхнула головой, отчаянно пытаясь найти слова, которые убедили бы отца. — Я наняла его, чтобы он проводил нас до дома. Клив был ранен. Мы остались без всякой помощи. Он был единственным, кто согласился нас выручить. О, неужели вы не понимаете? Наказывать его — несправедливо. Я обещала ему вознаграждение!

Розалинда знала, как много берет на себя, втягивая отца в подобный разговор. Этим делом надлежало заниматься мужчинам, и ее настойчивость выходила далеко за рамки дозволенного для женщин. Но что было делать с совестью, которая неумолчно нашептывала ей: нельзя допускать, чтобы Черного Меча пытали или казнили за его грехи. Несмотря на его непростительное обращение с ней, он мог бы по праву сослаться на их шутовской брак. Ее отец об этом не знал, а если бы узнал, то, вероятно, еще больше укрепился бы в намерении убить пленника. Но она-то знала, что брак действительно заключен, и не могла допустить, чтобы из-за этого он погиб.

У нее не было времени, чтобы придумать, как поступить, как хотя бы удержать Черного Меча — если ему будет сохранена жизнь, — чтобы он не вздумал открыть все ее отцу. Она хотела бы обдумать все позднее, когда придется этим заняться вплотную. Но сейчас она помнила одно: всякая мука, которую ему приходится терпеть, падет на ее голову, а она просто не в силах и дальше выносить это жгучее чувство вины.

— Я обещала ему награду, — повторила она более мягко. — Вы не можете просто убить его.

— Вряд ли это можно будет назвать убийством, — сурово возразил сэр Эдвард, сверля ее пронизывающим взглядом. Трудно было выдержать этот взгляд, но она выдержала. Какое-то чутье подсказывало: лорд предпочитает верить ее объяснениям хотя бы потому, что любая другая история была бы слишком неприятной и ему оказалось бы много труднее такую историю переварить. Он хотел получить свою дочь целой и невредимой. Если ему не будут представлены неопровержимые доказательства обратного, он примет ее рассказ на веру.

Неловкое молчание было нарушено приходом служанки, которая остановилась в уголке, ожидая, когда нужно будет проводить Розалинду в ее комнату. Но Розалинда не двигалась с места, безмолвно умоляя отца смилостивиться.

— Я разберусь в этом деле, — уступил он наконец. — Обещаю тебе, что мое решение не будет принято в спешке.

И затем, всем своим видом показывая, что разговор окончен, он двинулся к выходу.

— Тебе нужно выспаться, дочка. О том, что делать дальше, мы поговорим позднее.

Одна темница похожа на другую, думал Эрик, с отвращением оглядывая черную яму, куда его втолкнули. Холодно. Темно. Пахнет мочой и плесенью. Охнув от боли, которую причиняло каждое движение, он поднялся, чтобы принять сидячее положение, а затем осторожно поднял руку, чтобы ощупать бровь. На лбу вспухла громадная шишка; костяшки пальцев кровоточили после единственного удара, которым он сумел ответить группе рыцарей, всем скопом кинувшихся на него; а левая рука давала о себе знать таким ощущением, словно ее выдернули у него из плеча. Но он пока был жив и усердно пытался найти в этой мысли хоть какое-то утешение.

«Будь она проклята, эта дрянь! — думал он с горечью. — Чтоб ей гореть в аду за то, что она бросила меня на съедение воякам, как только представилась возможность!»

С холодной расчетливостью человека, давно приученного самому заботиться о себе в трудных обстоятельствах, он обследовал новую темницу, куда его бросили. Клетка оказалась невелика: каждая сторона меньше, чем два его роста. Каменные стены были настолько неровными и шероховатыми, что даже прислоняться к ним не хотелось. Слой слежавшейся соломы прикрывал каменный пол. Единственным источником света служило оконце в тяжелой дубовой двери, забранное решеткой из стальных брусьев. В небольшом ковше, цепью прикрепленном к стене, находилась вода; дыра в полу позволяла смывать нечистоты. Как ни посмотри, местечко было не из тех, где хочется провести побольше времени. Но впрочем, маловероятно, что ему придется здесь задержаться, подумал он с насмешливым цинизмом. Если уж она побежала к батюшке со своей горестной историей, жить ему осталось самое большее денек-другой. Он прекрасно знал, что единственное достояние, которое ценится превыше всего у благородной леди, — это ее девственность. Было ли там какое-то весеннее обручение или нет — ее отец, несомненно, предпочтет убить его, лишь бы не оставлять свидетеля, которому известен изъян в достоинствах его наследницы.

В который уже раз он проклял тот миг наваждения, когда вообразил, что может заполучить и девушку, и поместье таким простым способом — переспав с ней. Воистину, он, должно быть, тогда совсем рехнулся! Но стоило ему вспомнить, как она выглядела, когда стояла в этой тихой заводи, а искры солнечного света сверкали на ее влажных ресницах и ее гибкие руки и точеные ноги были открыты его взгляду, — и он был вынужден признаться, что ему точно известно, какого сорта безумие накатило тогда на него. Он полностью — и совершенно неожиданно — отдался во власть непреодолимого желания, которое потянуло его к стройной, похожей на нимфу девушке, и это желание всецело подчинило его себе и замутило разум. А теперь, похоже, ему придется дорого заплатить за свою ошибку.

В гулкой беспросветности маленькой клетки он изо всех сил старался обрести то же состояние спокойствия, которого в конце концов добился в темнице Данмоу, — добился ценой немалых усилий. Тогда он бесновался из-за несправедливости ложного обвинения, его выводило из себя, что он даже не знает, кто же обрек его на этот ужасный конец, он терзался от незавершенности жизни, которую не удалось прожить как было задумано. И все-таки за долгие дни и ночи, прошедшие в ожидании неминуемой казни, он достиг некоей готовности принять выпавшую ему судьбу. Он поклялся встретить Создателя со всем достоинством, которое сможет найти у себя в душе.

Но потом, когда произошел неожиданный перелом, он почти воспылал гневом. Броня отрешенности и смирения была разрушена, и снова страх и боль вырвались наружу, словно открылась рана, которая только что начала заживать.

Растрепанная грязнуля, с таким страхом поднявшаяся на помост гнусной виселицы, являла собой одновременно и посланца дьявола, и ангела Божьего. Невозможно было поверить, что она не просто плод его воображения, не примерещившийся ему ответ на страстные молитвы о спасении. Все-таки она стояла там, испуганная… устрашенная… почерпнувшая смелость в собственном отчаянии. Она тогда в страхе ухватилась за его тунику, и ее поразительные глаза горели лихорадочным блеском. Но не блеск этих глаз заставил его решиться. Может быть, при других обстоятельствах его и растрогали бы эти огромные горящие глаза. Но в тот день… в тот день почему-то на него сильнее всего подействовало неожиданное тепло ее пальцев, слегка коснувшихся его груди.

Каким-то странным образом смерть уже начала прибирать его к рукам, когда из веселящейся толпы к нему рванулась эта девчонка.

А ведь он уже смирился со своей судьбой и перестал цепляться за жизнь. Но ее теплое прикосновение… Оно было подобно прикосновению самой жизни, манящей его… соблазняющей его — использовать этот последний шанс, не сдаваться.

Эрик откинулся назад, прислонившись к шершавой стене, не обращая внимания на острый каменный выступ, упирающийся в его больное плечо. Что же, он использовал этот шанс, избегнув тогда петли палача, но теперь стало ясно, что то была лишь отсрочка казни. Временная передышка. А теперь она окончена.

Со злобным проклятием, еще раз застонав от боли, он поднялся на ноги и осторожно повел левым плечом. Кровь Господня, он не хочет умирать! Он беспокойно мерил шагами маленькую душную камеру. Три широких шага в одну сторону, потом три шага обратно. И столь же нетерпеливо метался по одному и тому же кругу его взбудораженный разум, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь путь к спасению, хоть какой-нибудь выход из дьявольской западни, в которую он угодил. Но и здесь перед ним вставали такие же каменные стены. Он мог измышлять какие угодно планы, но в конце концов все возвращалось к одному и тому же. Если она не надумает встать на его защиту, он умрет. Если она не станет отрицать, что он лишил ее невинности, его шансы выжить просто смехотворны. Что скажет он сам — не имеет никакого значения для ее отца. Все зависит только от нее.

Когда этот вывод вполне угнездился в его сознании, он уперся обеими руками в дубовую дверь и привалился к ней всей тяжестью, признавая свое поражение. Если его судьба в ее руках — он обречен.

Розалинда спускалась по древним каменным ступеням, все еще нетвердо держась на ногах. Она дома, повторяла она себе снова и снова. Именно к этому она стремилась, и ей можно наконец почувствовать себя счастливой. Но, как она себя ни уговаривала, ничего из этого не получалось. Она не могла избавиться от убийственного ощущения страха, которое нависало над ней, словно черная туча. Опустошенность и полнейшая растерянность все еще держали ее в своих когтях. Она только что проснулась, но некое чувство подсказывало ей, что рассвет уже давно миновал. И хотя перед сном она, с помощью одной из прислужниц, приняла ванну и платье на Розалинде теперь было новое — пусть и не модное, но во всяком случае чистое, — она не могла насладиться обретенной наконец безопасностью. Слишком многое оставалось еще не решенным. Когда мысли несколько прояснились, на нее накатило острое чувство вины, что она так долго спала. Дело с Черным Мечом было далеко не завершено, и требовалось поскорее узнать, освободил ли его сэр Эдвард. Затем она увидела Клива, который в одиночестве сидел за столом. Перед ним стоял огромный деревянный поднос с сыром, нарезанным мясом и сушеными фруктами; казалось, он был вполне доволен собой. Если бы Черный Меч был на свободе, Клив вряд ли выглядел бы таким умиротворенным.

— Клив!

Ее возглас заставил его прекратить процесс запихивания еще одного куска сыра в рот, который уже и без того был набит снедью.

— Клив! — повторила она, и на этот раз в ее тоне явственно прозвучало осуждение.

Он сразу вскочил с виноватым видом. На голове у него красовалась чистая повязка, и Розалинда отметила, что и ему уже удалось принять ванну. Но ее занимали вопросы более важные, чем внешность юнца, и она подошла к нему ближе. Что-то происходило, и Клив наверняка знал, что именно.

— Почему никто не разбудил меня раньше? Который час? — требовательно спросила она. Тут в животе у нее заурчало от проснувшегося аппетита, и, ухватив с подноса горсть изюма, она с жадностью принялась его есть. Однако это не усыпило ее подозрений. — Почему никого не видно? Где все?

— Сейчас около полудня, миледи, А насчет того, где кто находится, так, на мой взгляд, домашняя прислуга здесь не слишком-то многочисленна. — Он обвел пренебрежительным взглядом просторную залу, обстановка которой красноречиво свидетельствовала о заброшенности и запустении. — А те, кто есть, все побежали поглазеть на этого подлеца. На Черного Меча.

Последние слова прозвучали едва ли не хвастливо. Она нахмурилась, но даже это не согнало с его лица выражения очевидного удовлетворения.

Розалинда немедленно насторожилась. Она проспала больше половины дня. Приняв во внимание ненависть Клива к Черному Мечу — к Эрику, — она сразу встрепенулась: что он успел сообщить ее отцу? Но даже если Клив что-нибудь и приврал, это страшило ее меньше, чем другая опасность — что он сказал правду, и, может быть, именно поэтому ее намеренно не пожелали будить и оставили в блаженном неведении. В равной мере испуганная и рассерженная, она подступила к нему, уперев кулаки в бока:

— Что здесь происходит, Клив? Скажи сейчас же, что ты натворил!

Но Клив был не из тех, кто легко уступает чужой воле — даже воле госпожи. Он твердо верил в праведность своего собственного возмущения. Упрямо вздернув подбородок, он отчеканил прямо ей в лицо:

— Ваш отец утром расспрашивал меня, и я не сказал ничего, кроме правды — как этот человек угрожал нам обоим, что он вор и убийца, и еще бахвалился этим! — Юноша откинул волосы со лба, его темные глаза сверкали от негодования. — А потом… Как он поступил с вами!

У Розалинды даже дух захватило: все это было правдой.

— Но ты… ты ничего такого… моему отцу… — выговорила она едва слышно.

У нее на лице отразился такой ужас, что мстительное пламя в глазах Клива медленно угасло, и он потупился, уставившись себе под ноги.

— Этого скота должны повесить, — злобно пробормотал он.

— Что ты сказав моему отцу? — лихорадочным шепотом спросила Розалинда, схватив пажа за плечи и буравя его взглядом. — Что, Клив? Что?

Безоговорочная преданность госпоже боролась в душе Клива со справедливым гневом. Розалинда была убеждена, что он никогда и ничего не сделает намеренно ей во вред, за минувшие дни он доказал, что готов рисковать жизнью, лишь бы защитить ее. Но она сознавала также и другое: в глазах Клива Черный Меч представлял собою опасность для Розалинды, вот и все, просто и ясно. И хотя Розалинда понимала, что часть вины за случившееся лежит на ней, Клив этого не знал и винил во всем только Черного Меча. Он без колебаний сказал бы все, что угодно, только бы Черный Меч не ушел от заслуженной кары. Но если Клив сказал все, что знал, разве тем самым он не обрек человека на смерть?

— Я сказал сэру Эдварду… — В глазах Клива загорелся мятежный блеск, и он стряхнул с плеч ее руки. — Я сказал ему то, что видел своими глазами. Что этот человек нагло приставал к вам, пытаясь… пытаясь… — Он резко оборвал фразу. — Это же так и было, миледи, правда? Я сказал вашему отцу, что я остановил мерзавца, прежде чем… — Клив отвел взгляд в сторону, глубоко вздохнул и только тогда снова возмущенно уставился на нее. — Я сказал ему, что ничего не случилось. Но на самом-то деле — случилось, разве нет?

Ответить Розалинда не могла. Было это так или нет, отпираться или нет — она не находила в себе сил произнести слова вслух. Но даже само ее молчание было для нее как приговор.

В жуткой тишине парадной залы глаза Клива казались почти черными. Дерзкий вызов, который выражало раньше его лицо, уступил место холодной суровости. Не будь Розалинда столь поглощена мыслями о собственных грехах, она могла бы почувствовать: в этот момент Клив распрощался с отрочеством. Его юношеские идеалы разрушила действительность.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнула наконец Розалинда. Губы у нее пересохли, а глаза туманились слезами. Она сгорала от стыда, но лицо оставалось бледным и неподвижным. — Ничего не понимаешь.

Затем она резко повернулась и вихрем вылетела из залы. Столь стремительное бегство от откровенно осуждающего взгляда Клива не входило в ее планы. Она не могла ни придумать, ни угадать, что ей следует предпринять, но когда она вырвалась из дверей парадной залы на площадку лестницы, ведущей во внутренний двор, она остановилась как вкопанная.

Во дворе толпилось множество народа, сцена, представшая взору Розалинды, показалась ей нереальной. Как будто ей привиделся страшный сон: знакомое место, где она всегда чувствовала себя уверенно и спокойно, теперь было пронизано странным и зловещим напряжением. Это был ее дом, а в воздухе витало нечто угрожающее. При ее внезапном появлении несколько лиц обратилось в ее сторону, сквозь толпу прокатилась волна шепотков и приглушенных восклицаний, и тогда уже все шеи повернулись, и каждая пара глаз впилась в нее. Розалинда подалась назад: чувства ее пребывали в таком смятении, что ей показалось, будто вместо одного обвиняющего взгляда Клива на нее устремлены сотни таких взглядов и к ней обращены сотни чужих, незнакомых, негодующих лиц.

И пока она стояла, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой, она подумала, что это в точности похоже на ужасное испытание, которое ей пришлось перенести в Данмоу: все эти лица в жадном предвкушении потехи, независимо от того, какую цену будет вынужден заплатить кто-то другой за их развлечение. Охваченная ожившим страхом, она готова была повернуться и пуститься наутек. Но тут она услышала позади себя шаги Клива и сразу собралась с духом.

Достаточно было обвести волнующееся море лиц одним быстрым взглядом, чтобы понять, что происходит. В дальнем конце двора, рядом с пивным погребом, к воротам, что вели на конюшенный двор, был привязан человек.

Черный Меч.

Эрик.

Его руки были растянуты во всю ширину их размаха, спина выше пояса обнажена. Около ворот толпилась кучка мужчин, и чуть поодаль от них стоял ее отец. Потом наиболее мускулистый из этих людей отделился от других и направился к привязанному Черному Мечу, на ходу потряхивая длинным кожаным кнутом.

— Нет! — закричала Розалинда и рванулась вниз по лестнице, чтобы проложить себе путь сквозь толпу. Даже с этого расстояния она услышала, как щелкнул опустившийся кнут и вся толпа согласно ахнула. Розалинда содрогнулась, как будто жестокий кнут обрушился на ее собственную спину.

— Нет! Нет! — снова выкрикнула Розалинда, не сознавая, что вместо крика из ее гортани вырывается не то всхлип, не то рыдание. Все внимание зрителей больше не было приковано к ней. Все уже слышали: какой-то малый оказался настолько глуп, что отважился напасть на дочь сэра Эдварда, теперь ему предстоит поплатиться за это. С него теперь просто шкуру сдерут, его станут бить смертным боем, пока он не станет умолять, как о последней милости, чтобы петля палача положила конец этому истязанию. При каждом ударе ужасного кнута все сборище едва ли не подпрыгивало. И они ждали удара, и еще и еще; жестокое зрелище и отталкивало, и странным образом притягивало их.

Но в душе Розалинды все происходящее порождало только муку. Рыдая, задыхаясь, спотыкаясь на бегу, ничего не видя перед собой, она пробилась за незримую черту, отделяющую зрителей от исполнителей казни, в тот самый момент, когда кнут отлетел назад, а затем снова взметнулся в воздухе. Розалинда беспомощно наблюдала, как металлический наконечник кнута взвился вверх и со смертоносной точностью опустился на широкую, блестящую от пота спину Черного Меча.

— Довольно!!!.. О, Господи, Господи, останови их! — вслух молила она, и вся душа ее выворачивалась наизнанку при виде этого безбожного действа. Распластанный на воротах, с руками, привязанными к толстым деревянным перекладинам, Черный Меч не мог ее видеть. Но она могла видеть его, и то, что с ним делали, наполняло ее ужасом и стыдом. На его спине отчетливо выделялись багровые следы ударов кнута. Последний удар уже содрал кожу до крови. Она глазам своим не верила, но нет, все это было в действительности: с мучительной ясностью она различила струйки крови, стекающие по этой сильной, неподатливой спине.

Не в силах выносить это больше ни одного мгновения, Розалинда оторвала взгляд от Черного Меча. Тогда она увидела отца, и ей стало ясно, что она должна предпринять.

— Прекратите это, отец! Прекратите это! — взмолилась она, бросившись к нему. Она схватила его за обе руки, чтобы заставить его обратить на нее внимание. — Вы не можете позволить, чтобы это продолжалось! Не можете!

Когда он наконец встретился с ней взглядом, лицо у него было неумолимым и жестоким.

— Он получает не более того, что заслужил.

— Он этого не заслужил ничем. Ничем! — заклинала она, не замечая, что ее лицо мокро от слез. — Я обещала ему награду!

— Ты это уже говорила и раньше, но совершенно очевидно, что он был слишком нетерпелив, чтобы дождаться награды. Он жаден и похотлив, и ему взбрело на ум получить что-нибудь сверх обещанного. — Он замолчал и жестом приказал человеку с кнутом продолжать. Снова щелкнул бич, и на этот раз Розалинда почувствовала себя так, словно удар пришелся в самое ее сердце, рассекая его на части. Она не могла допустить, чтобы это черное дело вершилось и дальше! В ярости она кинулась к палачу, который в это время снова откинулся назад, чтобы сильнее замахнуться на пленника, который твердо стоял на ногах, не позволяя себе обвиснуть на веревках и не издавая ни единого стона.

Не медля ни секунды, она повисла на мощной руке, сжимающей рукоятку кнута. У нее не хватило бы сил, чтобы остановить его. Если бы она могла мыслить здраво, она бы это сообразила сама. Но хмурый детина прекрасно понимал, что к этой девушке применять силу не следует: ведь именно за посягательство на ее честь он сейчас наказывал незнакомца. Один толчок его свободной руки мигом избавил бы его от непрошеного вмешательства. Но он не смел на это решиться. В конце концов Розалинду оттащил от палача ее отец. Сэр Эдвард схватил ее за плечи и так встряхнул, что у нее в ушах зазвенело.

Потом он сердито перевел дух и всмотрелся в ее испуганное упрямое лицо.

— Думай, что делаешь, дочка! Не позорь меня такими недостойными выходками!

— Если вы запорете его насмерть… — Она глубоко вздохнула и твердо встретила на его взгляд. — Если вы запорете человека, которого обязаны наградить — вы опозорите себя.

Во дворе замка воцарилась гнетущая тишина. Никто не смел пошевелиться. Никто не смел произнести ни звука. Все навострили уши: всем хотелось услышать, что происходит между отцом и дочерью. Но они говорили так тихо и сдержанно, что никто ничего не расслышал.

Наконец пылающий гневом сэр Эдвард повернулся, одним выразительным движением головы приказав прекратить экзекуцию, и, не обращая внимания ни на ожидающую толпу, ни на привязанного узника, уволок в замок свою непокорную дочь.

12

— И речи быть не может! — Сэр Эдвард метнул на дочь яростный взгляд. — Я не награждаю головорезов!

— Отец, пожалуйста! Прошу вас! — стиснув руки, Розалинда следила, как он сердито расхаживает по зале. — Вы выслушали Клива. Вы выслушали сэра Роджера. Почему вы не хотите выслушать меня?

— Это не твоя забота. Женщинам не следует вмешиваться…

— Это моя, и только моя забота! — воскликнула она в праведном негодовании.

Услышав столь дерзкий выкрик дочери, посмевшей противоречить ему, сэр Эдвард в гневе воззрился на нее:

— И это — послушное дитя, которое я отправлял в Миллуорт? Неужели эта возмутительная строптивость — образчик воспитания, которое ты получила у леди Гвинн? — Он испепелял ее взглядом. — Я — хозяин Стенвуда, мисс. Здесь каждый человек и каждый камень находятся под моей защитой. И если то, что я считаю своим, оказывается под угрозой — это значит, что угрожают мне. Тот, кто осмеливается на подобные посягательства, платит дорогую цену.

— Но не ценой его жизни, — тихо промолвила она. Ее голос звучал совсем смиренно, по мере того как возрастал ее страх за Черного Меча.

В напряженном ожидании отцовского ответа Розалинда лихорадочно соображала, каковы будут последствия, если она во всем признается отцу. Если он поймет, что речь идет о ее муже, тогда, быть может… Она прижала пальцы к губам, не зная, на что решиться. Ей так хотелось надеяться, что тогда отец освободил бы пленника. Но упрямое и зловещее выражение лица разъяренного лорда достаточно красноречиво свидетельствовало: тому, кто посмел нанести урон репутации его единственной дочери, не приходится рассчитывать на награду или хотя бы на снисхождение. Отец не стал бы разбираться в тонкостях языческого ритуала обручения. Он и сейчас зол до крайности, но ярости его вообще не будет границ, если ей придется рассказать обо всем, что случилось. Нет, с сожалением признала она, тайну раскрывать нельзя, потому что это означало бы смертный приговор для Черного Меча. С другой стороны, при нынешнем положении дел, похоже, ему грозит та же участь, если она не сумеет убедить отца пощадить его.

С твердым намерением любой ценой сохранить спокойствие и рассудительность Розалинда приняла самый благонравный вид.

— Вы наслушались страшных сказок о Черном Мече от Клива, я уверена в этом. Но вы должны понять…

— Да что это за имя такое? Черный Меч, скажите на милость! Вполне подходящее прозвище для разбойника и душегуба! Оно только лишний раз подтверждает рассказ мальчишки.

— Его зовут Эрик, — вставила Розалинда. — Он из местечка, которое называется Уиклифф.

Отцовские глаза сузились.

— Это он так сказал тебе?

Розалинда кивнула и подошла ближе к отцу.

— Он не отрицал, что прошлое у него неблаговидно, но согласился нам помочь. И очень заботился о нас. Он даже сделал волокушу для Клива.

— Волокушу?

Розалинда уловила любопытство в голосе отца, и это показалось добрым знаком.

— А разве Клив умолчал об этом? Он был ранен и не мог идти сам. Черный Меч… — я хотела сказать, Эрик — смастерил нечто вроде… тележки без колес… и в этой волокуше он вез Клива все время…

Она наблюдала, как отец переваривает эту новую порцию сведений, и, чтобы не дать ему возможности отмахнуться от них, продолжала:

— Он для нас охотился, и благодаря ему у нас была пища. Он даже сделал мне пару башмачков из двух кроличьих шкурок.

Отец поджал губы и отвернулся. Когда он снова обратился к ней, его лицо все еще сохраняло подозрительное выражение.

— По словам твоего пажа, он видел, как ты отбиваешься от этого человека, и был вынужден броситься на твою защиту… — Лорд Эдвард осекся: было очевидно, что ему трудно обсуждать вслух такую возможность, о которой даже подумать было нестерпимо.

— Клив ошибся. — Ложь слетела с ее уст без видимых затруднений, и Розалинда была готова провалиться сквозь землю от стыда, что выставляет Клива в столь невыгодном свете. Она как-нибудь сумеет загладить свою вину перед мальчиком, пообещала она себе. Но нельзя же допустить, чтобы Черного Меча казнили. — У Клива голова кружилась, он тогда еще не вполне пришел в себя от раны, от лихорадки… Он с самого начала отнесся враждебно к чужому человеку. Он… может быть, он немного стыдился того, что сам был не в состоянии опекать меня в пути.

Розалинда перевела дух; она еще не смела надеяться, но ее окрыляло уже то, что лицо отца утратило свое непреклонно-мстительное выражение: теперь он выглядел слегка озадаченным. Господь милосердный, горячо молилась она, сделай так, чтобы отец пощадил Эрика.

Сэр Эдвард молчал, и Розалинде казалось, что она чувствует, как борются в его душе жажда мести и стремление быть справедливым. Наконец он прокашлялся и заговорил:

— Что ни говори, он убийца и сам это признает. Вор. Разбойник. — Он словно выплевывал слова, так велико было его отвращение. — И такое прозвище, как Черный Меч, заслужено явно не богоугодными деяниями.

— Но… — Розалинда с трудом подбирала слова. — Он хочет изменить свою жизнь. Я знаю, что это так. Если бы вы могли дать ему возможность…

— Матерь Божья, дочка, ты просишь у меня слишком многого! — рявкнул он. Потом уселся в кресло и уставился на нее угрюмым взглядом. — Он получил хорошую порку. — Сэр Эдвард глубоко вздохнул, и Розалинда поняла, что отец принял решение. — Он получил хорошую порку, но выдержал ее достойно. Я оставлю его в живых. Но это все. Не будет ему никакой награды, только тяжкий труд под неусыпным присмотром. Он будет накормлен, но для этого ему придется усердно работать, работать не покладая рук. А когда он покажет себя с лучшей стороны — если он покажет себя с лучшей стороны, — что ж, тогда мы посмотрим, что с ним делать дальше.

Эта неожиданная уступка захватила Розалинду врасплох. Он пощадит Эрика! Эрик будет жить! Не совладав с вихрем чувств, из которых сильнейшим было облегчение, она бросилась к отцу.

— Спасибо, отец! О, благослови вас Бог! — воскликнула она, порывисто обняв его.

Он так и застыл от изумления, которое вызвала в нем эта бурная вспышка. Она угадала его замешательство и отступила на шаг. Но тут настал черед изумляться ей самой. Лицо отца на какой-то миг лишилось своей привычно непроницаемой маски. В эту долю секунды на Розалинду смотрел не суровый отец, не непреклонный вельможа, которого она знала. В его глазах светилось нечто иное, что-то доброе, разбуженное ее непроизвольной, чистосердечной благодарностью. Она вспомнила, каким был отец в годы ее детства. Но он моргнул, и перед Розалиндой вновь сидел лорд Стенвуд, каким его видели окружающие в течение последних восьми лет.

Они молча смотрели друг другу в глаза, и наконец он отпустил ее выразительным кивком. Еще мгновение Розалинда колебалась, не отрывая от него взгляда. Потом она слабо улыбнулась отцу, еще раз тихо и быстро проговорила «спасибо», повернулась к дверям и вышла, с трудом держась на ногах. Она не могла видеть ни выражения нежности и печали, которое снова вернулось на его лицо, ни странного взгляда, которым он провожал ее, пока она не скрылась за дверью.

Но на сердце у нее почему-то стало легче.

У Эрика все плыло перед глазами от боли, но он не желал ей поддаваться. Боль накатывала горячими, багровыми волнами. При каждом ударе кнута словно огненные кинжалы вонзались в спину, каждая, самая тонкая струйка стекающего пота жгла, как каленое железо. Мухи жужжали вокруг головы и садились на истерзанную спину, и все, что ему оставалось, — это выбор между двумя видами пытки: или дергаться, чтобы сгонять их, или в жалком смирении предоставить им копошиться у него в ранах.

Кровь Христова! Когда же кончится это трижды проклятое ожидание? Он выдержал невообразимое, ужасное избиение, он не дал сломить себя и не даст, какую бы пытку ни уготовил для него ее отец. Он умер бы стоя, без хныканья и стонов, даже если бы это было его последним делом на земле! Вдруг экзекуция внезапно прекратилась, проходила минута за минутой, а он стоял на залитом солнцем дворе, по-прежнему привязанный к воротам, окруженный беспокойной толпой челяди, которая ожидала неведомо чего.

Он закрыл глаза, чтобы в них не попали капли пота, стекающие по лбу, резко встряхнул головой, чтобы отогнать туман, застилающий глаза. Только огромным напряжением воли он сумел удержаться от стона — такой мукой отдалось это движение.

В поисках выхода Эрик снова подумал, не стоит ли открыть ее отцу правду. Может быть, если бы лорд узнал про их обручение… Может быть, если бы лорд сообразил, что его дочь, возможно, уже зачала дитя… Может быть, есть еще хоть какой-то путь к спасению… Но все же убийственные удары кнута по спине не настолько помрачили сознание Эрика, чтобы он не осознавал всю бесплодность этих рассуждений. Он без особой надежды подергал веревки, которые так плотно охватывали его запястья, и в бессильной ярости скрипнул зубами. Как видно, она прямехонько побежала к родителю со своей горестной жалобой и изобразила его в самом черном свете как грязного насильника. Какие уж тут могут быть сомнения: и битье кнутом, и теперешнее нескончаемое ожидание — все это не могло быть ничем иным, как делом ее лилейно-белых ручек.

Он медленно повел головой — в одну сторону, потом в другую, вглядываясь в лица стоявших вокруг. Здесь были ремесленники и крестьяне, рыцари и слуги. Дети боязливо цеплялись за материнские юбки и пялились на него округлившимися от ужаса глазами. Одна маленькая девочка по левую сторону от него не казалась испуганной и явно сгорала от любопытства. Эрик задержал на ней взгляд, но ее матушка тут же дернула девочку за руку и затолкнула ее к себе за спину.

— В этих глазах сам дьявол прячется, — прошипела богобоязненная мать, — не гляди на него слишком долго.

Это бесило Эрика больше всего. Здесь самый жалкий раб считал себя вправе презирать его. Маленькие дети должны были видеть в нем гнусное исчадие ада, потому что таким он был по мнению их родителей. Боже, на что можно надеяться, кроме быстрого и милосердного конца?

В толпе началось какое-то волнение, и он постарался собраться с силами, уверенный, что истязание сейчас возобновится.

К его немалому удивлению, четверо дюжих стражников подошли к нему и — чего уж он совсем не ожидал — освободили от пут, удерживавших его в прежней беспомощной позе. Прежде чем он сумел как-то воспользоваться внезапной свободой, они проворно связали ему руки за спиной. Затем его провели по двору сквозь гудящую, недоумевающую толпу в подземную темницу. Здесь ему развязали руки и пинком втолкнули в ту же самую каменную клетку. После этого один из конвоиров сказал нечто такое, что проливало самый слабый свет на все происходящее:

— Вода у тебя есть. Умойся и приведи себя в порядок. Сэр Эдвард хочет сам потолковать с тобой.

Дверь со скрежетом закрылась, лязгнул засов, и Эрик услышал тяжелый топот стражников, поднимающихся по лестнице. Он стоял в холодной, промозглой клетке; по влажной коже пробегала дрожь, мысли путались, и в голове металась тысяча вопросов. Он не знал, что произошло, ему было неведомо, зачем он должен предстать перед ее отцом, сэром Эдвардом. Возможно, это чудесное избавление.

Нет, вероятно, лорд пожелал самолично прикончить его, злобно подумал он. Но тогда почему потребовалось, чтобы он помылся? Какой в этом смысл? Однако, каковы бы ни были причины такого оборота событий, Эрик находил некоторое утешение в том, что ему по крайней мере предоставлен шанс оказаться лицом к лицу с человеком, который будет решать его судьбу. Как он поведет себя, что скажет, как сможет защищаться от обвинений, возведенных на него, — этого он пока не мог предвидеть. Все будет зависеть от сути обвинений и от характера обвинителя. Но она не отвертится от правды, если вздумала пожаловаться на изнасилование, твердо пообещал он себе. Он потянулся за ковшом с водой, и лицо его исказилось от боли, когда при этом движении натянулась исполосованная кожа на напрягшихся мышцах спины. Если она плачется насчет изнасилования — он расскажет об их браке. И хотя в этом случае ему скорее всего обеспечен смертный приговор, но и ей не удастся выйти сухой из воды.

Она не погнушалась предать его. Значит, пусть получит по заслугам.

Когда вошедшие приблизились к сэру Эдварду, он и глазом не повел в их сторону. Он сидел за огромным столом, на котором в кажущемся беспорядке размещались бумаги, гусиные перья, чернильница и коробка с песком. Лорд намеренно делал вид, что всецело поглощен изучением бумаг, хотя стражники производили довольно много шума, пока не остановились на положенном расстоянии. Пусть мошенник помучается, думал лорд, глубокомысленно водя пальцем по пергаменту. Прохвосту это только на пользу пойдет. Однако, если быть до конца честным, сэру Эдварду следовало бы признать — хотя бы перед самим собой, — что в ожидании предстоящей беседы он чувствовал себя почти столь же неуютно, как и этот проклятый молодчик.

Палец лорда застыл на одной из строк, а сам лорд сурово нахмурился, отчего многочисленные морщины, избороздившие его лицо, обозначились еще резче. Кровь Христова, да для него было бы много легче просто свернуть мерзавцу шею. Но в момент слабости он обещал дочери поступить по-другому и теперь находился в крайне невыгодном положении. В непривычной растерянности он переходил от ярости к раздумью, от абсолютной убежденности — к тяжелому недоумению: не в его правилах было терзаться сомнениями. Черт побери, когда мужчина принимает решение, он должен быть до самых печенок уверен в своей правоте и выполнять его без колебаний. Покарать негодяя, который дурно обошелся с единственной дочерью лорда, — дело само по себе нехитрое, и никаких угрызений совести в душе сэра Эдварда оно бы не оставило, но очевидное стремление Розалинды уберечь узника от наказания, ее пылкое заступничество и отчаянные мольбы — все это породило неуместную нерешительность: жажда немедленной расправы и жажда справедливости схлестнулись в поединке и не могли одолеть друг друга.

Он вспомнил момент, когда дочь смотрела на него такими огромными глазами, которые одни только и жили на бледном, почти бескровном лице. Как похожа она на свою мать, думал он. Именно этого и убоялся он восемь лет назад, когда отослал ее от себя, — испугался, что каждый взгляд на дочь будет напоминанием о жене, которой он лишился. А теперь он даже находил в этом сходстве неожиданную отраду. Как и ее мать, Розалинда была хороша собой, нежна, как роза, хотя и не столь хрупка, как могло показаться на вид. Ее губы так же подрагивали от волнения; она так же поджимает их в знак неудовольствия или покусывает в миг растерянности. В ней жила та же готовность к ласковой улыбке и задорному смеху. И когда в замок возвратился этот чистый облик его покойной жены, сэру Эдварду показалось, что неизбывная тоска словно на шаг отступила. Он никогда и ни в чем не мог отказать леди Анне. Стоит ли удивляться, что он не смог отказать и дочери?

Один из стражников беспокойно переступил с ноги на ногу, и сэр Эдвард вернулся к действительности. В глазах у него стоял туман, когда он отложил пергамент, и рука слегка дрожала. Но, приступая к предстоящему неприятному делу, он решительно отогнал образ жены. Бог взял ее к себе восемь лет назад. Да, волосы Розалинды отливали тем же самым красноватым цветом, как у ее матери; да, черты их лиц были похожи, но ведь это ничего не меняло. Жену он потерял, и боль утраты не притупилась до сих пор. Теперь домой вернулась дочь, и он будет для нее хорошим отцом. Но он еще лорд Стенвуд. Что бы он ни обещал дочери, он прежде всего должен заботиться и о безопасности своих людей — и Розалинды в том числе. Упрямый разбойник, что стоит сейчас перед ним, не будет повешен — раз уж это обещано Розалинде. И когда сэр Эдвард, прищурившись, внимательно вгляделся в верзилу, сохранявшего самый надменный вид, его решимость укрепилась. Мерзавца не повесят. Но, тысяча чертей, его заставят поджать хвост.

Сэр Эдвард побарабанил пальцами по столу и обратился к пленнику:

— Ты, я вижу, благополучно пережил порку.

Тот спокойно выдержал пристальный взгляд лорда:

— Да.

Сэр Эдвард слегка вскинул голову. Высокомерен не по чину, решил он, невольно усмехнувшись. Но с этого наглеца собьют спесь, и очень скоро.

Лорд взял со стола перо и обмакнул его в глиняную чернильницу.

— Имя?

Недолгого колебания, заставившего узника помедлить с ответом, оказалось достаточно, чтобы сэр Эдвард усомнился в правдивости услышанного.

— Меня зовут Эрик.

— Эрик. — Сэр Эдвард внимательно взглянул на него. — Из каких краев?

Снова колебание.

— Из Уиклиффа.

Этот заносчивый негодяй доставит хлопот, сразу же понял сэр Эдвард. Он отвел глаза от невозмутимого лица пленника, благо для этого был прекрасный предлог: требовалось записать ответы. Да, он нам доставит хлопот, и за ним нужно глядеть в оба. Но он высок, плечист и кажется сильным как бык. Люди с таким телосложением встречаются редко. Даже среди рыцарей сэра Эдварда мало кто мог бы с ним потягаться. Значит, остается только один путь. Этого человека нужно заставить трудиться от зари до зари, поручая ему самые тяжелые, самые изматывающие и унизительные работы. Если он будет уставать как собака, если он будет валиться с ног от усталости, то не сможет причинить особого вреда. Работа и сон — вот к чему сведется вся жизнь этого Эрика. Придется ему либо смириться с такой участью, либо удрать. Сейчас сэру Эдварду до смерти хотелось бы решить, который из этих вариантов более желателен.

— Ну что ж, Эрик из Уиклиффа… — Он отбросил перо и откинулся на спинку кресла. — Ты с успехом перенес порку. Другой, менее справедливый лорд мог бы с таким же успехом тебя повесить. Однако, поскольку остаются некоторые сомнения касательно точной меры твоих преступлений, я решил предложить тебе некий выбор. — Он слегка улыбнулся, довольный блистательным замыслом, который только что возник у него в голове. — Ты можешь поработать в замке, у меня в услужении, чтобы показать себя, так сказать. Или ты предпочтешь, чтобы с тобой обращались как со всеми разбойниками, — то есть чтобы тебя судили и повесили.

Он криво усмехнулся, заметив, как напряглись скулы стоящего перед ним человека.

— Ну, что скажешь? Дальнейшее зависит от твоего решения.

Пленник не отвечал. Молчание становилось столь напряженным, что на висках сэра Эдварда набухли вены. Но когда он уже был готов вскочить с кресла и обрушить всю свою ярость на громилу, чья возмутительная наглость превосходила все мыслимые пределы, тот едва заметно кивнул.

— Благодарю вас за то, что вы предоставили мне возможность самому сделать выбор, — сказал он жестко. Эрик вздернул подбородок и смело взглянул в лицо сэру Эдварду:

— Я принимаю ваше предложение работать у вас в услужении. Можете считать меня одним из самых верных ваших подданных.

Пока четверо хмурых стражников вели своего подопечного к выходу, сэр Эдвард с трудом удерживался, чтобы не засмеяться — так позабавили его последние слова. Господи помилуй, да ведь проклятый мошенник повернул все дело так, будто это он оказывает милость, а не наоборот! И он-то будет одним из самых верных подданных? Трудно представить… Ну что ж, неделя тяжелой работы, когда спина все еще горит огнем от ударов кнута, послужит хорошим испытанием этой верности. Вдобавок неприязнь замковой стражи и страх и презрение челяди постоянно будут держать его в напряжении.

Сэр Эдвард был вполне доволен собой. Парень слишком заносчив, чтобы долго терпеть такое унижение. Рано или поздно он сорвется, а когда это случится, наказание будет суровым. Пусть только попробует хоть на йоту отклониться от самого незначительного правила, соблюдаемого в замке, — снисхождения он не дождется. Ему предоставлен один-единственный шанс. Если он — даже в самой малой степени — нарушит установленные для него границы, у Розалинды не будет возможности возражать или бросаться на его защиту.

13

Розалинда просто места себе не находила, так терзала ее тревога за Черного Меча; однако она понимала, что к вечерней трапезе — к следующей встрече с отцом — ей следует готовиться самым тщательным образом. В течение дня, после всех треволнений, связанных с поркой, и после того, как она при всех обнаружила свой непокорный нрав, не было общего застолья, и каждый мог лишь второпях подкрепиться нарезанным мясом, хлебом и сыром. Даже эль прихлебывали на ходу. Ратники, слуги, ремесленники — все норовили убраться подальше от разгневанного сэра Эдварда и не попадаться ему на глаза. К вечеру в замке стало поспокойнее, и последовал приказ подать на стол должным образом приготовленный ужин. Туг уж пришлось Розалинде отложить на время свои попечения о разбойнике-провожатом и сделать это как можно натуральнее. Она облачилась в одно из платьев, которые прислал ей отец — некогда они принадлежали ее матери, — гладко уложила волосы, скрепила их шнурком и воткнула в прическу веточку лаванды.

У нее не было ни кружев, ни драгоценностей, ни узорных лент; пропали, захваченные грабителями, ее шелковые платья, украшенные нарядной каймой. Однако она не скорбела об их потере — все это сейчас совсем не казалось важным. Только жизнь имеет значение, напомнила она себе, когда ее мысли вновь обратились к человеку, который спас ее в Данмоу. Быть живым, быть в безопасности — вот что действительно важно. Самое роскошное платье, сшитое из золотой парчи, разукрашенное серебром и жемчугом, перехваченное поясом из тончайших золотых цепочек, — ничто по сравнению с возможностью просто дышать глубоко и без страха, под надежной защитой стен родного дома.

Розалинда медленно повернулась, обводя взглядом комнату, в которую теперь вернулась. Странные очертания этой комнаты остались такими же, какими она их помнила: грубые каменные стены, образующие почти настоящий круг, и шесть высоких узких окон, расположенных таким образом, что из них открывался вид во все стороны и можно было созерцать окрестности замка сколько душе угодно. Каждое окно размещалось в глубокой нише, размер которой был словно специально подобран, чтобы там могли играть дети… или чтобы там могла сидеть женщина, баюкающая младенца.

Долго присматривалась она к тому, что ее сейчас окружало; от ее взгляда не укрылись ни пыль на дощатом полу, ни простая высокая кровать, ни слегка потертый гобелен на стене. Все это разительно отличалось от той картины, которая стояла перед ее мысленным взором в последние годы, проведенные вдали от дома. О, комната была та же самая, но в воображении она представала словно бы наполненной свечением, утешающим теплом. Как она была здесь счастлива, думала Розалинда, и к этим светлым воспоминаниям примешивалась невольная горечь. Да, счастлива, безгранично счастлива. Она смахнула набежавшие слезы и еще раз осмотрелась вокруг. Все изменилось. И в комнате не было теплого свечения, хотя невысокое пламя камина боролось с вечерней прохладой. Ни о каком счастье и речи не было. Комната оставалась такой же, но все в ней свидетельствовало о заброшенности и запустении.

Глубоко вздохнув, она попыталась стряхнуть тягостные мысли. Незачем тужить о прошлом, приказала она себе и бесцельно провела рукой по крышке громадного деревянного сундука. На ладони осталась мохнатая серая пыль, и Розалинда нахмурилась, стряхнув с руки ее след. Когда мать была жива, замок сиял чистотой, как редкая золотая монета. Теперь он был темным, грязным и унылым.

Распрямив плечи, Розалинда двинулась к двери. Уж что-что, а порядок она здесь наведет. Она присмотрит за тем, чтобы в Стенвуде все было вычищено от пыли, вытерто и вымыто. Может быть, она и не сумеет добиться, чтобы счастье снова поселилось в замке… кто может знать, что для этого требуется? Но со всем остальным она управится. Что ни говори, а управление хозяйством большого замка — это именно то искусство, которому обучала ее тетушка Гвинн.

Теперь, когда Розалинда определила для себя, чем ей надлежит заняться в самое ближайшее время, на душе у нее стало легче. Она подгребла угольки в камине поближе к середине топки, плотно прикрыла деревянные ставни на окнах и направилась в парадную залу, где ей предстояло снова встретиться с отцом. До сих пор все складывалось так, что каждая их встреча сопровождалась стычкой. На этот раз, решила она, все будет по-другому. В конце-то концов, для стычек теперь просто не осталось никаких поводов. О смерти Джайлса он уже знал, и хотя она все еще казнила себя за то, что не уберегла маленького брата, теперь все равно с этим ничего не поделаешь. Время — лучший целитель для таких ран, хотя приходилось признать, что от удара, пережитого восемь лет назад, отец не оправился до сих пор. Но и здесь, напоминала себе Розалинда, спускаясь по ступеням, она бессильна что-либо изменить.

Другой предмет их разногласий — как следует обойтись с Черным Мечом — также должен благополучно разрешиться, как ей хотелось бы надеяться. Из окна своей комнаты она видела, как стражники отвязали его и увели прочь от разочарованной толпы. У нее словно камень с плеч свалился. Его не убьют! Однако вслед за облегчением в душу сразу закрался страх — страх иного толка. Что мог он выболтать теперь, когда ему сохранили жизнь? Она обещала ему вознаграждение — коня, оружие, золото, но отец ясно дал понять, что не собирается награждать человека, которого считал подлым негодяем. Однако, что бы там ни придумал отец, в ее собственных интересах надо найти для Черного Меча хотя бы какое-то подобие награды, чтобы купить его молчание. Уж теперь-то, когда он с таким трудом избежал смерти, должен же он понять, как глупо с его стороны претендовать на ее руку, ссылаясь на состоявшееся обручение. Отец убьет его без колебаний, если узнает, что произошло между ними в лесу. Нет, успокоила она себя, Черный Меч примет все, что она сумеет предложить ему в награду, и удерет отсюда.

Розалинда остановилась внизу тускло освещенного лестничного пролета, невольно отметив, что много светильников просто не заправлены промасленным тростником. Тем не менее мысли ее продолжали неустанно крутиться вокруг Черного Меча — как ей следует вести себя по отношению к нему. Больше всего ее тревожило состояние его исполосованной спины. Чтобы раны не воспалились, ими нужно заняться со знанием дела, и лучше всего, если врачеванием займется она сама. Но конечно, отец будет против, тут и гадать нечего.

Вообще-то ее не должны были заботить его раны, раз он пострадал по собственной вине. Он поступил с ней возмутительно. Но каждый раз, когда она вспоминала, что все эти муки достались ему из-за нее, сердце у нее разрывалось на части, и она не могла обрести утешение в лукавых доводах по поводу того, что тогда у нее не было выбора и перед ней открывался лишь один путь к спасению: вступить в брак по обряду весеннего обручения и посулить награду. Или по поводу того, что он получил от их обручения несравненно больше, чем она. Но ни то, ни другое не имело никакого значения — она не могла избавиться от гнетущего чувства вины.

Он меня обесчестил, напоминала она себе. Он пошел на это, прекрасно зная, что для нее это бесчестье, и прекрасно понимая, что их «обручение» — это вообще никакой не брак. Он пошел на это, движимый только похотью и алчностью. И все-таки, когда она думала о том позорном моменте… Когда она вспоминала, что он вытворял с ней ради собственного удовольствия…

Ее с головы до ног пронизала дрожь, поднимая со дна души запретные чувства. Постыдное тепло разгоралось в глубине ее естества. Тело, предательское тело выдавало ее напряжением и жаром в самых потаенных уголках, обрушивая на нее волну воспоминаний… обо всем. Она едва устояла на ногах от накатившей слабости и была вынуждена в поисках опоры прислониться к каменной колонне.

Ох, да ведь она-то сама ничем не лучше, распекала себя Розалинда. Что же такое она сама, как не сосуд греха, если могла так бесстыдно откликаться на ласки подобного сластолюбца!.. Однако, кайся не кайся, а есть вещи, которые невозможно отрицать. Ей доводилось слышать о грехе сладострастия. Эта тема часто всплывала в речах священников, посещавших Миллуорт, но она никогда не понимала вполне, что же это такое — сладострастие, похоть… Не составляло никакого труда согласно кивать и поддакивать священникам, когда те осуждали виновных в столь ужасном грехе. Лишь теперь она начала осознавать мощь этих чувств, мощь непреодолимого влечения одного тела к другому.

Она прерывисто вздохнула, ожидая, когда же ее руки и ноги, все еще дрожащие, снова обретут привычную уверенность. Она решила, что после ужина отправится в часовню замка. Может быть, усердные молитвы и покровительство Пресвятой Богородицы помогут ей победить греховные порывы. Она станет молиться о прощении, она станет молиться, чтобы ей были дарованы силы. И усердней всего она станет молиться о том, чтобы Черный Меч не проболтался.

— Ешь, дочка, ешь, — уговаривал ее отец, щедрой рукой накладывая всяческую снедь к себе на деревянное блюдо.

— Я поем, обязательно поем, — заверяла она его без особого воодушевления. Она была слишком растревожена мыслями об Эрике и о том, каким образом ей удастся осмотреть его раны без ведома отца. Даже если бы подаваемые на стол яства имели аппетитный вид, она не смогла бы их есть: кусок просто не лез ей в горло.

Предполагалось, что этот ужин должен стать чем-то вроде праздничного пира — в ознаменование ее возвращения домой. Поэтому Розалинде пришлось приветливо улыбаться и изъявлять сердечную благодарность множеству людей — рыцарям, ратникам и слугам, занимающим разное положение в иерархии обитателей замка. Но теперь, когда они сидели за столом на возвышении, все признаки празднества улетучились, во всяком случае на ее взгляд. Отец посвятил все свое внимание еде и беседе с сэром Роджером, сидевшим по левую руку от него; тем же занялись — по примеру лорда — управляющий поместьем, имя которого она не сразу запомнила, и сенешаль Седрик. Вскоре вся зала гудела от хриплых громких голосов и стука деревянных кубков, ударяющихся о дощатые столы. Мужчины, составлявшие основную массу едоков, казалось, вообще забыли о ее присутствии; она чувствовала себя заброшенной и одинокой. Даже Клив, который сидел в дальнем конце залы среди других пажей, похоже, не находил ничего плохого в таком беспорядочном застолье. Обводя взглядом шумное общество, Розалинда подумала, что сейчас отдала бы все, лишь бы оказаться подле милой тетушки Гвинн, восседающей во главе стола у себя в Миллуорте.

Она опустила взгляд на кусок горелого жаркого и еще острее ощутила тоску по Миллуорту. Там люди не набрасываются на еду, подобно свиньям у кормушки. Там каждая трапеза — это достойный ритуал, который свершается при участии вышколенных слуг и сопровождается спокойной музыкой. Беседы в Миллуорте учтивы и ведутся вполголоса. А здесь! Ругательства, нечестивая божба — хоть уши затыкай. Похоже, тут вообще забыли о правилах приличия. Она раздраженно покосилась на отца. Если хозяин замка не печется о благопристойности, чего же можно ждать от других?

Ее это задевало.

Тетушка Гвинн являла собой образец хозяйки замка, и, быть может, из всех уроков, преподанных Розалинде в Миллуорте, этот оказался самым важным.

Глаза у Розалинды загорелись, и с пробудившимся интересом она еще раз осмотрелась по сторонам.

Как и на лестнице, добрая четверть настенных светильников не горела — их нужно было заправить. Стены покрыты копотью, грязью и паутиной. Стебли тростника, которыми был присыпан пол, уже давно отслужили свой срок и превратились чуть ли не в труху, где привольно жилось насекомым и каким-то мелким тварям.

А столы!.. Их не покрывала никакая ткань, а столешницы отнюдь не блистали чистотой. На поверхности разборного дубового стола, за которым сидела она сама, красовалось липкое пятно от некогда пролитого вина. В стыках досок скопилось множество хлебных крошек, а царапины и зазубрины на досках служили убедительным свидетельством, что ножами здесь поработали на славу. В любом случае столы требовалось отскоблить и покрыть свежими скатертями.

В праведном негодовании она поджала губы — не таким был Стенвуд при жизни ее матери. За те годы, что Розалинда провела вдали от дома, замок превратился в мужское логово, где никто не заботился об удобствах, столь милых женскому сердцу. Но теперь, раз уж она здесь, придется взять это на себя, и, может быть, наряду со всеми прочими делами она сумеет позаботиться и о Черном Мече.

Воодушевленная этой перспективой, она повернулась к отцу. Он энергично пережевывал какой-то кусок, размахивая ножом, на жирное лезвие которого была насажена гусиная нога.

— Отец, — окликнула она его, прикидывая в уме, как ей приступить к важному разговору. — Отец! — позвала она немного громче и подергала его за рукав.

На этот раз сэр Эдвард услышал и обернулся.

— Тебе незачем так кричать, дитя мое…

— Я бы и рада не кричать, но как быть, если вы не услышали меня в таком гвалте? — Заметив его неодобрительный взгляд, она поспешно переменила тон:

— Просто я не привыкла к таким буйным застольям. И… и… стол даже не вымыт…

Отец бросил взгляд на стол, а потом воззрился на шумное людское скопище, бурлящее в зале. Он открыл было рот, собираясь ответить, но передумал и более внимательно осмотрелся по сторонам.

— Да, здесь не мешало бы прибрать, — признал он наконец. — А насчет их буйных манер… Что ж, по правде говоря, так и должно быть, если принять во внимание, что эти люди так долго тебя искали. Они сейчас пируют на радостях — чествуют тебя.

У Розалинды хватило здравого смысла принять самый благостный вид, и, к ее немалому облегчению, выражение его лица тоже смягчилось. Он положил нож на место, поднял кубок и отхлебнул изрядный глоток; только после этого он снова заговорил:

— Я скажу Седрику, чтобы он распорядился вымыть столы. И заправить факелы. — Он вопросительно взглянул ей в глаза и шумно перевел дух. — Здесь все будет вычищено. Я прослежу за этим.

— Может быть, вы позволите проследить за этим мне? — Она задержала дыхание в ожидании ответа.

— У нас есть сенешаль — Седрик. Это его обязанность.

— Хорошая хозяйка замка сама ведет хозяйство. Именно к этому меня готовила леди Гвинн.

Судя по всему, он воспринял это заявление вполне благожелательно и даже дважды кивнул, однако счел необходимым отметить:

— Хозяйка замка — это жена хозяина замка. Но ты пока еще ничьей женой не стала, верно?

При этих словах, в которые он не вкладывал никакого скрытого смысла, Розалинда широко раскрыла глаза и сердце у нее было готово выпрыгнуть из груди от страха. Только ценой огромных усилий она сумела сохранить безмятежный вид. Он же не знает, заверила она сама себя. Он не знает, что на самом деле она жена Черного Меча.

— Нет, — сказала она, тщательно выбирая слова. — Конечно, я не настоящая хозяйка замка, но тем не менее меня научили многому. Я с удовольствием приняла бы на себя ведение хозяйства в Стенвуде, отец, если вы только разрешите.

Когда он улыбнулся в знак согласия и поощрительно похлопал ее по руке, Розалинда почувствовала огромный прилив сил. Наконец-то она сама будет вести хозяйство! И хотя первую вспышку ее брезгливости отец оставил без внимания, однако он охотно пошел навстречу, когда она облекла свою просьбу в такую кроткую, смиренную форму. Ах вот, значит, как обстоят дела, — это понимание снизошло на нее, как откровение. Вот каким путем она может легче всего добиться желаемого. Может быть, именно таким способом ее мать властвовала над своим грозным супругом — с помощью кротости и мягкого обращения?

Конец трапезы прошел для отца и дочери в дружеском молчании, и она мысленно дала себе слово, что укротит свой колкий язык и нетерпеливый нрав. Если для того, чтобы добиться порядка в Стенвуде, потребуется стать ангелом доброты, она станет таким ангелом. Сейчас отец ответил согласием, но потом он наверняка начнет чинить препятствия, потому что ее замыслы не ограничивались наведением чистоты. Ливреи, чистые скатерти, новые драпировки — и это еще далеко не все, что потребуется, если поставить перед собой задачу вернуть Стенвуду его заслуженную славу. Отцу не понравится, что придется терпеть неудобства, он станет возражать против расходов, но в конце концов будет доволен. И будет гордиться ею.

Розалинда не дала отцу возможности забыть или нарушить обещание. Как только ужин подошел к концу и мужчины собрались заняться игрой в кости, Розалинда остановила отца:

— Нужно многое обдумать и подготовить, прежде чем я смогу приступить к делу. С чего бы вы посоветовали мне начать, отец?

Сэр Эдвард всмотрелся в ее озабоченное лицо и рассеянно окинул взглядом битком набитую залу.

— С тростника для светильников, я полагаю. Седрик присмотрит, чтобы нарезали новых стеблей. И конечно, столы…

— Нет, нет. Я имею в виду не то, чем именно следует заняться. Я смогу разобраться, какие работы нужно выполнить. Нет, я о другом. Вы не могли бы сказать Седрику и повару, чтобы они теперь советовались со мной? И может быть, вы прикажете, чтобы они передали мне свои ключи?

Сначала вид у него был такой, как будто он вот-вот откажет. Но она доверчиво улыбнулась, всем своим видом выражая надежду и благодарность… Наконец сэр Эдвард набрал полную грудь воздуха и задумчиво потер подбородок:

— Это не может подождать до утра?

— Я бы хотела обдумать завтрашние работы, чтобы можно было приступить к ним уже на рассвете.

Снова вздохнув, он кивнул головой:

— Как хочешь, Розалинда. Тогда пойдем, покончим с этим делом поскорее, чтобы я мог вернуться к игре.

Когда они покидали залу, лицо у неге выражало явную растерянность, а Розалинда широко улыбалась.

Повар отнюдь не пришел в восторг, но ни словом не выразил недовольства, когда сэр Эдвард забрал у него ключи и передал их дочери. Она ясно читала это недовольство в глазах толстяка, которого только что лишили привычных атрибутов власти. Зато Седрик выглядел чуть ли не обрадованным. Он отвязал металлическое кольцо с ключами от пояса и вручил их Розалинде с нерешительной улыбкой и многократными поклонами.

Обрадованная Розалинда положила руку ему на плечо, прежде чем он успел направиться вслед за лордом в парадную залу:

— Может быть, вы не откажетесь проводить меня в лекарскую кладовую? Врачевание — это предмет моего особого интереса, и я хотела бы для начала посмотреть, какие снадобья там хранятся. — Она двинулась вперед, не оставив ему времени для возражений. — А по пути вы бы показали мне, каким ключом какая дверь открывается.

Когда Розалинда вышла наконец из кладовой, двор уже был окутан темнотой. Она уже давно отпустила Седрика; пока она обследовала мешочки с высушенными листьями, горшки с молотыми кореньями и флаконы с эссенциями и настойками, время пролетело незаметно. Вот и хорошо, решила она, поспешая через заросший травой дворик с флаконами снадобья, которое только что приготовила. Почти все домочадцы наверняка завалились спать, и поэтому маловероятно, что кто-либо помешает ей выполнить задуманное.

С того момента, как Эрика увели со двора, Розалинду непрестанно терзали мысли о том, каково сейчас приходится его израненной спине. В длинные часы дня и во время изматывающего вечернего пира она не могла отделаться от гнетущего чувства раскаяния — ведь это из-за нее он был так жестоко избит, а какие мучения он испытывает сейчас — и подумать было страшно. Она была полна решимости осмотреть его раны, хотя и понимала, что отец не одобрил бы подобных намерений. Только тогда, когда отец позволил ей принять на себя управление хозяйством замка и в ее руки перешли все ключи, она смогла всерьез задуматься над этой задачей. А теперь, приготовив примочку из душицы и целебную мазь из отвара тысячелистника, толченой ивовой коры и масла зверобоя, она собиралась разыскать Черного Меча, заняться его ранами и как-нибудь убедить его сохранить их тайну.

Она не очень ясно представляла, где его искать. Кое-какие сведения удалось выудить у Седрика под различными благовидными предлогами. Она узнала, что в холодное время года неженатые слуги ночуют в главном зале или в нишах на лестничных площадках. В теплые месяцы многие из них предпочитают спать в конюшнях. Пажи располагались на ночлег в пристройках, примыкающих к помещениям для рыцарей. Для немногочисленной женской прислуги находились закутки поблизости от кухни или тех мест, где требовалось их присутствие.

В парадной зале и вблизи нее Черного Меча не было. Впрочем, здравый смысл подсказывал Розалинде, что сэр Эдвард не позволил бы человеку, которого считал опасным, свободно разгуливать по замку. Отец крайне неохотно согласился пощадить жизнь Черного Меча и, как было ей совершенно ясно, намеревался наблюдать и выжидать, чтобы тот совершил хоть какую-нибудь ошибку. Из всего этого следовало, что Черного Меча поместили где-нибудь в конюшне.

Сердце у Розалинды забилось сильнее, когда она приблизилась к темной громаде главной конюшни. Из открытого ставня просачивался слабый свет, но вокруг все было окутано мраком и тишиной. Осторожно продвигаясь вдоль бревенчатой стены, она нащупала грубую раму ворот, помедлила и перевела дух. Тебе нечего бояться, успокаивала она себя. Она у себя дома, здесь она в безопасности. Он не сделает ей ничего плохого. Не посмеет.

Но по спине у нее пробегал озноб, и тихий дразнящий голос нашептывал, что вовсе не страх перед грубой силой был тому причиной. Его руки не сделали ей никакого вреда, наоборот, они ласкали ее с упоительной нежностью. Упаси меня, Боже, от таких ласк, молилась она, чувствуя, как участилось ее дыхание. Впору было повернуться и унести отсюда ноги, но она слишком хорошо понимала, какие адские муки он сейчас терпит, и эта мысль заставила ее шагнуть в проем ворот. Сегодня ему не до мести и не до страсти, подбодряла она себя. Сейчас он способен мечтать только об одном — об избавлении от мук, а надежда на избавление находилась у нее в руках.

Конюшня была скудно освещена единственной мерцающей свечой в убогом фонаре. Не зная точно, где искать Эрика, Розалинда направилась к слабому золотистому огоньку. В стойлах вдоль стены дремали могучие боевые кони, и она старалась проскользнуть мимо них как можно тише. Фонарь был подвешен у входа в последнее стойло; добравшись до него, Розалинда остановилась. Она услышала приглушенные голоса: здесь кто-то был. Преодолевая страх, она сделала еще несколько шагов и наконец смогла окинуть взглядом все освещенное пространство. И хотя света было вполне достаточно, чтобы разглядеть открывшуюся ей картину, — Розалинда глазам своим не поверила. Черный Меч, обнаженный до пояса, сидел на перевернутом ящике, а какая-то девка стояла перед ним, положив руку ему на плечо. И что совсем уж отвратительно, эта потаскушка наклонилась к нему, так что у него имелась полная возможность заглянуть в вырез просторной блузы и вдоволь налюбоваться зрелищем перезрелых грудей!

С некоторым удовлетворением Розалинда отметила, что глаза у него были закрыты, но это служило весьма слабым утешением. Девица, несомненно, явилась сюда, чтобы облегчить его страдания, но вот какого сорта утешение она могла ему предложить — на этот вопрос Розалинда затруднилась бы ответить. Оба были настолько поглощены своими занятиями — она издавала тихие, воркующие звуки и гладила его по плечу, а он пытался найти позу поудобнее, вздрагивая при каждом движении, — что Розалинда уже начала прикидывать, долго ли ей придется дожидаться, пока они соизволят ее заметить. Но когда девица потянулась за обрывком старой попоны с очевидным намерением стереть пот со спины Черного Меча, Розалинда не выдержала:

— Не смей, оставь эту дрянь!

Две головы сразу же повернулись в ее сторону. Девица быстро приняла раболепно-виноватый вид и подтянула ворот блузы повыше, а на лице Черного Меча выражение мгновенной настороженности уступило место любопытству, а потом едва ли не удовлетворению. Но надо всем возобладала подозрительность — глаза у него сузились, а в голосе прозвучал сарказм.

— Какая жестокосердая парочка — вы с вашим отцом. Он заботится о том, чтобы от несправедливой порки остались раны поглубже, а вы — чтобы никто не вздумал эти раны врачевать. Вы не хотите, чтобы заботы этой доброй девушки принесли мне хоть какое-то облегчение? — закончил он с плохо скрытой издевкой.

Она была слишком возмущена, чтобы найти достойный ответ.

— Ее заботы… Ее заботы!.. — Розалинду словно прорвало. — Если ты хочешь, чтобы раны загноились, тогда, сделай одолжение, пусть она позаботится о тебе с помощью этой грязной тряпки!

Если бы насмерть перепуганная девица не вылетела из конюшни со всей быстротой, на какую была способна, то, вероятно, это сделала бы сама Розалинда. Но теперь, когда девица молча метнулась к выходу и скрылась из виду, она осталась лицом к лицу с Черным Мечом и под его угрюмым взглядом не сразу даже смогла вспомнить, зачем его искала.

Долгим и тягостным было мгновение, когда он просто смотрел на нее. Затем он поднялся на ноги — могло показаться, что это движение далось ему без всяких усилий, но она-то знала, чего оно ему стоило — и бросил ей в лицо:

— Какого дьявола тебе здесь надо?

В тесных стенах, под низко нависающим потолком конюшни. Розалинда внезапно ощутила угрозу, которая исходила от могучего человека, возвышавшегося перед ней. Он был жестоко избит. Он нуждался в помощи. И все-таки он внушал страх.

— Ну? — глумливо торопил он ее. — Ты пришла сюда с какой-то целью, вот и выкладывай, что у тебя на уме. Или я могу заподозрить, что тебя привела сюда одна лишь ревность? — Он насмешливо улыбнулся. — Трудно представить себе, что новобрачная вроде тебя будет долго терпеть, пока ее супруг развлекается с молочницей.

Это наглое предположение, да еще вкупе с его скрытым смыслом, привело Розалинду в неописуемую ярость.

— Я не новобрачная, и уж во всяком случае ты не мой супруг! И мне нет никакого дела до того, что ты… что ты…

— Осторожнее, моя милая жена. — Он умышленно продолжал дразнить ее. — У стен, как говорится, есть уши. Неужели тебе хочется выставить напоказ наши супружеские разногласия?

Чтобы его слова звучали еще более оскорбительно, он вопросительно изогнул бровь с видом шутовского превосходства.

— Это не супружеские разногласия, — прошипела Розалинда, бросив, однако, испуганный взгляд через плечо в тот конец конюшни, который тонул в темноте. — Это не супружеские разногласия, — повторила она уже тише, но не менее твердо. — Это… это… это чистейшее отвращение!

Она вызывающе смотрела на него: пусть только попробует отрицать, что он не внушает ей отвращение. Какая-то часть ее души твердо стояла на своем, готовая утверждать и доказывать до хрипоты, что он ей по-настоящему отвратителен и противен. Но все тот же слабый голос пробивался через ее оборонительные рубежи и нашептывал, что не все в Эрике так уж сильно ее отталкивает. И отмахиваться от назойливого голоса с каждой минутой становилось все труднее и труднее. Черный Меч был так подавляюще мужествен, он обладал властностью и даром повелевать. Она стояла перед ним в этом тесном закутке и чувствовала, как заливает ее горячая волна воспоминаний о его пылких объятиях. В довершение всех бед его мысли, казалось, следовали тем же путем: серые неумолимые глаза медленно скользили по ее фигуре, словно запоминая каждый изгиб ее тела. Заключенная, как в броню, в плотное шерстяное платье с высоким воротником, Розалинда чувствовала всю силу его взгляда и не находила от него никакой защиты. Внезапно она ощутила, как обволакивает ее аура его мужского присутствия, и задохнулась от запретных воспоминаний и греховного желания. Их глаза встретились, и в его взгляде она прочла обещание-угрозу того, что будет потом. В паническом страхе она отступила на шаг, понимая только одно: надо спасаться, пока не поздно. Но Черный Меч оказался проворнее. Словно прочитав ее мысли, он быстрым движением схватил Розалинду за руку. Оба флакона с приготовленными ею целебными снадобьями упали на слой соломы между ними. Он взглянул на них, потом поднял глаза.

— О, это для меня? — спросил он с насмешливой галантностью. — Моя лесная нимфа вернулась, чтобы исцелить мои раны? Может ли такое быть? Неужели я вижу перед собой ту самую девушку, которая пожелала подставить меня под кнут? Ах, кровь Христова, как видно, красавица чувствует себя виноватой, если приходит с целебными мазями. — Он потянул ее за руку и привлек поближе к себе, как она ни упиралась. — Это правда, моя дикая роза? Тебя удручает мысль о глубоких следах, которые оставили твои острые шипы?

— Это не моих рук дело, — запротестовала она, безуспешно пытаясь освободиться от его железной хватки. — У меня нет причин, чтобы считать себя виноватой!

Но на самом деле она считала себя виноватой, и к ее немалой досаде он каким-то образом это знал.

— Ты чувствуешь свою вину, — уверенно возразил он. — Но это не более того, что чувствует любая знатная дама. Мужчина рискует жизнью и вечным блаженством, а прекрасная дева рукоплещет и подбодряет его радостными возгласами. И только когда смолкают фанфары и ликованию приходит конец, ее настигает печаль о ранах, которые он получил. — Он резко выпустил ее руку и цинично усмехнулся:

— Что ж, моя прекрасная Роза, ты можешь загладить свою вину.

Он повернулся к ней спиной и распрямил плечи.

— Нанеси бальзам на мои раны. Боюсь, однако, что он будет обжигать сильнее, чем любой кнут.

Первым побуждением Розалинды было немедленно повернуться и удрать. Но вид ужасных красных рубцов, пересекающих его спину, и струпьев запекшейся крови пригвоздил ее к месту. Эти отметины, на которые страшно было смотреть, достались ему из-за нее. Из-за нее он претерпел невыразимые муки и продолжает их терпеть. Несмотря на страх перед ним, несмотря на недоверие к его побуждениям, она не могла оставить его без помощи. Ненависть переплавилась в нестерпимый, удушающий стыд, и слезы набежали на глаза, когда она наконец наклонилась, чтобы поднять упавшие флаконы.

— Мне… мне нужна вода, — прошептала она, обращаясь к этой широкой неподвижной спине. — Я сейчас же вернусь.

Она схватила стоявшее поблизости ведро и умчалась в темноту. Но если Розалинда и рассчитывала найти хоть какое-нибудь утешение в безлюдной ночи, ей пришлось горько разочароваться. Когда она возвратилась с водой в конюшню, в горле стоял комок и сердце билось неровно, правда, слезы высохли и руки больше не дрожали.

Черный Меч стоял на том же месте, хотя, на ее взгляд, стоял не так неестественно выпрямившись, как раньше. Однако при ее появлении он снова напрягся, и голос его зазвучал столь же насмешливо.

— Готовы начать, миледи? — спросил он, делая особенно издевательское ударение на последнем слове.

Но Розалинда не вскипела ответным гневом. Она была слишком подавлена трудной задачей, которую сама поставила перед собой, и слишком измучена раскаянием.

— Ты можешь сесть? — неуверенно спросила она. После секундного колебания он уселся на тот же ящик. Спина Черного Меча являла собой поистине устрашающее зрелище. При всех своих талантах целительницы и опыте врачевания, Розалинда так и не научилась справляться с дурнотой, которая накатывала на нее при виде разорванной кожи. Она понимала: сейчас, именно сейчас она обязана преодолеть свой ужас и выполнить все, что положено. Больше всего ее страшило то, что для лечения его ран придется произвести такие действия, от которых сначала ему станет еще больней. Но с этим ничего нельзя было поделать, и, глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она приступила к своей миссии.

— Будет больно, — тихо предупредила она, после того как оторвала большой кусок полотна от подола своей сорочки и намочила этот кусок в холодной воде. Затем, стиснув зубы в предвкушении того, что неминуемо должно было последовать, она прижала мокрое полотно к рубцам у него на лопатках. Она почувствовала, как он вздрогнул. У нее самой тоже что-то дрогнуло внутри, и дурнота подкатила к горлу. Но он не издал ни единого звука, и она тоже была обязана держать себя в руках. Бережно касаясь его, она быстро размочила засохшие струпья и смыла их со спины. В какой-то момент ей пришлось опереться рукой на его плечо, и, как ни странно, тепло и твердость этого плеча, которого не коснулся кнут, дали ей силы, чтобы продолжать. Вдоль позвоночника, поверх литых мускулов, она проводила намоченной тканью, смывая кровь, грязь и клочья свисающей кожи. За этим последовало ополаскивание чистой водой, и наконец она осторожно нанесла бальзам на раны и рубцы, ощущая, как размягчается и тает мазь, согреваемая теплом его кожи. Только когда Розалинда благополучно завершила свою миссию, напряжение хоть немного отпустило ее, и, должно быть, он это почувствовал.

— Хорошо сработано, миледи, — тихим и слегка охрипшим голосом похвалил он ее. — Но знаете ли вы, что легчайшее прикосновение пальцев прекрасной девушки может оказаться куда более мучительной пыткой для мужчины, чем самое суровое бичевание?

Она рывком выпрямилась и уставилась в его затылок.

— Такой же мучительной, как петля палача?

Он слегка повернул голову, чтобы встретить ее взгляд.

— Об этом я не могу судить с уверенностью, поскольку не располагаю точными сведениями.

— Зато я располагаю! — не выдержала она, до глубины души уязвленная тем, что, даже терзаясь болью, он мог еще над ней смеяться. — Те люди, которые висели там, они… они задыхались… и корчились. Ты слышал их хрипы! И это могло случиться с тобой! Почему ты не можешь удовольствоваться тем, что остался в живых?

Дав волю вспышке гнева, растерянности и жутких воспоминаний, Розалинда не сразу почувствовала, как на глаза набежали слезы. Когда они сорвались с темных ресниц и покатились по щекам, она смахнула их тыльной стороной ладони, досадуя оттого, что расплакалась при нем. Но когда она повернулась и устремилась к выходу, он встал и снова взял ее за руку. Они стояли, не в силах отвести глаза друг от друга, но мгновение миновало, и он еще крепче сжал ее руку, а глаза у него опасно сузились.

— Я весьма рад, что остался в живых, миледи. Но — «удовольствоваться»? Я удовольствуюсь только тогда, когда то, что мое по праву, станет действительно моим.

— Но… я пыталась добиться, чтобы ты получил обещанную награду… — запинаясь, проговорила Розалинда. — Я действительно пыталась…

— А как насчет тебя самой? — перебил он ее. — Ты моя, потому что принесла обет по обряду весеннего обручения. — Его глаза пронзали ее с пугающей силой. — Ты моя по праву владения.

— Нет, — прошептала она, не желая признавать убийственную правду его слов. — Нет, я не чье-то владение и, уж во всяком случае, не твое.

Она так говорила, но слова ничего не могли изменить. Молчание тянулось долго, и наконец он выпустил ее руку.

— Кто скажет правду твоему отцу? Ты или я? — спросил он тихим и спокойным голосом, в котором, однако, ей явственно слышалась угроза.

— Неужели ты говоришь всерьез? — ахнула она. — Ты же понимаешь, что это твой смертный приговор!

— Ты скажешь ему, что мы муж и жена — воистину и без оговорок, — или я скажу? — настаивал он, словно и не слышал ее возражений.

— Я стану все отрицать… — Розалинда медленно покачала головой, глядя ему в глаза. — Ты безумец, — прошептала она, заметив, какую угрюмую решимость выражает его лицо. — Он же убьет тебя! Ты даже не успеешь рассказать ему все до конца!

— Ему, несомненно, ничуть не больше, чем тебе, захочется, чтобы правда вышла наружу, — едко парировал он. — Но я… — Он осекся и помрачнел. — Есть дела, которыми я должен заняться незамедлительно. Дела, которые я не стану откладывать.

Он потянулся за рубашкой и снова насмешливо улыбнулся:

— Посудите сами, леди Розалинда. Если он так кровожаден и если он прикончит меня за то, что я открою ему правду, то вы по крайней мере от меня избавитесь. Но ведь в конечном счете именно этого вы желаете больше всего, разве не так?

Розалинда была совершенно растеряна и сбита с толку этим парадоксальным рассуждением. Она вообще не могла бы сказать, чего хочет от этого человека, но одно не подлежало сомнению: она не хотела, чтобы его прикончили, и уж тем более — по воле ее отца.

— Я не хочу твоей смерти, — ответила она еле слышно. Он слегка вскинул голову, и его брови скептически поднялись.

— Ты отвергаешь меня как супруга, но не хочешь моей смерти, — принялся он размышлять вслух, словно прикидывая на руке вес какого-то груза. Потом его взгляд стал более острым, а голос резким. — К сожалению, выбора у нас нет. Если правда выплывет на свет, то, по твоим словам, в живых меня не оставят. Но и без правды я жить не могу. Так что, сама видишь… — Он еще раз усмехнулся и подвел итог:

— Среднего пути нет и быть не может. Ты можешь выбрать то или другое — и ничего больше.

— Но почему? — закричала она, растерянная как никогда. — Почему ты оставляешь только эти две возможности? Почему ты не можешь согласиться…

— Потому что ты дала обет, — прервал он ее вопросы. Он выронил рубашку и схватил Розалинду за руки. — Потому что мы заключили брак по обряду весеннего обручения. — Он наклонил голову, и его опаляющий взгляд встретился с ошеломленным взглядом Розалинды. — Потому что ты моя жена. Моя.

И тогда его губы прижались к ее губам с таким пылом и напором, что она едва устояла на ногах. Гнев, боль, желание — все вспыхнуло и перемешалось в этом поцелуе. Он был немилосердно требовательным, он вынуждал ее рот раскрыться, и язык Эрика проскользнул между ее губами, которые вдруг стали такими послушными… Не осталось протестов, не осталось страха — они расплавились в огне его страсти. И даже жестокая сила поцелуя, его непререкаемая властность, как ни странно, делали ее все более мягкой и податливой, и наконец она прильнула к нему, забыв обо всем в его объятии.

Голова у нее кружилась и трудно было дышать, когда он наконец чуть отстранился. Их глаза встретились, и в это мгновение Розалинда почувствовала, что ему словно бы открылась какая-то ее тайна, — словно она чем-то выдала себя. Потом он улыбнулся, и это зыбкое ощущение сменилось уверенностью. Она высвободилась из его рук, смущенная и испуганная хаосом собственных чувств.

— Не надо ни от чего отрекаться, Роза. О нашем союзе должны знать все. Я и так слишком долго болтался у твоих юбок, а есть неотложные дела, которые требуют моего внимания.

Он запнулся и помрачнел. На какой-то момент он, казалось, сбился с мысли.

Зато Розалинда обрела голос.

— Болтался у моих юбок?!! — яростно повторила она. — Как ты смеешь укорять меня за твою собственную глупость? Нет, ты в самом деле совершенно безумен!

— Может быть, и так, Роза. Время покажет. Поэтому беги к отцу и расскажи ему все. Расскажи, как я поцеловал тебя в конюшне. Расскажи, как я занимался с тобой любовью в лесу. — Увидев, как широко раскрылись от возмущения ее глаза, он рассмеялся:

— Расскажи ему, что мы — муж и жена, или об этом расскажу я. И тогда моя кровь будет на твоей совести.

Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения Розалинды. Она вылетела из конюшни и помчалась не разбирая дороги, а в ушах все еще отдавались его издевательские слова и оскорбительный смех. Она пересекла пыльный двор, добралась до парадной залы и, миновав ее, поднялась по узкой каменной лестнице в восточную башню. Но, даже укрывшись в спасительной тишине своей комнаты и заперев дверь на засов, она не нашла утешения.

Розалинда быстро разделась и заплела длинные волосы в одну толстую косу, но еще долго не могла отдышаться.

Нельзя было открывать отцу правду. Но не примет ли дело еще более скверный оборот для Черного Меча, если он сам обо всем расскажет? Конечно, он злодей и преступник и заслуживает любой кары, какую бы ни послала ему судьба, но она не могла допустить, чтобы его снова обрекли на муки. Раздираемая этими противоречивыми чувствами, Розалинда забралась в постель и укрылась тяжелым одеялом из овечьих шкур. Но и здесь ей не давала покоя одна неотвязная мысль: как она ни поступит — сохранит ли секрет или раскроет его, — конец будет один. Если отец узнает, он наверняка разделается с Черным Мечом и, скорее всего, казнит его. Тут уж никакие ее мольбы делу не помогут. И тогда — Черный Меч совершенно прав — его кровь будет на ее совести.

Она спрятала лицо в ладони, желая отгородиться от всего света. Ну почему он так упрям? Какой прок от его непреклонности?

И когда безмерное изнеможение подвело ее к порогу спасительного сна, она не могла с уверенностью сказать, кто же тот человек, чья непреклонность больше всего удручает ее: Черный Меч — или ее отец?

14

Розалинда проснулась перед рассветом. Когда она спустилась в парадную залу, там еще только разводили огонь в камине, а четверо слуг расставляли столы. Две хмурые прислужницы вкатили тележки с кувшинами свежего эля и корзинами, наполненными вчерашним хлебом, чтобы с утра было чем подкрепиться.

Резаный тростник на полу мог внушать только отвращение, мимоходом отметила Розалинда. Утром пол выглядел еще хуже, чем вечером. Однако многочисленные задачи, которые ей предстояло решить, для того чтобы замок вновь обрел былой блеск, не слишком волновали ее, по крайней мере сейчас.

Она спала плохо, то и дело просыпаясь. Из головы не выходил ультиматум, перед которым поставил ее Черный Меч. Сама ли она откроет все отцу, или это сделает Эрик — ни о чем другом он и слышать не хотел. Она же, со своей стороны, твердо решила держать отца в неведении. И теперь, выскользнув из высоких дубовых дверей, она намеревалась предпринять еще одну попытку уговорить Эрика. Если бы только добиться, чтобы он подождал… Если бы он просто согласился попридержать язык… ненадолго.

На куртинах крепостной стены сменялись дозорные; слуги и ратники приступали к дневным делам. По пути ей повстречалась стайка дворовых мальчишек с пустыми ведрами на коромыслах — они направлялись к колодцу. Их шумный говор сразу затих, когда они приметили Розалинду, но, поспешно сдернув с голов бесформенные шапчонки, они уставились на нее во все глаза, разинув рты, явно не имея представления о том, как следует держаться в подобных случаях.

Еще одно дело, которым придется заняться, подумала Розалинда, одарив их улыбкой, и двинулась дальше. В Стенвуде явно не хватает жизненных удобств. Домашнее хозяйство, по-видимому, пребывает в самом плачевном состоянии. Дети в замке не умеют себя вести. И где, удивлялась Розалинда, нахмурив лоб, где женщины-служанки? Она видела только двух сегодня — в парадной зале — и еще нескольких вчера вечером. Ах да, была еще молочница, припомнила она, но быстро отмахнулась от этого воспоминания. Женщин в замке было немного, их никогда не оказывалось под рукой; а те, которых она видела, казались неряшливыми, плохо обученными и изможденными. Стенвуду явно не хватало женской руки. Но все это скоро переменится.

Розалинда приподняла конец пояса и ощутила приятную тяжесть подвешенных к нему ключей. Теперь она здесь хозяйка и, так или иначе, сумеет наладить жизнь в замке. Но первое, что она должна сделать, — купить молчание Черного Меча.

Хорошее начало было положено в бельевой, где она подобрала латаную-перелатаную, но чистую сорочку из мягкого полотна и теплую темно-зеленую тунику. Имея в своем распоряжении эти две вещи, а также чистые куски ткани для промывания и новую порцию бальзама, она была готова к встрече с Эриком. Тем не менее, когда она приблизилась к конюшне, от былой бодрости не осталось и следа.

Вдруг он опять поцелует ее? Рассудок подсказывал, что меньше всего сейчас следует беспокоиться насчет поцелуев. По-настоящему было важно только одно — что он может сказать или, того хуже, что он может сделать? Но, как и во всем другом, когда дело касалось Черного Меча, она вообще теряла рассудок.

Перед воротами конюшни она остановилась и попыталась овладеть собой. Не думай о нем, сурово приказала она себе. Он просто один из многочисленных слуг в отцовском замке, и он нуждается в ее искусстве врачевания. Не более того. Несмотря на все эти рассуждения, сердце у нее отчаянно колотилось и губы пересохли. Заставив себя сделать вперед один шаг, потом второй, она с надеждой подумала, что, может быть, его сейчас здесь нет.

Но он был в конюшне. Она услышала, как он что-то тихо сказал, а потом охнул от боли; за этим последовал такой звук, словно упало что-то тяжелое. Опасаясь худшего, она поспешно обогнула невысокую стену и остановилась как вкопанная. Черный Меч сидел на корточках рядом с тяжелой гранитной глыбой. Толстопузый конюший пялился на него с неподдельным восторгом и глупо ухмылялся.

— Да я ни в жизнь не поверил бы, что такое может быть, кабы не видел собственными глазами! — Толстяк гордо похлопал ладонью по камню, поднял короткий стальной молоток и резко опустил его на глыбу. — Теперь мне куда сподручней будет работать… без этих болванов, которые только зря под ногами путаются. — Он снова воззрился на Черного Меча и криво ухмыльнулся: — Что ж, парень, сила у тебя есть. А если к тому же и голова варит, так мы с тобой поладим.

Он еще раз хлопнул по глыбе, повернулся и только теперь заметил Розалинду.

— Миледи?.. — Он изумленно уставился на нее, как будто глазам своим не верил: сама госпожа замка — и вдруг зашла в конюшню? Тем не менее он почтительно склонил голову и задал подобающий случаю вопрос:

— Я могу… могу ли я чем-нибудь услужить вам, миледи?

Взгляд Розалинды переметнулся от него к Черному Мечу и тут же вновь обратился к примолкшему конюшему. Смотреть на него было намного проще, чем на сероглазого силача, от взгляда которого ее и сейчас бросало в жар.

— Ты… ты можешь идти. Я собиралась только лечить… раны этого человека. — Она продемонстрировала флаконы с бальзамом в доказательство своих слов. — Он… он не сможет хорошо работать, если раны загноятся.

Конюший явно не был расположен возражать ей. В обществе знатной дамы он чувствовал себя неуютно и был рад возможности убраться отсюда.

— Мне нужно починить упряжь… И два щита. — Он потоптался на месте. — Вы уж только отошлите его ко мне, когда закончите, миледи, окажите милость.

Не имея более причин избегать этого, Розалинда в конце концов перевела взор на Черного Меча. Он оставался в той же позе, как и был, — сидел на корточках около огромного камня, который он, очевидно, передвинул по указанию конюшего. Но когда их глаза встретились, он медленно встал. И в который уже раз Розалинду поразила совершенная, хотя и грубая, красота этого человека. От него исходило ощущение силы — силы, подвластной разуму, который светился в его серых глазах. И еще гордость. Гордость угадывалась в том, как он расправлял плечи, как высоко держал голову, каким неизменно твердым был его взгляд. В эту минуту Розалинда засомневалась: он не тот, кем его считают. Он не слуга и не крепостной, рожденный для тяжкого труда на земле. Он знавал лучшую жизнь. Сейчас одно оставалось известным наверняка: как ни крути, а он все-таки простолюдин и преступник.

Задумавшись обо всех этих несуразностях, Розалинда едва не позабыла о цели своего прихода. И только когда он бегло взглянул на конюшего, подтаскивающего орудия своего ремесла поближе к передвинутому камню, а затем снова перевел глаза на Розалинду, она почувствовала, что пора приниматься за дело.

— Ты… ты не мог бы раздеться? Я хочу сказать, снять рубашку, — поторопилась она уточнить свою просьбу.

— Слушаюсь, миледи, — ответ прозвучал безукоризненно вежливо. Но сначала Черный Меч обвел ее неторопливым взглядом, чуть заметно улыбнулся и только после этого снял через голову рваную, испачканную в земле рубашку, бесцеремонно откинул ее в сторону и дерзко воззрился на Розалинду.

— Повернись, — охрипшим голосом приказала она, чувствуя, как краска заливает ее лицо. Грубое животное, сущий дьявол, так и кипела она, пока не увидела его спину. За ночь раны слегка затянулись, подсохли, но из-за усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы передвинуть камень, раны опять открылись, и струйки крови просачивались через засохшие остатки мази. В сочетании со многочисленными рубцами это выглядело ужасно. Розалинда была уверена, что ее бальзам способен довольно быстро залечить раны, но если и дальше так пойдет и раны будут открываться снова и снова, тут уж самый искусный лекарь не поможет.

— Почему этого человека поставили на такую тяжелую работу? — накинулась Розалинда на конюшего. Дав выход гневу, она уже не могла остановиться:

— Ты что, не видишь, к чему приводит такая глупость?

— Я не виноват, миледи. Ей-богу, не виноват, — посыпались торопливые объяснения. — Мне сэр Роджер приказал — мол, этот парень должен трудиться от зари до зари, и чтоб работа была не из легких. Я только то и выполнил, что он велел.

— Сэр Роджер? — переспросила она. — А от кого получает приказы сэр Роджер?

Ответ не понадобился. Розалинда вмиг поняла — достаточно было взглянуть на внезапно побледневшее лицо конюшего, — что сэр Роджер повинуется только ее отцу. И сразу все вернулось на круги своя. Черный Меч — и ее отец. Кровь застучала у нее в висках. Отец и Черный Меч. Она была подобна туго натянутой веревке, концы которой находились в руках у этих двух упрямцев, и оба тянули ее с равной силой каждый в свою сторону. Но они дергали ее хаотическими рывками, и притом всегда — в неожиданном направлении. Долго ли она сумеет балансировать между ними?

Видя, как беспокойно переминается с ноги на ногу ее собеседник, Розалинда устало вздохнула:

— Я поговорю с отцом. Можешь на этот счет не беспокоиться.

Он понял это так, что ему дозволено удалиться, и не стал задерживаться. Еще раз поклонившись, он, пятясь, добрался до выхода и пропал из виду. Он-то был только рад унести отсюда ноги, но Розалинде не суждено было отделаться так легко. Снова оставшись в конюшне наедине с Черным Мечом, она чувствовала, как ее праведный гнев сменяется чуть ли не раскаянием. Он же не собирался облегчить ей задачу. Глупо было с ее стороны надеяться на что-то иное.

— Ну что ж, — начал он, и его серые глаза уже не отрывались от ее лица. — Ты собираешься поговорить с отцом. Поговорить обо мне. Что именно ты скажешь? — Его бровь насмешливо изогнулась. — Я жду ответа, милая женушка.

— Не называй меня так! — прошипела она, тревожно оглянувшись.

— Ты все еще это отрицаешь?

Конечно, она это отрицала. Иначе и быть не могло. И все-таки Розалинда поняла, что к нему нужен другой подход. Она прикусила нижнюю губу и вынула пробку из флакона.

— Я пришла осмотреть твои раны. Неужели я не могу этим заняться без опасения, что мы тут же начнем ссориться?

Некоторое время оба молчали. Потом Розалинда допустила опасную ошибку: она подняла на него глаза. Он смотрел на нее в упор, но что выражало его лицо — Розалинда не в силах была определить. Во всяком случае не гнев. И тем не менее сердце у нее сжалось.

— Ссориться? Да у меня совсем другое на уме, — сказал он медленно и хрипло.

Этого было достаточно, чтобы все соображения насчет ран и способов врачевания мигом вылетели у нее из головы, вытесненные другими мыслями, слишком греховными, чтобы им можно было дать волю. Но она отказалась понимать скрытый в его словах намек и решительно перевела разговор на тему, которая была сейчас самой насущной.

— Я долго думала о том, что ты сказал вчера, — начала она, боясь взглянуть ему в глаза.

— И что-нибудь надумала? — спросил он беспечно, хотя она и уловила настороженность в его голосе.

Розалинда вздохнула и встала рядом с ним. Руки у нее слегка дрожали, когда она начала наносить бальзам на его спину. Ее обрадовало уже то, что он не остановил ее, а лишь чуть повернул голову так, чтобы видеть ее лицо. Но все равно она понимала, что на заданный вопрос придется ответить.

— Мне нужно время, — наконец прошептала она. — Совсем немного времени, — поспешила она добавить. — Если бы ты знал, как опасно твое положение…

— Ты же сейчас смазываешь мне спину своим снадобьем. Думаешь, я не понимаю, как это опасно для меня? — резко бросил он.

Ее руки безвольно повисли, и он повернулся к ней. Лишь жалкие дюймы разделяли их.

— Я — новый раб твоего отца. — Он произнес это, словно выплюнул изо рта нечто грязное и отвратительное. — Ты обещала мне награду. Ты вместе со мной принесла брачный обет во время нашего обручения. Но с тех пор, как ты оказалась здесь, ты все это отвергаешь. Ты моя жена. И только это я приму как свою награду.

— Но он никогда не согласится, чтобы ты стал моим мужем! Неужели ты не понимаешь? — взмолилась она. — У тебя нет титула… нет земель…

— А если бы были — он бы согласился? А ты сама?

Слова, которые так и рвались у нее из сердца, застряли в горле, когда она услышала этот странный вопрос. Никому и в голову не пришло бы, что знатная дама может стать женой простолюдина. Это было просто неслыханно. Однако в долгие мгновения, когда они смотрели друг другу в глаза, она — в который уже раз — подумала о том, как не похож он на человека из простонародья. Его осанка была столь благородной, его гордость — столь очевидной. Она задумчиво нахмурилась. Слабая надежда волной поднималась в душе.

— Кто ты? — вырвалось у нее. Она всматривалась в него так, словно видела впервые. — Кто ты и как случилось, что ты оказался на эшафоте в Данмоу?

Он тоже не отрывал от нее взгляда, и ей показалось, что вот сейчас он поведает ей какую-нибудь удивительную историю. Вдруг окажется, что он — заколдованный принц, как в сказке про двух сестер и медведя. Или вельможа, которого преследует завистливый и мстительный эльф… Но нет, здравый смысл подсказывал, что эльфы и заколдованные принцы существуют только в сказках и легендах и что вопреки всем ее надеждам он скорее всего именно таков, каким его считают: разбойник и злодей. Временами — неотразимый. Даже с редкими проблесками сострадания. Но разбойник, и ее отец никогда не сочтет его приемлемым мужем для единственной дочери.

Он пожал плечами, и взгляд его посуровел, словно он подчеркнуто не желал ворошить прошлое.

— Я Эрик. Из Уиклиффа. Я тебе уже это говорил.

— Кем был твой отец? — настаивала она. Розалинда снова рассердилась на него за эту очевидную уклончивость и еще за то, что он по-прежнему представлял для нее угрозу.

— Мой отец ничем особенным не прославился, — ответил он после недолгой паузы. — Из детей моей матери я был самым младшим. Уиклифф ничего не мог дать мне, так что…

Он пожал плечами, как будто этим можно было объяснить все остальное. Но на самом деле этим нельзя было ничего объяснить, и Розалинда разозлилась еще больше.

— Уиклифф ничего не мог тебе дать? Вероятно, потому, что ты уже украл все ценное, что там имелось раньше? Тогда ты отправился в другие места и бродяжничал, пока тебя не изловили в Данмоу! — Она схватила пробку и заткнула горлышко флакона. — Да, я обещала тебе награду! Да, я обручилась с тобой, зная, что ты приговорен к смерти! Но я никогда не думала, что ты… что ты…

Она запнулась, потому что сама поняла, до чего глупо звучат ее слова. Она не ожидала, что он действительно окажется вором или убийцей? Это были всего лишь ребяческие надежды, поняла она.

Ребяческие, да не совсем, мелькнула внезапная мысль. С этим мужчиной она чувствовала себя женщиной. Он стал ее мужем, а она — его женой. И нахлынувшее воспоминание об их бурном соединении — о немыслимом наслаждении тех часов — снова ослепило ее. Она хотела, чтобы он оказался кем-то другим, не тем, за кого его принимали, потому что… потому что в таком случае то, что они делали, казалось бы не таким дурным.

— Ты никогда не думала, что я окажусь рядом и потребую расплаты? Да может ли это быть? — Он схватил ее за руки и основательно встряхнул. — Какая же вы бессердечная женщина, леди Розалинда. Ну тогда скажите мне, почему вы изволите колебаться и не торопитесь все рассказать вашему отцу? Если вы так уж уверены, что он покарает меня смертью, почему бы не поведать ему правду и не покончить со всем этим?

— Я не хочу, чтобы ты умирал! — воскликнула Розалинда, отвечая лишь на последний из его вопросов. — Но если ты так твердо стоишь на своем. Если ты так безумен…

Он по-прежнему держал ее мертвой хваткой, но после этих ее сбивчивых слов что-то изменилось. Он притянул Розалинду чуть ближе к себе.

— Не хочешь, чтобы я умирал? Значит, хочешь, чтобы я остался жив? Но тогда я должен спросить: почему? Почему, Роза? Что ты выиграешь от моего присутствия в Стенвуде?

Его глаза впивались в ее бледное, испуганное лицо. Он протянул руку и снял у нее соломинку с волос. Потом легко провел пальцами по ее щеке.

— Возможно ли, что моя маленькая колючая Роза хочет солнца и бури одновременно?

Он улыбнулся при виде ее растерянности, но глаза у него не стали добрее.

— Ты не желаешь видеть меня своим мужем, — объяснил он с усмешкой. — Но любовником…

Он замолк и привлек ее к себе.

Как бы ни хотелось Розалинде опровергнуть столь оскорбительное заявление, в этом утешении ей было отказано: слишком сильным был жар желания, вспыхнувшего в ней. Грех похоти. Снова грех настигал ее, когда она меньше всего этого ожидала, снова захватывал ее своей безжалостной рукой. Господи, помоги мне, отчаянно воззвала она. Она не знала, не знала, что желание может быть таким сильным. Даже вообразить этого не могла…

Розалинда рывком отстранилась от Эрика, дрожа от вихря чувств, которые он в ней пробуждал.

— Ты самодовольный бахвал! — закричала она в лихорадочных поисках защиты. — Гнусный… Гнусный бастард…

— Да, бастард, но также и твой законный супруг, — закончил он ее сбивчивую отповедь, которая не успела даже должным образом начаться. — Так когда же ты посвятишь во все это своего отца? — Его издевательская полуулыбка бесила Розалинду больше всего.

На нее накатило сильнейшее искушение именно так и поступить: открыть отцу всю правду, и пусть он делает с Черным Мечом все, что заблагорассудится. Этот бешеный волк заслуживает любой кары. Но Розалинде удалось потешить себя такими злорадными помыслами не долее мгновения — они сразу же испарились, когда перед ней возникло видение: связанный Эрик, на которого обрушиваются смертоносные удары кнута. Он дерзок, самонадеян, он первостатейный мошенник, но отдать его на новые мучения… даже помыслить об этом было невыносимо. Огромным усилием воли она сдержалась, чтобы не бросить ему в лицо гневные слова, которые так и рвались с языка, и предприняла новую попытку вспомнить, с какой же целью она сюда пришла.

— У меня к тебе есть одно предложение, — проговорила она как можно спокойнее. — Если ты просто придержишь язык… совсем ненадолго!.. я обещаю, что сумею достойно наградить тебя.

— Тебе известно, какой награды я хочу.

— Я добуду для тебя лошадь. И золото. Обещаю. С оружием сложнее, тут я не уверена.

Она взглянула ему в глаза, надеясь и не надеясь, что хоть раз он выкажет благоразумие. Но его ответ сразу все разрушил:

— Этого недостаточно.

— Тогда что, во имя всех святых, ты счел бы достаточным? — вспылила она.

Ответом послужил выразительный взгляд, который неторопливо проследовал вдоль стройной фигуры, задержавшись на груди, а потом на губах Розалинды. Однако чувства, которые взметнулись в ней от этого бесцеремонного осмотра, меньше всего можно было бы истолковать как вспышку оскорбленного достоинства или праведного негодования, уместную в подобной ситуации. Вместо этого из самых глубин ее естества поднялась постыдная волна желания и непреодолимого влечения. Как видно, она совсем обезумела, если поддается таким недозволенным страстям, но и избавляться от них — к своей досаде — не хотела.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Воистину сумасшедший.

— Возможно, ты и права, — согласился он, медленно направляясь к ней. — Но я так не считаю. Мужчине требуется не так уж много, моя дикая Роза, и тебе, как каждой женщине, следует это понимать. Сытый желудок… — Он лениво погладил себя по плоскому животу. — Кров над головой для защиты от холода… — Презрительным взглядом он окинул добротную конюшню. — Женщина, которая разделит с ним ложе… — Его глаза пронзили ее насквозь, и даже тени былой усмешки в них не осталось. — И возможность выбирать свою дорогу.

Он приближался, словно хищник к своей добыче, и она попятилась от него. Ее голос был едва ли громче шепота:

— Я замечаю, что о чести ты даже не упомянул.

Он пожал плечами и остановился.

— Честь — это не то, что требуется мужчине. Просто либо она есть у него, либо ее нет.

— У тебя ее нет нисколько! — бросила она ему в лицо, и губы у нее дрожали.

— У меня ее достаточно, — возразил он. — И уж наверняка намного больше, чем у тебя.

От столь наглого выпада она снова вознегодовала:

— Я пришла к тебе, чтобы подтвердить свое обещание. Заверить тебя, что ты получишь свою награду — свою справедливую награду.

Он помолчал, а когда заговорил снова, могло показаться, что былая ожесточенность слегка — самую малость — отпустила его.

— «Совсем ненадолго» — это сколько? — поинтересовался он. Розалинда внезапно насторожилась. Что означает эта перемена в его настроении? Почему он готов пойти на уступки? Проходили мгновения, а она не отвечала, опасаясь подвоха. Он явно что-то задумал. Но выбора у нее не было — ей следовало согласиться. В конце концов, она явилась сюда именно за тем, чтобы прийти с ним к соглашению.

— Ты подождешь несколько дней? Неделю… или чуть больше… подождешь? — Она подозрительно всматривалась в его лицо. — Ты сможешь помалкивать и выполнять свои обязанности, как любой усердный слуга?

— Раб, Роза. Не слуга. Здесь я раб, но только потому, что таков мой выбор. — Он поднял с пола свою рубашку, не спуская глаз с Розалинды. — Однако рабство может принимать разные обличья. Некоторые из них лучше, чем другие. — Он усмехнулся. — Некоторые намного лучше, чем другие.

Когда он повернулся и направился к выходу, сердце у нее заколотилось: слишком уж странно прозвучали его последние слова, будто в них заключалось некое скрытое пророчество. И как ни хотелось ей верить, что он просто согласился по-иному отнестись к своему положению в Стенвуде, Розалинду тем не менее преследовало опасение, что он имел в виду нечто совсем другое. Нечто, касающееся ее.

Вид Эрика, надевающего рубашку, заставил ее стряхнуть оцепенение.

— Подожди. Я принесла тебе чистую рубашку. И тунику. Твои уже никуда не годятся, — неловко пояснила она.

Рубашку он принял молча, передав Розалинде свои лохмотья. И только когда на его широкие плечи легла темно-зеленая туника, он удостоил Розалинду едва заметной улыбкой:

— Благодарю вас, леди Розалинда.

Было это произнесено самым великосветским тоном, однако даже сейчас в его словах сквозила явная насмешка. Снова он устремил на нее взгляд, от которого у нее перехватило дыхание, а потом повернулся и направился на поиск конюшего.

Овладев собой, Розалинда попыталась сообразить, удалось ли ей добиться хоть чего-нибудь за время этого последнего визита к нему. Он согласился помалкивать, и это хорошо, думала она, стоя в пустом закутке. Кроме того, он как будто смирился с положением работника на конюшне. Старому конюшему он явно угодил, выполнив первое порученное ему дело. Может статься, все как-нибудь уладится, размышляла она. Но стоило ей взять в руки дырявую рубаху, до сих пор хранившую остатки тепла его тела и запах ее собственных снадобий, как все эти утешительные рассуждения вмиг отлетели прочь. Да, сейчас он как будто согласился действовать с ней заодно, но ведь он остался самим собой. Это человек с сильной волей, твердый в своих намерениях. Он наделен привлекательностью, которая наверняка есть дар дьявола. Каждое его слово, каждый взгляд серых глаз оскорбляли ее до глубины души. И тем не менее он заставлял ее кровь кипеть.

Она хотела отшвырнуть грязную тунику, но вместо этого скомкала ее и сунула себе под мышку. А затем, изобразив на лице хмурую озабоченность, поспешила навстречу многообразным делам, которые ожидали ее.

День был в разгаре, когда Эрик снова увидел Розалинду, пересекая пыльный двор замка. Крепко сжимая в руке веревку и бормоча ласковые слова, он вел в поводу высокого боевого коня, который так и норовил подняться на дыбы.

— Спокойно, приятель, спокойно. — Он похлопал по бархатистой морде, в то же время решительно пригибая книзу голову могучего скакуна Но глаза его не отрывались от Розалинды, пока она не скрылась за стеной кухни.

— Подай мне вон тот молоток, — буркнул конюший, пытаясь поднять заднюю ногу разгоряченного коня. Тот рванулся вперед и сбил бы толстяка с ног, если бы Эрик не предвидел этого движения и не усмирил могучее животное, резко потянув веревку вниз. Тогда конюший приступил к своим обязанностям кузнеца и управился с ними всего за пару минут. Отступив от гнедого, он вытер лоб рукавом перепачканной туники.

— У этого норов хуже всех. С остальными будет легче. — Он покосился на Эрика:

— Видно, ты имел дело с лошадьми?

Эрик провел рукой по крутой шее жеребца.

— Случалось, — ответил он уклончиво. Мысли его были заняты Розалиндой.

Целый день он неотлучно находился при конюшем: сначала помогал ему с лошадьми, потом управлялся с тяжелыми брусками металла, предназначенными для изготовления дверных петель, наконечников для копий или ободов для колес. И все время его преследовали мысли о женщине, по милости которой он докатился до самой низкой точки своей жизни.

Нет, честно признался он себе, это не самый скверный час его жизни. Самый скверный час был тогда, когда он стоял на эшафоте в Данмоу и ждал смерти. Может быть, сейчас он раб — пусть даже ее раб, — но по крайней мере он жив. И намеревался оставаться в живых подольше. Кожа на спине горела огнем каждый раз, когда приходилось сильно потянуться или низко наклониться. Но это лишь укрепляло его решимость. Он останется в живых и непременно отомстит своим врагам. И все это — с помощью стройной темноволосой девушки. Она спасла его жизнь, а теперь, благодаря их браку, он получит власть, которая необходима, чтобы отыскать подлецов, пытавшихся его погубить.

Он поднял очередной железный брусок и не удержался от гримасы боли — спина снова напомнила о себе. Он будет продолжать это рабское существование, но только до поры до времени. Прелестная дочка сэра Эдварда купила его молчание на некоторый срок… так она думает. Но время будет работать на него, а не на нее — ему это было ясно. Слишком уж она чувствительна, чтобы видеть его телесные страдания; она не допустит, чтобы его убили. Да и жажда исцелять слишком глубоко укоренилась у нее в душе. Она, бесспорно, предпочла бы подкупить его, чтобы он просто сбежал из Стенвуда. Но он решил остаться. Она его жена — и в глазах закона и еще потому, что они принадлежали друг другу. Если бы даже ее наследство оказалось недостаточно завидным, чтобы ему захотелось заявить о своих супружеских правах, все равно — весьма убедительной причиной для этого могли послужить сокровища ее нежности и страсти.

В его распоряжении был один год. За этот год он должен убедить ее, что он — единственный мужчина из всех живущих на земле, который ей нужен. Но достаточно ему было вспомнить, с какой беззаветной пылкостью она откликалась на его ласки, — и он снова и снова приходил к убеждению, что столь долгий срок не понадобится. Ну а что касается отцовских возражений… Как только станет ясно, что ее невинность отдана Эрику и что она, возможно, уже беременна, лорд наверняка призадумается. А узнав, что Эрик — рыцарь, он испытает такое облегчение, что сразу согласится на их венчание в церкви. А Эрик пока с удовольствием займется тем, что приведет прекрасную Розалинду к повиновению. Она задирает перед ним свой хорошенький носик, потому что считает его много ниже себя. Но он-то хорошо знает — и она теперь тоже знает, — что наслаждение, которое они нашли друг в друге, было взаимным. Ему не придется долго ждать следующего посещения. Ему не придется долго ждать признания, что ее переполняет желание и томление.

Он хотел видеть ее своей женой и сказал ей об этом. Но пока она сама не скажет о своих желаниях, он не станет их утолять.

15

Розалинда покинула кухню в самом скверном настроении. Она проверила наличие съестных припасов, осмотрела кладовые и пивной погреб. Там, где хранились лекарства и белье, она побывала раньше, а теперь собиралась посетить сад целебных трав, заранее догадываясь, что там ее ожидает.

Все, что могло послужить для удовольствия мужчин — соколиная охота, псовая охота, выпивка, — поддерживалось в наилучшем состоянии, хотя чистота в пивном погребе и в кладовых оставляла желать лучшего. Но кладовые, где хранились еда, белье, одежда и лекарские зелья, содержались в ужасающем беспорядке. Она не сомневалась, что и сад целебных трав давно зарос сорняками.

Уверенной походкой она направилась через двор к ровной светлой полянке, где ее мать возделывала свой цветник и травяные грядки. Стенвуд-Касл пребывал в безнадежном небрежении, и ей предстоит немало потрудиться, думала Розалинда. Даже больше, чем она ожидала. На мгновение ей показалось, что она слишком много на себя взяла — ей просто не управиться со всем этим. Как она сможет навести порядок там, где все представляется делом, не стоящим внимания? Но в то же время в ней нарастала какая-то задорная решимость. Это ее родной дом. Он был ее домом и раньше, а сейчас, когда она осталась единственной наследницей отца, выходило так, что ей предстоит жить здесь и после того, как она выйдет замуж.

При мысли о том, что ей придется в один прекрасный день выйти замуж, Розалинда невольно вздрогнула, хотя не подлежало сомнению, что вступить в брак и произвести на свет наследников — ее святая обязанность. У нее уже есть муж — хотя и временный. Но как она потом будет объяснять, что она уже не девственница? Она нахмурилась и зашагала быстрее. Может быть, ее будущий супруг ничего не заметит, с надеждой подумала она. Но нет, она понимала, что надеждой страх не пересилить, поскольку оставалось бесспорным другое: то, что было у нее с Эриком, никогда не сможет повториться с другим мужчиной. И вдобавок теперь уже невозможно делать вид, что это всего лишь разбойник по прозвищу Черный Меч. Теперь он был Эриком из Уиклиффа; и он — человек, которого она почти не знала — заявлял о своих правах на нее, а ей приходилось эти права отрицать.

На подходе к саду под ноги Розалинде подвернулись два щенка-переростка, она отогнала их пинком и тяжело вздохнула. Как быть с замужеством — все равно решать не ей, твердо напомнила она себе. А пока можно с головой уйти в хозяйственные хлопоты: дел в замке хватало.

Однако, при всех своих похвальных намерениях, она оказалась весьма близка к тому, чтобы отказаться от них, когда миновала разросшиеся как попало грушевые деревья и смогла окинуть взглядом сад целебных трав. Она помнила этот аккуратный садик с каменными дорожками, зелеными лужайками и густыми бордюрами трав и цветов. А сейчас ее взору явились заросли диких кустарников, в которых были как попало протоптаны тропинки; еще три собаки, выскочившие из гущи высокой травы, едва не сбили ее с ног, выражая свой неуместный восторг.

— Пошли вон! Вон! — закричала она, топая ногами и замахиваясь на них полами верхней туники. Но они только разыгрались еще пуще, глупо тявкая, и далеко не сразу унеслись следом за двумя щенками, которые попались на ее пути раньше.

Розалинда почти совсем пала духом. Все, что пришлось ей не по вкусу в Стенвуде — нетребовательность к пище, забвение требований этикета, нехватка женских рук, — все это, казалось, объединилось, чтобы привести в столь плачевное состояние садик, некогда бывший столь ухоженным и уютным. Даже покинутый людьми сад в развалинах замка-беззаконника не был столь заброшенным! Плечи у Розалинды горестно опустились. Один лишь этот сад способен поглотить все ее силы и время, а ведь так много других дел, требующих ее внимания… Ей с этим не справиться! Никогда не справиться!

— Грустное зрелище, правда?

Обернувшись на звук голоса, Розалинда увидела отца, стоявшего в нескольких шагах от нее. Если бы он не выглядел таким одиноким и печальным, она немедленно высказала бы ему все, что думает по этому поводу. Что ни говори, а это он допустил, чтобы их дом дошел до такого упадка! Но сейчас она не в силах была его упрекать — ведь он, очевидно, сам уже почувствовал, к чему привело такое попустительство.

— Сад можно возродить, — сказала она, хотя ее голосу явно не хватало воодушевления.

— Неужели можно? — удивился он и медленно приблизился к ней. — Иногда мне кажется, что это недостижимо.

Розалинда снова ощутила всю меру отцовского одиночества и поняла скрытый смысл его слов. И тут же ее природные наклонности утешительницы одержали верх над всеми прочими побуждениями.

— Здесь можно навести порядок, я уверена. — Она заколебалась. — Но мне нужна ваша помощь.

Он взглянул на нее, и теперь ей было видно, как он старается согнать со своего лица самый след печали.

— Я не садовник, — грубовато отрезал он.

— Да, конечно. Но зато я неплохая садовница. Вам только нужно дать мне в помощь работника, чтобы я могла использовать его по своему усмотрению. Или двух.

Отец долго присматривался к ней, прежде чем ответить.

— Ты здесь два дня. Я дал тебе ключи. Теперь ты хочешь получить двух моих слуг, чтобы заново устроить сад.

— Я привезла двоих с собой. И я сама могу работать, — возразила она. Его ворчливый тон ничуть ее не обеспокоил. Она подошла к нему вплотную и остановилась перед ним:

— Вы будете довольны результатами, вот увидите.

— Очень может быть, — согласился он.

И ушел.

Розалинда смотрела ему вслед, и сердце у нее полнилось любовью и печалью. Конечно же, она имела в виду нечто несравненно большее, чем возрожденный сад. Но ей и в голову не пришло усомниться, что и отец это понимал.

Вечером, после того как закончился угнетающе тяжелый ужин, состоявший из мяса жилистого кабана, пересоленной рыбы и овсяной каши, Розалинда еще долго обдумывала дальнейшие планы. В уединении своей комнаты, при свете единственной мерцающей свечи, она задумчиво расчесывала волосы и размышляла, как действовать дальше. Пусть Клив начнет работать в саду вместе с кем-нибудь, кого она утром сможет послать ему в помощь. Сейчас весна, и потому нельзя упускать время. Седрику надо отдать строжайшие распоряжения касательно кухни, пивного погреба и кладовых: там нужно навести чистоту, а затем устроить все более удобно. Бельевыми хранилищами и лекарской кладовой она займется сама.

А в парадной зале… она заставит невоспитанных мальчишек собрать с пола и выкинуть всю старую тростниковую труху, отскоблить каменные полы песком и золой, помыть их, а потом присыпать свеженарезанным тростником. А когда они с этим управятся, она пошлет их чистить факельные подставки и канделябры.

Конечно, придется самой проверять, как идут все эти работы.

Кто, кроме нее, сумеет проследить, чтобы каждое дело было исполнено на совесть? Если она станет трудиться с утра до ночи, то добьется своего! Позднее она позаботится о том, чтобы не дремали пряхи и швеи, чтобы во всех комнатах было чисто и чтобы везде хватало свечей… Но сейчас нужно ограничиться самым необходимым.

Едва занялось утро, она разбудила Седрика, который спал сладким сном у себя в комнате, неподалеку от спальни лорда. Розалинда была уже одета в простое серое платье; волосы она упрятала под льняной платок. Ключи весело позвякивали у нее на поясе.

— Доброе утро, Седрик. Надеюсь, ты хорошо выспался, потому что сегодня мы приступаем к долгам трудам.

— Ми… миледи? — засуетился он, еще не вполне придя в себя спросонья.

— Пожалуйста, собери побольше слуг в парадной зале. Пять-шесть этих неповоротливых мальчишек и двух женщин. Прикажи повару, чтобы прислал хотя бы двух своих помощников. Они ему не понадобятся, потому что мы будем питаться вяленой рыбой, хлебом и сыром, пока работа не будет выполнена до конца. Да, и еще мне нужен Клив и… кто-нибудь еще, кого ты сможешь найти. — Она одарила его довольной улыбкой. — И поторопись, Седрик. Пока мы с тобой беседуем, время утекает безвозвратно.

Некоторое время он стоял уставившись на нее, словно не совсем понял сказанное. Потом кивнул и чуть заметно улыбнулся:

— Слушаюсь, миледи. Я сейчас же этим займусь. — Он взял сапоги и начал натягивать их на ноги; его улыбка стала еще шире. — Как видно, скоро в замке начнутся кой-какие перемены.

— Очень на это надеюсь, — отликнулась она. Другие оказались куда менее сговорчивыми, чем Седрик, но Розалинду это не обескуражило. Старые привычки трудно ломать, но она твердо вознамерилась искоренить безобразные порядки и нравы, которые царили среди слуг в Стенвуде, — искоренить раз и навсегда. Служанок она послала чистить кухню — снизу доверху, от пола до потолка — и все, что находится в ней. Два помощника повара были отправлены освобождать кладовые. Особенного страху нагнала она на пятерых неуклюжих мальцов, которых грозно предупредила:

— На полу не должно остаться ни единой крошки, ни одной кости, ни одной капли застывшего жира. Делайте что хотите — скребите, обметайте, протирайте, смывайте, но пол должен быть чистым!

Покидая парадную залу, она не пожелала обратить внимание на их недовольный ропот. Скоро они будут знать свое место, обещала она себе, и накрепко усвоят, что приказания леди столь же непререкаемы, как и приказания лорда.

Но самые громкие протесты ей пришлось выслушать от Клива.

— Сад?.. Вот это и есть сад? — переспросил он недоверчиво, увидев дикие заросли на месте сада целебных трав.

Он проводил взглядом одну из собак, которая сначала облаяла их, а затем скрылась в высокой траве. С самым несчастным видом паж повернулся к хозяйке:

— Лучше оставить эту чащу собакам, а сад разбить где-нибудь в другом месте, леди Розалинда.

— Я так не считаю, — твердо возразила она. — Прежде всего отыщи под травой старые каменные дорожки и постарайся их расчистить. Потом мы разберемся, какие кусты убрать, а какие оставить.

— С этим и за год не управиться! — воскликнул он, поняв, что она не отступится от своего замысла.

— У тебя в распоряжении две недели. — При виде его ошеломленного лица она немного смягчилась:

— Седрик пришлет кого-нибудь тебе в помощь.

— Пусть пришлет того, у кого силы, как у быка, — пробурчал Клив, присматриваясь к многочисленным крепким деревцам, которые без приглашения пустили здесь корни.

При этом ворчливом пожелании Клива перед глазами Розалинды немедленно возник образ Черного Меча — вот уж кто и впрямь силен как бык. Но она тут же отогнала это видение и сосредоточилась на своих злободневных делах. Когда она оставила Клива, он задумчиво почесывал голову и что-то бормотал себе под нос.

Розалинде стоило большого труда держаться подальше от немногочисленной артели ее работников в течение всего утра. Следовало приучить их к мысли, что и без ее постоянного присмотра они должны трудиться, как приказано: она сумеет с них спросить. До самого обеда она разбиралась с содержимым лекарской кладовой и наводила там чистоту. Трапеза проходила в необычном молчании, а лица работников, принимавших в ней участие, были довольно унылыми и грязными. Отец с любопытством покосился на Розалинду, когда ему подали незамысловатую еду. Однако он не стал возражать против такого нововведения и только приналег на скромные яства с видом полнейшего удовлетворения, чем снискал самую горячую благодарность Розалинды. Ведь если он столь явно поддержал ее непопулярные методы, никто не посмеет на них жаловаться.

Перед тем как покинуть парадную залу и приступить к дальнейшим делам, она дала новые и более внятные распоряжения небольшому отряду юных исполнителей ее воли, которые, по-видимому, уже отчасти смирились со своей участью и несколько притихли.

На кухне повар встретил ее мрачным и весьма красноречивым взглядом. Но Розалинда не позволила себе отвлекаться и обратилась к двум служанкам, которые вовсю соскребали многолетние слои жирной грязи с дубовых балок над столами.

— Все, что соскребете, не выбрасывайте, а складывайте в лохань, Эдит, — приказала она старшей из женщин. — Я начинаю устраивать сад, и все кухонные отходы теперь нужно будет относить туда.

— Хорошо, миледи, — кивнула служанка. — Просто сказать стыдно, как много тут всего наросло. — В подтверждение своих слов она сняла с ножа огромный коричневый ком. — Подумать только: все это с потолка в еду сыпалось.

Розалинда присмотрелась к ней и к ее напарнице по имени Мод, которая была помоложе и потолще.

— Кто-нибудь из вас умеет готовить? — спросила вдруг Розалинда.

Первой откликнулась Мод:

— У меня это получается. Особенно похлебки и пареные овощи. — Она взглянула на Эдит, словно обдумывая, стоит ли выкладывать еще какие-нибудь подробности. — А Эдит умеет делать грушевый пирог.

— Грушевый пирог? — Розалинда остолбенело уставилась на Эдит. Она уже обдумывала, какие возможности сулит ей это неожиданное открытие, но служанки превратно истолковали выражение ее взгляда.

Эдит побледнела от страха:

— Пожалуйста, не гневайтесь на меня, миледи. Я брала только те груши, которые падали на землю и уже сильно подгнили. А мука… муку я тоже брала прогорклую. Я не воровка, миледи, не воровка, я правду говорю!

— Ох, зря ты так испугалась, — поспешила Розалинда успокоить женщину. — Я только подумала… Видите ли… — Она оглянулась по сторонам — нет ли поблизости повара. — Я собираюсь здесь многое изменить…

Когда Розалинда заглянула в кладовые и в пивной погреб, работа там явно спорилась под бдительным оком Седрика. Он не позволял слугам прохлаждаться, и, как показалось Розалинде, она впервые видела его столь воодушевленным. Однако при ее появлении оживление сенешаля быстро уступило место обычной для него почтительно-степенной повадке.

— Работы много, миледи. Но мы не отступимся, пока вы не будете вполне довольны.

Розалинда улыбнулась ему: за личиной невозмутимой услужливости она угадывала настоящий душевный подъем, с которым Седрик взялся за осуществление ее затей. В нем, по крайней мере, она обрела надежного союзника.

— Я тоже всей душой стремлюсь к тому, чтобы эти работы благополучно завершились. Но, Седрик, их же невозможно выполнить за один день. Должна признать, что для начала вы сумели сделать очень много.

От этой беглой похвалы лицо Седрика заметно порозовело.

— И… и я послал одного крепкого парня для помощи в вашем саду.

— О, да, в саду… это хорошо.

Возвращение в сад Розалинда откладывала не без умысла. С одной стороны, если уж она взялась за какое-то дело, ей не хотелось отвлекаться на другие задачи. И она собиралась провести в многострадальном саду все время до вечера. Но, с другой стороны, она с опаской думала о возвращении туда, поскольку все еще чувствовала себя не вполне спокойно в обществе Клива. Со стороны могло показаться, что между ними восстановились такие отношения, какие уместны между слугой и госпожой, однако к этим отношениям теперь примешивалась натянутость, которой не было прежде. Она вела себя с ним так, чтобы отбить у него охоту заводить разговор о чем-либо случившемся между нею и Черным Мечом — Эриком. Однако она понимала, что Клив не станет вечно держать свое мнение при себе. Рано или поздно он заговорит.

Она вздохнула и рассеянно улыбнулась Седрику:

— Думаю, мне уже пора отправляться в сад, присмотреть, как идут дела. Буду там до сумерек — если кому-нибудь понадобится меня найти.

Тысячи планов роились в голове Розалинды, когда она подходила к саду. Времени понадобится много, но она добьется того, что здесь возродится нечто большее, чем просто сад целебных трав. Она последует примеру матери и сотворит здесь самое прекрасное место в Стенвуде — Сад Радости. По словам тетушки, так назывались подобные уголки в прославленных замках. Помимо полянок, дорожек, бордюров и цветников, она уже видела в воображении тихий пруд в середине и, может быть, поблизости от него — эти чудесные солнечные часы, о которых ей доводилось слышать восторженные рассказы. А вокруг должна стоять стеной живая изгородь из роз. Они будут источать аромат и очаровывать своей красотой. И не пропустят в сад этих гадких собак, злорадно подумала она.

Но вот она вышла на солнечное место, и все мысли о цветниках, лужайках в мирном уединенном саду разом вылетели у нее из головы. Она увидела, что начало положено: довольно просторная площадка уже была расчищена. Ее взору предстали огромные кучи вырванных с корнями сорняков и ставшие теперь видными каменные дорожки, сбегающие к середине сада. Какое-то деревце также было выворочено с корнем и расколото на дрова. Но не эти свидетельства усердной работы заставили Розалинду оцепенеть. Рот у нее приоткрылся и взгляд уперся в одну точку, когда она увидела человека, который, присев на корточки, почесывал за ушами одного из щенков, а еще два щенка прыгали вокруг, тявкая и повизгивая в явных попытках добиться подобных же милостей.

— Ты!.. — воскликнула Розалинда, даже не обратив внимания на то, что произнесла это вслух.

Эрик взглянул на нее.

— Раб идет, куда пошлют, и делает, что велят, — неприветливо пояснил он. Затем медленно поднялся, и на лице у него появилось все то же возмутительное насмешливое выражение:

— Тебе нравится, как мы тут постарались, Роза?

— Для тебя я леди Розалинда, — отрезала она. — Если ты дорожишь своей упрямой шкурой, не будь таким наглым.

— Если твоему собственному супругу не позволено обращаться к тебе по-свойски, то кому же это позволено? Кроме того, поблизости нет никого, кто мог бы нас подслушать.

— А как же Клив? — тревожно откликнулась она, пытаясь не смотреть на него. — И ты мне не супруг! — свистящим шепотом закончила она.

Он не удостоил вниманием ее последние слова.

— Клив ушел. Насколько я понял, отправился искать тебя. Он впал в дурное расположение духа, когда Седрик прислал меня работать с ним.

— Что ж, можешь прямиком возвращаться к Седрику. В моем саду тебе делать нечего! — гневно заявила она. — Ты мне здесь не нужен!

— Я намерен остаться.

Слова были произнесены ровным, спокойным тоном, но в них звучала сталь.

— Незачем тебе здесь оставаться, — стояла она на своем. — Тебя можно использовать гораздо лучше где-нибудь в другом месте.

— Использовать меня не удастся нигде, миледи, — возразил он с ледяным спокойствием. — Ни вам, ни кому-нибудь другому.

— Тогда… тогда почему ты еще здесь? Почему ты до сих пор не сбежал? — Розалинду пробрал озноб от внезапной холодности его взгляда. Даже щенок, который жался у его ног, жалобно заскулил. — Если тебя удерживает мысль о награде… обещаю тебе, она скоро будет уплачена…

— Я здесь потому, что так лучше для меня. Это все, что тебе нужно понять. Седрик отправил меня работать в саду — вот этим я и займусь. А ты даже и думать забудь насчет того, чтобы Седрик послал меня куда-нибудь еще.

Розалинда не могла вымолвить ни слова. Она была здесь хозяйкой, а он — всего лишь рабом, ниже, чем последний из прислуги. И все же он стоял перед ней во всем своем гнусном великолепии и отдавал ей приказы, и у нее не было выхода, кроме одного — склониться перед его волей. Она могла негодовать и возмущаться сколько угодно, но не смела забывать об одном: ему достаточно рассказать про обручение в Данмоу и о том, что произошло затем в лесу, чтобы ее доброе имя было погублено бесповоротно. Правда, ему скорей всего пришлось бы заплатить собственной жизнью за это удовольствие, но сейчас Розалинда была разъярена настолько, что такой исход даже показался ей заманчивым… впрочем, только на миг. Она понимала, что должна соблюдать осторожность и остерегаться ложных шагов, имея дело с этим человеком.

Едва не разразившись бранью, Розалинда уставилась на него сверкающим взглядом.

— Ты хочешь тут работать только мне назло! Что ж, прекрасно, поработаешь здесь, но тебе придется очень и очень пожалеть, что мы когда-то встретились! — Она подобрала с земли ветку и со свистом рассекла ею воздух. — Выдерни ту иву. И все те кусты. Расчисти остальную часть каменных дорожек. И… и… — Его лицо выражало столь благодушную безмятежность, что она уже не могла совладать с собой. — И вышвырни вон этих чертовых собак!

Розалинда вихрем умчалась прочь, лишь бы не дать ему времени расхохотаться и тем самым подстрекнуть ее к каким-нибудь действиям, о которых пришлось бы потом пожалеть ей самой. Сейчас она, наверно, могла бы ударить его веткой, которую все еще сжимала в руке. Она торопливо отшвырнула ветку, негодуя оттого, что он смог довести ее до такого бешенства. Да ведь еще одна секунда — и она не могла бы за себя отвечать! Вовсе не в ее привычках было кричать на слуг или заваливать их непосильной работой. И ни разу в жизни она не ударила никого из них!

Только ведь он — не такой слуга, как все, горевала она, пересекая двор настолько быстрым шагом, насколько это позволяли приличия. Он — обыкновенный преступник. Нет, поправила она себя. Он совсем не обыкновенный преступник.

И к тому же — твой муж, напоминала ей собственная совесть. И ему отдана твоя девственность.

В какую же ужасную, ужасную ловушку она угодила, сокрушалась она, направляясь в парадную залу. Хуже не придумаешь. Затем она увидела отца и Клива, увлеченных беседой, и сердце у нее ушло в пятки. Можно было не сомневаться: Клив достаточно раздосадован и с него вполне станется рассказать лорду все, что ему известно. А если так…

Не тратя времени на обдумывание этой пренеприятнейшей возможности, она просто глубоко вздохнула и направилась туда, где они стояли.

— А-а, Розалинда! — воскликнул отец, заметив ее приближение. — У меня для тебя есть хорошая новость.

Отцовская улыбка слегка отогнала страхи Розалинды, но широкая ухмылка Клива повергла ее в полнейшее недоумение.

— Я решил наградить этого храброго парня. Уверен, что и ты согласишься с моим решением, дочка.

— Наградить? — повторила Розалинда.

Она улыбнулась, потому что искренне порадовалась за Клива. Он всегда был добрым и преданным. Он доказал свою отвагу и тогда, когда защитил ее у реки, и тогда, когда осмелился кинуться на Черного Меча… хотя и не совсем своевременно. Из всех людей он более других заслуживал награды.

— Я надеюсь, что награда будет очень высокой, потому что он действительно спас мне жизнь. Когда на нас напали у реки, — поспешила она уточнить.

— Да. По всем отзывам, он в высшей степени доблестный юноша. Поэтому я решил, что он станет одним из моих оруженосцев и будет вместе с ними обучаться всему, что должен уметь рыцарь.

Тут уж даже трудно было сказать, кто выглядел более ошеломленным. Клив переводил взгляд с сэра Эдварда на Розалинду и обратно, и на лице у него последовательно отразилась целая череда чувств: недоверие, изумление, страх и снова недоверие. Розалинда знала, что происхождение Клива — он был незаконнорожденным сыном бедного рыцаря — оставляло ему мало надежд на что-либо более почетное, нежели положение слуги в замке. По мнению юноши, это было намного лучше, чем работа в поле. Но теперь! Розалинда оправилась от потрясения первой. Она захлопала в ладоши, радостно засмеялась и схватила Клива за руки.

— Оруженосец? И может быть, в будущем — рыцарь? Вот уж не думала, что когда-нибудь стану величать тебя сэром Кливом! — воскликнула она со счастливой улыбкой. — Но теперь я буду с восторгом ждать этого дня!

— Он пока еще не сэр Клив, — строго перебил ее отец. Но в его глубоко посаженных глазах мелькнули веселые искорки. — Тебе предстоят нелегкие труды, мальчик. Будешь изучать этикет, язык, историю, искусство обращения с копьем и мечом и сотню других вещей…

— О, я так вам благодарен, милорд! Так благодарен! — Клив даже охрип от благоговения. — Я бесконечно благодарен вам! Вам будет всецело посвящена моя вечная признательность, беспредельная преданность, моя бесконечная вера…

— Да-да, понимаю, — усмехнулся сэр Эдвард и положил руку на узкое мальчишеское плечо. — Предлагаю тебе завершить те дела, которые ты собирался выполнить сегодня. Затем можешь перебраться в помещение, где живут оруженосцы. Над кладовыми, ты знаешь, где это? А завтра явишься вместе со всеми к капитану стражи и приступишь к своим новым обязанностям.

При напоминании о сегодняшних задачах ликование Клива несколько поугасло, и он вопросительно взглянул на Розалинду. Но она одарила будущего рыцаря лучезарной улыбкой и жестом дала понять, что отпускает его.

— Про сад и не вспоминай. Можешь идти, ты свободен, — сказала она.

— Слушаюсь, миледи. Благодарю вас, миледи. Благодарю вас, милорд. — Он пятился назад, отвешивая поклоны. — Благодарю вас, милорд, — повторил он еще раз, повернулся и, подпрыгнув от восторга, умчался прочь.

— Он, кажется, славный малый, — заметил сэр Эдвард, провожая взглядом юношу.

— Вы будете им гордиться, я уверена, — отозвалась Розалинда. — Он не подведет вас.

— Я и мысли такой не допускал, что он может подвести. По-моему, я неплохо разбираюсь в людях. А ему даровано такое свойство, которое необходимо для настоящего рыцаря, — честь.

Честь. Это слово преследовало Розалинду, пока она возвращалась в сад. Да, у Клива есть врожденное чувство чести. Но и Эрик говорил о чести. Она обвинила его в полнейшем отсутствии таковой, ибо он, возможно, был самым ужасным и безжалостным злодеем на земле. Но даже в тяжелейшие мгновения его окружал этот странный ореол благородства. Даже когда он стоял под предназначенной для него петлей. И после, когда его подвергли публичной порке, он умудрялся сохранять достоинство во все время этого жестокого истязания… В который уже раз она вернулась все к той же головоломке: откуда он взялся и что привело его на эшафот?

К тому времени когда она достигла садового уголка, ее гнев почти испарился, уступив место жгучему любопытству. За пределы сада уже было убрано второе выкорчеванное деревце. Собаки, которых тут набралась к этому часу целая стая, безмятежно разлеглись у дорожки, в конце которой виднелась широкая спина Эрика. Он наклонялся и разгибался, наклонялся и разгибался, выдергивая траву, побеги молодых деревьев и небольшие кусты, крепко сидящие в плодородной почве; вытянув из земли, он их отбрасывал назад через плечо, не оборачиваясь и оставляя за собой постоянно удлиняющийся след. Вот он остановился и выпрямился, стянул тунику через голову, откинул ее в сторону и снова принялся за работу, одетый только в рубашку.

Работа в саду не считалась занятием, достойным мужчины. Конечно, слуги возились с землей и служанкам приходилось трудиться в господском саду, но чаще всего туда — по мере надобности — отряжали мальчишек. Но Эрик, которого приставили к этой столь мало уважаемой работе, ничуть не выглядел униженным. Он выполнял ее так же, как и все, за что брался, — с силой и целеустремленностью. Розалинда была вынуждена признать, что он очень много успел за столь короткое время. Одна из дорожек, мощенных камнем, была расчищена уже почти до середины. Если дело так пойдет и дальше, ее сад приобретет пристойный вид гораздо раньше, чем она смела надеяться.

Почти позабыв о недавней вспышке своего негодования, Розалинда направилась к Эрику по расчищенной дорожке. Хотя она была у него за спиной, он тем не менее каким-то образом почувствовал ее приближение. Как осторожный зверь, он обернулся прежде, чем она подошла на расстояние удара. Однако, едва он ее увидел, настороженность быстро отпустила его.

— Пришли убедиться в моем усердии, леди Розалинда? — спросил он все тем же насмешливым тоном. — Или, может быть, с целью застращать меня обещаниями дальнейших трудов?

Он изобразил на лице гримасу, которая должна была засвидетельствовать, что ни одна из этих возможностей ни в малой степени его не тревожит.

Тут только Розалинда сообразила, что она и сама не знает, зачем вернулась в сад так скоро. С тем же успехом она могла бы еще раз заглянуть в парадную залу или в кухню. А ее почему-то потянуло сюда.

Это из-за самого сада, решила она. Уход за садом вообще был ее любимым занятием, а уж сад Стенвуд-Касла значил для нее особенно много. Конечно, ее приход никак не был связан с работником, который теперь стоял перед ней. Если уж на то пошло, его присутствие скорей должно было бы отбивать у нее охоту сюда заходить. Но и это было бы не правильно, упрекнула она себя. Если желательно внушить ему, что он для нее просто один из слуг Стенвуд-Касла, тогда ей не следовало бы ни искать его общества, ни избегать его более рьяно, чем любого другого.

Но это здравое рассуждение никак не помогло ей разобраться в собственных растревоженных чувствах. Когда она подняла взгляд на твердые очертания его лица, сердце у нее забилось быстрее и почему-то стало трудно дышать.

— Я пришла… — начала она слабым голосом. — Я пришла, потому что этот сад значит для меня очень много.

— Тогда он должен много значить и для меня.

Столь любезный ответ застал ее врасплох, и несколько мгновений она просто растерянно смотрела на него, а потом нахмурилась и отвела глаза.

— Я не дурочка. Не обращайся со мной как с ребенком.

— Слушаюсь, миледи, — ответил он столь же ровно и учтиво.

— Не смейся надо мной! — снова разозлившись, бросила она.

— А как, по-твоему, я должен с тобой держаться, Роза, чтобы тебе угодить? — парировал он, хотя теперь в его глазах сверкали более сильные чувства.

— Я… я твоя хозяйка, и ты должен держаться со мной почтительно. И я буду обращаться с тобой в равной мере хорошо. Просто работай с усердием, и в Стенвуде с тобой будут обходиться по справедливости.

Пока он обдумывал ее слова, его глаза не отрывались от нее.

— Разве сегодня я работал плохо?

— Нет, хорошо. Ты действительно хорошо поработал.

— Отсюда следует, что и ты должна со мной хорошо обращаться.

— Но с тобой хорошо обращаются. У тебя есть место для ночлега. У тебя есть еда…

— Это способно удовлетворить лишь две из четырех потребностей мужчины, — напомнил он ей одну из их прежних бесед. — Остается еще кое-что. Речь идет о моей свободе. И о моей женщине, — добавил он спокойно. Затем, прежде чем она смогла достойным образом ответить на его наглые слова, он продолжил:

— Приди в мою постель, милая женушка. Хотя я и позволил тебе потянуть время, это не помешает нам снова насладиться друг другом.

На этот раз Розалинда подскочила как ужаленная. Слова, произнесенные самым ровным тоном, окатили ее огненной волной, и она почувствовала, как в ней самой зарождается предательский жар.

— Ты… ты… — Она безуспешно искала подходящий ответ. — Ты обезумел!

— Обезумел от желания.

— Под… подлый негодяй!

— Ты моя жена.

— Отвратительный… отвратительный…

— Я не был тебе отвратителен. Роза. Сколько бы ты ни старалась теперь убедить себя в этом, но в минуты нашей близости ты испытывала что угодно, но не отвращение.

— О-о! — Розалинда не в силах была слушать это дальше. Она качнулась назад, повернулась и была уже готова кинуться в бегство, только бы не видеть его слишком проницательных глаз. Но он схватил ее за руку и удержал. Даже его слова приводили ее в смятение, но этот властный жест вообще лишил ее способности мыслить здраво. Широко открытыми, как у лунатика, глазами она смотрела на него, не способная даже скрыть свои чувства.

— Твои волосы должны быть свободными, — тихо проговорил он. — Свободными, чтобы рассыпаться по плечам; свободными, чтобы скользить у меня между пальцами. — Он привлек ее поближе, и в этот миг для Розалинды перестало существовать все: замок, отец, мысли о том, что он ей не ровня.

— Приди ко мне ночью, — настойчиво попросил он, обвив одной рукой ее шею.

И тут она почувствовала, что полотняный платок соскользнул у нее с головы и волосы непокорным потоком хлынули вниз. Эрик шумно вздохнул и погрузил руки в волшебный темный водопад. Но она была слишком растревожена, чтобы еще хоть на секунду продлить это объятие.

— Не… не надо… — прошептала она, пытаясь вырваться из-под власти завораживающего тепла его рук. — Кто-нибудь может увидеть…

Она внезапно смолкла, устрашенная тем, что ей пришел в голову только такой жалкий резон. Она должна была сказать совсем другое. Но под неотрывным взглядом этих зовущих глаз все доводы рассудка вылетели у нее из головы. А ведь следовало бы сказать, чтобы он не распускал руки. Следовало бы поставить его на место. Следовало бы возмутиться уже тем, что он посмел предложить ей такое… Но слова не шли с языка. Сердце бешено колотилось в груди, и все, что смогла Розалинда, — это отступить на шаг, повернуться к Эрику спиной и удалиться, с трудом передвигая ноги.

Вскоре она уже была у себя в комнате, заперла дверь на засовы, убедилась, что ставни плотно закрыты, и, забравшись в постель, задернула полог так, чтобы не оставить ни малейшего просвета. Но ничто не помогало. Словно некая невидимая сила тянула ее к нему, и не было у нее защиты против этой силы.

Силы, которая тянет сердце к сердцу.

Нет, не так, резко одернула она себя. Не стоит кривить душой. Честнее было бы сказать: лоно к лону.

Сочтя себя виновной в столь страшном грехе, она вскочила, всхлипнула, снова выбралась из постели и рухнула на колени, не замечая, как тверды и холодны камни пола.

— Я признаюсь в грехе похоти, — шептала она, молитвенно воздев руки. — Я признаюсь в грехе похоти, я тоскую по человеку, который должен быть мне противен. Господь всемогущий, помоги мне! Милосердный Иисус, сжалься надо мной! Пречистая Дева, умоляю тебя…

Долго и усердно молилась Розалинда, взывая ко всем святым, которые могли бы снизойти к ее мольбам, но она опасалась, что призывы к небесным заступникам останутся без ответа. И утешения она от них не дождется.

16

Время летело слишком быстро. Но иногда казалось, что оно ползет, как улитка.

Работы в погребах и кладовых заметно продвинулись вперед. Полки были освобождены от всего, что там скопилось, тщательно вычищены и вымыты; затем на них разместили действительно нужные припасы — в разумном порядке, чтобы всегда было легко найти необходимый предмет. Из каждой бочки вина взяли пробу, после чего — в соответствии с тонким вкусом Розалинды — бочку либо запечатывали заново, либо выливали содержимое. В пивном погребе, равно как и в кухне, потребовалось приложить несколько больше усилий. За долгие годы жир и копоть осели на стенах и потолках толстыми наростами, и счистить их оказывалось не так-то просто. К концу каждого дня на передники и головные платки Мод и Эдит налипало столько грязи, что несчастные прислужницы выглядели уже как настоящие пугала. Но, шаг за шагом, дело спорилось и там.

Больше всего Розалинду радовали усовершенствования в парадной зале. Чистые стены и пол, присыпанный свежесрезанными стеблями тростника с примесью лаванды и мяты, заметно изменили к лучшему и вид этого помещения, и свойственный ему запах. В первый вечер отец даже отозвался с похвалой о результатах ее трудов. В последующие дни она заставила буйную ватагу мальчишек вытащить столы во двор, отмыть их дочиста и поставить столешницы на просушку под лучи набирающего силу послеполуденного солнца. Такой же обработке подверглись и скамьи. Розалинда намеревалась впоследствии купить хорошего полотна для скатертей, чтобы столы в парадной зале приобрели достойный вид.

Затем малолетним строптивцам было велено приниматься за дело куда более неприятное — чистку факельных подставок и канделябров. Сдирая бесконечные слои воска и сала, мальчишки бормотали себе под нос самые разнообразные ругательства, но Розалинда не обращала на это внимания. Она предоставляла им возможность отводить таким образом душу сколько заблагорассудится, пока проклятия звучали не слишком громко, а работа шла своим чередом. День проходил за днем, и постепенно даже эти сорванцы начали проникаться чуть ли не гордостью, видя воочию плоды рук своих.

А вот с садом все было куда сложнее.

Клив полностью отдалился от нее, отдавая все силы, время и помыслы своим новым обязанностям оруженосца. На просьбу Розалинды, чтобы ей прислали еще одного помощника из числа тех, что трудятся на полях, отец ответил решительным отказом. Невозможно снять с полевых работ ни одного человека, твердо заявил он: каждый крестьянин должен не только возделывать свою собственную полоску земли, но и отработать положенное количество дней на угодьях сэра Эдварда. Пока стоит хорошая погода, ни о каком дополнительном помощнике и речи быть не может.

А это означало, что ей остается только Эрик.

Розалинду крайне раздражало, что ни отца, ни Клива, по-видимому, ничуть не беспокоило нынешнее состояние дел: такой опасный преступник проводит время у нее в саду без всякого присмотра, а им хоть бы что. Но когда она в очередной раз попыталась вовлечь в садовые заботы Клива, тот выразился достаточно ясно.

— А мне даже приятно это наблюдать: такой гордец — и в таком унизительном положении! Приставлен к работе, которой, по сути, пристало заниматься разве что женщинам… — сказал он с самым важным видом. — И пусть только попробует возражать! Да среди всех стражников не найдется ни одного, кто тут же не изрубил бы его в куски! А потом, вы же сами хотели, чтобы его пощадили, разве не так?

На это ей нечего было возразить. А идти к отцу, докучать ему новыми разговорами о Черном Мече она не смела: чего доброго, начнутся новые расспросы… и ее приключения выплывут на свет Божий. Временами ей казалось, что отец действительно только того и ждет, чтобы Эрик взбунтовался. Розалинда не раз и не два уже заставала такую сцену: Эрик работает в саду, а отец внимательно наблюдает за ним. Но Эрик трудился усердно, сад преображался не по дням, а по часам, так что ни у Розалинды, ни у ее отца не было ни малейшего повода к неудовольствию. И только самой себе она признавалась, что вовсе не угроза нападения заставляет ее страшиться Черного Меча. Дозорные на крепостных стенах и многочисленные обитатели замка служили надежной защитой от подобной опасности.

Нет, дело было совсем в другом. Что-то в нем привлекало ее. Она могла сколько угодно проклинать свое безумие и молиться об избавлении от него, но тем не менее оно ее не отпускало. Разговаривали они или нет, работала ли она поблизости от него или старалась держаться как можно дальше — это влечение не только напоминало о себе, но с каждым днем становилось сильнее.

Даже во сне она не могла избавиться от этого наваждения, потому что в ее сновидениях теперь царил Эрик. Сами сны не всегда бывали отчетливыми, но все равно — в ранние утренние часы она неизменно пребывала в таком состоянии, словно ее переполняет великая усталость и беспокойное ощущение собственного тела, что с ней никогда не случалось раньше.

Это просто потому, что она уже не девушка, — так ей хотелось бы считать. Но ее тело свидетельствовало об ином. Волны непонятного тепла, идущего откуда-то изнутри, порождали странную тревогу. И тогда, лежа в своей простой постели в ожидании рассвета, она признавала всю глубину своей греховности.

Она желала его точно так же, как он — совершенно очевидно — ее. Похоть — чудовище со своим разумом и сердцем — терзала ее немилосердно.

В одно прекрасное утро Розалинда проснулась с ощущением, ставшим уже привычным, что где-то глубоко внутри нее разгорается жаром тугое кольцо. Несколько мгновений она просто лежала неподвижно, даже не пытаясь бороться с угнетающими ее чувствами и досадуя на то, что даже в собственной комнате не может спастись от постоянной иллюзии его присутствия. Но больше всего негодовала она из-за того, что в ней нарастало неотступное любопытство и копились вопросы, не находящие ответа. Словно она ожидала чего-то… Словно речь шла вовсе не о том, как поведет себя Черный Меч, узнав, что она все еще не добилась от отца обещанного ею вознаграждения. Нет, предметом ее ожидания было нечто иное.

Нечто такое, к чему стремилось ее тело… только она не знала, что именно.

Или, говоря точнее, она не знала почему. Почему она жаждет его прикосновения? Его ласки? Почему она так упорно воскрешает в памяти неповторимый восторг поцелуя, когда его губы прижимаются к ее губам, порождая в ней упоительную панику?

Она беспокойно металась в постели, не находя себе места, и наконец сердито отбросила покрывало. Почему она должна терпеть эту пытку, без конца вспоминая момент, когда он овладел ею? Снова и снова переживала она тот миг и с каждым разом только сильнее терзалась. Пробормотав вслух проклятие, не вполне подобающее леди, она встала с кровати и босиком проследовала до таза с водой, который ей принесли в комнату накануне вечером. Дрожащими руками она ополоснула лицо, потом намочила в тазу кусок полотна и прижала его к полыхающим щекам. Но ни эта мокрая тряпица, ни холодный пол под ногами не остудили разгоряченное тело. Она подозревала, что даже купание в ледяной воде родника не сумело бы притушить огонь, сжигающий ее изнутри.

Она отбросила ткань. Ах, пропади он пропадом, этот мучитель, кипятилась она, отыскивая чистую сорочку и накидывая ее на себя. Это не человек, а сатана, убеждала она неведомо кого, просовывая руки в рукава. Люцифер, вот он кто, клеймила она обидчика, одергивая книзу полы сорочки. Единственный способ отделаться от таких порочных чувств — отделаться от него самого. И чем скорее, тем лучше. Но как? Как?

Именно над этим она ломала голову во время раннего завтрака. Теперь Эрик, наряду с прочими слугами, получал свою пищу в парадной зале, сидя за тем столом, который был дальше всех от господского возвышения и ближе всех к дверям. Сейчас он тоже находился там, и, несмотря на все благие намерения Розалинды, ее глаза то и дело обращались к нему.

В отличие от большинства слуг, он ел весьма аккуратно. Ножа у него не было, он мог пользоваться только ложкой и собственными пальцами, но, несмотря на это, выглядел более чистым и более благовоспитанным, чем все другие работники, сидевшие с ним за одним столом. Его завтрак состоял из хлеба, сыра, небольшой миски с овсянкой и кружки эля. Розалинда украдкой наблюдала за ним — до тех пор, пока он не кончил есть и не встал из-за стола. Только после этого она поспешно завершила собственную трапезу.

Ей не потребовалось много времени, чтобы раздать слугам указания насчет предстоящих им сегодня работ. В конце концов они были вынуждены смириться с тем, что жизнь в Стенвуде уже никогда не вернется в прежнюю колею. Чистота, благопристойность — вот чего требовала новая хозяйка замка, и всем было ясно, что ради достижения этой цели она сама будет неустанно трудиться и им житья не даст.

Когда Розалинда добралась до своего сада, Эрик уже начал выкорчевывать последнюю из злополучных ив. Тяжелыми садовыми вилами он разрыхлил почву. Затем с помощью изогнутой пластины кованого металла, прикрепленной к концу толстой дубовой палки, начал копать.

Вот он наклонился, вонзил лопату на глубину, вытащил ком земли, выпрямился. Снова и снова повторяя эти движения, он медленно перемещался вокруг разросшегося деревца, а Розалинда как зачарованная стояла и наблюдала за ним. Один из назойливых щенков устремился к ней, он радостно подпрыгивал, повизгивал и терся о ее ноги, требуя внимания. Но хотя Розалинда и снизошла до того, чтобы дружелюбно почесать его между ушами, ее взгляд не отрывался от Эрика.

Окопав дерево со всех сторон, он отложил лопату и оперся спиной о ствол. Однако, увидев Розалинду, тут же выпрямился.

— С добрым утром, Роза, — поздоровался он. Тон приветствия был слишком фамильярным для слуги при разговоре с госпожой. Но Розалинда понимала, что протестовать бесполезно. Он и не подумает менять свои повадки. Очевидно, ему правилось дразнить ее таким способом. Поэтому она ограничилась небрежной улыбкой и прошествовала к грядке многолетних трав, которые она отбирала и пересаживала.

— Хорошо спала? — не унимался он. — Да, кстати, ты случайно меня во сне не видела?

— Совсем это было бы некстати, — огрызнулась она, но кровь прилила к щекам Розалинды, когда она подумала, как он близок к истине.

— А мне снилась ты, — сообщил он, когда она бочком проходила мимо него по расчищенной дорожке. — Мне снилось, что ты рядом со мной… подо мной…

— О-о! До чего же ты гнусен, — зашипела она в ужасе, почувствовав, каким жарким пламенем вспыхивает у нее внутри притаившаяся там искорка. — Ты накличешь беду такими недостойными речами!

— А что тут недостойного, если муж желает, чтобы его жена находилась с ним в постели? — возразил он. — И, Роза, можешь не сомневаться, я действительно хочу, чтобы ты находилась в моей постели.

— В твоей постели! В твоей постели? Да у тебя даже тюфяка нет! Куча сена! Много себе позволяешь…

— Да, верно, — перебил он ее, и глаза у него потемнели. — Моя постель действительно очень убога. Это вообще не постель, по правде говоря. И… да, я позволяю себе много — я хочу владеть тем, что мое по праву. По-твоему, я навлекаю на нас беду, говоря правду. Вот в этом как раз и состоит наше отличие, милая женушка. Я много себе позволяю — я готов рискнуть многим ради правды, а ты от этой правды убегаешь. Тебя просто коробит от правды!

С этими словами он схватил ее за руку и подтащил под купол свисающих ветвей ивы — здесь они были скрыты от посторонних взглядов. А потом привлек ее к себе почти вплотную.

Розалинда была уверена, что он собирается ее поцеловать. Он держал ее крепко, серые глаза сверкали опасным огнем, а губы оказались угрожающе близко. Она ждала его поцелуя, и каждый удар сердца гулом отзывался в ушах.

Но приняла она совсем не такой поцелуй, какого ожидала. Его губы сначала коснулись ее лба, затем эта ласка повторилась, а потом он прижался виском к ее виску.

— Милая Роза, — шепнул он ей на ухо. — Мое колючая упрямая Роза.

Поддавшись непонятной тревоге, Розалинда безотчетно потянулась к нему, прильнула всем телом… Что-то мучило ее, когда он был рядом. Что-то… как голод. Как необходимость дышать. Рассудок твердил: эта пища отравлена. Вдохнуть этот воздух — значит погибнуть. И, невзирая на все, она хотела его — и не имело значения, чем потом придется расплачиваться. В прежней размеренной жизни ничто не подготовило ее к подобному урагану новых и запретных чувств. Да и не могло подготовить.

Она вдохнула запах пота и земли, которым, казалось, пропитана его одежда, и, сама того не сознавая, прижалась к нему еще теснее, стремясь ощутить на своих губах вкус его поцелуя. Однако он снова удивил ее. Он наклонился, но губы их не встретились. Он тихо проговорил:

— Ты моя, и скоро весь свет узнает об этом.

— Нет! — Розалинда невольно подалась назад.

— Да, — возразил он, не давая ей возможности отстраниться. — Слишком долго я позволял тебе тянуть время. Пора поговорить с твоим отцом.

При этом возвращении к разговору, которого Розалинда надеялась избежать, она мигом очнулась от головокружительного дурмана и попыталась высвободиться из стальных объятий, но это ей не удалось. В его упорном взгляде она прочла такую решимость и бестрепетную готовность, что у нее дух занялся.

— Он убьет тебя! Это слишком рано!

— Тебя послушать, так всегда будет слишком рано, — хмуро бросил он. — Ты будешь откладывать и откладывать, пока не пройдет наш срок — год и один день.

— Нет. Нет, это не так. А просто… просто…

Розалинда безуспешно пыталась подобрать слова для ответа… пусть даже и не совсем честного ответа. Конечно, она всей душой мечтала сбросить с себя путы этого срока — «год и день», которыми связал ее ритуал весеннего обручения. Но все-таки больше всего ее пугала мысль о том, в какую ярость придет отец. Стоило только вспомнить ужас недавней порки, чтобы понять: лорд Стенвуд не помилует того, кто обесчестил его дочь. Может быть, Черный Меч и готов рискнуть, но она не готова.

— Он тебя убьет, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю, ты мне не веришь, но это правда.

Руки у него напряглись еще сильнее, но в глазах что-то мелькнуло.

— Твоя забота согревает душу, ласточка. Но я хочу попытать счастья. Ярмо рабства слишком тяжело давит мне на плечи.

— Но не все же так плохо, — настаивала она, не оставляя надежды убедить его. — Разве это не так? Работа тяжелая, но еды у тебя вдоволь, и есть спокойное место для ночлега. Здесь с тобой хорошо обращаются…

— Ты так и не поняла. Мужчине требуется не только полный живот и теплый угол для сна. Мне нужна свобода — свобода уйти или остаться. И еще — моя женщина.

На этот раз он прижал ее к себе так крепко, чтобы она в полной мере ощутила жар и твердость его тела, и хотя все существо Розалинды рвалось к нему, рассудок вынуждал ее отстраниться.

— Ты безумец! Ты хочешь слишком многого!

— Я хочу лишь того, чего хочет каждый мужчина. И не успокоюсь, пока не получу это. Не надо медлить, женушка. Пора мне побеседовать с твоим отцом.

— Нет! — тоненько воскликнула Розалинда, когда он двинулся, чтобы выйти из-под защитного купола ветвей. — Подожди!

— Бессмысленно ждать еще чего-то.

— Неделю! Всего лишь одну неделю! — в отчаянии взмолилась она. Он остановился и пронзительно взглянул ей в глаза:

— Ждать? Зачем ждать?

— Затем… — она запнулась. — Просто затем.

Он стоял перед ней, и в свете, просачивающемся сквозь листву, его волосы отливали золотом, и особенно бросалось в глаза, как загорело его лицо за дни работы в саду. Он был живым и неправдоподобно совершенным воплощением мужественности. Голос самой природы звал ее к нему, и казалось чудом, что это влечение, по-видимому, обоюдно. И тут же Розалинде пришла в голову заманчивая мысль, которая и подсказала ей опрометчивые слова:

— Если ты просто подождешь… просто не сделаешь и не скажешь ничего такого…

Его глаза блеснули серебряным светом.

— Если я подожду, что тогда?

— Я тебя поцелую, — пообещала она со всей серьезностью. На мгновение их взгляды встретились.

— Тебе, так или иначе, придется поцеловать меня, — заметил он насмешливо. — Поцеловать, и не только…

Она искренне вознегодовала.

— Ты чересчур возомнил о себе, — отрезала она, прекрасно сознавая, что он прав. Но стремление купить его молчание оказалось слишком сильным, и вспышку горделивого возмущения пришлось обуздать.

— Это ты чересчур возомнила о себе, если ставишь себя выше своего законного супруга. Да, ты важная леди. Ты замужем за простым рабом. Но это ничего не меняет. — Его резкий тон вдруг сменился более вкрадчивым. — Правда, существуют такие виды рабства, которые не вызывают столь сильных протестов. — Руки Эрика скользнули к плечам Розалинды. — Сделай меня рабом своих поцелуев, Роза. Сделай меня своим рабом, а я сделаю тебя своей рабыней.

Бесконечным показался тот миг, когда он удерживал ее — и силой взгляда, и силой рук. Забыт был ее гнев; забыто намерение подкупить его. Она была напряжена, словно натянутая до предела тетива большого лука… и наконец она была вынуждена признать, что жаждет его поцелуя. Жаждет больше всего на свете.

— Поцелуй меня, — тихо проговорил он. — Купи мое молчание. У тебя есть чем расплатиться. Губами… Языком… — искушал он.

В неудержимом порыве Розалинда прильнула к нему и поднялась на цыпочки, желая дотянуться до его губ. Когда он наклонился, чтобы принять ее поцелуй, когда он придвинулся, чтобы не осталось между ними ни малейшего просвета, она приникла к нему по доброй воле, уже не вспоминая ни о подкупе, ни о цене, ни о молчании, которое собиралась оплатить. Голова кружилась, и рассудок безмолвствовал. Сейчас для нее существовали только тепло его близости, магия прикосновения и неповторимая сладость поцелуя.

Он ничего не требовал от нее на этот раз, поцелуй был бережным и не настойчивым, но сама эта сдержанность подстрекала Розалинду, и, не размышляя ни о чем, она разомкнула губы и провела кончиком языка по его губам.

И сразу все переменилось.

Его объятия стали еще теснее, когда он открылся для ее робкого приближения. Их языки встретились, и Розалинду охватил безмерный восторг. Этот поцелуй начала она, но даже в своем блаженном ослеплении она понимала, что поступила так по его безмолвному приказу. И теперь, когда ее захлестнуло желание, как могла бы она отрицать, что он полностью поработил ее? Она оказалась рабыней собственного влечения к нему, но так захотел он, и теперь она с радостью подчинилась его власти.

Рука Эрика двинулась вниз — туда, где зарождался жар, снедающий Розалинду, его губы уже коснулись ее шеи, беглыми летучими поцелуями прокладывая восхитительные узоры, и она задохнулась от страха и томительного ожидания.

— Черный Меч… — едва выговорила она. — Эрик…

Она чувствовала, какой требовательной силой наливается его мужская плоть, прижатая к ее животу.

Он поднял к себе ее лицо и всмотрелся в самую глубину янтарных глаз.

— Ты можешь быть Розалиндой, если я Эрик, — шепнул он, — или Розой, если я Черный Меч… но все равно — ты будешь моей. Так и знай, ты будешь моей.

И сразу — к ее полнейшему замешательству — он отстранил ее от себя.

Не менее минуты они стояли на расстоянии его вытянутых стальных рук. Стояли и молча смотрели друг на друга. Розалинда пыталась справиться с взбунтовавшимся дыханием и овладеть собой, почти не сознавая, что и ему так же трудно дышать, как и ей. Но она не могла скрыть ни растерянности, ни страстного желания, которые так ясно читались на ее лице.

— За такой поцелуй… — начал он, все еще дыша с трудом, — за такой поцелуй ты можешь рассчитывать на мое молчание, прекрасная Роза.

— Ты… ты не станешь объясняться с отцом? — спросила она, безуспешно пытаясь собраться с мыслями.

— Все равно рано или поздно этого не миновать, — предупредил он. Потом, переведя взгляд на ее покрасневшие губы, тихонько засмеялся:

— Но если я буду слишком нетерпелив, то, мне кажется, ты теперь знаешь, как заставить меня молчать.

С этими словами он выпустил Розалинду из рук и отбросил со лба волосы.

— А теперь, как ни приятно мне тут с тобой развлекаться, боюсь, что наше отсутствие скоро будет замечено.

Он отвесил ей низкий стремительный поклон, выпрямился, нахально подмигнул и вернулся к лопате.

Долго еще стояла Розалинда в зеленом шатре, после того как Эрик вышел из-под ветвей. Она слышала, как он принялся за работу, и понимала, что ей тоже следует приступить к выполнению множества дел, ожидающих ее. Но и душистая рута, и базилик, и шалфей были забыты.

Впервые она по-настоящему осознала, в какую глубокую яму завела сама себя. По необходимости согласившись на языческое обручение, она принесла брачный обет, но вовсе не собиралась его исполнять. Потом уступила напору Эрика — и все изменилось. Ее девственность утрачена, и пути назад нет. Но даже и при таком повороте событий, каким бы скверным он ни оказался, оставалась еще надежда на какой-то выход, оставалась возможность возвращения к достойной жизни, оставались упования на будущее. В один прекрасный день она могла бы выйти замуж за какого-нибудь почтенного человека…

Но этот поцелуй…

За несколько секунд, пока длилось их краткое, но пылкое объятие, на Розалинду, словно откровение, снизошло новое сокрушительное понимание. Кем бы он ни был — Черным Мечом или Эриком, — он затрагивал в самых глубинах ее естества нечто жизненно важное, первозданное и простое — нечто такое, о чем она и понятия не имела. Она думала о нем постоянно. Во сне, наяву… какая разница? Ее душа полна им, а тело…

Она закрыла глаза и прислонилась к стволу молодой ивы. Он заставлял ее тело петь.

Если и есть на земле человек, к которому она могла бы прилепиться, как сказано в Писании, то это Эрик, и только он. Кем бы он ни был — мошенником, простолюдином, бродягой, убийцей, — он притягивал ее так, как никому другому не дано и дано не будет. Да, она леди, а он — раб. И все-таки ни один мужчина не сможет стать ее супругом, кроме него.

Ни один.

Сэр Гилберт Дакстон потер перевязанную руку и поднял лежавший перед ним пергамент.

— Я когда-нибудь встречался с сэром Эдвардом Стенвудом?

— Сэр Питер лорд Келлин был крестным отцом вашего родителя и сэра Эдварда. Он принял обоих к себе в оруженосцы, и с тех поры они стали друзьями.

— В последнее время я не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал его имя. Его, безусловно, не было в Лондоне. Он в немилости у короля?

Сенешаль переступил с ноги на ногу, очевидно чувствуя себя неуютно под пронзительным взглядом господина.

— Ходят слухи, что он живет чуть ли не затворником, после того как умерла его жена. Заботится только о своих угодьях и урожаях. И о работниках, — добавил он тише.

Гилберт не уловил скрытого смысла этих слов. Он был слишком погружен в собственные мысли, и легкая улыбка несколько сгладила угрюмое выражение его лица.

— У такого рачительного хозяина Стенвуд должен быть весьма прибыльным поместьем. У него есть наследники, помимо дочери?

— Его единственный сын недавно умер.

— Значит, никто больше не может притязать на наследство. Земли станут приданым этой девицы. Равно как и доходы с них.

Гилберт откинулся на спинку кресла, рассеянно почесывая руку, которая понемногу шла на поправку. Жестом он приказал подать ему еще вина и более внимательно перечел послание, аккуратным почерком написанное на пергаменте.

Старый друг отца приглашал Гилберта на весенние празднества. Развлечения, игры, нехитрая воинская потеха — рукопашная схватка. И повод для знакомства с единственной дочерью лорда — девицей по имени Розалинда.

Что ж, возможно, это знамение. Он собирался прекратить свои тайные неблаговидные проделки. Кругом то и дело слышались жалобы на бесчинства бродяг и разбойников, и, того гляди, попадешь в беду. Вероятно, тучные угодья красотки-жены могли бы послужить более надежным источником дохода. Впрочем, тучные угодья уродки-жены в этом смысле ничем не хуже.

Он громко рассмеялся и бросил пергамент на стол.

— Отошли сэру Эдварду сообщение, что мы с удовольствием примем участие в его празднествах. И вот еще что, Ферон, — добавил он. — Позови ко мне капитана стражи. Если этот сэр Эдвард — человек такого же склада, как мой отец, то его больше интересует, как человек управляется с мечом, а не то, как у него работает голова. Дакстон должен показать себя в рукопашной наилучшим образом, и свою стратегию я обдумаю как следует.

После того как сенешаль удалился, Гилберт поднял свою кружку с вином и залпом осушил ее. Приглашение пришлось весьма кстати. Жена и еще одно поместье. Да, это явно добрый знак.

Он повел плечом поврежденной руки, а потом внезапно принялся развязывать узлы на повязке. Прошло достаточно времени. Кость уже наверняка срослась. Представляться будущему тестю следует только во всем блеске боевого искусства. Надо поупражнять руку и приготовить людей для рукопашной.

Он взглянул на длинный меч в ножнах из кожи и стали, подвешенный к крюку на стене. Возможно, ему подвернется случай использовать это самое новое и самое великолепное из всех его приобретений. Меч еще не испытан в бою. Возможно, что он получит боевое крещение именно во время предстоящих увеселений.

17

Возвращение Розалинды принесло в Стенвуд-Касл значительные перемены. Многие из них были видны невооруженным глазом, ибо даже самым отъявленным неряхам пришлось соблюдать опрятность и порядок, которых неукоснительно требовала хозяйская дочь. Она твердой рукой насаждала в замке свои правила, ни разу не повысив голоса. Когда в кухне, которая теперь сверкала чистотой, воцарились Мод и Эдит, все восприняли это как должное. Сперва кое-кто ворчал, что, дескать, нынче дух перевести некогда, но вскоре эти сетования сошли на нет, поскольку все трудились на равных. К тому же слуги, по правде говоря, и сами испытывали облегчение оттого, что точно знали свои обязанности.

Трижды в день сэр Эдвард усаживался во главе стола в преобразившейся главной зале. Обитатели замка старались не ударить в грязь лицом. Господское платье теперь неизменно выглядело свежим, а все прорехи были искусно залатаны. В последние две недели жизнь лорда шла совсем не так, как прежде: ему были обеспечены приличествующие его положению одежды, любимые кушанья, теплый домашний очаг, — о чем еще можно мечтать?

— Выйди-ка со мной на прогулку, — обратился он к дочери как-то после обеда. — Удели мне немного времени, пока не принялась за очередные хлопоты.

Розалинда раскрыла глаза от удивления. Хотя ей было известно, что отец одобряет все ее затеи, он редко снисходил до беседы. Тем более приятным стал для нее этот знак родительского внимания.

— Сделайте милость, пройдитесь со мной на задний двор. Там поставлена на огонь пара котлов — нужно их проверить, — попросила она отца.

— Какие еще новшества ты затеяла? — поинтересовался сэр Эдвард, выходя из залы на яркий послеполуденный свет.

— Мы растапливаем сало и воск, очищаем их от примесей, а потом будем отливать свечи и обновлять факелы.

Некоторое время они шли в молчании. Потом сэр Эдвард заговорил:

— В твоих умелых руках Стенвуд обрел новую жизнь. Пока ты не взялась за дело, я даже не осознавал, сколь многого был лишен.

Он смотрел прямо перед собой, избегая встречаться взглядом с дочерью, его голос звучал глуховато. Но Розалинда распознала за его сдержанностью скупую похвалу и ощутила прилив благодарного чувства.

— Это все такие пустяки, — зарделась она.

— Совсем не пустяки. Это признак того, что ты стала взрослой, а я все держу тебя за ребенка. Ты превратилась в самостоятельную женщину и рачительную хозяйку.

На подходе к огромным чанам он остановился и испытующе посмотрел на Розалинду:

— Самое время тебе идти под венец.

Розалинда ахнула от неожиданности и устремила на отца взор, полный ужаса. Можно было подумать, будто ей объявили, что на рассвете ее поведут на плаху. У нее бешено застучало сердце, сам собой раскрылся рот, в горле пересохло.

Нетрудно было догадаться, что отец ожидал от нее совсем другого, пусть бы даже она для виду заупрямилась. Любая благородная девушка стремится выйти замуж — чем же она хуже прочих? Он озадаченно нахмурился, и тогда Розалинда сообразила, что нужно закрыть рот и придать своему лицу более подобающее выражение.

— Как это понимать, Розалинда? Что за испуг? Разве не ты сама говорила, что постигла все премудрости ведения домашнего хозяйства? Все мы в этом убедились. Дело за небольшим — подыскать тебе мужа. Однако сдается мне, что ты собираешься возразить.

Розалинда не сразу нашлась, что ответить. Она боялась подставить под удар Эрика.

— Я… нет… просто… — Она совсем смутилась. — Не успела я вернуться в Стенвуд, как меня снова хотят куда-то отослать.

— Как тебе такое могло прийти в голову, дочка? Ведь ты моя наследница, стало быть, ты со своим благоверным должна остаться здесь. — Отец ободряюще улыбнулся и потрепал ее по плечу:

— Так что не тревожься: больше я тебя никуда не отпущу.

Если бы Розалинда волею судьбы не была привязана к Эрику, ее бы, несомненно, утешили отцовские заверения — в них звучала искренняя забота о ее благе. Сэр Эдвард был не мастер говорить красивые слова, но ясно показал ей свою родительскую любовь. Розалинда это поняла. Но собственное щекотливое положение не позволило ей радоваться такому открытию. Она сцепила пальцы и отвернулась.

— Зачем так спешить, отец? Я хочу сказать… разумеется, мне будет приятно пойти под венец, но только… хотелось бы спокойно пожить в отчем доме. К тому же, — добавила она, цепляясь за последнюю соломинку, — к тому же не пристало устраивать веселье сразу после смерти бедного Джайлса.

У нее дрогнул голос: нахлынувшая печаль по безвременно ушедшему из жизни брату примешивалась к неподдельному испугу.

— Ну, ну, будет тебе, Розалинда, не горюй. — Сэр Эдвард и сам смешался оттого, что их беседа приняла такой оборот. — Я же не собираюсь отдавать тебя замуж прямо сейчас. Просто надо потихоньку готовиться, наводить справки.

— О да, — Розалинда с надеждой подняла глаза. — Да, конечно. — У нее вырвался вздох облегчения.

— Раз уж у тебя так ладится хозяйство, — добавил отец, отметив про себя такие перемены в ее настроении, — для начала нам бы неплохо пригласить кое-кого в гости.

Розалинда едва не охнула: успокаиваться было рано.

— Когда? — спросила она с опаской.

— Как-нибудь на днях, — уклончиво ответил сэр Эдвард. — Да ты не волнуйся, дочка. Всего-то забот — принять двух-трех человек. — Он перевел взгляд на крепостную стену и едва заметно нахмурился. — Мне… э-э-э… требуется кое-что проверить. Ты уж не обижайся, ладно? Нужно поговорить с Седриком… то бишь с сэром Роджером. В общем… — Оборвав себя на полуслове, он поспешно зашагал прочь.

Розалинда смотрела ему вслед, не зная, что ее ждет.

В тот день она уклонилась от работы с Эриком. Его притязания становились все более настойчивыми, а у нее после отцовских рассуждений о замужестве все валилось из рук. Она опасалась не столько его напора, сколько собственной слабости.

Минула неделя с тех пор, как ей удалось задобрить Эрика поцелуем, но с той поры он проявлял все большую бесцеремонность. Он не порывался еще раз ее поцеловать, но от этого ей было не легче. Его речи день ото дня становились все фамильярнее; проходя мимо, он не упускал случая ее коснуться — спасибо, что хотя бы не на людях — и намного чаще, чем следовало, расплывался в улыбке. Эта его улыбка — то дружеская, то насмешливая — стала для Розалинды настоящим испытанием. Его глаза лениво, но властно скользили по ее фигуре. И при этом он сверкал неизменной белозубой улыбкой.

Эти изогнутые в улыбке губы преследовали Розалинду, как наваждение. Стоило ей остаться одной — будь то за работой или в минуты отдыха — на нее накатывало воспоминание о том, как губы Эрика накрывали ее рот. Она воображала, будто он осыпает поцелуями ее лицо и шею. И даже грудь. Что-то у нее внутри сжималось в горячий тугой узел, и тогда ее дерзкие фантазии простирались до того, что она представляла, как цепочка его поцелуев тянется вниз, к ее животу, словно только ему было предначертано освободить ее от этих мучительных пут. Потом, ужасаясь таким крамольным мыслям, она возносила молитвы, долгие часы стоя на коленях. В тесной часовне. У себя в спальне. А то и прямо в саду. Опустившись на подстилку из бумазеи, она вырывала с корнем крапиву, сныть и чертополох, а сама неустанно молила небеса о помощи. Казалось, без вмешательства свыше ей не под силу будет совладать с бурей чувств, безжалостно влекущих ее к Черному Мечу. Оставалось надеяться только на Господа.

Розалинда, не отрываясь, смотрела на огромный чан с салом. У нее на глазах молодой работник старательно помешивал бурлящую массу и снимал накипь, но она ничего этого не замечала. Ее полностью поглотили мысли об Эрике и о разговоре с отцом. Вдруг послышался какой-то крик, но она не сразу подняла голову. Только когда до нее донесся испуганный вопль, а затем — возбужденный гомон, она пришла в себя. В другом конце двора, у выхода из главной залы, Розалинда увидела кучку людей. У них над головами беспомощно болтался в воздухе человек, ухватившийся за веревку. Это был каменщик, который только что подправлял раскрошившуюся кладку стены, сидя на доске, опущенной с верхнего парапета. Одна из веревок лопнула; бедняга не мог двинуться ни вверх, ни вниз, он лишь отчаянно цеплялся за джутовый канат.

Не раздумывая, Розалинда кинулась туда. Со всех сторон к стене сбегались любопытные. Но нашелся один, который, вместо того чтобы устремиться к месту, над которым болтался каменщик, бросился к узкой каменной лестнице, ведущей на парапет. Никто еще не успел понять, что у него на уме, а он уже стоял наверху, подтягивая канат своими могучими руками. Приподняв несчастного на несколько дюймов, чтобы ослабить натяжение, он высвободил одну руку и размотал второй конец веревки, прикрепленный к неподъемной колоде, а потом медленными, точными движениями опустил насмерть перепуганного каменщика на землю.

Воздух содрогнулся от восторженного рева толпы. Каменщика подбадривали и хлопали по спине, но он словно проглотил язык и дрожал, как в лихорадке. Прошло несколько минут, прежде чем он нашел в себе силы поднять голову и посмотреть на здоровяка, который аккуратно сворачивал веревку.

— Не знаю, как тебя отблагодарить, дружище, — крикнул он Эрику, отвесил короткий поклон и сумел наконец улыбнуться. — Я теперь твой должник до гроба.

Эти слова вызвали новую бурю восторга. Теперь Розалинда тоже посмотрела наверх. В лучах предзакатного солнца фигура Эрика выделялась могучими очертаниями, а волосы отливали золотом. Он показался ей похожим на ангела-хранителя. Да ведь он и в самом деле спас каменщика от неминуемого увечья, а то и гибели. Его смекалка, ловкость и недюжинная сила сделали свое дело. Он ни от кого не ждал приказа или совета. Просто мгновенно оценил обстановку и предотвратил беду.

Розалинда призадумалась. Тот, на кого она смотрела, был рожден верховодить, а не подчиняться. Обладая быстрым умом и редкостными способностями, он был не создан для того, чтобы кому-то прислуживать. Откуда у него такие качества?

Розалинда понимала, что этот поступок обеспечит разбойнику по прозвищу Черный Меч уважение всех обитателей замка. Отныне о нем будут говорить «Эрик-удалец», он станет здесь своим, и никто больше не будет считать его чужаком.

Нет, все-таки незаурядный ум и необыкновенная сила да вдобавок темное облачение делали его похожим скорее на дьявола, чем на ангела. Люцифер, падший ангел — вот какие сравнения приходили ей на ум. Ведь он был способен творить добро; что же толкнуло его на стезю порока?

Эрик сверху оглядывал толпу. Розалинда вздрогнула, когда его взгляд остановился прямо на ней. На какое-то мгновение их глаза встретились, и она почувствовала горячую искру. Весь день она избегала встречи с ним. Он это понял и решил ей отплатить. Чувствуя дрожь в коленках, Розалинда постаралась поскорее отвернуться от этого насмешливого взгляда, уйти туда, где ее ждали дела. Но в этот миг ее жестом подозвал к себе сэр Эдвард.

— Не расшибся, Том? — заботливо спросил он старого каменщика, как подобало доброму хозяину.

— Перепугался до смерти, милорд, до сих пор поджилки трясутся. А так цел-невредим, спасибо этому молодцу. Кабы не он…

— Вижу, вижу, — согласился сэр Эдвард, поднимая взгляд к Эрику.

Тем временем Черный Меч смотал канат, закрепил концы, взвалил бухту на плечо и направился к каменным ступеням.

— Вот он каков, этот Эрик, — размышлял вслух сэр Эдвард, наблюдая, как тот неторопливо спускается по лестнице. — Кто бы мог подумать? — Тут он перевел взгляд на Розалинду:

— Если ты больше не занимаешь его на садовых работах, у меня есть на него виды.

Розалинда пришла в смятение. Здравый смысл ей подсказывал, что лучше всего держаться от Эрика подальше во избежание лишних соблазнов. Однако вопреки доводам рассудка она не хотела терять его из виду. В качестве оправдания она пыталась убедить себя, что руководствуется исключительно соображениями собственной безопасности: ведь если она перестанет за ним наблюдать, он, чего доброго, выдаст их тайну — либо случайно, либо умышленно. Впрочем, она понимала, что это не более чем самообман.

— Какие же у вас на него виды? — с напускным равнодушием опросила она отца.

— С такими-то задатками из него выйдет славный ратник. Он и силен, и ловок. Да и умом не обижен. Вот только не знаю, можно ли ему доверять, — в задумчивости добавил сэр Эдвард.

— А мне казалось… — начала было Розалинда, но передумала.

Однако отец что-то заподозрил:

— Ну-ка выкладывай: что тебе казалось? — Он пристально посмотрел на дочь.

Собравшиеся мало-помалу расходились.

— Мне… просто… — Она боялась, как бы ненароком себя не выдать. — Не прошло и двух недель с того дня, как вы приказали его высечь. Если б я не вмешалась, его бы и в живых не было, а теперь вы собираетесь дать ему в руки оружие? — Розалинда отвела глаза под проницательным взором отца. — Просто меня это удивило, вот и все.

— Ты намекаешь, Розалинда, что мне не все известно об этом чужаке? Видно, ты могла бы рассказать о нем нечто такое, что позволит судить о нем без предубеждения? — Вместо ответа она только покачала головой, и сэр Эдвард вздохнул. — Он не похож на других. Это, конечно, неплохо. Но есть в нем какая-то одержимость… неистовость… Правда, он умеет держать себя в руках. Он ждет своего часа, дочка. Копаться в земле не его удел. Я собираюсь поставить его характер себе на службу. В ближайшее время подыщу для него в Стенвуде должность по способностям. Вот тогда и станет видно, можно ли рассчитывать на его верность.

Розалинду поразила такая проницательность. Она-то думала, что отец вообще выбросил из головы Эрика со всеми его странностями. Тем более удивительными показались ей отцовские рассуждения.

Действительно, Эрик обладал неистовым нравом. В нем ощущалась привычка к борьбе, к риску. Раньше ей не приходило в голову, что он отличается выдержкой и самообладанием, но отец разглядел и эту сторону его натуры. Во время жестокой порки Эрик не проронил ни звука. С того самого дня он ожидал от нее награды, но его требования были несоизмеримы с тем, что готова была дать ему Розалинда. Да, несомненно, в нем уживались неистовость и выдержка.

Розалинде захотелось разобраться, какое из этих качеств привлекает ее больше, но за ней по-прежнему следили отцовские глаза, и она прогнала непрошеные мысли.

— Его непросто раскусить, — нехотя согласилась она.

— Ты его боишься?

На сей раз она выдала себя с головой.

— Я… ну не то чтобы… нет, — Розалинда с трудом взяла себя в руки. — Я никогда не боялась, что он причинит мне зло, — заявила она. «По крайней мере в том смысле, который подразумеваете вы, отец», — добавила она про себя. Она боялась одного: той власти, которую получил этот человек над ее телом и духом. Только в этом таилась опасность.

— Неужто никогда? — переспросил сэр Эдвард, удивленно поднимая брови. — Откуда у тебя такая уверенность?

— Понимаете… когда я впервые его увидела, мне было не до опасений — у меня не оставалось выбора. А когда он согласится нам помочь…

— …ты поверила ему на слово.

— Вот именно, я поверила ему на слово.

И он не обманул моих ожиданий, молча закончила Розалинда. Только теперь он рассчитывал, что и она точно так же сдержит свое слово.

Она поджала губы, чувствуя свою вину. Больше всего ей хотелось укрыться от пронзительного отцовского взгляда, но сэр Эдвард как на грех не собирался ее отпускать.

— Из Эрика выйдет неплохой ратник, отец. Он сильный, ловкий, решительный. Забирайте его в свое распоряжение — мои садовые работы, можно считать, закончены. Вам он нужнее. У меня сегодня еще много дел, вы не прогневаетесь, если я вас покину?

Сэр Эдвард, нахмурившись, смотрел ей вслед. Уже второй раз за день она его озадачила. Неужели дело только в том, что она смотрит на вещи по-женски? Неужели только по этой причине она уходит от разговора?

Прежде он думал, что в Стенвуд явится этакая юная белоручка, не способная ни к какому делу. Вместо этого перед ним была умелая и волевая девушка, столь же одаренная, сколь и деликатная. Он-то ожидал, что она придет в восторг от мысли о замужестве, но разговор с самого начала поверг ее в отчаяние. Более того, в ней чувствовалось внутреннее сопротивление. А теперь, когда речь зашла всего-навсего о том, как использовать одного из многочисленных работников, стало ясно, что ей далеко не безразлична судьба этого чужака.

В душу сэра Эдварда закрались подозрения. А ну как между ними что-то произошло еще до прибытия в Стенвуд? Неужели обвинения, которые бросил мальчишка, справедливы?

Но если это так, если этот негодяй и вправду обесчестил Розалинду, она бы не стала вступаться за него во время порки. Может, она бы в чем-то покривила душой, чтобы выгородить себя, но ни за что не стала бы спасать его от расправы. Нет, сказал себе сэр Эдвард, Розалинда просто благодарна этому молодчику, вот и все. Как-никак, он спас и ее, и мальчишку, а теперь ей представился случай отплатить ему добром. Если он станет ратником, его положение несравненно улучшится, и Розалинда порадуется за него от всей души. Конечно, этот скрытный верзила — себе на уме, еще неизвестно, оценит ли он ту милость, которую ему собираются предложить.

Эрик насторожился, когда ему приказали явиться к сэру Эдварду. Он заметил, что старый лорд внимательно наблюдал за ним во время происшествия с каменщиком, но сам Эрик не сводил глаз с Розалинды, стоявшей подле отца. Неужели она выболтала тайну их брака? Не зря она весь день его избегала.

Если Розалинда и впрямь призналась во всем отцу, тот наверняка пришел в ярость. Тогда Эрику не остается ничего другого, как открыть свое благородное происхождение, и тогда отпадут главные возражения против их брака.

Он шагал через хозяйственный двор и удивлялся сам себе: почему он так упорно скрывает свое истинное лицо? С каждым потерянным днем становилась все более призрачной надежда отомстить неведомым врагам — и все из-за этой хрупкой девушки. Это было на пределе его сил — находиться рядом, не имея возможности лечь с ней в постель. Разве могло его утешить то, что пухленькая молочница, которая была ему и даром не нужна, не упускала случая попасться ему на глаза? От этого Эрику только еще сильнее хотелось прижать к себе темноволосую хозяйскую дочь.

Розалинда хотела того же — в этом не оставалось ни малейшего сомнения, но ее удерживало благородное воспитание. Знай она правду о его происхождении, она бы, может, и дрогнула, но Эрик почему-то ждал большего: чтобы она призналась в своем желании. Чтобы пришла к нему сама, по доброй воле, невзирая ни на что. Вот тогда он бы удостоверился, что ей нужен именно он, такой, как есть. Только тогда он смог бы ей открыться.

Переступив порог главной залы и увидев сэра Эдварда, Эрик сразу понял, что Розалинда не сказала отцу ни слова. Улыбка лорда, несмотря на известную сдержанность, была совершенно искренней. На этот раз не последовало ни выжидающего молчания, ни опасной неопределенности. Сэр Эдвард поправил на коленях плед и откинулся на спинку кресла, с благожелательным интересом глядя на Эрика.

— Сегодня я стал свидетелем твоего похвального поступка. Соображаешь ты быстро, а действуешь еще быстрее. Прими благодарность и от меня, и от Тома.

Эрик мгновение помедлил, а потом с поклоном ответил:

— Когда человек в беде, долго раздумывать не приходится.

— Верно, — кивнул сэр Эдвард. — Так оно и есть. Но я привык считать, что за благое дело человеку полагается награда, столь же обязательная, как и наказание за провинность. Мы познакомились не в лучшую минуту. Однако я готов забыть прошлое и заглянуть в будущее. Если не откажешься, я предложу тебе войти в число моих ратников.

Такого поворота событий Эрик никак не ожидал. На какое-то мгновение он даже растерялся. Снова держать в руках оружие! Ежедневно упражняться в воинском искусстве! Если уж ему суждено жить под чужой личиной, куда лучше быть ратником, нежели ковыряться в земле. Но не потеряет ли он из виду Розалинду, став воином? Он чуть замешкался с ответом, и улыбка сэра Эдварда померкла.

— Ну, что скажешь? — поторопил он. — Или я переоценил твою сообразительность?

— Ничуть нет, сэр. Нисколько. Просто я…

Эрик запнулся, но тут же сумел взять себя в руки. Он найдет возможность — еще и более благоприятную — видеться с Розалиндой. Со временем она будет принадлежать ему, как и весь Стенвуд. Но эта девушка была нужна ему более всего на свете. С неожиданно открытой улыбкой он посмотрел в лицо сэру Эдварду.

— Я просто растерялся от вашего великодушия, милорд. С благодарностью принимаю это предложение. Надеюсь, что окажусь достойным вашего доверия и сумею это доказать.

«То-то же, — чуть не сказал вслух сэр Эдвард и отправил этого не в меру заносчивого молодчика в распоряжение сэра Роджера — Я и сам хотел бы на это надеяться».

18

Розалинда остановилась во дворе под старой орешиной. Только здесь можно было найти тень среди удушливой жары и пыли. Пара мальчишек, освобожденных от работ в парадной зале, возводила ограду из речных валунов вокруг маленькой ухоженной лужайки, двое других подвозили на тележке камни, а еще двое с трудом тащили большую каменную глыбу к дальнему концу ограды.

Эрик управился бы здесь один, подумала Розалинда, глядя на взмокшие спины мальчишек, но тут же одернула себя. Подумаешь, подвиг: передвинуть камень в одиночку! Это еще ничего не значит. Все равно он преступник, осужденный на казнь. Но почему-то ее глаза сами собой устремлялись туда, где маячила мощная широкоплечая фигура, выделявшаяся даже среди крепких, одинаково одетых ратников. Уверенная осанка и могучее телосложение не оставляли сомнений в том, кто это. Теперь Розалинда наблюдала за ним только издалека, но сразу отметила, что он намного превосходит остальных во владении всеми видами оружия. Некоторые искали его расположения, другие с трудом скрывали неприязнь, но никто не остался к нему равнодушным. Черный Меч был из тех людей, с которыми приходится считаться.

Даже сэр Роджер не обошел его вниманием. Однажды ратники упражнялись с крепкими дубовыми палицами. Обманное движение, выпад, удар. Палицы мелькали в воздухе. Глухие удары дерева эхом разносились по двору. Эрику достался в напарники самый искусный из всех воинов. Очень скоро этот бывалый солдат лишился своего оружия, которое было выбито у него из рук мощным и стремительным ударом снизу. Тогда против Эрика вышел помощник сэра Роджера. Теперь все остальные только для виду размахивали палицами, чтобы не пропустить такое зрелище. Даже Розалинда как бы невзначай подошла поближе.

Бой оказался долгим и утомительным. Неизвестно, кто вышел бы из него победителем, но сэр Роджер отдал приказ остановиться. Розалинда поняла, что это было сделано с единственной целью: избавить военачальника от позорного поражения. При этом она с удивлением отметила, что во время боя Эрик действовал не в полную силу. Его движения были не столь стремительны и напористы, как обычно, будто он щадил своего соперника. Это показалось ей совершенно необъяснимым.

Сейчас она наблюдала, как ратники штурмуют отвесную крепостную стену, забросив толстые веревки с заостренными крючьями на зубцы парапета. Ее обуревали мысли об этом загадочном человеке. Сэр Роджер дивился его физической силе и ловкости, ее отец был поражен его незаурядными способностями. А она… она жила словно в тумане.

Обругав себя за безволие, она отделилась от ствола орешины и с досадой переломила пополам сухой прутик, который вертела в руках. Если работать с ним бок о бок было сущей пыткой, то наблюдать за ним издалека оказалось и вовсе невмоготу.

— Посмотрите, миледи, так хорошо будет? — почтительно спросил один из работников.

— Да, да, — рассеянно отмахнулась Розалинда. Она едва взглянула на уставшего паренька и вздохнула в ответ своим неотступным мыслям. — Все получается как надо. — Она окинула взглядом каменную кладку:

— Пока не подвезли еще камней, натаскайте-ка воды: нужно полить розовые кусты.

Тут она заметила отца и снова отвлеклась от садовых работ. Он остановился рядом с сэром Роджером. Розалинда, конечно, не могла слышать, о чем у них идет разговор. Но они оба не сводили глаз с Черного Меча, который проворно вскарабкался по стене, догнал ратника, с трудом поднимавшегося перед ним, и подставил ему плечо, чтобы тот мог дотянуться до парапета. Отец Розалинды и сэр Роджер обменялись многозначительными взглядами, а потом сэр Эдвард обернулся и в упор посмотрел на дочь. У нее сердце ушло в пятки. Вот уже пять дней они с отцом почти не разговаривали — с тех самых пор, как Эрика произвели в ратники. Теперь отец явно собирался сказать ей что-то важное, но отложил беседу до вечера.

Перед ужином Розалинда выкупалась в ванне, зачесала волосы назад, стараясь не стягивать их слишком туго, а посредине длины перехватила пышные пряди узорным кожаным ремешком и заплела концы в косу, опускающуюся ниже пояса. На ней было платье цвета зеленого яблока — первое из тех, что она для себя сшила; от долгих часов работы в саду ее щеки порозовели и светились румянцем Когда в зале появился Эрик, который занял свое место за столом вместе с другими ратниками, ее румянец вспыхнул еще ярче, но она быстро отвела взгляд, и в неверном мерцании свечей ее смущение осталось незамеченным.

Сэр Эдвард вышел к ужину в прекрасном расположении духа. Он не спускал глаз с дочери, которая тут же сделала знак стольнику, чтобы тот приказал подавать блюда. Легкого кивка или жеста Розалинды оказывалось достаточно, чтобы трапеза шла без малейшей заминки.

— Дичь нынче удалась на славу, — одобрительно произнес сэр Эдвард, воздав должное жареной утке. — А уж лепешки и мясная подливка! — Он облизнул жирный от соуса палец и широко улыбнулся:

— Счастливчик будет твой муж!

— Какой муж? — Розалинда замерла, раскрыв глаза. Неужели отец что-то проведал? Что он хочет этим сказать? Улыбка исчезла с лица сэра Эдварда.

— Силы небесные, да что же это такое? Стоит мне завести разговор о твоем замужестве — ты шарахаешься, как от виселицы? Выйти замуж — твой долг. Сейчас для этого самое время. Даже и не думай уйти в монастырь, что бы там ни нашептывали тебе святые отцы. Стенвуд держится только на тебе. Дело за небольшим — найти подходящую партию.

— Я вовсе… не хочу сказать, что намерена уклоняться от своих обязанностей. — Розалинда наконец пришла в себя. — Конечно, я должна выйти замуж и сама к этому стремлюсь. Только не знаю, как найти достойного человека, — вот что меня беспокоит.

— Если дело только за этим — не волнуйся. Положись на меня. Я подберу для тебя нескольких подходящих женихов, объясню, в чем состоят их достоинства, и ты можешь встречаться с ними сколько душе угодно. Принуждать тебя я не стану, но решающее слово, разумеется, будет за мной. Уж я позабочусь о твоем счастье.

— Благодарю вас, отец. — У Розалинды немного отлегло от сердца.

— Начнем с того, — продолжил сэр Эдвард, отхлебнув вина, — что устроим весенний праздник. Сев близится к завершению, погода нам благоприятствует. Надо порадовать людей весельем и забавами. — Он прочистил горло и испытующе посмотрел на дочь:

— Кое-кто из моих знакомых уже выразил желание к нам приехать.

— Кто же?

Сэр Эдвард снова прочел в ее глазах тревогу и отвел взгляд.

— Проведем небольшой турнир. У тебя появится возможность завести знакомство с достойными неженатыми мужчинами. Бог даст, кто-нибудь из них придется тебе по сердцу. Никаких сомнительных личностей я приглашать не стану, так что у тебя будет полная свобода выбора. Не каждый отец дает дочери такую волю, — добавил он с вызовом, но тут же смягчился. — Давненько Стенвуд не видывал празднеств. До твоего возвращения сюда стыдно было позвать людей. Ты преобразила весь замок, дочка. Все сделала по своему вкусу, никто тебе не препятствовал. Но уж теперь позволь мне взять дело в свои руки и найти тебе мужа.

— Я согласна, — выдавила Розалинда: ей нечего было возразить.

— Вот и славно, — кивнул отец и знаком приказал пажу наполнить кубок вином. — Приготовь опочивальни, позаботься об угощении. А я сделаю так, чтобы гости не скучали. Да, есть еще одно дело, в котором мне потребуется твоя помощь. Речь идет об этом новом ратнике. Об Эрике.

— Об Эрике? — эхом отозвалась Розалинда. Она снова почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног. — Что же я могу?.. Что от меня требуется?

Сэр Эдвард наклонился к ее уху и понизил голос:

— Почему-то не могу выбросить его из головы с тех самых пор, как ты его сюда привела. Силен, как зверь, и к тому же умом не обижен.

Розалинда не могла не согласиться с такой оценкой. Но отцовские слова не напрасно ее насторожили.

— Но при чем тут я?

— Он донельзя скрытен. Никому не рассказывает, как жил, где сражался. Но меня не проведешь. Я-то вижу, что он обучался ратному делу и прошел испытание на поле боя. Это не просто выскочка. Но он держит язык за зубами.

— Может быть, это и к лучшему, отец.

— Не всегда. На нашем празднике одним из состязаний будет рукопашная схватка. Такому, как он, вполне под силу обеспечить нам победу. Сюда прибудет сэр Вирджил Райзинг со своим отрядом — уж не помню, когда нам в последний раз удалось одержать над ним верх в рукопашной.

У Розалинды вырвался вздох облегчения. Она лучезарно улыбнулась отцу:

— На такого можно положиться. В рукопашной он не подведет, это точно.

— Я не сомневался, что услышу твои заверения. Но все же мне необходимо узнать, что он за птица. Ты с ним провела немало времени, спасла его от наказания, да к тому же наверняка залечивала ему рубцы. Ты ему доверяешь, и он тебе платит той же монетой. Вызови его на откровенность, Розалинда. Выведай все, что можно. Я не отрицаю его достоинств, но мне нужно знать всю его подноготную.

«Всю его подноготную». Слова отца звенели в ушах Розалинды до самого окончания ужина. «Выведай все, что можно». А как быть с тем, чего рассказать нельзя?

Впрочем, ее любопытство было едва ли не сильнее, чем оправданный интерес отца. Эрик оставался для нее загадкой. Присущая ему дерзкая независимость никак не вязалась с жалким положением, поэтому неудивительно, что отец сразу обратил на него внимание. А его боевые навыки тем более не могли остаться незамеченными, ибо сэр Эдвард в первую очередь оставался воином. В свое время он, не ведая сомнений, стал на сторону Матильды и ее сына Генриха Второго, чтобы добыть для него корону. С тех прошло два года, но он по-прежнему рвался в бой. Неудивительно, что он стремился подобрать себе самых лучших ратников, чтобы не ударить в грязь лицом в предстоящей рукопашной схватке. Розалинда, как и ее отец, была уверена, что Эрик войдет в число избранных воинов.

Но как получилось, что он достиг вершин в ратном деле? Этот вопрос не давал покоя ни отцу, ни дочери.

Розалинда вышла из-за стола раньше других, оставив отца наедине с его собственными мыслями и доверив дворовым мальчишкам, которые теперь были неплохо обучены, убрать посуду. У самого выхода она заметила Эдит и вспомнила, что хотела с ней кое-что обсудить.

— Добрый вечер, миледи — Эдит готова была вскочить из-за стола, не закончив трапезу.

— Я тебя не тороплю, — Розалинда удержала ее за плечо. — Поговорим после завтрака. Я тебе объясню, как использовать разные приправы. Мы с тобой отмерим нужное количество специй и завяжем их в отдельные узелки, чтобы ты могла при необходимости добавлять к яствам любую смесь.

— Конечно, миледи, с радостью. Я вас не подведу.

— Я знаю. — Розалинда потрепала Эдит по плечу и направилась к двери.

В этот миг она встретилась взглядом с Эриком. Он отужинал, но не торопился подниматься из-за стола, смакуя густой эль. Розалинда поспешно отвела глаза и не остановилась. Но этот мимолетный взгляд был красноречивее всяких слов. Ее бросило в краску, внутри стянулся тугой узел. Выйдя за порог, она помедлила, чтобы перевести дыхание, но не тут-то было. Предмет ее беспокойных мыслей возник прямо перед ней, словно был уверен, что она будет его поджидать за дверью. У Розалинды задрожали колени.

— Давай-ка пройдемся, — тихо и чуть хрипловато сказал Эрик. Он поднял руку и тыльной стороной ладони отвел с ее щеки непослушный завиток.

Розалинда уже приготовила резкую отповедь, но от этого прикосновения слова застряли у нее в горле. Она прижалась к грубой каменной кладке, желая только одного: чтобы он скрылся с ее глаз, чтобы не бередил ей душу опасными чувствами.

— Я по тебе скучал, — шепнул он, не дождавшись ответа, и осторожно провел пальцами по ее щеке от уха до подбородка. — Ты, наверно, тоже?

— Нет, — соврала Розалинда и, задыхаясь, повторила:

— Нисколько.

В полумраке она не видела его лица, но услышала едва слышный смешок. Эрик подступил еще ближе и оперся рукой о стену, отрезав Розалинде путь к спасению. Другой рукой он взял ее за подбородок и поднял к себе ее разгоряченное лицо.

— Ах ты маленькая лгунья, Роза. Уста, словно мед, — так бы и пил их сладость. Почему же они источают такую бесстыдную ложь? — Он коснулся загрубевшим пальцем ее нижней губы. — Ты ведь говоришь неправду, нарушая обет, данный перед Богом и людьми. Разве пристало моей жене так себя вести?

— Тебе от меня нужно только одно, — дрожащим голосом произнесла Розалинда.

— Интересно, что же? — Он насмешливо изогнул бровь.

Мое… мои… будто ты сам не знаешь, негодяй! Тебе только бы добиться своего!

— Добиться своего? — Он опять рассмеялся и прижал Розалинду к стене так, что она охнула. Его могучий торс сдавил ее полную грудь, живот, и бедра, твердые, как сталь, беспощадно мучили ее мягкое тело. Он зарылся лицом в девичьи волосы и нашел губами мочку уха. — Мы оба знаем, что я могу поступать с тобой так, как мне хочется. — Не оставляя сомнений в своих намерениях, он настойчиво прижимался к ней чреслами. Розалинде показалось, что она вот-вот расплавится от вспыхнувшего в ней жара. — Теперь дело за малым: объявить во всеуслышание о нашем обручении и тем самым заявить свои права на замок.

— Ох! — задыхалась Розалинда, тщетно пытаясь высвободиться; ее сразило это беззастенчивое признание. — Отпусти сейчас же, подлое отродье!

— С таких нежных уст срывается такая грубая брань! Но почему-то твое тело, Роза, говорит мне совсем другое. Вот смотри. — Он провел рукой по ее груди и задержал пальцы у набухшей вершины.

Розалинда была бы рада уличить его во лжи, но знала, что он видит ее насквозь. Под его потеплевшим взглядом по ее телу пробежали обжигающие искры. Она обреченно закрыла глаза, не в силах более противиться истине.

— Ах, моя сладкая Роза, — шептал он, осыпая ее лицо легкими поцелуями. — Повтори-ка еще разок, как ты меня ненавидишь.

Розалинда только проглотила застрявший в горле комок, когда Эрик нашел губами нежную впадинку у нее на шее. Ее руки сами собой потянулись вверх, чтобы заключить его в объятия. Она прильнула к нему всем телом, поддавшись желанию, которое готово было хлынуть через край и поглотить их обоих.

— Ненавижу тебя, — произнесла она дрожащим шепотом. — Ненавижу.

Эрик оторвал ее от стены и крепко обнял.

— Если такова твоя ненависть, представляю, какой будет любовь. Мне есть за что бороться…

Он не договорил, собираясь накрыть ее губы поцелуем, но тут распахнулась дверь главной залы, и на каменные ступени легла дорожка света. Черный Меч мгновенно отпрянул и загородил собой Розалинду. Одними губами он приказал ей затаиться, а потом сделал осторожный шаг в сторону, увлекая ее за собой в темноту, но не разжимая объятий. На ступенях остановились двое мужчин.

Розалинда была слишком взволнована близостью Черного Меча, чтобы обратить внимание на тех двоих, пусть даже оказавшихся совсем рядом. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая неповторимый мускусный запах его сильного тела, пьянящий и возбуждающий. Но стоило одному из мужчин заговорить, как она вздрогнула от ужаса.

— Стоит ли так рисковать? — спрашивал знакомый скрипучий голос сэра Роджера.

В ответ прозвучал голос ее отца:

— У него прекрасная выучка, Роджер. Ты сегодня видел его в деле. Он бы запросто уложил Гарольда на обе лопатки, если бы захотел.

— В том-то вся и штука! Почему он дрался вполсилы? А вдруг он и в решающем бою поведет себя точно так же?

Розалинда почувствовала, как напряглись все мышцы Эрика, когда он понял, что речь идет именно о нем. Затаив дыхание, оба вслушивались в разговор.

— Значит, у него была какая-то причина драться вполсилы, поверь моему опыту. Не знаю, правда, что было у него на уме, но на поле брани он не подкачает.

Сэр Роджер неодобрительно хмыкнул:

— Он ведь разбойник. Помяните мое слово, он даст себе волю на нашем празднике и, неровен час, пустит кровь кому-нибудь из гостей. Да ладно, лишь бы в бою не подвел.

Сэр Эдвард усмехнулся и стал спускаться по ступеням во двор.

— Это ведь будет просто забава, — напомнил он начальнику стражи. — Лучше устроить ему испытание здесь, в замке, а не на ратном поле.

— Понятно, что это будет забава, — согласился сэр Роджер. Их голоса удалялись. — Но сюда явится сэр Вирджил Райзинг собственной персоной, так что я должен быть уверен в каждом из своих людей. А ведь не один Райзинг захочет нас посрамить. Любой, кто рассчитывает получить в жены вашу дочь, пожелает себя показать перед остальными.

Далее их слов было уже не разобрать, но Эрик не спешил отпускать от себя Розалинду. Он стоял в глубоком раздумье, пока она не шевельнулась. Тогда он отстранился и посмотрел на нее с высоты своего роста.

— Каждому глупцу, который пожелает заполучить тебя в жены, придется иметь дело со мной, — жестко заявил он, но быстро сменил тон. — Похоже, отец понемногу меняет гнев на милость. Да и дочка тоже. — Он неотрывно смотрел ей в глаза, скользя руками по ее спине сверху вниз. — Когда же мы наконец порадуем твоего родителя признанием, что у него уже есть зять? Когда же ты наконец, будешь моей, ночная Роза?

У Розалинды едва не вырвалось: «Прямо сейчас». Больше всего на свете ей хотелось остаться в его объятиях, разжечь вспыхнувшую искру в адское пламя и броситься туда вместе с ним. Но невольно подслушанный разговор вернул ее на землю. Она помедлила, перебирая в уж те вопросы, которыми задавался ее отец, когда речь заходила об этом новом работнике, не похожем на других.

— Кто ты? — прошептала она, вглядываясь в его лицо. — Прошу тебя, скажи, кто ты на самом деле?

Черный Меч ответил не сразу. Розалинде показалось, что в нем идет какая-то внутренняя борьба.

— Я — тот, кого ты спасла от виселицы. Тот, с кем ты обручена. Тот, кто имеет право называть тебя женой. Разве этого недостаточно?

Розалинду захлестнула обида.

— Сейчас речь о другом, и ты это знаешь. Мой отец взял тебя к себе на службу. Вполне понятно, что он хочет знать правду о твоем прошлом, чтобы не бояться удара в спину. Неужели это так трудно понять?

— В бою я прикрою его спину, Розалинда. Я принес клятву верности и сдержу ее. Хорошо бы и ты сдержала свою клятву.

— Тебе не надоело меня мучить? — в отчаянии воскликнула она, понапрасну пытаясь вырваться из его железных рук.

— Ты принесла клятву верности в самом начале нашего знакомства. Мне никогда не надоест тебе об этом напоминать. Но если ты желаешь узнать своего благоверного поближе — нет ничего проще. Задобри меня поцелуем. Если хочешь, чтобы я верой и правдой служил твоему отцу, пообещай мне свои ласки. Постарайся, чтобы я не забыл о минутах нашей близости. — У Розалинды по спине побежали мурашки от этого хриплого шепота. — Приди ко мне ночью, моя нежная женушка.

Если бы такое было возможно, пронеслось у нее в голове. Если бы такое было возможно, она бы последовала за ним сейчас — хоть на сеновал, хоть на ложе из шкур, хоть на пуховую перину, — чтобы он уложил ее рядом с собой и снял с нее платье, а потом разделся сам и накрыл собой ее дрожащее тело.

Розалинда отвернулась от его жадных губ, но ее руки по-прежнему сжимали грубую ткань его туники.

— Как ты не понимаешь?.. — жалостно прошептала она. — То, чего ты хочешь… этому не суждено сбыться.

— Ошибаешься, моя медовая Роза. Все в нашей власти, надо только решиться.

— Но за такую решимость придется заплатить твоей жизнью. — Розалинда потеряла терпение. — Неужели это непонятно?

Эрик взял ее за подбородок и повернул к себе лицом. Она почувствовала, как ее нежную кожу саднит от его загрубелой ладони. Его взгляд оставался темным и непроницаемым.

— Думаю, это не совсем так. Ставкой в этой игре может стать твоя жизнь. Вернее, та жизнь, к которой ты привыкла. Именно это не дает тебе покоя. — С этими словами он уверенно и властно поцеловал ее в губы.

В его поцелуе не было и намека на дразнящую ласку. Он ни о чем не просил, а просто брал все, что хотел, не заботясь о ее чувствах.

От такой самонадеянности Розалинда пришла в ярость. Но Эрик запустил пальцы в пышные пряди ее волос и решительно раскрыл языком ее губы. От неистовой силы его желания у нее внутри вспыхнул ответный огонь. Ее тело стало податливым и послушным. Этот поцелуй окутал ее пьянящим дурманом.

Розалинда уже не думала о том, что прилично и что грешно. Ни воспитание, ни осторожность не могли ее остановить. По правде сказать, так бывало и прежде, когда она оставалась с ним наедине. Будь он злодей-висельник или — как она подозревала — кто-то совсем другой, он заслонял для нее весь мир. Розалинда самозабвенно принимала его грубоватую ласку, она растворялась в море чувств, уносилась в неизведанную даль на волнах страсти. Когда Эрик обхватил ее сзади и прижал к своему пылающему, восставшему естеству, у нее вырвался бессильный стон.

— Ты хочешь, чтобы мы были вместе, моя колючая Роза? — Его голос срывался от желания. Чувственная дрожь пробежала по ее телу. — Ты хочешь, чтобы мы наконец-то были вместе?

Розалинда больше не могла ему противиться. Одной рукой она обняла ею за шею, другой гладила по спине, наслаждаясь силой литых мышц. Вот такой молодец мог бы пригодиться, вспомнились ей слова, с вожделением произнесенные какой-то бойкой молодухой из толпы в Данмоу. Тогда Розалинда втайне согласилась с ней, да и сейчас не изменила своего мнения, только теперь на то были совсем другие причины. Она бы от такого не отказалась, пусть даже между ними зияла пропасть. Последние сомнения развеялись. На нее снизошло нежданное просветление и счастливое ожидание. В такой полноте чувств не было места ничему дурному. Взаимное желание ощущалось как благословение свыше, как божественный дар. Это не простое влечение, с полной ясностью осознала Розалинда. Это и есть любовь.

Когда Розалинде открылась эта простая истина, у нее перехватило дыхание, а из глаз брызнули слезы. Она отвернулась, чтобы Эрик этого не заметил.

— Черный Меч… — шептала она, когда он покрывал горячими поцелуями ее шею. — Черный Меч…

— Эрик, — едва слышно поправил он, касаясь языком мочки ее уха. Его ладонь легла ей на грудь, и Розалинда замерла в сладостном томлении. — Зови меня по имени, Розалинда. Я твой муж.

— Я знаю, — отозвалась она, чувствуя, как ее грудь набухает у него под рукой. — Эрик. Мой муж.

«Мой любимый», — молча добавила она, отвечая на его огненный поцелуй. Перед ней открылось чудо, жизнь засверкала новыми гранями. Розалинду охватила волна невыразимого счастья. Впервые они поцеловались во время обряда весеннего обручения, но только сейчас она поняла истинную цену той клятвы. Всем своим существом она устремилась ему навстречу, забыв о сдержанности и стыдливости. Они дышали одним дыханием. Два сердца бились, как одно. Страсть соединила их безраздельно.

Их любовь стала неизбежностью.

Однако им не суждено было соединиться. Дверь главной залы снова распахнулась. Темные ступени еще раз залила дорожка света. Но теперь на пороге возникла одинокая фигура, размахивающая фонарем. Мерцающий луч обшаривал закуток, где затаились влюбленные.

Розалинда опомнилась не сразу, зато реакция Эрика оказалась мгновенной.

— Ступай прочь, болван! — прорычал он, заслоняя свою нареченную от любопытных глаз. — Убирайся — или пеняй на себя!

«Ступай прочь», — молча повторила за ним Розалинда, пряча лицо на широкой груди Эрика.

— Если это вы, леди Розалинда, то не мне, а вам придется пенять на себя! — злобно прошипел из темноты Клив.

Розалинда вздернула голову. Эрик держал ее за локти, но не стал препятствовать, когда она высвободила руки. В двух шагах маячило бледное лицо юноши, который дрожал от праведного гнева. Или от досады? — спросила себя Розалинда, пытаясь собраться с мыслями.

— Пойми, Клив…

— Чего уж тут не понять!

— Да послушай же!

— Не суйся не в свое дело, щенок, — угрожающе произнес Эрик Он обнял Розалинду за плечи и по-хозяйски притянул к себе. — Уноси ноги, пока цел.

Клив испепелил его взглядом и убежденно заговорил, обращаясь к Розалинде.

— Пойдемте со мной, миледи. Оставьте его, забудьте все, что здесь произошло.

Розалинда спиной чувствовала исходившее от Эрика тепло — и плохо сдерживаемый гнев. Медленно покачав головой, она подняла глаза на Клива.

— Это не так-то просто.

— Неужто? Не думаете ли вы, что до вас ни одна девушка не уступала мужчине, с которым ей не суждено связать свою судьбу? — Глаза юноши сузились, и он подступил еще ближе. Переносной фонарь ходил ходуном в его трясущейся руке, отбрасывая причудливые пляшущие тени. — Не думаете ли вы, что до вас ни одна девушка не шла под венец, потеряв невинность?

— Думай, что говоришь, мальчишка! Если тебя заботит ее честь — придержи язык, не то я его вырву!

Клив расправил плечи и метнул яростный взгляд на того, кто так бесцеремонно обходился с Розалиндой.

— Только ты порочишь ее честь. Ты вскружил ей голову, но я-то не слепой. — Он вновь обратился к Розалинде: — Заклинаю вас, миледи, держитесь от него подальше, не то быть беде. Несмотря ни на что, отец подыщет вам достойного жениха. Не позволяйте такому, как этот, погубить вашу жизнь. — Он склонил голову в издевательском поклоне, отвернулся и зашагал прочь.

С его уходом Розалинде не стало легче. Когда вокруг них снова сомкнулся мрак, она окончательно спустилась с небес на землю. При всей глубине ее чувства к Эрику, при всем внутреннем благородстве, присущем этому человеку, она ничего не могла изменить. Она была высокородной невестой; ей было написано на роду выйти замуж за равного. А Эрик — Черный Меч — висельник, подневольный работник, слуга. Ни один отец не благословил бы свою дочь на такой союз.

Рука Эрика обвила ее талию. Он легко развернул ее к себе лицом. Его взгляд был мрачен.

— Не обращай внимания. Для него это не было тайной. Рано или поздно твой отец должен узнать правду. Но это ничего не меняет.

— Это очень многое меняет, — прошептала Розалинда с беспредельной горечью и положила голову ему да грудь. — Это очень многое меняет. — Она выпрямилась и отстранилась от Эрика. — Мне пора. Тебе тоже нужно идти.

— Если Клив донесет твоему отцу, то тебе все равно несдобровать, даже если ты сегодня будешь спать в своей постели. — Он дотронулся до длинной пряди ее темных волос, упавшей на плечо. — Останься со мной. Роза. Будем держать ответ вместе. Вот увидишь, это будет не так страшно, как ты думаешь.

В ответ на его размеренную речь у нее брызнули слезы — слезы грусти, отчаяния и безнадежности: этому не суждено сбыться. Им не бывать вместе. Тайные встречи принесут новые страдания — и ничего больше. Не в силах вымолвить ни слова, она молча подняла на него затуманенные глаза, покачала головой, а потом отвернулась и убежала в темноту.

Однако Розалинда не спешила скрыться у себя в спальне: она боялась мучительных наваждений, которые подстерегали ее в холодной постели. Где ей искать утешения? Остановившись у входа в сад, она перевела дыхание, но поняла, что и здесь ей не станет легче. Каждая пядь земли напоминала об Эрике. Да разве только здесь?

Ноги сами привели ее в пустую, темную часовню. Там, в гробовой тишине, Розалинда почему-то почувствовала себя в безопасности. Она опустилась на колени, сложила перед собой руки и сбивчиво произнесла молитву, но это не принесло ей утешения. Знакомые слова будто ускользали от нее, теряя свой смысл.

Розалинда беззвучно обливалась слезами. Правда оказалась жестокой: она не могла молиться за избавление от душевных мук, за освобождение от власти человека, чей образ преследовал ее денно и нощно. Она не могла молиться за освобождение от его власти, потому что в глубине души понимала: она не вынесет разлуки.

19

Восходящее солнце туманным пятном обозначилось на сумрачном небе. Сама природа была созвучна чувствам Розалинды. Мучительная бессонная ночь не принесла облегчения. Стоя посреди пустынного двора, она смотрела на свой маленький сад — утешение сердца, Сад Радости — и размышляла о том, что растения просят дождя. Вот уже несколько недель стояла сухая погода. Для посевных работ это, конечно, было неплохо. Крестьяне не покладая рук трудились на полях. Но теперь земля жаждала влаги, точно так же, как Розалинда жаждала отдыха от беспощадно-гнетущего зноя.

Словно в ответ ее мыслям, вдали прозвучал глухой раскат грома, предвестник приближения грозы. С печальным вздохом Розалинда подняла голову к неприветливому небу. Ей хотелось, чтобы дождь хлынул, чтобы он прибил пыль, освежил воздух и напоил пересохшую землю.

Но даже благодатные потоки дождя не сулили облегчения ее душе. Надеяться было не на что. Клив донесет отцу обо всем, что видел и слышал. Эрика либо подвергнут жесточайшей порке, либо с позором выгонят из замка. Ее саму поспешно выдадут замуж — отец об этом позаботится. Но Эрик не из тех, кто покорно принимает удары судьбы. Он откроет тайну их обручения, и тогда одному Богу известно, что станется с ними обоими.

Не в силах унять дрожь, Розалинда обхватила себя за плечи. В течение долгих бессонных часов она пыталась бороться со своими чувствами. Мысли метались из одной крайности в другую: она то проклинала Эрика, вставшего между нею и отцом, то теряла голову от любви. Однако все эти перемены настроения не мости предотвратить неизбежное: Черный Меч во всем признается ее отцу и обречет себя на верную смерть. Этого ей не пережить.

Налетевший ветер поднял облачко пыли и закружил его по двору. Из дверей, пересмеиваясь и беззлобно отвешивая друг другу тумаки, начали выходить оруженосцы. Вскоре показался Клив. Он держался поодаль, избегая общей возни. Розалинда помимо воли устремилась к нему, хотя еще не решила, что скажет. Она знала только одно: надо любой ценой заставить его держать язык за зубами.

— Клив!

От ее оклика он вздрогнул и насторожился.

— Леди Розалинда… — сухо произнес он и замолчал. Нервно ломая пальцы, Розалинда подумала, что ему трудно опомниться после вчерашней сцены, в которой он усмотрел средоточие порока и бесчестья.

Сделав над собой усилие, она посмотрела ему прямо в глаза:

— Мне нужно поговорить с тобой наедине. О том, что произошло вчера вечером, — добавила она, когда Клив едва взглянул на нее из-под опущенных век. Сгорая от стыда и унижения, она отвела взгляд. — Какая тебе корысть посвящать в эти дела моего отца?

— Никакой корысти! Я не ищу для себя выгоды! Долг повелевает мне сделать это ради вас… — он стиснул зубы. — Если вы не в состоянии положить конец своему позору, то этим займется ваш отец.

— Но он будет вне себя! Ты его не знаешь!

— Об этом нужно было думать раньше, прежде чем якшаться Бог весть с кем. Нужно было думать, какая вас ждет расправа за связь с этим проходимцем.

— Мне расправа не страшна — я боюсь за него, — с мольбой в голосе произнесла Розалинда в ответ на эти тяжкие обвинения. — Ты же видел своими глазами, как его пороли. Теперь будет еще страшнее.

— И поделом, — отрезал Клив, стараясь придать своему полудетскому голосу мужскую суровость.

— Но я его люблю, — в безнадежном порыве прошептала Розалинда. На бледном лице ее широко раскрытые глаза казались еще огромнее. — Я его люблю.

Два лица замерли друг против друга: одно — искаженное недоверчивым ужасом, другое — омраченное отчаянием. Клив не выдержал первым:

— Разве это любовь? Это совсем другое. Вот когда у вас будет муж, вы научитесь разбираться в своих чувствах.

У Розалинды чуть было не сорвалось с языка опасное признание, что Черный Меч и есть ее муж.

— Ты ошибаешься. Такого чувства у меня не будет ни к кому другому.

— Силы небесные! — Юноша задохнулся от негодования. — Да неужели до вас еще не дошло, что любовь ровным счетом ничего не значит? — Заметив блеснувшие на ее глазах слезы, Клив опомнился:

— Миледи, я не имею права скрывать такие вещи от вашего отца. Он был так великодушен ко мне, я должен быть ему безраздельно предан, поймите меня.

Она слабо кивнула, и от этого две слезинки упали на ее бледные щеки.

— Не плачьте, миледи. Умоляю! Я этого не вынесу, — забеспокоился Клив, делая шаг навстречу Розалинде и не сводя с нее скорбного взгляда.

— Как мне быть, Клив? Что делать?

Помедлив с ответом, Клив учтиво взял ее под локоть и повел в сторону сада. Однако через несколько мгновений он заговорил с прежней убежденностью:

— Если не хотите, чтобы ваш отец избавился от этого проходимца, сделайте это сами.

Розалинда покачала головой и вытерла слезы:

— По доброй воле он не уйдет.

— Тогда прогоните его.

— Каким образом? — Ее приводила в ужас самая мысль о расставании.

— Вам лучше знать, — буркнул Клив, снова начиная злиться. — Только я вижу, что вы сами поощряете его наглые посягательства. Дайте ему отпор. Откупитесь золотом, заплатите сколько потребуется — и пусть убирается!

Позднее, сидя у себя в спальне, Розалинда молча продолжала разговор сама с собой. Эрик не возьмет золота, говорила она. Он возьмет меня, чего бы это ни стоило.

Но чтобы сохранить ему жизнь, необходимо немедленно спровадить его из Стенвуда. Перебирая в памяти все, что сказал Клив, Розалинда вынуждена была признать, что он во многом прав. Если она не избавится от Эрика, это сделает отец. Уступая настойчивости Черного Меча, она только поощряет новые безрассудства. Во что бы то ни стало нужно погасить вспыхнувшее между ними пламя. Что бы она ни чувствовала, как бы ни страдала, она должна его отвергнуть.

Это будет нелегко. Он придет в бешенство. Возможно, применит силу. И все же она должна его отвергнуть, даже рискуя навлечь на себя его презрение.

Если она сама не переживет расставания, то по крайней мере сохранит жизнь Эрику.

Впервые за долгое время Розалинде показалось, что к ней возвращается удача. Грозовые тучи излились мелким, непрерывным дождем. Перемена погоды склонила обитателей замка к перемене занятий. Ратники приводили в порядок оружие и конскую упряжь.

Розалинда обходила конюшню за версту, чтобы не столкнуться с Эриком. Она понимала, что им не избежать тягостного объяснения: угрозы Клива не оставляли ей выбора. Ей необходимо было собраться с мыслями.

После полудня у ворот замка появилась горстка всадников. Среди дождя, слякоти и всеобщей суматохи, занятая встречей неожиданных гостей, Розалинда на время отвлеклась от гнетущих мыслей.

Деловито и быстро, снискав молчаливое одобрение отца, она разместила прибывших рыцарей в покоях, отведенных для гостей, приказала подать закуски и распорядилась на кухне по поводу вечерней трапезы. В честь приезда гостей было решено устроить обильный стол вместо привычного легкого ужина. Когда все приготовления подошли к концу, она едва держалась на ногах.

— Розалинда, дочка, — донесся до нее голос отца, который направлялся к ней в сопровождении отдохнувшего с дороги рыцаря, прибывшего во главе отряда.

Она изобразила на лице приветливую улыбку и пошла им навстречу.

— Сэр Гилберт Пул, лорд Дакстон, позвольте представить вам мою дочь, леди Розалинду.

Розалинда присела в глубоком поклоне и приняла протянутую ей руку. Когда она выпрямилась, гость поклонился и коснулся губами ее руки. Это был обычный светский жест, но в душе Розалинды почему-то шевельнулось подозрение. Она поймала на себе взгляд его блеклых, почти бесцветных глаз. Гость был высок ростом, хорошо сложен и недурен собой: белые зубы, прямой нос, гладкая кожа. Розалинде не хватило времени уяснить, что именно вызвало ее неприязнь. Она смущенно опустила глаза, когда губы рыцаря изогнулись в довольной улыбке. Что-то зловещее было в том, как поползли вверх углы его рта. Однако его отличала внешняя благопристойность, и сэр Эдвард наверняка был бы рад видеть этого лорда своим зятем.

Тут Розалинду осенило: именно его заблаговременно пригласил в замок отец. Значит, приезд этого гостя оказался неожиданностью только для нее самой.

— Счастлив познакомиться с вами, леди Розалинда. Вы оказали сердечное гостеприимство мне и моим спутникам.

— Ваш приезд для нас большая честь, — ответила Розалинда, как того требовали хорошие манеры. — К сожалению, немногие посещают нас в такой глуши. Мы рады вашему приезду и ждем интересных рассказов. Откуда вы прибыли в наши края? — спросила она из вежливости.

— Какое-то время мы провели в Элсинге, но вот уже несколько недель скитаемся по округе.

— Гилберт охотится за разбойниками, которые стали проклятием здешних мест, — пояснил сэр Эдвард. — Увенчались ли успехом ваши розыски?

— Только в том смысле, что мы убедились: их здесь еще предостаточно.

— Это просто чума, — подхватил сэр Эдвард. — Дорого бы я дал, чтобы увидеть, как они будут болтаться на виселице — все до единого. Чтоб им корчиться в адском пламени! — Метнув быстрый взгляд на дочь, он прикусил язык. — Не обессудь, Розалинда. Трудно сдержаться, когда вспоминаю про такую нечисть.

— Наверно, кто-то из ваших домочадцев пострадал от рук этих негодяев? — сощурился сэр Гилберт.

— Нет-нет, — поспешил заверить его сэр Эдвард, предостерегающе глядя на Розалинду. Она сразу сообразила, что ей не следует упоминать о своих злоключениях: они бросали тень на ее репутацию. — Нет, сюда разбойники носу не кажут. Хотя до нас доходили слухи, что у реки Стур появляться небезопасно.

— Это в окрестностях Данмоу? — Сэр Гилберт слегка изогнул брови, и Розалинда уловила в этом настороженность. Однако его лицо мгновенно приняло прежнее самодовольное выражение. — Спешу вас обрадовать: в Данмоу нам удалось отправить на виселицу сразу трех отщепенцев. Один, похоже, верховодил во всей округе. — Он задержал взгляд на побледневшем лице Розалинды, не скрывая своего восхищения. — Можете быть уверены, прекрасная леди: я избавлю Восточную Англию от этой нечисти. Тогда редкостные цветы вроде вас смогут расцветать во всей красе.

Как только позволили приличия, Розалинда поспешила покинуть общество сэра Гилберта. Ее сердце готово было выскочить из груди. Вот кто послал Эрика на казнь — сэр Гилберт! Пусть он геройски сражается с разбойниками, пусть он хорош собой и неженат, но его приезд в Стенвуд может обернуться бедой, если он увидит, что здесь находится Черный Меч.

Или если Эрик — Черный Меч — узнает его первым.

Розалинда чувствовала себя, как куропатка среди ястребиной стаи. Отец, Эрик, Клив, а теперь еще этот сэр Гилберт. Каждый из них несет смертельную угрозу. Она может стать добычей любого, но во что бы то ни стало должна помешать опасной встрече.

У нее мучительно стучало в висках. Отдав последние распоряжения насчет приготовлений к застолью, она бросилась разыскивать Эрика, чтобы сообщить ему о приезде сэра Гилберта. Может быть, хоть под таким предлогом ей удастся отослать его из замка. Если он исчезнет, все как-нибудь уладится. Но только не для нее.

Она нашла Эрика под навесом возле дубильных чанов. Он закреплял металлическое кольцо на тонком кожаном ремешке. Бок о бок с ним трудились двое работников, и Розалинда не сразу решилась начать разговор. При ее появлении во взгляде Эрика вспыхнуло любопытство: ей не подобало бегать за ним по всему замку. Однако, поднявшись на ноги, он придал своему лицу отсутствующее выражение.

— Миледи? — вопросительно осведомился он с коротким поклоном. — Чем могу служить?

— Я… м-м-м… мне нужна помощь. Требуется кое-что передвинуть в кухне.

— С нашим удовольствием, — немедленно откликнулся один из работников, предвкушая законное вторжение в женское царство. — Ты, Эрик, и без меня тут управишься.

— Дело в том… — Розалинда лихорадочно соображала, как бы под благовидным предлогом отделаться от посторонних ушей. — Понимаете, сэр Роджер посоветовал мне обратиться к Эрику. — Она виновато улыбнулась работнику и в упор посмотрела на Эрика:

— Можешь мне помочь?

— Конечно, миледи. — Он опустил упряжь, не удостаивая взглядом напарников. — Как скажете.

Для виду Розалинда зашагала в направлении кухни, но вместо того, чтобы войти в распахнутую дверь, нырнула в лекарскую кладовую. Здесь можно было не опасаться, что кто-нибудь им помешает или подслушает разговор.

Не успела Розалинда запереть дверь на засов, как Эрик сжал ее в объятиях.

— Как это понимать, милая женушка? После вчерашнего у тебя разыгрался аппетит? — Его губы скользнули по ее волосам и запечатлели горячий поцелуй на виске. — Могу судить по себе.

У Розалинды подгибались ноги. Всей душой и телом она жаждала его близости. Эрик развернул ее к себе лицом, и она едва не лишилась чувств.

— Поцелуй меня, — шептал он, задыхаясь. — Не противься… Только не теряй голову, напомнила себе Розалинда. Из последних сил уворачиваясь от его жадных губ, она умоляюще произнесла:

— Обожди. Нам надо поговорить. Да отпусти же меня!

— Почему всегда должно быть по-твоему? — негромко возразил он. — Если ты хотела довести меня до исступления, сладкая Роза, то знай: тебе это удалось.

Ладонь Эрика скользнула вниз по ее спине. У Розалинды кровь закипела в жилах, но она запретила себе поддаваться опасному влечению. Сейчас как никогда необходимо было сохранять присутствие духа. От этого зависела его жизнь.

— Выслушай меня, наконец! — Ей удалось вырваться и сделать шаг назад. Призывный огонь его глаз сменился выражением досады. Он сложил руки на груди и прислонился спиной к грубому деревянному лотку.

— Что ж, я слушаю. Но учти. Роза, больше тебе не удастся обвести меня вокруг пальца. Я намерен поговорить с сэром Эдвардом.

Этого Розалинда не могла допустить. Она решила дать ему отпор, чтобы у него пропало всякое желание беседовать с ее отцом. А если ее план не возымеет действия, тогда придется рассказать, что в замке находится сэр Гилберт. Если Черному Мечу дорога жизнь, он сбежит из Стенвуда при первом же удобном случае.

— Я долго размышляла о том, что произошло между нами вчера вечером, — волнуясь, начала Розалинда. — Н-не стану отрицать, между нами возникло некое притяжение…

— Притяжение? — насмешливо переспросил Эрик, видя, что она залилась краской.

— Да, притяжение! — почти выкрикнула Розалинда. — В тебе есть такая… какая-то… привлекательность. И ты… ты хорошо знаешь, как ввести в искушение неопытную девушку. Я поддалась твоему…

Эрик шагнул прочь от лотка. Былая непринужденность развеялась без следа. Весь его облик дышал угрозой.

— Зря стараешься, Розалинда. Можешь оправдывать свое желание сколько вздумается, но я-то знаю правду. И ты тоже.

Силы Розалинды были на исходе. Только отчаянный страх за его жизнь заставил ее сдержать слезы и сухо продолжить.

— Не веришь — дело твое. Но не рассчитывай, что девушка из благородной семьи согласится на неравный брак. — Розалинда вздернула подбородок, чтобы не дрогнуть под его пронизывающим взглядом, но, припомнив советы Клива, заговорила еще беспощаднее:

— Где это слыхано, чтобы высокородная женщина делила ложе с простолюдином? Не обольщайся понапрасну! — Она сама испугалась своих слов.

В кладовой повисла гнетущая тишина. Когда Эрик сделал шаг вперед, Розалинда обмерла. Ее слова глубоко уязвили его, а потому ранили и ее в самое сердце.

Она терзалась, что так жестоко оттолкнула этого человека, хотя любила его всем сердцем. Но выбирать не приходилось. Ее любовь могла стоить ему жизни. «Прогоните его» — снова вспомнились ей слова Клива. «Дайте ему отпор».

Эрик остановился на расстоянии вытянутой руки, взглядом пригвоздил Розалинду к месту и провел пальцем по ее щеке.

— Не хочешь ли ты сказать, что нашла себе другого — простолюдина — вместо меня? Чтобы делить с ним ложе, дрожа от вожделения?

— Нет! — Розалинда подскочила, как от удара.

— Если твой избранник мне не ровня, то кто же он? — холодно спросил Эрик.

Розалинда больше не находила слов, чтобы сокрушить его самолюбие, поэтому она выпалила первое, что пришло ей в голову, не задумываясь о последствиях:

— Ты, наверно, заметил, что у нас сегодня гости. Один из них приехал просить моей руки. Отец предоставил мне свободу выбора из тех, кто заслуживает его одобрения. Как я решу, так и будет.

Она сразу поняла, что задела его за живое: он стиснул челюсти и сверкнул глазами. Однако его голос звучал как ни в чем не бывало:

— Как же ты решишь, моя колючая Розочка?

Она с трудом перевела дыхание.

— Я уже решила. Думаю, лучше сказать тебе, не откладывая, я тебе дам коня… ну и золота, разумеется. Ты ведь и сам не захочешь здесь оставаться.

От его усмешки повеяло ледяным холодом. Розалинда попыталась было проскользнуть мимо него к двери, но он поймал ее, словно в ловушку, упершись руками в стену.

— Все это вздор. Ты моя жена. Мы принесли клятву на год и один день.

— Что мне до этой клятвы! — вскричала Розалинда в беспредельном отчаянии. — Если ты посмеешь взять меня силой, отец живо с тобой разделается!

— Что я слышу? — насмешливо изумился Эрик. — Ты угрожаешь мне отцовским возмездием, хотя у тебя якобы появился жених? Не очень-то он печется о твоей чести! А может, он не внушает тебе особого доверия? Или ты опасаешься, что женишок против меня слабоват? — язвительно спрашивал он.

— Однажды он одержал над тобой верх. Ничто не помешает ему сделать это еще раз.

Эрик застыл от неожиданности.

— Он одержал надо мной верх? — Взгляд его темных глаз сверлил ее, как бурав. — Кто же этот чудо-рыцарь?

Розалинда смешалась. Она поняла, что затеяла опасную игру. Чего доброго, Эрик бросится мстить новоявленному сопернику, вместо того чтобы уносить ноги из Стенвуда. Неужели она испортила все дело необдуманными речами? Но было уже слишком поздно.

Эрик резко взял ее за подбородок, чтобы она не могла уйти от его горящего взгляда.

— Кто он?

Отступать было некуда.

— Сэр Гилберт Дакстон! — Она ждала, что сейчас грянет гром. Однако ничего подобного не произошло. Напротив, он совсем сбил ее с толку, когда переспросил с крайним удивлением, почти недоверчиво:

— Сэр Гилберт Дакстон? Он похваляется, будто одержал надо мной верх?

Розалинде понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Он… не упоминал твоего имени. Да я и не говорила ему, что ты здесь. Но именно он взял тебя в плен и бросил в тюрьму в Данмоу. Если он прознает, что ты еще жив… — Она запнулась от мрачных предчувствий. Заступничества ее отца ждать не приходилось, хотя за последнее время он оценил боевую выучку Эрика. Сэр Эдвард всегда будет на стороне гостя.

Если Розалинда терзалась смутными предчувствиями, то ход мыслей Эрика был ясен и отчетлив. Все сложилось в единую картину: необъяснимое попадание в плен под Данмоу, скорый суд, приговор. Стало быть, это дело рук Гилберта Дакстона! Вот и ответ — хотя сейчас он меньше всего ожидал его получить. Сэр Гилберт Дакстон сошелся с ним в поединке на лондонском турнире. Эрик не водил с ним знакомства, но был наслышан о его репутации: этот рыцарь, в равной степени владеющий и копьем, и мечом, был известен своими ратными победами, но еще более — своими пороками. Его корыстолюбие, неумеренные возлияния, бесконечные любовные похождения стали притчей во языцех. Когда над ним одержал верх какой-то чужак, сэр Эрик Уиклифф, он пришел в неописуемое бешенство. Он даже не счел нужным самолично вручить победителю награду, как того требовал долг чести, а вместо этого прислал золотые монеты со своим оруженосцем. Но теперь стало очевидно, что он крайне злопамятен. Раньше Эрик считал, что его выдали, чтобы только отвести от себя подозрения, те самые разбойники, от которых стонала вся округа. Он думал, что совершенно случайно попал в руки злоумышленников с большой дороги. Сейчас он понял: случайностью это не назовешь, да и разбойники тут ни при чем. Просто Гилберт Дакстон ждал случая ему отомстить и наверняка потирал руки, считая, что избавился от более удачливого соперника.

Эрик не мог оставить это безнаказанным. Даже страстное желание обладать Розалиндой отступило перед жаждой справедливого возмездия. Он взглянул в ее бескровное лицо — и весь его гнев обратился против нее. Она ничуть не лучше Гилберта Дакстона. Такая же алчная и тщеславная, бесчестная и себялюбивая. Чем не пара? Если бы он не собирался убить Гилберта, он бы только посмеялся, если бы эти двое поладили, — они стоили друг друга. Но Эрик уже решил для себя, что Гилберту не жить и что возмездие будет полным: он не просто убьет этого негодяя, но заберет себе все, на что тот позарился, — и женщину, и замок. Вот так-то, прекрасная леди Розалинда.

Он медленно приблизился и прижал ее к стене. Его прикосновения были одновременно волнующими и унизительными.

— Твой сэр Гилберт для меня — пустое место. Заруби себе на носу, моя колючая женушка: вам обоим не поздоровится, если он вздумает заявить свои права на то, что уже принадлежит мне.

Розалинда задохнулась от неожиданности и попыталась вырваться, но Черный Меч только издевательски усмехнулся. Потом он брезгливо оттолкнул ее от себя. Когда она в ужасе бросилась к двери, он и не подумал ее удерживать. Пусть жалуется кому угодно — хоть отцу, хоть жениху. Будь что будет. От судьбы не уйти.

20

Надо бежать.

Эта мысль стучала, как молот, в голове Розалинды. Надо спасаться, пока она не сошла с ума. Пусть на него обрушится гнев ее отца, пусть до него доберется сэр Гилберт — ей это безразлично, повторяла она, умом понимая — это ей совсем не безразлично. Если он пострадает, она себе этого не простит. А если он погибнет.

У нее закололо в боку, пришлось остановиться у конюшни. Если он погибнет, вместе с ним умрет и частица ее самой. Ей было невыносимо думать, что с ним может случиться несчастье, и в то же время какой-то дух противоречия мешал ей принять его сторону. Казалось, Эрик твердо решил искать стычки с заезжим рыцарем, сэром Гилбертом. Розалинда собиралась нагнать на него страху одним упоминанием этого имени. Но ее хитрость возымела противоположное действие — можно было подумать, что ему в лицо брошен вызов, который он принял без колебаний.

Бессильно прислонясь к стене конюшни, Розалинда закрыла глаза. Все происходящее показалось ей дурным сном — и Черный Меч в облике разбойника, и их нелепое обручение, которое он принял всерьез, и необъяснимая ярость при упоминании о приезде сэра Гилберта.

Ее положение стало безвыходным. Раньше перед ней стояла только одна задача — помешать Черному Мечу завести разговор с ее отцом. Теперь сюда добавилась угроза со стороны сэра Гилберта и Клива. Она уже ничего не могла поделать. Оставалось только ждать, когда мир вокруг нее расколется вдребезги.

В это время из-за угла появился Клив. Розалинда в страхе отшатнулась, словно ее кошмары стали явью. Юноша остановился как вкопанный, заметив ее смертельную бледность и покрасневшие глаза.

— Миледи, — встревоженно окликнул он. — Что-то неладно?

Губы Розалинды тронула горькая улыбка.

— Все неладно, Клив. Тебя это удивляет?

Она тут же пожалела о своей несдержанности, потому что на лице Клива отразились противоречивые чувства: раскаяние за свою вину перед ней и удовлетворение от того, что она всерьез отнеслась к его назиданиям. Не стоит его укорять, сказала себе Розалинда, ведь он поступал так, как подсказывал ему долг. Он всегда старался оберегать ее от опасностей.

— Прости, Клив, — вздохнула она, отводя глаза. — Это просто вырвалось… Понимаешь… — Она не находила слов. — Он отказывается уезжать. По-моему, он еще больше преисполнился решимости остаться.

— Раз он такой глупец, пусть пеняет на себя, — вспылил Клив. — Он, наверно, вам не поверил. Это и немудрено после всего, что вы ему позволяли. Придется мне взять это на себя.

— Тебе? Не думаешь ли ты его запугать, Клив? Да он и не посмотрит в твою сторону.

Глаза юного оруженосца потемнели от праведного гнева. Он попытался заговорить басом:

— Зато он не усомнится в моей неприязни. И поймет, что пора спасать свою шкуру.

Эрик не верил в удачу. Но туман и затяжная изморось были ему на руку. К тому же мальчишка, Клив, который появился невесть откуда, был совсем один, будто нарочно искал встречи. Может, так оно и есть, подумал Эрик, следя за осторожными передвижениями Клива. Похоже, этот молокосос поправил свои дела: вырядился в тонкую шерстяную тунику, новые кожаные чулки и даже обзавелся длинным кинжалом, который торчал из-за пояса. Эрик посмеялся про себя, вспомнив, как этот парнишка переборол страх и бросился в драку без малейшей надежды победить. Правильно сделал сэр Эдвард, когда доверил ему оружие. Эрик отдавал должное сэру Эдварду: хорошего солдата тот видел за версту. Недаром он произвел Эрика в ратники, еще не успев оценить никаких его качеств, кроме грубой силы. Впрочем, в народе издавна говорится: солдат солдата узнает, словно брата. А сэр Эдвард всегда оставался настоящим солдатом.

Когда Клив нащупал рукоять кинжала, Эрик прищурился. В его планы не входило ввязываться в драку. Он решил затаиться. И взять юнца на испуг.

Клив замешкался и вытер мокрое от дождя лицо. Тогда Эрик метнулся к нему, как стрела, выпущенная из лука. Одной рукой он перехватил руку Клива, взявшуюся за кинжал, а другой зажал парнишке рот.

Тот на миг опешил от неожиданности, но не сдался. Он рвался и барахтался, как звереныш.

— Потише, а то покалечу, — пригрозил Эрик, не ослабляя хватки. — Выслушай меня внимательно, тогда отпущу.

Клив весь подобрался, но ничего не придумал и только молча кивнул.

— Так-то лучше.

Но стоило Кливу обрести почву под ногами, как он резко развернулся и изготовился для удара кинжалом.

— Это еще что такое? — гневно нахмурился Эрик — Разве тебе не объяснили, что рыцарь должен держать свое слово? Это вопрос чести.

— Много ты понимаешь! Для рыцаря вопрос чести — верно служить своему господину. Я тебе пропорю живот, милорд Эдвард сочтет это доброй услугой.

— Но миледи Розалинда будет другого мнения.

Эти негромкие слова привели Клива в бешенство. Он грубо выругался и бросился вперед, полный решимости расправиться с Эриком. Однако в самый последний момент тот неуловимым движением уклонился от удара. Юноша не успел сообразить, что к чему, как Эрик рванул край его туники и едва не свалил с ног. После этого ему не составило труда выбить из его руки кинжал. Взяв Клива за горло, он грохнул его о стену.

— Здесь тебе никто не придет на выручку, — прорычал он. — Если хочешь жить, щенок, слушай, что тебе говорят. Я не собирался с тобой связываться, но запросто сверну тебе шею. — С этими словами он отшвырнул Клива и отступил назад.

Несколько мгновений они стояли лицом к лицу, испепеляя друг друга взглядами. Юношу все еще трясло от позорного поражения. Кинжал валялся между ними, затоптанный в грязь, но ни один не сделал попытки его поднять.

Клив первым нарушил молчание:

— Если ты не собирался со мной связываться, зачем тогда набросился на меня из-за темного угла?

Хотя у него был изрядно потрепанный вид, его глаза по-прежнему сверкали яростью, и Эрик даже почувствовал что-то вроде уважения.

— Хотел заключить с тобой уговор.

— Уговор? — недоверчиво переспросил Клив. — Да лучше я заключу уговор с дьяволом. — Испугавшись собственного богохульства, он осенил себя крестом.

— Если тебе дорога леди Розалинда, ты меня выслушаешь.

— Леди Розалинда! — выкрикнул паренек. — Ты недостоин даже упоминать ее имя!

— Время покажет.

Клива озадачили эти слова.

— К чему ты клонишь?

Но Эрик не собирался откровенничать с этим мальчишкой, клокочущим от ненависти. Слишком многое было поставлено на карту: он твердо вознамерился отомстить сэру Гилберту и сочетаться законным браком с Розалиндой. Клив мог помешать этим планам. Пусть бы держал язык за зубами — больше от него ничего не требуется. Похоже, Клив был поглощен одной мыслью, и Эрик решил этим воспользоваться.

— Ты не скрываешь, что хотел бы от меня избавиться.

— Я хотел от тебя избавиться с самой первой минуты.

— Однако ты был не в состоянии проделать путь домой, не говоря уже о том, чтобы постоять за хозяйскую дочь. — На это Кливу нечего было возразить, и Эрик продолжил:

— Хочешь — верь, не хочешь — не верь, но я тоже принимаю интересы леди Розалинды близко к сердцу.

— Из-за тебя леди Розалинда не может отвечать за свои поступки. Она слепа… — Он стиснул зубы, но Эрик и так понял, что у него на уме. Ясно было, что парень никогда не станет открыто порицать свою повелительницу.

— Возможно, — согласился Эрик. — Тебе кажется, что мною движет корыстный расчет…

— А то нет! Не думаешь ли ты, что до тебя снизойдет настоящая леди?

— Но ведь ты, к примеру, поднялся от пажа до оруженосца. Глядишь, когда-нибудь тебя произведут в рыцари, а? — Эрик вопросительно поднял брови. — Может, и я мечу так же высоко.

Клив снова затих, но Эрик уловил вспыхнувшее в его глазах любопытство.

— Что тебе от меня нужно? — подозрительно осведомился юноша. Эрик окинул его оценивающим взглядом. Он начал рискованную игру с этим преданным щенком. Один неверный шаг — и он со всех ног помчится с доносом к сэру Эдварду. Единственное, что может заставить его молчать, — это обещание скорейшего отъезда.

— Я согласен покинуть пределы Стенвуда, не дожидаясь награды, которую обещала мне леди Розалинда, но при одном условии: если ты не проболтаешься. — Он немного подумал, тщательно взвешивая слова. — Если ты не скажешь ее отцу, что между нами было.

Клив подался вперед с видом неподдельного изумления:

— Ты уедешь? — Однако подозрительность снова взяла верх. — Когда?

— После турнира.

— Так ведь до турнира еще две недели! Нет, я не допущу, чтобы ты досаждал ей своим гнусным присутствием!

— Думаю, лучше тебе согласиться, — предупредил Эрик. — Напрасно ты считаешь, что сэр Эдвард подыскал своей дочери достойного жениха: я-то знаю его подлую натуру. Допустим, ты избавишь ее от моего присутствия на две недели раньше, но жизнь с этим человеком будет для нее сущим адом.

Его слова попали в цель: на лице юноши отразилось крайнее смятение.

— Я уеду сразу после турнира, если сэр Эдвард откажется выдать за меня свою дочь. В оставшееся время я не стану искать с ней встречи. Клянусь Богом.

Клив согласился с крайней неохотой. Но когда он скрылся в густом тумане, Эрик испытал несказанное облегчение. Все-таки это была хоть небольшая, но победа. Впрочем, сложностей оставалось предостаточно. С его стороны было роковой ошибкой недооценить врага. Теперь ему предстояло сразиться с сэром Гилбертом, а потом уломать Розалинду и ее отца. Если раньше ему казалось, что с ней все будет просто, то сейчас он склонялся к мысли, что скорее договорится с отцом. Тот, по крайней мере, ценил отвагу и честность, такому не грех открыть свое истинное лицо. Но Розалинда…

Его злорадство пошло на убыль, когда он вспомнил об их недавней ссоре. Она сама сказала, что желает его отъезда, потому что он ей не пара. Казалось бы, чего еще ожидать от девицы из благородного семейства, но почему-то Эрику хотелось думать, что она не похожа на других. Он надеялся, — какая наивность! — что она полюбит его таким, каким он предстал перед ней: без титула и богатства, а просто человеком. До последней минуты он считал, что такое возможно, но она отвергла его с хладнокровной жестокостью.

Эрик откинул со лба влажные волосы. Он поплатился за свою тупость. И поделом! Такие, как она, в браке ищут только выгоды. Да, она красива, а в остальном ничуть не лучше прочих.

И все же ее красота, а также воспоминания о том, что она спасла его от виселицы, не давали Эрику убедить себя, что она так же ничтожна, как все остальные. Говоря по чести, он и сам оказался небезупречен: разве он требовал признания их брака совершенно бескорыстно? Разве мог он, странствующий рыцарь-бастард, иным способом заполучить богатую невесту? Правда, ему очень скоро открылись ее истинные достоинства. Но теперь он создавал, что в первую очередь им двигало страстное влечение, искрой вспыхнувшее между ними.

Эрик натянул на голову капюшон и вышел за порог, в дождливую мглу. Он завладеет ее соблазнительным телом. Он утолит свою страсть. Он приберет к рукам этот замок. Но прежде нужно рассчитаться с врагом, напомнил он себе. Только тогда его удовлетворение будет полным. Он бросит вызов Гилберту в присутствии сэра Эдварда. Миг отмщения будет вершиной его торжества.

Втянув голову в плечи, он зашагал вперед. Скоро он расправится с сэром Гилбертом. Ему достанется Стенвуд. Ему достанется и Розалинда — хочет она того или нет.

Розалинда отняла руку от губ сэра Гилберта, чей поцелуй оказался слишком пылким, и нервно улыбнулась. Сперва Эрик, потом Клив. Теперь еще ухаживания сэра Гилберта. Несмотря ни на что, ей приходилось соблюдать видимость приличий — отец не спускал с нее глаз. Святые угодники, неужели этот день никогда не кончится! Она старалась выглядеть приветливой и жизнерадостной, уповая только на то, что ее волнение все отнесут на счет естественной девичьей застенчивости.

— Прошу вас, садитесь. — Сэр Эдвард жестом указал на кресло почетного гостя, по правую руку от себя.

Не успел он обратиться к дочери, как она скользнула в кресло слева от него.

— Давно мне не доводилось наслаждаться гостеприимством Стенвуда, — с преувеличенной учтивостью произнес сэр Гилберт, поднося к губам кубок, до краев наполненный красным вином.

— После кончины супруги я и не помышлял, что буду принимать гостей, — признался сэр Эдвард. — Но теперь здесь моя дочь. Нельзя же, в самом деле, лишать ее общества и внимания молодых людей.

— О, ей будет оказано всяческое внимание. — Сэр Гилберт не задумываясь сказал именно то, что ожидал услышать хозяин замка. Бесцветные глаза со знанием дела разглядывали Розалинду. — Надеюсь, ей это будет приятно.

Розалинда в ответ слабо улыбнулась и опустила глаза. Его ухаживания были ей отвратительны. Да и кто-либо другой вряд ли преуспеет больше, если она и впредь каждого будет сравнивать с Эриком. Она изображала любезность, чтобы только оттолкнуть от себя Эрика. Впрочем, эта хитрость теперь казалась ей бесполезной — уж очень странно откликнулся Черный Меч на ее сообщение о прибытии сэра Гилберта.

Она знаком приказала Седрику подавать яства, но мысли ее были далеко. Господи, где же Клив? Чем окончился его разговор с Эриком?

Первый вопрос недолго оставался без ответа. Как только очередь дошла до оруженосцев и над их столом поплыли подносы и блюда с жареной свининой и миногами в виноградном соусе, в дубовые двери проскользнул Клив. Собратья-оруженосцы встретила его запоздалое появление добродушным подтруниванием и двусмысленными намеками. Розалинда подозревала, что ему не сразу удастся сойтись накоротке с остальными, для которых посвящение в рыцари подразумевалось само собой. И впрямь, сомнительное происхождение и положение новичка доставляли Кливу множество неприятностей, но в общем и целом, по мнению Розалинды, он сумел утвердиться среди других оруженосцев. Впрочем, сейчас ее мало заботили чужие дела. Клив, похоже, чувствовал себя как рыба в воде. А что же Эрик?

В этот миг Клив поднял голову и бросил короткий взгляд на возвышение, туда, где стоял господский стол. Он встретился глазами с Розалиндой; к ее немалому удивлению, он послал ей еле уловимую улыбку и почтительно поклонился — только и всего.

Совершенно сбитая с толку, Розалинда откинулась на высокую, обтянутую шкурами спинку кресла. Что произошло? Почему Клив притворяется равнодушным? На ее чело набежала хмурая тень. Тут в главную залу, гудящую, как улей, боком пробралась другая фигура, высокая и статная, и Розалинда мгновенно выбросила из головы Клива.

Эрик откинул капюшон, и она заметила, что у него влажные волосы. Он помедлил у двери и обвел глазами залу. Розалинда проследила за направлением его взгляда и снова пришла в ужас. Клив без улыбки смотрел на Эрика в упор, но на его лице не было прежней неприязни. Между ними промелькнуло некое подобие взаимопонимания. Затем Эрик нашел глазами Розалинду, но она поспешила отвернуться. Правда, ее взгляд очень скоро сам собой обратился к нему, привлеченный какой-то неумолимой магической силой. В ответном взгляде Эрика она не встретила даже простой приветливости — его глаза горели холодной яростью. И презрением. Потом он словно невзначай бросил взор на сэра Гилберта, и Розалинду охватил жгучий стыд.

Ее уловки оказались напрасными. Сперва она заявила, что они не пара, а потом вздумала стращать его именем сэра Гилберта в надежде, что Эрик покинет замок из опасения за свою жизнь. Теперь у нее не осталось сомнений, что ее отпор уязвил его до глубины души, но вместо того, чтобы спасаться бегством, он, казалось, готовился бороться за нее до конца. Как для легендарных рыцарей Круглого Стола, для Эрика честь и справедливость были превыше всего, важнее собственной безопасности. Сэр Гилберт пользовался немалым влиянием; ему ничего не стоило устроить так, чтобы Эрика за прошлые прегрешения бросили в тюрьму, а то и отправили на виселицу. Но Эрик, судя по всему, не желал принимать это в расчет. Он словно одержимый цеплялся за тот злосчастный обет и Розалинда понимала: ничто не собьет его с цели.

Эрик перевел взгляд с сэра Гилберта на Розалинду, и она явственно почувствовала его презрение, будто он бросил ей в лицо уничтожающие слова. Его кивок выглядел оскорбительным. Отыскав на скамье свободное место, Эрик сел за стол и с завидным аппетитом принялся за еду.

Последовала перемена блюд. Все яства отличались отменным вкусом и не залеживались на подносах. Эль и вино лились рекой. Сэр Гилберт не раз пытался втянуть Розалинду в светскую беседу, отец метал на нее гневные взгляды, однако ее занимали только мысли о разговоре Эрика с Кливом. Она отвечала невпопад и почти ничего не ела. Исподволь вглядываясь в дальний конец залы, она старалась угадать, что произошло, но постепенно смирилась с тем, что ей суждено еще долго терзаться неуверенностью и страхом, пока она не улучит минуту, чтобы расспросить обо всем Клива и Эрика.

21

Лишь наутро Розалинде представилась возможность потолковать с Кливом. Он готовился к выезду на охоту и занимался этим с таким рвением, что было очевидно: юноша считал для себя великой честью, что ему позволили принять участие в славной мужской забаве. Он только что вывел двух лошадей из конюшни и, завидев госпожу, приветствовал ее широкой улыбкой. Но Розалинда не смогла улыбнуться в ответ — она плохо спала ночь и ее терзали всякие страхи.

— Что случилось? — начала она без всяких околичностей. Поскольку он только метнул в ее сторону обиженный взгляд и повел лошадей дальше, она пошла рядом с ним.

— Я же вижу, что ты что-то натворил. Объясни мне сейчас же, что именно.

— Я сделал то, что требовалось, — выпалил он. — Вы не смогли… или не пожелали — вот мне и пришлось взять это на себя. Больше он вас не побеспокоит.

Сердце у Розалинды заколотилось, и, не долго думая, она схватила ближайшую к ней лошадь под уздцы, заставив Клива остановиться.

— И как же ты этого добился? Сказал моему отцу? Или сэру Гилберту?

Юноша сердито выпрямился, и она невольно отметила, что наконец-то он ростом стал выше ее. Он заговорил, и в голосе его тоже слышались новые, уже мужские нотки.

— Не было никакой надобности стращать его гневом вашего отца. Что же до сэра Гилберта, так я вообще не хочу иметь с ним дела. Единственная моя забота — ваша безопасность и доброе имя. Даже если вам самой, как видно, это безразлично.

— Но… но что ты сделал? Почему он не…

— Мы с ним договорились, — сообщил юноша. Он вырвал поводья из ее рук и упрямо пошел вперед. — Я согласился, чтобы он остался здесь до конца турнира. Но потом он уедет отсюда и никогда не вернется.

Розалинда слышала, что он сказал, но его слова казались совершенно бессмысленными. Каким образом этот мальчишка сумел добиться, чтобы Эрик согласился уйти? А уж если он этого добился, то почему позволил тому на две недели задержаться в Стенвуде? Да, одно с другим не вязалось. Наблюдая, с каким непреклонным видом Клив пересекает грязный двор, она поняла, что более вразумительного ответа от него не получит.

Сбитая с толку, Розалинда медленно вернулась в кухню. Отец собирался сегодня развлекать сэра Гилберта в лесу, и следовало позаботиться, чтобы угощения для охотников были отправлены туда в специальной повозке.

Слуги укладывали в повозку бочонки с вином, завернутые в полотно караваи хлеба, сыры и корзины с сушеными фруктами; всем этим распоряжалась Розалинда, но ее мысли были далеко отсюда.

Эрик не такой человек, чтобы испугаться угроз. И все же Клив, зеленый юнец, как-то умудрился навязать ему свои условия! Бессмыслица!

Нахмурясь, она приказала уложить в повозку оловянные кружки и деревянные миски, а также тканые коврики. Затем, когда послышался звук сигнального рога, созывающего охотников, Розалинда вытерла руки о полотняный фартук, подоткнутый под пояс, и сняла его с себя. Она пригладила волосы, собрав их сзади и заложив непослушные пряди за уши, и вместе с обитателями замка направилась к группе охотников, столпившихся у ворот.

Розалинда оделась сегодня с особой тщательностью. Вчера отец остался ею недоволен, хотя прямо об этом не сказал. Но ее прохладное обращение с сэром Гилбертом было слишком очевидным, и сейчас она хотела по возможности угодить отцу. Ведь он обещал, что позволит дочери выбрать себе мужа, так зачем же его сердить? За долгие, тревожные часы минувшей бессонной ночи она поняла, как неразумно вела себя раньше. И поклялась впредь быть приветливой и любезной. Она будет учтива и обходительна со всеми, кого ей представит отец. Будет делать все, чтобы сохранить его расположение, лишь бы оставить выбор мужа за собой. Должен пройти почти целый год — лето, осень, зима и большая часть следующей весны, — прежде чем данный ею обет потеряет силу. Только тогда можно будет сделать выбор.

Но и тогда она не сможет выйти за того единственного, кого хотела бы видеть своим мужем.

Вздохнув и пообещав себе выбросить из головы неподобающие мысли, она заботливо подобрала юбки, чтобы не запачкать их в грязи. Ее новое платье выглядело прекрасно; она немало потрудилась над ним и ни за что не хотела испортить. Чтобы сотворить этот наряд, Розалинда переделала одно из старых материнских платьев, подогнав его точно по своей фигуре, а юбки сильно расширив книзу. Великолепный заморский атлас был выкроен по косой линии и потому спадал свободными волнами, которые красиво разлетались при ходьбе. Она не знала, как называется этот цвет: что-то среднее между богатым пурпурно-фиолетовым, как на королевской мантии, и синевой неба, только мягче, — похоже на цвет спелых слив, мокрых от дождя. Розалинда сама чувствовала, как хороша она в этом платье, хотя его отделка осталась самой простой. Вырез немного открывал ключицы, и из-под него виднелся лишь самый краешек светлой сорочки. Серебряная тесьма гладкого плетения окаймляла вырез и концы рукавов, плотно прилегающие к запястьям. Если не считать тесьмы, украшением платья был только длинный пояс, также сплетенный из серебряных нитей.

Немало внимания уделила Розалинда и прическе. Блестящие темные волны свободно ниспадали на плечи и спину. Серебряная цепочка, проходившая над бровями, охватывала волосы на макушке и вилась среди длинных прядей вдоль всей спины, — девушки из знатных семей часто появлялись перед гостями именно с такой прической.

Она чувствовала некоторую неловкость оттого, что убрала волосы на девичий манер, хотя знала, что никто не усмотрит здесь никакого несоответствия, кроме Эрика. И Клива. Но стоило ей вспомнить, как скользила рука Эрика вдоль свободных прядей ее волос, и от невольного сожаления не осталось и следа.

«У тебя красивые волосы, — шептал он тогда. — Очень красивые волосы».

А сейчас, сколь ни было это неуместно, она размышляла, будет ли он и сегодня того же мнения.

«Святые угодники!» — пробормотала она про себя. Ну почему именно он все время вторгается в ее мысли? Ее не волнует, нравятся ему ее волосы или нет.

По крайней мере, не должно волновать.

Но печальная правда заключалась в том, что Розалинду сверх всякой меры волновало, где он, что он думает и что делает.

Это позорно, это ужасно глупо, но это действительно так.

Со вздохом она взошла на плоскую каменную глыбу, которая в детстве служила ей площадкой, откуда можно было легко сесть в седло. С этого камня оказалось удобно наблюдать за отъездом охотников. Розалинда сразу же нашла взглядом отца в зеленой с золотом тунике. Капюшон у него был откинут, и сэр Эдвард резко выделялся среди молодых спутников своей седеющей головой. Он сидел на высоком кауром жеребце, и Розалинда с невольной гордостью отметила, как прямо и уверенно он держится в седле. Затем ее глаза остановились на сэре Гилберте, и улыбка погасла. И лошадь, и все его охотничье снаряжение были превосходны, как и подобало лорду такого ранга. При других обстоятельствах ей, без сомнения, польстило бы сватовство такого рыцаря. И возможно, после недолгих колебаний она приняла бы его предложение и считала бы себя счастливейшей из девушек. Он был молод, красив и галантен. Чего же еще она могла бы желать?

Однако, если сравнить его с тем, другим, словно выкованным из стали, — сэр Гилберт сразу оказывался далеко позади. Заслонив глаза ладонью от солнца, она строго напомнила себе, что, по крайней мере, сэр Гилберт — во всех отношениях приемлемый искатель ее руки. Он благородного происхождения, он не уклоняется от своих обязанностей, — во всяком случае, он действовал достаточно решительно, чтобы очистить округу от разбойников. Может быть, когда минует год, она отнесется к нему более благосклонно.

Но в самой глубине души Розалинды жила и крепла уверенность, что никогда этого не случится. В сэре Гилберте было что-то такое, отчего у нее по коже пробегали мурашки. Кроме того, он, не задумываясь, отправил бы Эрика на смерть, если бы тот попался ему в руки. А это значило, что сэр Гилберт — и ее враг.

Понаблюдав за ней издали, сэр Гилберт тронул своего коня, прогарцевал через двор к тому месту, где она стояла, и, наклонившись к Розалинде, проговорил:

— Как было бы приятно, леди Розалинда, если бы вы поехали с нами на охоту.

— Благодарю, сэр Гилберт. Но у меня сегодня много хлопот. Несомненно, вы привезете с охоты много дичи, и надо будет быстро ее зажарить. Я хочу присмотреть, чтобы приготовили ямы и костры.

Его внимательные глаза охватили ее фигуру, опустились на грудь и снова поднялись к лицу. Он одарил ее вкрадчивой улыбкой:

— Может быть, все к лучшему, потому что ваша красота ослепляет меня. Я оказался бы никудышным охотником, если бы вы нас сопровождали, — ведь тогда я ничего не видел бы, кроме вас.

Это были красивые слова, от такого комплимента она должна была бы вспыхнуть и потерять дар речи, но ничего такого не произошло. Если она и почувствовала что-то, то разве что легкую дрожь отвращения. Тем не менее она скрыла это необъяснимое чувство за очаровательной улыбкой. К счастью, приближение отца избавило ее от необходимости отвечать.

— Ваш капитан просит вас на два слова, Гилберт, — сказал он.

Когда Гилберт отъехал, сэр Эдвард с улыбкой повернулся к дочери. Его глаза весело сверкали, а лицо оживилось.

— Что ж, Розалинда, ты так и не надумала присоединиться к нам? А я надеялся, что на охоте ты лучше познакомишься с сэром Гилбертом. Под моим бдительным оком, разумеется.

Поскольку такое «знакомство» ей уже не грозило, Розалинда не могла удержаться от улыбки при мысли об отце в роли дуэньи. У нее не было ни матери, ни даже доверенной служанки. Поэтому сэр Эдвард и пришел к решению взять эту роль на себя, невзирая на то, как мало ей соответствовал.

— У меня здесь дел по горло. Кроме того, я никогда не любила охоту. Мне больше нравятся мои повседневные дела.

— Ты не забыла еще одно дело? Дело, которым я просил тебя заняться?

— Другое дело? О да… — улыбка сползла с ее лица, когда она поняла, что имеет в виду отец. Он просил ее разузнать что-нибудь о прошлом Эрика: что-нибудь, что помогло бы ему меньше тревожиться при мысли о человеке, который в бою должен прикрывать его тыл.

— Он раньше… то есть… он не… — Она нервно вздохнула и начала снова:

— Я узнала очень мало, только то, что ты уже знаешь. Он из места, которое называется Уиклифф. Да, и вот еще что: он младший сын, хотя о своих родителях говорил мало, — добавила она, вспомнив давнишние слова Эрика.

— Младший сын, вот как? — недоумевал сэр Эдвард, переменив положение в седле. — Право, это любопытно. Каким образом парень столь скромного происхождения сумел достичь такого мастерства? Любой хозяин должен бы постараться удержать при себе столь сильного работника.

— Возможно, у них было слишком много ртов, — предположила Розалинда. Она и сама хотела бы узнать побольше о таинственном человеке, с которым себя связала. Как и отец, она чувствовала, что в Эрике сокрыто больше, чем можно судить по первому взгляду. Как и отец, она тоже хотела бы узнать правду, но сейчас важнее всего было скрыть правду от сэра Гилберта.

— Он, вероятно, не был примерным сыном, — размышлял вслух сэр Эдвард. Он выпрямился на коне. — Но я могу простить человеку ошибки прошлого, если имею основания доверять ему в настоящем.

— А ты ему доверяешь? — не могла удержаться от вопроса Розалинда.

Отец помедлил с ответом.

— Да. По крайней мере я верю, что в бою можно на него положиться. Но ты все равно не оставляй попыток, Розалинда. Сегодня в замке спокойно — удачный день, чтобы с ним поговорить. В течение следующих недель спокойных дней будет немного. Может быть, ты могла бы послать за ним, скажем… ну мне все равно, под каким предлогом. Например, потому, что ты должна подобрать ему новую тунику, чтобы подходила по росту, — предложил он, неопределенно махнув рукой. — Используй любой предлог, какой захочешь. Только попытайся еще раз. — Затем, бросив ей ободряющий взгляд, он повернул жеребца и возвратился к группе ожидающих охотников.

Через минуту всадники уже миновали ворота и растянулись по дороге к густым лесам Стенвуда. Розалинда осталась стоять на камне, обдумывая последние слова отца и прикидывая, стоит ли снова обращаться к Эрику. Решиться на это ее побуждали не столько просьбы отца, сколько неясные намеки Клива. Его соглашение с Эриком не поддавалось никакому разумному объяснению, а ведь все ее будущее — и будущее Эрика тоже, — казалось, зависело от этого. Она не успокоится, пока не узнает, как Кливу удалось повлиять на такого непокладистого человека и убедить его уйти.

Эрика она отыскала у загона за конюшнями: он задумчиво разглядывал находившихся там лошадей. Она незаметно подошла сзади. Он опирался ногой на перекладину ограды, и широкие плечи слегка ссутулились. Ее снова, как и раньше, поразило необыкновенное благородство его осанки. Эрика окружал ореол силы и властности, как будто он от природы был наделен правом ожидать повиновения от других. Невольно замедлив шаги, Розалинда остановилась, и острая жалость к себе пронзила ее душу. Все у нее не так, как должно быть, горько подумала она. Никого не осталось из тех, кого она любила, ни матери, ни брата. А теперь и Черного Меча.

Он резко повернул голову. А когда узнал ту, что молча наблюдала за ним, изменил позу.

— Тебе от меня что-нибудь нужно? — спросил Эрик отрывисто. Он окинул ее тяжелым, пристальным взглядом, но гнев в его глазах на этот раз нельзя было назвать ни холодным, ни ледяным. Нет, этот взгляд горел жестокой яростью и прожигал Розалинду насквозь.

— Меня прислал отец, — честно ответила она. — Он хочет, чтобы я побольше узнала о твоем прошлом. Ты ему нравишься, — добавила она с горькой улыбкой. — Он бы взял тебя в отряд своих ратников, отобранных для рукопашной.

Выражение его лица резко изменилось при таком откровенном признании. Он облокотился на ограду и долго изучал Розалинду, прежде чем ответить.

— Что ты хочешь знать?

От неожиданности она смутилась еще больше. Клив открыл ей, что Эрик собирается покинуть Стенвуд после турнира. Тогда с чего бы этому человеку стать сейчас таким сговорчивым? Однако любопытство, которое он в ней вызывал, было слишком сильным, чтобы упустить возможность заглянуть в его смутное прошлое.

— С тех пор как ты ушел из родительского дома…

— Я воровал и грабил, и брал что хотел и у кого хотел. — Он выпрямился и двинулся к ней. — Я оттачивал свое искусство как на холопах, так и на важных господах. А еще я губил молодых девушек вроде тебя. Ты это хотела услышать? — закончил он саркастически, останавливаясь в нескольких дюймах от нее.

— Это… это не правда, — хрипло прошептала она, напуганная не только жестокими словами и язвительным тоном Эрика, но и его неожиданной близостью. Жар его сильного тела настиг ее, и Розалинда ощутила в себе ответную теплоту, которая заставляла заново и более остро осознать его присутствие.

— Я же погубил тебя, не так ли? Ты принесла в жертву моему ненасытному вожделению сокровище своей девственности, или я ошибаюсь? — немилосердно насмехался он. — Именно так ты бы это описала? — Он смотрел ей в глаза с яростью, которая, как она догадывалась, была порождена ее вчерашним высокомерным отказом и туманными угрозами Клива. Устрашенная собственным смятением, она отступила на шаг.

— Нет… Нет, это было не так…

— Нет? Тогда прошу — окажи мне милость, расскажи, как же это произошло на самом деле?

Розалинда растерянно покачала головой и уставилась на него широко открытыми, зачарованными глазами.

— Почему ты это делаешь? Почему? — прошептала она.

Но он не ответил. Как бы борясь со своими чувствами, он только смотрел на нее, его глаза были темны и угрюмы. Затем Эрик поднял руку и дотронулся до ее подбородка. Насмешливая улыбка осветила его лицо, но он, казалось, смеется скорее над собой, чем над ней.

— Почему бы тебе не купить мои ответы. Роза? Как раньше. За поцелуй ты могла бы узнать что-нибудь такое, что удовлетворит твоего отца. За крепкое объятие — подробность, которая окажется для него полезной. Возможно, ты заплатишь предельную цену. — Его глаза пронзали ее, как мечи. — Возложи себя на алтарь чисто плотского удовольствия и узнай наконец правду о человеке, который стал твоим мужем. — Внезапно он схватил ее за обе руки, притянул к себе и крепко прижал. — Узнай правду, моя нежная колючая Роза, если не боишься ее.

И прежде чем кто-либо из дозорных смог повернуться в их сторону и увидеть, сколь вольно он обращается с госпожой замка, он оттолкнул ее от себя.

Однако Розалинда уже была ранена в самое сердце. Теперь она не нашла бы в себе сил, чтобы держаться вдали от него, чтобы обращаться с ним просто как с одним из солдат ее отца. Слишком болезненной была пытка сладостного томления, которое заполняло ее до краев. Ее влекло к нему, но она хотела, чтобы он ушел. В том, что касалось жизни ее отца, она вполне доверяла Эрику, но в том, что касалось ее собственной жизни… Она понимала, что Эрик изменил ее судьбу — и изменил необратимо. Была ли когда нибудь на свете девушка несчастнее ее?

— Да, боюсь, — призналась она дрогнувшим голосом. — Я боюсь тебя.

— И правильно, что боишься, прекрасная дама.

Он отвернулся от нее и снова уставился на лошадей, словно избавив ее от своего присутствия. И все-таки она не могла уйти. В беспомощном оцепенении она наблюдала, как могучий боевой конь отбежал от остальных, свободной иноходью направился к молчаливому мужчине и легко толкнул его мордой в плечо, требуя ласки и внимания. Когда Эрик вознаградил вороного жеребца сушеным яблоком, а потом почесал его между ушами, Розалинда сделала попытку собраться с мыслями. Да, отвергнув Эрика, она причинила ему боль, и само это знание тяготило ее. Но от того, что произошло между ним и Кливом, все стало еще хуже.

Сама не сознавая, какая мольба звучит в ее голосе, она заговорила снова:

— Почему ты не пытаешься сбежать отсюда как можно скорее?

Она почти не надеялась, что он ответит: его внимание было сосредоточено на огромном, дружески расположенном к нему животном. Однако он слегка пошевелился.

— Ты уж очень спешишь избавиться от меня. И показала это достаточно ясно. Но я намерен остаться в Стенвуде.

— Остаться! — Счастье, глупое счастье вспыхнуло у нее в душе, но тут же сменилось вновь ожившим страхом за него. — Но, Клив сказал…

Он повернул голову, и презрительный взгляд снова пригвоздил Розалинду к месту.

— Твой бешеный щенок заключил со мной сделку. Он, конечно, возомнил, что выиграет и я уйду. Но я не собираюсь проигрывать, Роза. Запомни мои слова. Я не проиграю и не уйду.

— А как же сэр Гилберт? — прошептала она. — Он же рано или поздно узнает тебя.

— Он не узнает меня, потому что не ожидает встречи со мной. — Потом его губы изогнулись в безжалостной улыбке. — Но конечно, ты можешь положить конец этой неизвестности, стоит лишь пожелать. Просто сообщи ему обо мне.

Розалинду глубоко оскорбила та небрежная легкость, с какой он отмел ее искреннее беспокойство о нем. Она была уязвлена и рассержена, но скорее согласилась бы умереть, чем позволить ему увидеть, как жестоко он ее ранил. Горло у нее пересохло, а глаза блестели от непролитых слез, когда она ответила:

— Тебе все это по вкусу — тайна, интрига и опасность. Что ж, будем считать, что и мне тоже. Если ты хочешь накликать беду — пусть будет так. Я больше не стану вмешиваться и выручать тебя.

Она резко повернулась и собралась уйти: ей невмоготу было и дальше разыгрывать безразличие. Но Эрик сердитым рывком остановил ее и грубо развернул лицом к себе. Позади послышалось тихое фырканье вороного, и яростный взгляд Эрика, ненадолго оторвавшись от Розалинды, обежал пустой двор.

— Я хотел бы поговорить с тобой в более укромном месте, — сказал он ровным голосом, хотя глаза его метали молнии.

— Н-нет… — неуверенно возразила она, и снова страх и предвкушение заставили ее сердце забиться сильнее.

— С чего вдруг такое внезапное колебание? — издевательски поинтересовался он. — Ты сказала, что тебе требуются какие-то сведения для сэра Эдварда. Сейчас я готов сообщить их тебе, но только зайди в конюшню. Если, конечно, именно по этой причине я тебе понадобился.

Он выпустил ее, отступил на шаг и отвесил короткий шутовской поклон:

— Ваш слуга, миледи.

Предотвратив таким образом любые препирательства, он зашагал к конюшне, высокомерный и несговорчивый, как всегда.

Розалинда так и осталась стоять у изгороди, пытаясь успокоиться. С какой легкостью он обращал ее чувства против нее самой! Как искусно он обнаруживал ее уязвимые стороны и использовал их для своих целей! И, понимая все это, она тем не менее не могла не принять вызов, который он ей бросил. Ей действительно были нужны любые подробности, которые он может ей поведать, сказала она себе, пусть даже не для отца, а для нее самой, — любые знания, которые помогли бы ей защитить Эрика от угрозы встречи с сэром Гилбертом. И все-таки, когда она наконец вынудила себя двинуться в сторону конюшни, ей не удалось отвязаться от покаянного признания истины: все эти практические резоны не имели никакого отношения к подлинным побуждениям, которые заставили ее последовать за ним.

В тусклом свете конюшни она увидела Эрика, который стоял у подножия грубой деревянной лестницы. Он двинулся вверх, как бы не замечая присутствия Розалинды, и перед тем, как исчезнуть на чердаке, он бросил в ее сторону откровенно наглый взгляд. Розалинда не пожелала прислушаться к предостерегающим голосам, зашумевшим у нее в голове. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда она достигла лестницы и боязливо взглянула вверх, в темный проем чердака. Но затем, придерживая одной рукой юбку, она начала — ступенька за ступенькой — подниматься и одолела уже чуть больше половины пути. Ее глаза еще не успели даже привыкнуть к темноте, но внезапно две уверенные руки подхватили ее с лестницы и поставили на пол чердака. Дыхание у Розалинды остановилось, когда она взглянула в чеканное лицо, освещенное лишь тем скудным светом, что проникал в трещины покатой крыши у них над головой. Но вместо поцелуя, которого она ждала — поцелуя, которого жаждала больше всего на свете, — она дождалась лишь того, что Эрик основательно встряхнул ее, а в его голосе послышалась явная угроза.

— Задавай свой вопрос, — приказал он.

— Что?…

— Задавай свой вопрос. Ты же за этим пришла, или я ошибаюсь?

— О… я… — Розалинда растерялась. — Мой… мой отец хотел бы знать наверняка, может ли… может ли он рассчитывать на твою верность в сражении… — выговорила она наконец.

— Помнится, однажды я уже отвечал на этот вопрос. — Он привлек ее к себе:

— Поцелуй меня, Роза.

Не размышляя, без промедления она устремилась к нему в объятия. Охваченная пламенем беспокойства, дотоле ей совершенно неведомого, она послушно поднялась на цыпочки и потянулась к его губам. Она чувствовала и его колебания, и его гнев. Даже губы Эрика — твердые и чужие, — встретившись с ее губами, тут же оттолкнули ее, словно он во что бы то ни стало желал показать ей, что он — только он — властен принимать решения за обоих. Но и он изменился, когда ее губы открылись навстречу его губам, и покорная готовность обернулась триумфом. Напряженная скованность отпустила Эрика, он наклонился и снова обнял Розалинду, но в этом было уже куда больше ласки и нежности.

Когда он поднял голову, оба не сразу смогли совладать с дыханием. В темном пространстве низкого чердака трудно было разглядеть даже черты его лица. Но ее руки, ее тело, прильнувшее к нему, уже научились читать движения его души, — и она заметно приободрилась.

— Он может на меня положиться, — шепнул Эрик, а потом провел губами по мочке ее уха, что незамедлительно породило в Розалинде упоительный трепет. — Что еще ты хотела бы узнать?

Она крепко зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на смысле его слов, тогда как он свивал цепочку поцелуев вдоль ее шеи и вокруг впадинки под подбородком.

— Я… он… — Она глубоко вздохнула и постаралась собраться с мыслями. — Почему ты покинул родительский дом?

Эрик прервал свое увлекательное занятие, и она почувствовала на себе его пристальный взгляд. Она неохотно подняла ресницы, опасаясь грубого вторжения действительности в волнующую сказку.

— Этот ответ тебе дорого обойдется, — тихо предупредил он. Его рука скользнула вниз по спине Розалинды и прошлась по мягким округлостям, расположенным еще ниже. А потом широкой ладонью он прижал ее к себе, и ее затопила волна постыдного тепла. Эрик гладил бедра Розалинды, и, хотя его руки от ее кожи отделяли и юбки нарядного платья, и тонкая сорочка, медленный, завораживающий ритм его движений возносил ее на новую, невообразимую высоту. Повторяя этот ритм, язык Эрика то устремлялся в теплую глубину ее рта, то словно отступал, и Розалинда уже не сознавала, жар или холод владеют ею. Затем он вдвинул колено между ее ногами, открывая себе путь для дальнейшего чувственного натиска. Розалинда задыхалась, увлекаемая ураганом набирающей силу страсти. Когда он в конце концов оторвался от ее губ, это исторгло у нее беспомощный стон разочарования, и, обессиленная, она уткнулась лбом ему в грудь.

— Я оставил дом, чтобы вступить в войско императрицы Матильды, а потом — принца Генриха. Первый поход был в Нормандии, а второй — в Англии.

Розалинда почти не расслышала его слов и едва ли поняла их смысл. Но тем не менее она чувствовала стук его сердца, и ей было ясно, что он ждет следующего вопроса. Она не стала раздумывать, о чем бы его спросить. Слова сорвались с губ помимо ее воли и исходили скорей из сердца, нежели из головы. И ее не страшила цена, которую придется платить.

— Почему ты остался? Почему ты до сих пор здесь?

Ответ последовал незамедлительно.

— Ради этого, — прошептал он, ласково укусив ее полную нижнюю губу. — Ради этого, — повторил он, и его рука легла на ее грудь. — Ради этого, — вырвалось у него чуть ли не со стоном, когда другой рукой он прижал ее к своей взбунтовавшейся плоти.

Все, что было женского в Розалинде, исполнилось восторгом от этого ответа. Он остался ради нее. Ради нее он рисковал навлечь на себя гнев ее отца и скорую расправу сэра Гилберта. Все это — ради нее. Могла ли она не ответить ему тем же? В этот момент перестали существовать любые доводы рассудка, из-за которых союз между ними казался невозможным. Она не желала вспоминать некогда брошенное им признание, что нужна ему только как наследница Стенвуда. Мужчина, стоявший сейчас перед ней, хотел ее так сильно, что готов был пойти на смертельный риск. А она хотела его так, что и выразить невозможно. Больше ей ничего не нужно было знать.

Розалинда не стала гадать, что ее ждет потом… просто выбросила эту мысль из головы. Он хотел ее, и пусть даже подобное влечение совсем не то же, что любовь, — сейчас казалось, что эти чувства во многом сродни друг другу. Видит Бог, силы ее любви к Эрику хватило бы на обоих.

Он уложил ее на кипу пустых мешков. Ее пояс был отброшен в сторону, шнуровку платья распустили, платье быстро стянули через голову — и она не запросила пощады, когда он обжег ее жадным и требовательным поцелуем. С него были сорваны туника и рубашка, и ее проворные руки постарались для этого не меньше, чем его собственные. И тогда он лег сверху, вдавив ее гибкое тело в ложе из грубой дерюги.

— Будь моей, — шепнул он, вынуждая ее разомкнуть губы. Он схватил обе ее руки и отвел их так, что они оказались у нее за головой. Он дал ей почувствовать всю тяжесть его большого тела, словно стремясь оставить на ней свое клеймо на веки вечные. Его бедро вклинилось между ее бедрами, и, как ни трудно ей было сейчас дышать, каждый вздох дарил ни с чем не сравнимую радость. Даже сквозь ткань сорочки груди Розалинды, к которым прижимался его обнаженный торс, ощущали ласку завитков волос, покалывающих ее кожу.

Она извивалась под ним, снедаемая нарастающим внутренним жаром. Она хотела касаться его. Она изнемогала от желания провести пальцами вдоль его длинных золотистых волос и погладить ладонями его влажную горячую кожу. Но он не выпускал ее рук и, только перехватив их одной рукой за оба запястья, оперся на локоть другой руки.

— Истомилась по мне? — хриплым шепотом проговорил он, прокладывая дорожку поцелуев вдоль ее ключицы и плеча. Он передвинулся немного вдоль тела Розалинды, от ее головы к ногам, так что ее мягкий живот, прикрытый полотном сорочки, подался внутрь под напором несокрушимого орудия его мужской силы. И губы Эрика переместились от шеи Розалинды к нежным холмикам ее грудей. Голова у нее закружилась; его губы все более самовластно распоряжались вожделенной добычей, и Розалинда уже не могла противиться этому сокрушительному напору. Она хотела высвободиться… хотела, чтобы это никогда не кончалось… она хотела всего. Он ласкал ее груди поочередно и с равным пылом. Но теперь другая рука Эрика заставила ее согнуть ногу в колене, чтобы он мог без помех прижаться чреслами к средоточию ее желаний. В горячей жажде завершения, которую он искусно разжигал, но не спешил утолить, Розалинда заметалась, тщетно пытаясь освободить руки.

— Прошу… — умоляла она, не открывая глаз. — Не мучай меня… — Никакого стыда уже не осталось — только жгучее томление.

— Как нежно ты просишь, моя пылкая женушка! Как отрадно звучат твои слова для моего изголодавшегося тела!

Его губы снова сомкнулись вокруг одного из сосков и сжимали его, пока его страсть не обернулась для нее болью, а исцелением от боли стали горячие влажные круги, нарисованные его языком.

— Ах, какое было бы наслаждение вечно удерживать тебя вот так, беспомощную, подо мной, пока я владею твоим соблазнительным телом и преподаю тебе все уроки, все премудрости страсти. — Он снова несколько раз передвинулся вверх и вниз, так чтобы она все время ощущала, как вдавливается в ее живот выпирающий утес его мужества. — Тебе это нравится, моя горячая, нежная Роза? Ты жаждешь принять от меня то, чего не миновать?

Желание обуяло Розалинду с такой силой, что на вопросы Эрика она не могла бы ответить вслух ни единым словом. Вместо ответа она согнула и второе свое колено. Да, без слов говорила она, бесстыдно прижимаясь к твердому вместилищу его мужского начала. Да, да, да…

Но, доведя ее почти до безумия, он — чего она никак не могла ожидать — отстранился от нее и поднялся, встав над ней на колени. Он дышал с трудом, но в глазах горел неукротимый огонь. Она лежала неподвижно, внутренне содрогаясь от силы влечения к нему, ее ноги все так же были раздвинуты, а руки закинуты за голову. Хотя сорочка еще оставалась на ней, Розалинда понимала, что это ничего не значит, ибо никакое нагое тело не могло бы выразить те чувства, которые, без всякого сомнения, сейчас ясно читались в ее широко открытых глазах. И, словно он тоже это понимал, он протянул руку и медленно провел ею по груди и талии Розалинды, разгладив складку на сбившейся сорочке.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — тихо проговорил он. Его рука передвинулась ниже, пока не коснулась костяшками пальцев верхних завитков на темном треугольничке ее лона. — Я сделаю все, что ты пожелаешь, но ты должна об этом попросить.

В голове у Розалинды стоял такой сумбур, что она даже не сразу поняла услышанные слова. А потом ее охватил озноб — то ли от желания, то ли от страха.

— Пожалуйста, — шепнула она, простирая к нему руки, — пожалуйста, приди ко мне.

Она видела, как он с трудом сглотнул слюну, и чутьем угадала, что он сейчас ведет нелегкую борьбу с самим собой.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — глухо повторил он. Ответить было трудно. Слова рвались с языка, и в то же время их невозможно было выговорить. Но и сдержать их она не могла.

— Я хочу тебя, — призналась она так тихо, что это можно было принять просто за шорох ткани, на которой она лежала.

Он закрыл ненадолго глаза, и по суровому лицу пробежало такое выражение, словно Эрика пронзила боль.

— Это я знаю, моя невинная девочка. А теперь скажи мне, что ты хотела бы… чтобы я сделал?

Лицо Розалинды вспыхнуло, когда она поняла, чего он от нее добивается. На этот раз решение будет принимать она. На этот раз не будет и речи о том, чтобы винить кого-то другого за греховные желания, которые он в ней пробудил. На этот раз она не сможет изображать себя безвольной жертвой его похоти. Опасным было их соединение само по себе, но этот новый поворот делал его куда опасней для ее сердца. Однако пути назад уже не было.

— Я хотела бы… Я хотела бы видеть тебя… всего. — У нее перехватило дыхание. — Пожалуйста, сними все… остальное.

Просьба была исполнена мгновенно. Шоссы и нательные штаны упали на пол, и он встал перед ней во всем блеске своей наготы. Она лежала у его ног, чувствуя себя так, словно была жертвой, принесенной язычниками какому-то могущественному богу, — человеческой жертвой, готовой сейчас на любую муку, если только он сочтет это необходимым.

Он не настаивал, чтобы она сняла сорочку. Но, словно повинуясь неведомым чарам, она потянулась к подолу, отогнула его, быстрым движением заставила сорочку соскользнуть на шею, сняла ее через голову и отбросила в сторону. Он по-прежнему возвышался над ней, и она невольно задрожала, взглянув на него. Каждая часть его тела явственно вырисовывалась в лучах солнечного света, проникающего через стыки кровли. Все мускулы и сухожилия — на мощных ногах, на стройных бедрах, на подтянутом животе, на широких плоскостях торса и плеч — казались напряженными и соразмерными. Могучие руки, покрытые испариной, чуть блестели. Но в конце концов ее взгляд остановился на том, что так горделиво вздымалось на его чреслах. Эрик являл собой внушительную фигуру мужчины, солдата, испытанного в сражениях, и закоренелого разбойника. Но он был также и завидным любовником, и она понимала, что он готов сейчас доказать это снова.

— Приди ко мне, — выдохнула она, сама не сознавая, как красноречив ее чистосердечный призыв. — Пожалуйста, прошу тебя.

Он ринулся к ней, едва отзвучали слова. Как тот самый языческий бог, который представлялся ее воображению, он приблизился к жертве, каковой она готова была счесть себя, и опустился на нее, закрыв ее своим тяжелым телом. Теперь ничто не разделяло их, и она таяла и томилась от сильной, горячей плоти, от поднятого меча желания, нацеленного в ее лоно. Закрыв глаза, она обвила руками его плечи и с восторженным изумлением провела пальцами по влажным контурам его спины.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептал он в путаницу темных прядей у нее на шее. — Скажи, зачем ты сегодня искала меня?

Розалинда судорожно вздохнула. Больше всего на свете она хотела бы сказать ему правду. Больше всего на свете она хотела бы сказать, что любит его, что ей необходимо быть с ним рядом, что она не может обойтись без него. Но какие-то остатки рассудка заставили ее заглушить неосторожные признания. Вместо этого она принялась лихорадочно целовать его плечи. И когда смесь страха и восторга стала уже нестерпимой, Розалинда взмолилась:

— Делай то, что ты делал раньше. Что ты делал раньше…

В то же мгновение она почувствовала медленную и уверенную ласку руки, которая погладила ее по плечу, а потом легла на бедро. Потом он немного передвинулся, и его ладонь скользнула по ее животу вниз, к тому самому месту, которое с такой тоской ожидало сближения с ним. И когда его пальцы раздвинули там завитки волос, он прижался губами к губам Розалинды в яростном, огневом поцелуе. Когда же их языки соединились в неудержимом чувственном танце, пальцы Эрика легли во влажные складки ее самого потаенного места.

Розалинда готова была расплавиться под этой ошеломляющей лаской. Его палец оказался глубоко внутри нее, снова покинул эти запретные пределы… она изогнулась дугой от муки и восторга. И когда тем же самым проворным пальцем он погладил напрягшийся бугорок там, где, казалось, сейчас сошлись все токи ее тела, она закричала в безрассудном порыве:

— Любимый мой!.. Любимый…

Ослепленная жаждой его близости, она поднялась навстречу ею руке. Но и его страсть уже вышла из берегов. Застонав от желания, он поднялся над ней — и бросился в нее, как в омут. В их соединении не было судороги мгновенного испуга, не было колебаний или удивления. Словно рожденная именно ради этого мгновения, Розалинда приняла в себя всю его длину и мощь вторжения. Она поднималась в радостной готовности к подчинению и обретала силу в его власти над собой. Он же, утопая в ее жаркой глубине, повиновался требованиям ее женской природы. Как меч к ножнам, подходили они друг к другу, как ключ к замку и как рука к перчатке. Им не надо было ничему учиться, чтобы тела слились в древнем ритуале взаимного обретения. Единые сердцем, единые духом, они вместе устремлялись к этому мгновенному совершенству. Умопомрачительное исступление его поцелуев, нарастающий ритм неотразимой любовной атаки уносили ее в небеса — выше и выше. Она цеплялась за него, словно за последнюю реальность бытия. И когда ее руки и ноги, обвившие его, судорожно напряглись в отчаянном стремлении слиться с ним в одно, раствориться в нем — это единение свершилось.

— Эрик!..

Ее возглас мог бы заполнить Вселенную, хотя прозвучал тише самого тихого шепота и потерялся в обволакивающем тепле поцелуя. Она открылась ему полностью, сдалась на милость победителя — и тогда он на мгновение замер и в завершающем порыве исторг в ее лоно дар своей животворящей силы.

Его тело расслабилось и отяжелело, а она не могла унять дрожь. Оба были в поту и душевно опустошены после минувшего урагана страсти. Он отдал ей все, все до конца — и она отдала все ему. Странное это было чувство, и, улыбнувшись, Розалинда теснее прижала любимого к себе. Да, конечно, он вложил в их соединение все самое лучшее, чем был наделен. Она ощущала это с такой же несомненностью, как ощущала тяжесть его тела, прижимающего ее к грубой мешковине. Но знал ли он, что получил от нее взамен? Понимал ли, что их связывают духовные узы — куда более крепкие чем узы плоти, — несмотря на весь накал телесного наслаждения, которое они подарили друг другу? Нет. Не понять этого он не мог. И она улыбнулась от безграничного счастья.

Он шевельнулся и пальцем легко коснулся ее губ. Открыв глаза, Розалинда увидела, что он всматривается в ее лицо, и прочла в его взгляде радость и нежность.

— Такие улыбки приберегай только для меня. — Наклонив голову, он ласково поцеловал ее, и в этом поцелуе жила не страсть, а какое-то иное чувство, которому не так легко подыскать название. — Только для меня одного.

Она молча кивнула в ответ, и он уронил голову ей на плечо. Потом перекатился на бок, не выпуская ее из объятий. Одной рукой он провел вверх по ее руке, потом вниз и легко коснулся ее груди. И это движение, такое нежное и уместное, показалось сейчас исполненным даже большей интимности, чем все предшествовавшее ему.

Уткнувшись лбом в плечо Эрика, Розалинда улыбнулась, не желая заглядывать в будущее — ни на секунду вперед. Сейчас, когда она лежала в его объятиях после столь упоительных любовных утех, она по крайней мере могла тешить себя иллюзией, что все в мире идет так, как должно идти.

22

Эрик сидел на грубо сколоченной скамье, когда прочие ратники потянулись ужинать. Они несколько раз звали его с собой, но он только молча качал головой. Не еда была у него на уме.

— Может, его Молли дожидается, — загоготал один верзила. — Я видел, как она новичка обхаживала. Сейчас в сыроварне пусто — время самое подходящее. Какой мужик не предпочтет Молли со всеми ее штучками баранине с подливкой?

— У кого брюхо подвело, вот какой. Тогда уж лучше баранина, — добродушно вмешался другой.

Эрик поднял глаза, изобразив на лице что-то вроде усмешки. Хотя их грубое зубоскальство относилось к бойкой молочнице, Эрика от этих шуточек коробило: слишком свежо было в памяти последнее свидание с Розалиндой.

— Вот еще! Она сейчас, не иначе, слишком устала, чтобы пошевеливаться, как мне надо, — ответил он с запинкой. — Видали, какая там дорожка уже протоптана к ее дверям?

— Молли устали не знает.

— Она ж ничего не делает, только лежит раздвинув ноги. С чего тут уставать?

К тому времени, когда сотоварищи удалились в парадную залу, Эрик чуть ли не зубами скрежетал от злости. Но сердился он скорее на себя самого, чем на толпу насмешников. О Молли он и не думал: она не вызывала в нем ни малейшего интереса, тем более что репутация потаскушки была ею вполне заслужена. Всего несколько часов назад он лежал с Розалиндой, и его не отпускало воспоминание об аромате и сладости ее прекрасного тела. И когда о слиянии мужчины с женщиной окружающие судачили так, словно речь шла о случке животных, Эрику становилось тошно. Еще хуже было то, что в прошлом он мог бы припомнить целую вереницу подобных Молли — спутниц боевой лагерной жизни, — покладистых девиц, всегда слетающихся на турниры. Давно был потерян счет тем безотказным любвеобильным прелестницам, которые уединялись с ним в каких-нибудь укромных уголках. Чтобы снять напряжений и усталость дневных трудов, ему достаточно было именно этого — мягкого живота и пары раздвинутых ног.

Но Розалинда — это другое.

Не зная, чем заняться, Эрик вынул нож и поднял с пола крепкий дубовый кол. Рассеянно начав строгать место, где торчал сучок, обтесал слишком толстый конец, заровнял все занозы, и получился увесистый посох-дубинка. В ловких руках работа спорилась, но мысли были не здесь, он вспоминал часы, проведенные с Розалиндой.

Как она нежна, как неправдоподобно сплавились в ней невинная сдержанность и страстная самозабвенность. Одна лишь мысль об ее податливом юном теле зажигала огонь в крови. Куда девался гнев, который она в нем вызывала? Да, его задевало, что для нее титул значит больше, чем сущность человека. Но ведь глупо и даже нелепо было ожидать чего-то другого. Просто в каких-то тайниках души безвестного бастарда, каковым он и был, жила надежда на чудо. И когда Розалинда с презрением отвергла Эрика из-за его мнимой принадлежности к простонародью, его бешенство не знало границ. Заключив сделку с Кливом, он обещал не искать встреч с их общей госпожой. Это условие тогда не казалось трудновыполнимым: план отмщения сэру Гилберту целиком захватил Эрика. Что бы ни произошло между ним и наследницей Стенвуда за те две недели, что оставались до турнира, это не повлияет на грядущие события. После того как он встретится с Гилбертом в поединке и победит негодяя, он откроет все сэру Эдварду и заявит о своих правах на руку Розалинды. Она, конечно, согласится, когда узнает о его рыцарском звании. Нет, такой приз упускать нельзя. Он получит и ее, и Стенвуд или падет от руки сэра Гилберта. Так он думал тогда.

Но их неожиданная сегодняшняя встреча изменила все. Эрик перестал строгать и медленно провел по посоху рукой. Она пришла к нему сама, он не искал ее и, следовательно, не нарушил договора с Кливом, но все-таки чувствовал угрызения совести и ничего не мог с этим поделать. Ведь он и не отослал ее восвояси. Вместо этого насмехался над ней и дразнил, завлекая в ловушку, куда она неминуемо должна была угодить. А потом, когда она поднялась к нему на низкий чердак над конюшней, он забыл обо всем на свете, кроме нее. Вынужденное обещание Кливу, угрожающее присутствие сэра Гилберта — ничто не существовало, когда он ощущал ее опьяняющую близость. Она стояла там, маленькая и испуганная, и все же достаточно отважная, чтобы идти за ним, прекрасно понимая, к чему он клонит. А потом так пылко ему отдалась.

Прислонившись к стене и забыв о посохе, он вновь и вновь перебирал в памяти каждый упоительный миг их свидания. Даже запахи конюшни: лошадей, соломы, дерюжных мешков — вспомнились ему, смешавшись в воображении с легким ароматом, который источала только она. Его Роза. Его женщина. Но мог ли он считать ее действительно своей? Он не захотел пойти сегодня вечером в парадную залу именно потому, что не знал ответа. Это так трудно вынести: видеть, как она сидит столь далеко, видеть, как Гилберт, этот змей, увивается за ней и удостаивается улыбок, которые должны предназначаться только ему одному, Эрику. Еще больше он боялся почувствовать на себе ее взгляд и прочесть в ее глазах, что нужен ей только для телесных услад.

— Ах, черт побери, что я за глупец! — пробормотал он в ярости.

Эрик вскочил и начал расхаживать из конца в конец конюшни, снедаемый гневом и подавленный страхом. Как могла слабая, неискушенная девушка довести его до такого смятения? — удивлялся он, щурясь на темнеющий двор. Он всегда глумился над бедными дурачками, у которых мозги помещались в штанах. Женщина создана, чтобы служить мужчине. Она плоть от плоти его, она сотворена из ребра Адама. А теперь женщина околдовала его настолько, что желание обладать ею почти затмевало жажду отомстить за себя.

Внезапный взрыв смеха прервал его мрачные размышления, и он прислушался. Со двора донеслись звуки глухих ударов, за которыми последовало бормотание, а потом крик боли. Снова раздался смех, затем послышался голос одного из оруженосцев:

— Ты — бастард, вот ты кто. И к тому же коротышка. — Еще звук удара и стон. — Советую помнить свое место, оруженосец Клив.

После нового взрыва злорадного хохота небольшая группа парней выбежала из темноты за амбаром и направилась в парадную залу.

Эрик стоял неподвижно, как столб, у окна конюшни. Значит, щеночку Розалинды солоно приходится, размышлял он. Так ему и надо. Но все же это оскорбление, «бастард», неприятно поразило слух.

«А что тут такого, если мальчишка — бастард?» — говорил он себе. Придется юнцу окрепнуть духом и телом, если он хочет подняться выше своего нынешнего положения. Если же дрогнет, ослабеет под насмешками — превратится в трусливого, ничтожного олуха. Как он понесет свой крест — только его забота.

Все же, увидев, как ковыляет по темному двору бывший попутчик, Эрик нахмурил брови. Он был когда-то в таком же положении — чужака, незаконного сына ничем не примечательного рыцаря. Если бы он не превосходил других оруженосцев силой и ростом, то пострадал бы от них еще сильнее. Но он смог за себя постоять, и в конце концов им пришлось отступить. Однако у Клива не было такого преимущества. Когда бедняга, скорчившись и прихрамывая, проследовал мимо конюшни. Эрик вновь обругал себя за нелепые причуды собственной натуры.

— Поди сюда. — Отрывистая команда неожиданно прозвучала из темного дверного проема. Клив шарахнулся и съежился, испугавшись внезапного окрика и ожидая нового нападения.

— Ты! — Он задохнулся от удивления, потом прижал руку к боку. Затем медленно выпрямился во весь рост. — Так это ты стоишь за всем этим! — Он напоминал щенка, загнанного в угол.

— Если бы я хотел намять тебе бока, малыш, я бы не стал натравливать на тебя этих остолопов.

Последовало короткое молчание.

— Тогда чего же тебе надо? — вызывающе спросил юноша.

Эрик фыркнул. Он сам не знал, что ответить.

— Если хочешь остаться оруженосцем, надо уметь постоять за себя в драке.

— Я же был один! — запальчиво защищался Клив. — А их четверо, а то и больше.

— Тем более, — пожал плечами Эрик. — Учись драться, или тебя заставят ползать.

— Никто не увидит меня на коленях.

— Это ты сейчас такой смелый.

— Я сам о себе позабочусь, — выпалил Клив, бросив недобрый взгляд на внушительную фигуру собеседника. — Это не твое дело.

— Я могу тебя научить некоторым приемам.

В молчании, которое за этим последовало, Эрик почти слышал мысли, которые мелькали в голове удивленного Клива.

— Мне не нужны приемы, — огрызнулся он. Эрик молча ждал, и тон юноши изменился. — Почему ты мне это предлагаешь?

Эрик улыбнулся в темноте:

— Скажем, я сторонник честной борьбы и могу помочь тебе уравнять шансы.

— Но почему?

В этот редкий для него момент слабости Эрик ответил честнее, чем намеревался:

— Мы не такие уж разные, Клив, как кажется на вид. И я не люблю трусов, которые нападают на слабых.

— Как будто ты не делал того же самого! Разбойники всегда нападают на тех, кто слабее их. — Но даже эти колкие слова не могли скрыть любопытство Клива.

— Есть способы одолеть более сильного противника, — сказал Эрик, словно не слыша обвинений. — Можно использовать против него его собственную силу. Неважно, бьешься ты на мечах, кинжалах или врукопашную, это все равно. Впрочем, если тебе неинтересно… — Он пожал плечами и отвернулся.

— Подожди…

Эрик повернул голову и наблюдал, как Клив подходит ближе.

— Ну и какую же плату ты потребуешь? — спросил юноша, все еще ожидая подвоха.

— Никакой, — спокойно ответил Эрик. — Я не делаю таких вещей за плату.

— Ха! Такие, как ты, не делают ничего без выгоды для себя.

Эрик еще раз улыбнулся, услышав в вызывающих словах юноши отражение собственной подозрительной натуры.

— Я не думал об этом, как о плате, но ты, может, и прав. В обмен на обучение, как побеждать в любой драке, я хочу вот чего: попробуй сдержать свою слепую ненависть ко мне и перейди, скажем так, к более осмысленному поведению.

— Осмысленному поведению! — возмутился Клив. Но потом остановился и сделал глубокий и, очевидно, болезненный вдох. — Ну что ж, я согласен. Но это не отменяет наше прежнее соглашение. Ты не будешь домогаться встреч с миледи Розалиндой. А после турнира ты уйдешь.

— Прежний уговор остается в силе.

— Тогда начнем, — ответил юноша, устремляясь в конюшню.

— А ты в состоянии? — Эрик посмотрел на избитого мальчика, когда они встали на свету.

Ответ был не нужен. Кливу сильно досталось, и с ним сейчас любому было бы еще легче справиться, чем обычно. Но ведь те, кто издевается над беспомощным, никогда не дают ему времени собраться с силами. Приняв боевую стойку напротив Клива, Эрик намеренно делал вид, что не замечает его расквашенного носа и опухшего глаза.

— Хорошо. Когда я нападу на тебя, защищайся.

Без какого-либо предупреждения Эрик бросился на юношу и столкнул его назад, не дав возможности ни нанести ответный удар, ни уклониться. Отпустив Клива, Эрик тут же приступил к объяснениям.

— Во-первых, всегда — всегда! — оцени своего противника. Где он находится и в чем его сила. В случае со мной: я превосхожу тебя силой и ростом, а также опытом. Отбросить меня тебе не удастся. То, что я тебе скажу сейчас, очень важно, так что постарайся усвоить это сразу. Никогда не толкай, когда можно дернуть. Но не дергай точно назад. Вместо этого отклонись вбок. Смотри.

Он повторил свою предыдущую атаку на Клива, но каждое движение производил гораздо медленнее, в то же время давая юноше указания, как тому следует защищаться.

— Отступи правой ногой, поворачиваясь на левой. Как только ты это сделал, хватайся за мою тунику или рукав и тащи мимо себя. Я уже атакую, но ожидаю, что ты постараешься твердо стоять на месте. И тут — хорошо рассчитанный рывок. Вот так. — Он показал, как именно, положив правую руку Клива на свою тунику. — Такой рывок обратит мой собственный вес против меня и лишит меня равновесия. Теперь попробуй еще раз.

Они медленно повторили упражнение. Потом, когда Клив начал понимать свою задачу, повторили быстрее. Эрик нападал на него то с одной стороны, то с другой, а потом и сзади. Каждый раз он показывал загоревшемуся юноше, как оценивать намерения противника и как использовать свою собственную позицию наивыгоднейшим образом. Пока они отрабатывали приемы вновь и вновь, Клив позабыл про свои ушибы и ссадины. И только когда со двора послышались голоса, они прекратили занятие, причем оба изрядно запыхались.

— Достаточно на один вечер, ей-богу. Приходи завтра, и мы продолжим.

Несколько раз глубоко вздохнув, Клив кивнул головой.

— Да, я приду. — Он отступил, но ушел не сразу. — Очень тебе признателен, — наконец выдавил он нехотя. И поспешил добавить:

— Это, конечно, ничего не меняет.

— Конечно не меняет, — согласился Эрик. Он улыбался, когда юноша вышел из конюшни.

Розалинда чувствовала себя как кошка, окруженная лающими гончими. По обычаю, вечерняя трапеза представляла собой очень торжественное событие, сопровождаемое музыкальными представлениями. Украшением стола должны были послужить пироги с изюмом и миндалем, которые так замечательно пекла Эдит. Но Розалинда не могла наслаждаться плодами своих стараний, раз Эрик и Клив неизвестно почему отсутствовали. В то же время она понимала, что присутствие Эрика в зале тревожило бы ее еще больше, чем отсутствие. Весь день она была как на иголках, вздрагивала от каждой промелькнувшей тени и пугливо озиралась. В кухне она показала себя совершеннейшей тупицей, отдавая Мод и Эдит столь чудовищные указания, что Мод под конец уже не смогла удержаться и захихикала.

— …и тарелку… — Розалинда осеклась, бросив на поварих непонимающий взгляд. — Что такое, Мод? Ты сегодня все время отвлекаешься.

— Так как же, миледи, мы действительно должны хорошенько потушить хлеб, а мясо пропечь до золотистой корочки? Или все-таки наоборот? — Ее глаза лучились доброй улыбкой. — И потом, вы велели оловянную тарелку вымочить, чтоб не была пересоленной, а селедку натереть до блеска! — При этом обе женщины принялись громко хохотать, и Розалинда порозовела от смущения.

— Я… что ж… я немного задумалась.

— Да, похоже на то. Это, случаем, не из-за одного ли рослого молодца?

Кровь бросилась Розалинде в лицо. Она с ужасом глядела на двух женщин. Неужели все уже знают? Их видели с Эриком?

— Я… я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ах, так это не из-за красавца сэра Гилберта у вас голова кругом идет? — добродушно поддразнивала ее Эдит. Она толкнула локтем Мод.

— А мы-то думали, перепелка заметалась — ястребка испугалась. Видно, зря кругом болтают, что он хочет на вас жениться.

У Розалинды сразу отлегло от сердца. Так, значит, они считают, что это из-за Гилберта она сама не своя, а вовсе не из-за Эрика! У нее вырвался глубокий вздох облегчения.

— Да, пожалуй, я действительно вела себя странно. — Она печально улыбнулась.

— Нет, не странно, коли все так сошлось, — засмеялась Эдит. — Какая девушка не растает, когда такой красавец ей проходу не дает?

Одна девушка во всяком случае не растает, подумала Розалинда позднее, усаживаясь за высокий стол между отцом и тем самым человеком, которого Эдит и Мод прочили ей в мужья. Сэр Гилберт Пул не интересовал ее ни капельки, но уже то хорошо, что никто ничего не заподозрил. Пока они воображают, что у нее ум за разум зашел из-за знатного гостя, никого не будет удивлять ее странное поведение и никому не взбредет в голову как-то связывать это с ратником Эриком.

Эрик… При одной мысли о нем все остальное улетучивалось из головы. Ни еда, ни неизбежное присутствие сэра Гилберта, ни разговор между ним и ее отцом не могли прогнать воспоминания об Эрике.

Как могло случиться, что между ними все зашло так далеко? Она едва верила, что это было на самом деле, хотя от его бурных ласк кожу до сих пор словно покалывали многочисленные иголочки и тело болело от их неистового соединения. Она отыскала Эрика по собственной воле. Не стоит притворяться, что она лишь выполняла отцовскую просьбу. Ей самой хотелось этой встречи. И хотя в ее распоряжении имелось достаточно возможностей держаться от него подальше, она, как последняя распутница, полезла за ним по той лестнице в сумрачное уединение чердака. Она последовала за ним на чердак и в тот момент пошла бы за ним хоть на край света. И что теперь?

Ее отец и сэр Гилберт громко расхохотались. Розалинда улыбнулась, хотя не слышала ни слова из их разговора. Затем сделала вид, что сосредоточилась на еде, и снова ее мысли улетели далеко от парадной залы.

Она не знала, как ей теперь быть с Эриком и как себя вести при встрече. После того как любовное неистовство исчерпало себя, они оба почти не разговаривали. Долго лежали на мешках; обоим было трудно дышать. Они не целовались и не обменивались ласками, но тем не менее с каждой минутой все больше узнавали друг о друге. То было молчаливое соединение душ, подумала она с печальным вздохом. В темной тишине чердака она чувствовала себя более защищенной и лелеемой, чем любая королева среди тончайших шелков в самом великолепном из дворцовых покоев. Вопреки всем доводам укоряющего рассудка, в объятиях Эрика она обретала странную убежденность в своей правоте. Она могла бы лежать так вечность, не признавая никакой иной реальности, если бы он не поднялся первым.

— Тебе пора возвращаться к своим обязанностям, — пробормотал он, садясь. Розалинда не ответила, только смотрела, как он надевает нательные штаны, потом шоссы, а затем рубашку и тунику. В одежде солдата Эрик производил внушительное впечатление. Впрочем, пришла ей в голову неуместная мысль, в куда более легком одеянии любовника он тоже производил внушительное впечатление. Но в отличие от нее он не отмахивался от реальности: их могли обнаружить. Его пристальный взгляд заставил подняться и ее.

— Позволь мне, — проговорил он, когда она пыталась завязать шнурки своего платья. Розалинда с трудом глотнула воздух, когда его большие руки проворно затянули боковые разрезы ее платья, и не смогла произнести ни слова. Да и что говорить после такого потрясения? Что надо делать, когда человек, который только что дал ей ошеломляющее наслаждение, теперь возвращается к своей повседневной роли слуги и ратника? Как должна женщина обращаться к любовнику?

Эрик решил это за нее.

— Будет лучше всего, если ты уйдешь сейчас же, — сказал он, отступая от нее. Ей вспомнилось, что голова Эрика почти касалась низких стропил.

— Д-да, — согласилась она, еле шевеля губами.

Куда уж лучше, говорила она себе, осторожно спускаясь по лесенке и поспешно направляясь к выходу из конюшни. Хорошо бы унести отсюда ноги, пока никто не заметил ее отсутствия. Однако весь остаток дня Розалинда ощущала внутри ноющую пустоту от такого холодного расставания. И сейчас, когда вокруг нее рекой текли вино и эль, а вечерняя трапеза становилась все более шумной, она все размышляла, было ли ему так же тяжело видеть ее уход, как ей — уходить.

В этот момент поток ее сумбурных мыслей прервали.

— Я же сказал тебе, что сэр Гилберт спрашивал насчет эля, — слегка повысив тон, сказал ее отец, потому что в первый раз Розалинда не ответила. — Он хочет похвалить пивовара.

Розалинда повернула виноватое лицо к гостю:

— О, сэр Гилберт, благодарю вас за лестные слова. Я передам ему…

— Если бы вы оказали мне такую честь и проводили меня, я охотно скажу ему это сам.

Хотя отец и молчал, Розалинда видела, что отказываться не следует. С натянутой улыбкой она встала из-за стола и приняла предложенную Гилбертом руку. Когда они вдвоем выходили из залы, сзади слышались перешептывания, но Розалинда пыталась уверить себя, что это к лучшему. В конце концов, никто не станет связывать ее имя с Черным Мечом, если будут сплетничать о них с Гилбертом.

— Мы с вашим отцом беседовали о вас, — начал сэр Гилберт, когда они вышли во двор.

— Обо мне? — повторила она. Хотя в смысле его слов нельзя было усомниться, ее удивила такая дерзость.

— Умоляю вас не играть моими чувствами, леди Розалинда. Разумеется, вам известно, что я говорил с ним о вас. И конечно, вы знаете, что я стремлюсь к союзу между вами и мной и между нашими владениями — Стенвудом и Дакстоном.

Он остановился и в подтверждение сказанного крепко сжал ее руки. В лунном свете он казался серьезным и более привлекательным. Жестокая складка у рта исчезла в искренней улыбке, но тень скрывала выражение глаз.

Розалинда изо всех сил старалась сохранить любезную мину на лице. Сердце бешено стучало, но не из-за Гилберта. Если он и вызывал в ней какое-то чувство, то только гнев — за то, что выманил ее из залы под предлогом похвалы пивовару.

— Отец не обсуждал со мной эту тему, — ответила она, стараясь освободить руки.

— Но он говорил вам, что ищет для вас мужа.

— Да, — неохотно признала Розалинда. — Говорил.

— И хотя это всего лишь его странная причуда, он обещал вам свободу в выборе жениха.

Это напоминание вернуло Розалинде присутствие духа.

— Совершенно верно. Но вам следует понять, сэр Гилберт, что я еще не познакомилась с другими рыцарями, которых он мне назвал. Я, конечно, очень польщена вашим вниманием ко мне… лучшего комплимента и быть не может. Но я бы огорчила отца столь поспешным решением, когда он так великодушно доверил мне этот важный выбор.

Даже в темноте Розалинда поняла, что ответ ему не понравился. Но, не желая так просто отступаться, он продолжал настаивать более спокойным тоном:

— Прекрасная Розалинда, я только умоляю вас отнестись благосклонно к моему предложению. — Он поднес ее руки к губам и поцеловал ее пальцы. — Скажите лишь одно: не привлек ли ваше внимание кто-нибудь другой?

Розалинда мгновение колебалась, прежде чем ответить. Кое-кто не просто привлек ее внимание. Кое-кто украл ее сердце, и если она когда-нибудь сможет справиться с такой потерей, то лишь через много лет. Но как раз об этом сэр Гилберт не должен знать ни в коем случае. И никто другой. К тому же вопрос Гилберта относился лишь к тем благородным рыцарям, которые могли рассчитывать завоевать ее — а вместе с ней и Стенвуд.

— Я ни с кем еще не знакома, сэр Гилберт. Только с вами. Однако мой отец пригласил на турнир множество гостей и, без сомнения, пожелает обратить мое внимание на некоторых из них.

— Тогда я первый из их числа, — заявил он с улыбкой и шагнул к ней. В невольном испуге она сделала шаг назад.

— Так мы пойдем к пивовару? — нетерпеливо напомнила она.

— Сейчас.

И прежде чем она успела уклониться, он накрыл ей рот поцелуем.

Розалинда задохнулась от изумления и еще больше оскорбилась, когда его язык вторгся к ней в рот, прорвавшись между раскрытыми губами. Она отшатнулась назад, сердито вырывая из его рук свои.

— Как вы смеете… — выдохнула она, еле сдерживая слезы.

— Простите, Розалинда. Заклинаю вас простить мою пылкость. Если бы вы знали, как действует на меня ваша близость…

Она приготовилась ответить, что тогда ей бы лучше держаться от него на расстоянии, но внезапно передумала. Если слишком явно проявлять отчужденность, то отец, без сомнения, заинтересуется, в чем дело, и тогда начнутся расспросы. Он уже выражал недовольство ее постоянными попытками уклониться от всяких разговоров о возможном замужестве и воспримет холодность к сэру Гилберту как новое доказательство сопротивления браку вообще. Чего доброго, он даже возьмет назад свое обещание предоставить ей свободу выбора. Преодолевая отвращение, Розалинда обратилась к Гилберту, ожидавшему ответа:

— По-моему, нам лучше вернуться в залу.

— Но как же с пивным погребом? — настаивал кавалер. — Обещаю вести себя наилучшим образом, — добавил он, изобразив на лице то, что считал лукавой улыбкой.

Розалинда опустила глаза. Казалось бессмысленным отвергать его просьбу. Но когда она кивнула и затем двинулась в нужном направлении, подчеркнуто не замечая предложенной руки, ее чувства снова пришли в полнейшее расстройство. Влажный поцелуй сэра Гилберта вызвал у нее лишь тошноту. Ей было даже подумать противно, что она могла бы открыть рот для его непрошеных лобзаний, а ведь поцелуи Эрика волновали ее до глубины души. Она открыла не только рот, но и всю себя его смелым ласкам и целиком отдалась во власть безграничного наслаждения. Двое мужчин, оба молодые и привлекательные. Как это получается, что один оставляет ее холодной, а из-за другого в ней вспыхивает такое пламя?

Они прошли к погребу, не заметив в тени кожевни неподвижную мужскую фигуру. Эрик, не шевелясь, провожал их взглядом. Глаза его горели неистовой яростью, но в душе словно бушевал ледяной шторм.

Его жена и его враг! Это больше, чем может вынести мужчина, но разум напоминал, что пока надо сдерживаться. Все станет на место; еще не время действовать. Теперь он знал, кто его враг, кто замышлял повесить его как простого вора. Теперь этот человек наконец близко. Но нужно сделать все как подобает. Их вражда началась на поле чести. И там же она закончится. Он будет сражаться с Гилбертом на арене. Он откроет перед всеми свое имя и звание и вызовет врага на честный бой — бой насмерть.

Эрик проследил, как Розалинда и Гилберт вошли в погреб, затем заставил себя отвернуться. Его аппетит вдруг пропал, и поздний ужин в парадной зале потерял свою привлекательность. Он видел, как этот стервятник, Гилберт, целует Розалинду, и его выворачивало наизнанку. И все же хотя можно было выйти из темноты и преградить им путь, он так не поступил. Неужели жажда мщения полностью подавила в нем чувство чести? Не встать на защиту женщины, которую он любит…

Женщина, которую он любит!

При этом неожиданном признании он застыл на месте. Женщина, которую он любит. Неужели она покорила его? Он пытался найти хоть один разумный довод, который позволил бы отмахнуться от подобного вздора, но было уже ясно: это не вздор, а чистая правда. В своих многочисленных интрижках с женщинами он никогда не искал любви, хотя и не видел надобности избегать ее. А теперь его сердцем завладела женщина, с которой ему было так трудно, как ни с одной другой.

Незваные воспоминания о ней — обнаженной, принявшей на себя тяжесть его тела, снова затуманили разум. Каким сладостным был ее отклик на ласки! Как беззаветно она устремлялась навстречу его порыву! То было совершенное слияние двух душ, что-то особенное, что могло быть только у них двоих.

Но то было вчера. А сейчас?… Женщина, которую он любит, прогуливается с его злейшим врагом. Не сошел ли он с ума, дожидаясь, когда сможет сразиться с Гилбертом на поле чести?

Немалого труда стоило ему совладать со слепой яростью, которая требовала, чтобы он сейчас же, немедленно отыскал Гилберта из Дакстона и вышиб из него дух.

Время моего возмездия придет, говорил себе Эрик снова и снова. Мое время придет.

23

Казалось, странное напряжение охватило замок, хотя Розалинда не могла до конца понять почему. Возможно, причиной была безмерная усталость, которую еще усугубляли добродушно-безжалостные шутки отца и постылое присутствие сэра Гилберта. Однако дело было в чем-то другом.

Клив, в течение последних недель поглощенный своими обязанностями оруженосца и почти не приближавшийся к Розалинде, теперь все чаще и чаще оказывался рядом. Как раз этим утром он с удовольствием помогал копать ямки для зверобоя и мяты, которые она собиралась пересадить из леса. Хотя между ними почти восстановились легкие, дружеские отношения, сложившиеся в Миллуорте, он, казалось, все время наблюдает за ней.

И еще Эрик из Уиклиффа. Они не виделись со времени их свидания на чердаке конюшни. Какая-то частица ее существа чувствовала облегчение, что он не преследовал ее с тех пор, потому что Розалинда твердо знала: у нее не хватит сил отказать ему. И все-таки разочарование оказывалось сильнее облегчения. Он явно избегал ее, но почему? Это было как-то связано с Кливом, хотя такая мысль казалось нелепой. Вряд ли Эрик просто пошел бы на поводу у юного Клива. Но внутреннее чувство подсказывало: какая-то связь тут есть. Не будь Розалинда так занята приготовлениями к предстоящему приему гостей, беспокойство свело бы ее с ума. Но она сосредоточила все силы на хлопотах по хозяйству, стараясь унять тревожную игру воображения.

Только ночью, падая наконец в изнеможении на кровать, разрешала она себе роскошь отдаваться мыслям о загадочном Эрике. Когда ночь окутывала ее спасительной темнотой, в памяти всплывали минуты, которые они провели вместе. Притворяться перед собой не имело смысла. Она полюбила его, хотя из этого не могло выйти ничего хорошего. Как ни угнетала ее греховность собственных бесстыдных воспоминаний, она утешала себя тем, что, по крайней мере, перед Богом они с Эриком муж и жена. Но это было слабое утешение, потому что в конце концов год пройдет и нельзя будет больше откладывать неизбежное. Придется выйти замуж за кого-то другого. Уже начали прибывать гости на турнир — некоторые издалека, от границы с Шотландией. Розалинда знала, что должна выбрать одного из них в мужья; но знала она и то, что никогда не полюбит вновь.

— Сэр Эдольф — достойный человек, — заметил сэр Эдвард Розалинде, наблюдая за дюжим рыцарем, который тренировался на арене. — Он второй сын моего друга Роберта Блэкберна, лорда Вигена. И хороший боец, — добавил он восхищенно.

— Сразу видно, что он благородный рыцарь, — вполголоса со-гласилась Розалинда, хотя накануне она с неудовольствием отметила его обжорство и пристрастие к элю.

— Он бьется врукопашную, как дьявол, — продолжал отец, не подозревая, что дочери это неинтересно. Он рассеянно отошел в поисках сэра Роджера, в то время как Клив придвинулся ближе к Розалинде.

— Сэр Эдольф — достойный человек, — повторил он слова ее отца. — И он был очень рад с вами познакомиться.

— О! Ну а его сестра Маргарет была очень рада познакомиться с тобой, — колко ответила Розалинда, кинув ему лукавый взгляд.

— Она просто ребенок! — горячо запротестовал он и нахмурился, забыв о своем намерении подразнить Розалинду.

— Ей одиннадцать. Как раз подходящий возраст для помолвки. И она очень хорошенькая. Зачем же еще сэр Эдольф привез ее сюда, если не для того, чтобы найти ей титулованного мужа?

Клив ответил, испытующе взглянув на нее:

— На этих праздниках вас должно заботить не мое будущее и не ее, а ваше собственное. От этого не уйти, миледи.

— Почему-то каждый считает своим долгом напомнить мне об этом, — отпарировала она. Затем вздохнула и устыдилась своей резкости, увидев его хмурое лицо. — Прости меня. Мне не за что на тебя сердиться. Но понимаешь… — Она еще раз вздохнула, не в состоянии объяснить, почему чувствует себя такой несчастной.

— Похоже, что вы вообще не хотите выходить замуж, — сказал Клив спокойным тоном, не сводя с нее карих глаз. — Но вы же знаете, что этого не миновать. Для женщины и нет других путей. Если только… — Он запнулся, как будто не хотел произносить эти слова и даже подумать так. Затем его челюсти сжались, а глаза впились в побледневшее лицо хозяйки. — Не могло ли так случиться, что вы отдали свое сердце кому-то… кто для вас недостижим?

Возразить она не смогла: ее огромные глаза наполнились слезами, которые грозили вот-вот пролиться. Она отвернулась и ушла бы прочь, но рука Клива удержала ее на месте.

— Он все еще не дает вам покоя? — буркнул молодой оруженосец.

Розалинда подняла к нему лицо, на котором отражалось смятение чувств, бушевавших в ее душе.

— Нет, — прошептала она. — Он меня избегает. И очень упорно. — Проглотив комок в горле, она выдавила слабую улыбку:

— Не знаю, как ты этого добился, но знаю, что без тебя тут не обошлось. Видимо, я должна благодарить тебя…

Она резко повернулась и заспешила прочь от него. А Клив долго оставался на том же месте, глядя ей вслед, но думая о человеке по имени Эрик.

— Пресвятая Дева, ну где же мы их всех разместим? — бормотал конюший, глядя, как во двор конюшни вводили все новых верховых и вьючных лошадей. — Куда девать все эти доспехи? Поди-ка сюда, паренек. — Он подозвал Клива, который в качестве оруженосца должен был позаботиться об имуществе рыцарей из Холифилда. — Только тюки пока не распаковывай. Сперва перетащи эту поклажу под навес — вон туда, налево. Только поосторожнее, — добавил он. — Это пожитки сэра Гилберта, а он человек такой, что с ним шутки плохи. Не дай Бог, если наша госпожа ему достанется, — прибавил он шепотом.

Клив ничего не ответил конюшему на столь неуместные рассуждения. Он не очень им удивился. С первого взгляда становилось ясно, что с сэром Гилбертом Дакстоном лучше не иметь никаких дел. По глубочайшему убеждению Клива, леди Розалинда была слишком проницательна, чтобы выбрать себе в мужья человека вроде этого. Но ведь ей, кажется, вообще никто из них не нужен, подумал он, вспоминая их недавний разговор.

С самым пасмурным видом он привязал лошадей к ограде и двинулся к вещам сэра Гилберта. Розалинда должна будет сделать выбор, продолжал размышлять Клив, осторожно передвигая тяжелые тюки, хорошо упакованные в бумазею. Теперь она несчастна, но когда выйдет замуж и заведет ребенка…

При этой мысли он резко выпрямился, забыв о длинном свертке, который тут же свалился на пол. Ребенок? Мог ли быть ребенок от ее связи с Эриком? Он не подумал о такой возможности. А не из-за этого ли ее так сильно тревожит предстоящее замужество?

Не имея светского опыта и не зная женщин, Клив не мог судить, как поступают благородные леди в подобных обстоятельствах. Даже если бы Розалинда была влюблена в этого громилу, она, разумеется, не могла видеть в нем возможного мужа и отца своих детей. В глубокой задумчивости он рассеянно передвинул тяжелый узел на полу, а затем отпустил крепкое проклятие, потому что матерчатая упаковка ослабла и из нее вывалилась часть оружия. Виновато оглянувшись, он начал быстро собирать все обратно. Это были военные доспехи сэра Гилберта, понял он, и тот поднимет на ноги всех чертей, если узнает о случившемся.

Но, потянув за один из упавших мечей, он вдруг остановился. Меч выскользнул из ножен на пару дюймов, открыв основание клинка, и это был такой клинок, что невольно приковал внимание Клива. Медленно вытащил он широкий меч из простых ножен. Затем у него вырвался тихий свист восхищения. Меч был великолепен, как ни один из виденных Кливом раньше. Он не имел поражающей воображение рукояти, инкрустированной золотом или драгоценными камнями. Напротив, меч был совсем простой, и простота отделки сразу бросалась в глаза. Примечательным его делал сам длинный острый клинок: он был черным как смоль и выглядел зловеще, как полночь!

Клив уставился на меч, пытаясь извлечь какой-то смысл из неожиданного открытия. Могло ли быть случайностью то, что такой черный меч появился вслед за прибытием в Стенвуд человека по имени Черный Меч? Умом он понимал, что на свете может существовать не один черный меч, но все же не мог пренебречь возникшим у него недобрым предчувствием. Эрик был преступником, известным как Черный Меч, почему же тогда этим мечом владеет сэр Гилберт? Так и не найдя никаких объяснений, Клив вложил тяжелый меч обратно в ножны и быстро связал его с остальными. Оставшуюся работу он выполнил без проволочек, перетаскивая добро сэра Гилберта и разгружая лошадей с невиданной доселе расторопностью. Затем отвел лошадей во двор конюшни и поспешил на поиски единственного человека, который мог пролить свет на всю эту странную цепь событий.

Когда Клив отыскал Эрика, тот находился на крепостном валу и наблюдал за внешними воротами. Двор замка внизу был полон слуг и гостей. Кроме самого замка, для предстоящего празднества была отведена часть поля. Ряд косцов двигался поперек луга, с косами в руках; с этого расстояния они выглядели как муравьи за работой. Несмотря на многолюдье вокруг, Клив и Эрик были совершенно одни.

Когда юноша остановился перед ним, Эрик взглянул на него с любопытством:

— Если хочешь получить еще урок, надо подождать конца ужина. — Клив помедлил с ответом, и тогда Эрик всмотрелся в него более внимательно.

— Как ты получил имя Черный Меч? — без обиняков спросил юноша.

От прямого ответа Эрик уклонился.

— Я думаю, об этом достаточно легко догадаться. Почему ты спрашиваешь?

Темные брови Клива сдвинулись в одну линию, пока он изучал стоящего перед ним человека.

— Тогда где же твой черный меч?

При этих словах Эрик посуровел, и выражение его лица стало мрачным.

— А ты его нашел? Может быть, среди имущества кого-нибудь из гостей? — Клив мог не отвечать, потому что Эрик уже понял это. Глаза его стали холодными как лед, когда он пристально посмотрел на юношу:

— Ты расспрашивал рыцаря, который носит этот меч?

— Нет, я подумал, что лучше, если… — Он запнулся, не находя слов.

Открытие, что меч в Стенвуде, явно воодушевило Эрика, подкрепив его убеждение, что приближающийся турнир предоставит ему случай расквитаться с Гилбертом раз и навсегда. Но нерешительность Клива заставила его задать еще один вопрос:

— Сначала ты пришел ко мне. Почему?

Клив стойко встретил его тяжелый, сумрачный взгляд.

— Я подумал — конечно, только на миг, — что, может быть, сэр Гил… этот рыцарь и есть настоящий разбойник, раз он владелец этого меча. Но теперь, на мой взгляд, гораздо больше похоже на то, что этот меч он получил от тебя.

В его тоне слышалось презрение, но выражение лица было почти разочарованным.

— Да, — допустил Эрик, — сэр Гилберт получил меч от меня, если можно так выразиться. — Затем он пристально посмотрел в сторону поля, где намеревался отомстить за себя гнусному Гилберту. — Тебе лучше забыть про этот меч, Клив, и держаться от всего этого подальше.

— Всего этого? Что ты имеешь в виду?

Эрик стряхнул мрачную задумчивость и повернулся к юноше:

— Это тебя не касается.

— Раз это касается милорда Эдварда или миледи Розалинды, то должно касаться и меня.

Эрик почти улыбнулся в ответ на вызывающий взгляд юноши. Клив будет достойным человеком и храбрым рыцарем, подумал он снисходительно. У парня есть мужество и глубокое чувство верности. Все, чего ему не хватает, — это силы и опыта, а это придет со временем. Выражение лица Эрика стало почти одобрительным, когда он обратился к юноше:

— Сэру Эдварду я предан. Леди Розалинда… — Он остановился, тщательно выбирая слова. — Благополучие леди Розалинды для меня превыше всего. Я не желаю зла никому из живущих в Стенвуде.

Но от Клива было нелегко отделаться.

— Как же ты потерял свой меч? Не думаю, чтобы ты мог легко уступить такое прекрасное оружие. — Затем лицо юноши изменилось: новая мысль осенила его. — А он знает, что ты здесь?

Остатки добродушия Эрика окончательно улетучились.

— Сэр Гилберт скоро узнает об этом, но только от меня и ни от кого больше. Это ясно, Клив? — Ледяная угроза в его голосе повисла в воздухе, пока Клив обдумывал эти последние слова.

— Мне легче было бы хранить молчание, если бы я больше знал о тебе и твоих отношениях с сэром Гилбертом, — медленно ответил юноша.

— Твое недоверие ко мне очевидно с нашей первой встречи. А ты ждешь, что я доверюсь тебе в таких вещах, которые лучше держать при себе?

— По-моему, выбор у тебя небогатый, — расхрабрился юноша. — Стоит мне указать на тебя сэру Гилберту…

— Нетрудно заставить мужчину замолчать. А мальчика — тем более.

Эрик остался спокоен. Он был удовлетворен тем, что Клив побледнел от угрозы, но на него произвело впечатление и то, что паренек все еще не отступил.

— Я не могу допустить, чтобы ты нападал на гостей лорда Эдварда.

— У меня нет намерения застать его врасплох. Нож в спину — это не в моих привычках, так что можешь успокоиться на сей счет. Нет, мы с ним встретимся, потому что этого требует справедливость. Но встретимся на поле чести.

При этом удивительном высказывании Клив еще раз взглянул на Эрика:

— На поле чести? Но ты же не… — Он остановился и продолжил медленнее:

— Этот меч был твоим. И теперь ты хочешь встретиться с его нынешним владельцем на поле чести… — Его голос прервался, будто смутная догадка стала более отчетливой. — Ты рыцарь, так ведь? Или был им когда-то.

Эрик намеревался отрицать это, остаться верным тайне, которой он окружил себя с тех пор, как Розалинда отвергла самую мысль о возможности настоящего брака между ними. Он хотел быть для нее желанным независимо от своего происхождения и одновременно страдал из-за своего низкого положения в ее доме. Иногда он думал, что его план — только нелепый плод отчаяния и гордыни.

А в другие моменты был уверен, что скоро она будет принадлежать ему. Разве их свидание в конюшне не лучшее тому доказательство? Он все еще не хотел открывать слишком много правды; вот пусть сначала она одумается и даст волю своим истинным чувствам.

— Мое прошлое не имеет значения. Тебе следует заботиться только о будущем и знать, что я не замышляю ничего бесчестного по отношению к сэру Эдварду или леди Розалинде.

— Но против сэра Гилберта ты кое-что замышляешь, разве нет?

— Этот мерзавец меньше всего заслуживает звания рыцаря, — огрызнулся Эрик.

Клив оглянулся, явно выбитый из колеи тем, что сейчас узнал. Во дворе замка все было в движении. Его пристальный взгляд обострился, когда он заметил Розалинду. Она пересекала двор замка, и ее только что перехватил не кто иной, как сэр Гилберт собственной персоной. Эрик тоже увидел их внизу, и выражение его лица стало холодным, как зимняя вьюга.

— Только бы мне встретиться в бою с этим стервятником, — взорвался он, прибавив крепкое проклятие.

— Не думаю, что леди Розалинду может одурачить такой человек, как он, — заметил Клив, снова поворачиваясь к Эрику. Его брови недоуменно сдвинулись при виде бешеной ярости на лице собеседника. Затем пришло понимание, и слабая улыбка осветила юношеское лицо.

— Ей не следует поощрять его, — проворчал Эрик. — Она должна заниматься хозяйством, развлекать дам и держаться подальше от рыцарей.

— А как еще леди Розалинда сможет перекинуться словом с кем-нибудь из рыцарей, созванных сюда ее отцом? В конце концов, она должна сделать выбор. Возможно, она просто сравнивает их друг с другом — чему тут удивляться?

Эрик продолжал пристально следить за Розалиндой, и его глаза потемнели, когда сэр Гилберт поймал ее руку и прильнул к ней губами. Хотя она мягко высвободила руку, Эрик все мрачнел, глядя ей вслед, не замечая, что все это время за ним самим неотрывно наблюдает Клив.

Юношу продолжало тревожить благополучие хозяйки, но открытия последних минут заставили его взглянуть на вещи по-иному. Леди Розалинда должна выйти замуж — тут уж никуда не денешься. Ей не позволят выйти за кого попало. И она больше не девственница.

Но ее все еще влечет к человеку, которого она считает преступником, и он тоже страстно ее желает. Клив слегка покачал головой, ошеломленный тем, как неожиданно вырос Эрик в его глазах. Все теперь представлялось в другом свете.

— Я могу рассчитывать на твое молчание, мальчик?

Клив молча кивнул, его серьезный взгляд встретился с потемневшими глазами Эрика.

— Да, я буду молчать, пока от этого не может пострадать никто из Стенвуда.

24

Розалинда ничего не могла с собой поделать. Вечером, во время ужина, она украдкой наблюдала за Эриком и уже не сомневалась, что он намеренно избегает ее взгляда. Явившись довольно поздно, он быстро и с аппетитом поел, а затем ушел, не дожидаясь начала вечерних представлений. Теперь она намеревалась, не привлекая к себе особого внимания, удалиться из залы и разыскать его, хотя и сознавала, какая это глупость с ее стороны. Розалинда медленно обходила заполненную людьми залу и уже собиралась выскользнуть через дверь для слуг, но вдруг почувствовала, что кто-то потянул ее за рукав.

— А, Маргарет. — Розалинда увидела нерешительное личико младшей сестры сэра Эдольфа. — Тебе что-нибудь нужно?

Белокурая девочка посмотрела на нее с серьезным видом и тяжело вздохнула.

— Пожалуйста, не сочтите меня неблагодарной, — заговорила она, старательно подражая интонациям взрослой женщины, — только, по-моему, мне лучше бы уехать домой.

Сердце Розалинды мгновенно потянулось к девочке, которую в столь юном возрасте втолкнули в жестокий мир брачных и политических игр. Если тут приходилось несладко и взрослой женщине, то насколько же тяжелее вынести все это такой малышке? Дочь любого лорда — будь она взрослой женщиной или ребенком — всегда оказывалась предметом торговой сделки между мужчинами, наделенными правом решать ее судьбу. И хотя самой Розалинде отец предоставил такую роскошь, как окончательный выбор будущего мужа, но выбирать ей было дозволено только среди тех мужчин, которых назвал он. В сущности, она была не более чем орудием, обеспечивающим продолжение рода владельцев Стенвуда.

Однако судьба Маргарет казалась еще менее завидной, поскольку приданое ей предназначалось весьма скромнее. И в результате ее детскую прелесть теперь выставили напоказ в расчете, что именно ее чистота и невинность могут разжечь вожделение какого-нибудь важного лорда.

— Ах, если бы и я могла уехать с тобой домой, — призналась Розалинда с доверительной улыбкой.

— Но вы же дома, — возразила Маргарет. Затем на хорошеньком личике появилось понимающее выражение. — Ой, и вы не хотите выходить замуж?

— Ну, я бы не сказала, что совсем не хочу замуж. Только… — Розалинда остановилась, и горькая улыбка тронула ее губы. — Только, как и ты, я хотела бы большей свободы в выборе.

— А если бы вам разрешили выбирать, кого захотите, кого бы вы выбрали? — спросила девочка.

— О, трудно сказать. — Розалинда задумалась. — Во всяком случае никого из присутствующих здесь.

— А я знаю, кого бы я выбрала.

— Ты? И кого же?

После секундного колебания Маргарет придвинулась поближе:

— Вы ему не расскажете? Правда, не расскажете?

— Конечно нет.

— Ну тогда… Это Клив — оруженосец, у которого темные волосы. — И, как будто этого описания было недостаточно, Маргарет добавила с самым серьезным видом:

— И у него такие сверкающие глаза.

Розалинда никогда прежде не замечала сверкающих глаз Клива, но, взглянув в разрумянившееся лицо девочки, она поняла, что для Маргарет глаза Клива действительно сверкали. Как трогательна и прекрасна эта детская влюбленность. Тем не менее не стоило поощрять мечты, которым не суждено сбыться. Маргарет могли обручить и даже выдать замуж задолго до того, как Клив дождется посвящения в рыцари и его сочтут достойным такой чести.

— Его глаза сверкают потому, что у него горячий нрав, — сказала она, с сожалением глядя, как угасает воодушевление на лице Маргарет от этих слов. — И, кроме того, твой брат, конечно, подыскивает тебе более знатного мужа. А Клив всего лишь оруженосец.

Маргарет вздохнула:

— Если бы он даже был просто конюхом — мне все равно!

Последние слова Маргарет продолжали звучать в ушах Розалинды и после того, как она проводила юную гостью в ее комнату. Для этой невинной, хотя и не по годам серьезной девочки не имело никакого значения, что избранник ее сердца ей не пара. Более того, призналась себе Розалинда, ей самой тоже не было никакого дела до всех этих геральдических тонкостей. Она без колебаний связала бы свою судьбу с Эриком, если бы не мысль об ужасных карах, которые могли в этом случае обрушиться на его голову. Перед ее глазами возникла картина эшафота в Данмоу, где она увидела Эрика впервые. Даже связанный, он внушал страх. Ужас, благоговение и влечение боролись в ней. Но могла ли она тогда предвидеть, что эти чувства переплавятся в любовь? Могла ли она вообразить, что любовь к нему принесет такую немыслимую радость и невыносимую муку?

Она, которую все — в том числе и она сама — считали рассудительной и благонравной девушкой, повела себя как какая-то распутница, не способная обуздать свои чувства. Даже сейчас, когда он откровенно избегал встреч, Розалинда не могла противиться искушению — она должна его разыскать. Все, что ей сейчас нужно — это одно-два слова, убеждала она себя. Только бы взглянуть на него и убедиться, что его жизни ничто не угрожает.

Однако, торопливо проходя по двору к конюшням, Розалинда уже не пыталась себя обмануть. Слова не помогут обрести спокойствие.

Ей хотелось прикоснуться к нему и обнять его и чтобы он обнял ее; ей надо было почувствовать ровные, сильные удары его сердца. Она понимала, что это безумие, но взывать к разуму уже не имело смысла.

Розалинда нашла Эрика в конюшне, где он ритмичными, уверенными движениями чистил щеткой великолепного боевого коня. Ее появление было тут же замечено: оба — человек и конь — насторожились и повернули головы в ее сторону. Жеребец повел ушами, ударил оземь копытом и вскинул голову. Эрик только похлопал животное по могучей шее и вернулся к своему занятию.

— Какой прекрасный конь, — неуверенно начала Розалинда, еще не зная точно, что собирается сказать.

— У него превосходная родословная, — спокойно ответил Черный Меч.

Обеспокоенная его равнодушием, она подошла на шаг ближе.

— Родословная? — удивленно переспросила она. — Что ты можешь знать о его родословной, если он принадлежит Гил… кому-то из гостей? — поспешила поправиться Розалинда.

Эрик нахмурился и наконец повернул к ней голову:

— На такого красавца достаточно один раз взглянуть, чтобы понять: его род насчитывает не одно поколение великолепных боевых лошадей.

Розалинда в ответ молча кивнула, проклиная себя за то, что едва не назвала имя сэра Гилберта. В это время конь игриво толкнул Эрика носом в плечо, и Розалинда отметила:

— А он, кажется, весьма высоко ценит твои заботы.

Эрик пожал плечами и продолжил свою работу, но Розалинда не желала отступаться от намерения вовлечь его в разговор, а конь казался самым подходящим предлогом для этого.

— Скажи, это не его ты подкармливал яблоками в загоне в тот день?..

Тот день!

В тот день они занимались любовью на чердаке, который сейчас находился прямо у них над головой. Ее лицо загорелось жарким румянцем, а глаза не могли оторваться от лица Эрика. Конечно, он помнил тот день так же хорошо: его глаза потемнели и затуманились, а когда он заговорил, голос звучал приглушенно и был завораживающе ласков:

— Не такой уж это подвиг — приручить норовистое создание. Терпение и сладкая подачка — самый верный способ добиться покорности.

На его лице промелькнула горькая улыбка. Прислонившись к широкому боку коня и глядя в лицо Розалинде, Эрик произнес:

— Только иногда бывает трудно распознать, кто кого покорил.

Что верно, то верно, подумала Розалинда, и ее пронизала восхитительная дрожь желания. Он ее покорил, с этим не поспоришь. Он домогался, чтобы она купила его молчание «сладкими подачками» — поцелуями и кое-чем помимо поцелуев. Но, вовлекая ее в эту опасную игру, не угодил ли он сам в ловушку, расставленную для нее? Его насмешка над самим собой, казалось, свидетельствовала, что так оно и есть, — и все-таки он держался отчужденно.

— Эрик, — начала она, вознамерившись вернуть разговор к тому, что ее заботило больше всего, — до сих пор удача была на твоей стороне и тебя никто не опознал. Но завтра начинается турнир, и я боюсь, что ты не сможешь и впредь держаться подальше от сэра Гилберта.

— Тем лучше.

— Нет, не лучше! Если ты надумал затеять с ним поединок и таким образом свести с ним счеты, так ты должен знать, что отец никогда не простит тебе нападения на его гостя. Суд будет скорый и суровый.

— Пусть тебя это не беспокоит, Розалинда. Я вполне способен постоять за себя. Или, возможно, тебя волнует безопасность Гилберта?

Розалинда быстро преодолела короткое расстояние между ними и вцепилась в его тунику, комкая ткань в маленьком кулачке, — страх за него нашел выход в яростной вспышке:

— Не смей дразнить меня! Да по мне, пусть его хоть повесят, сэра Гилберта!

— А меня? Нет?

Одной рукой он обнял ее за плечи и прижал к себе. Розалинда ощущала его тепло, слышала ровные удары его сердца. И это напомнило ей другой раз, когда она, так же во власти ярости и страха, цеплялась за его тунику. На эшафоте в Данмоу ее поразили искры, подобные вспышкам молнии, что загорались между ними, и, испуганная своими чувствами, она оказалась не в состоянии даже назвать их. Многое произошло с тех пор между нею и Эриком, и теперь она знала, куда может завести подобный накал страстей.

— Вечно ты бросаешься спасать меня от петли, — тихо проговорил он, пристально глядя в ее поднятое к нему лицо. — Хотелось бы знать почему?

Потому что я тебя люблю, молча кричали ее широко раскрытые глаза. Потому что ты нужен мне, и я не смогу вынести, если потеряю тебя.

Словно услышав это безмолвное признание, он сгреб ее в охапку, еще крепче прижал к себе и спрятал лицо в ее волосах. Ничего не говоря, он прижимал ее к себе почти с отчаянием, и многое открывалось в их неистовом объятии. Розалинда чувствовала, как податливы ее мягкие формы под напором его литого тела. Она узнавала неукротимую силу, которая так легко могла подчинить ее себе, и властную мужественность, которой она уже и не пыталась сопротивляться.

Но порыв, который сейчас кинул их друг к другу, чем-то отличался от прежнего. Как и тогда, страсть поднималась из глубины, готовая вырваться на свободу, но в них нарастало и что-то другое. Прижавшись щекой к грубой шерстяной ткани, которая покрывала его грудь и уже слегка увлажнилась от ее нечаянных слез, Розалинда ощутила его поцелуй на своих волосах. Ее руки обвились вокруг его стана, и они прильнули друг к другу в молчаливом единении — каждому было достаточно присутствия другого, чтобы обрести душевный покой.

Покой и умиротворение… и столь редкостные сокровища она смогла найти именно с ним! Осознав это, Розалинда расплакалась уже не на шутку. Как отчаянно она в нем нуждалась! И ни тени сомнения у нее не оставалось: он находил такое же утешение, такой же покой рядом с ней. Это было так близко к совершенству — совершенству, о котором только можно мечтать!

О, пусть так будет всегда, молила она. Пусть так будет всегда. Но, почувствовав его судорожный вздох, она уже знала: этому не бывать.

— Роза… — глухо прозвучал его голос.

— Ш-ш-ш. — Она подняла к нему мокрое от слез лицо. — Я хочу только одного — чтобы ты остался в живых. Будь осторожен. Я ничего больше не прошу у тебя — только это.

Эрик зажал ее лицо между ладонями и долго смотрел в ее огромные глаза. Затем он наклонился, чтобы поцеловать ее. То был долгий, нежный поцелуй, который был исполнен самого могучего желания, но в котором, странным образом, отсутствовала страсть.

— Я останусь в живых, Розалинда. Не бойся…

Он замолчал, потому что в темноте послышались голоса.

— Мне надо идти, — прошептала она и, на мгновение прильнув к нему в жарком поцелуе, оттолкнула его и поспешила во двор.

Обогнув угол конюшни, она увидела мужчин, которые шли ей навстречу; был среди них и сэр Гилберт. Розалинда остановилась так резко, что они были вынуждены сделать то же самое.

— О, леди Розалинда, — галантно поклонился сэр Эдольф, глядя на нее с удивленной улыбкой. — Какая приятная неожиданность?

— Добрый вечер, сэр Эдольф, — ответила она, в то же время пытаясь найти мало-мальски убедительный предлог, который мог бы послужить оправданием для ее присутствия около конюшен. Она бросила беспокойный взгляд на сэра Гилберта, который пребывал в задумчивости, но затем сочла за благо вернуться к общему обмену любезностями.

— И всем вам, милорды, добрый вечер. Надеюсь, вы остались довольны ужином?

— Ужин был великолепен, миледи.

— Угощения просто превосходны! — подхватил другой, по-хлопывая себя по животу.

— Воистину превосходны, — не замедлил признать и сэр Гилберт. — Но что привело вас к конюшням в такой поздний час? И без сопровождения?

— К конюшням? Ах да! — Розалинда надеялась, что ее улыбка выглядит достаточно непринужденной. — Один конюх сильно обжег себе руку, и мне пришлось им заняться. Я наложила ему повязку с целебным бальзамом. — Говоря это, она начала медленно отступать от конюшни, упорно пытаясь отвлечь их своей болтовней.

— Я понимаю, господа, что, как и большинство мужчин, вы не слишком высоко цените искусство врачевания, вас не интересуют ни сады целебных трав, ни лекарские кладовые… по крайней мере, пока у вас самих не возникнет в них нужда. Но для меня это предмет особой гордости — травы, которые я выращиваю, а также снадобья, которые умею из них готовить. Кстати, не желает ли кто-нибудь из вас осмотреть мою лекарскую кладовую?

Первым откликнулся Гилберт:

— Я был бы счастлив туда попасть.

Он выступил вперед и предложил ей руку.

На миг Розалинда растерялась. И так было достаточно трудно поддерживать эту видимость беседы, даже когда они все тут; не хватало еще оказаться наедине с сэром Гилбертом! С другой стороны, она не могла быть уверена, что Эрик успел покинуть конюшню. Нельзя же было допустить, чтобы сэр Гилберт обнаружил его там, в стойле, возле собственного боевого коня.

— О, я не имела в виду, что мы отправимся туда сейчас же, — рассмеялась она. — У меня нет с собой ни факела, ни лампы, а там сейчас темно. Однако мы могли бы пойти туда завтра, если вы не раздумаете.

— Но ведь завтра турнир, — заметил сэр Эдольф, явно довольный тем, что Гилберт зря старался и его попытка уединиться с Розалиндой сорвалась.

— Тем более пусть он отправится посмотреть на все эти зелья! — захохотал сэр Эндрю Биллингем. — Мне будет намного легче выполнить свои планы, если Гилберт Пул не появится на ристалище!

После этих слов разгорелся шутливый спор, участники которого стремились перещеголять друг друга веселой похвальбой и задорным взаимным поддразниванием. Однако, когда группа замешкалась перед входом в парадную залу, Розалинда почувствовала, что благодушие начинает изменять собеседникам. Ее глаза задержались на раздраженном лице Гилберта.

— До чего ж было бы приятно снова увидеть вас выбитым из седла, как тогда в Лондоне… — насмешливо обратился один из рыцарей к сэру Гилберту.

— Вас в Лондоне постигла неудача? — спросил сэр Эндрю. — Я не слышал.

Угрожающее выражение промелькнуло на лице Гилберта, но когда он обернулся к сэру Эндрю, его черты казались совершенно спокойными.

— Это было небольшое упущение с моей стороны, которым и воспользовался этот счастливчик. Ничто не могло бы доставить мне большее удовольствие, чем новая встреча с ним на арене. Вот тогда бы мы и посмотрели, кто останется победителем. — Он улыбнулся, но Розалинда подумала, что его улыбка выглядит явно вымученной. — К несчастью, с тех пор я его больше не встречал. Как видно, он не желает рисковать — опасается, что в следующем поединке ему не так повезет.

— Что-то не похож он был на человека, который станет опасаться кого бы то ни было, — шепнул тот же рыцарь сэру Эндрю, но Розалинда это услышала. Однако сэру Гилберту он ответил примирительно, сказав только:

— Возможно, вы правы.

Когда Розалинда вошла в залу, рыцари сразу же разошлись по своим местам, и она не заметила, какой злобой дышало лицо сэра Гилберта. Одна из многочисленных охотничьих собак, сновавших здесь, постаралась прокрасться мимо него, но получила жестокий пинок и отлетела с жалобным визгом. С грязным проклятием Гилберт резко повернулся на каблуках и отправился разыскивать отведенную для него спальню.

Клив отпустил юного пажа спать, решив задержаться в зале будто бы для того, чтобы подавать вино, на самом же деле он хотел дождаться, пока сэр Эдвард сможет уделить ему минуту.

Весь вечер гости усердно наливались элем и вином, хотя Клив заметил, что сэр Эдвард и его люди пили весьма умеренно. Придет утро, и многие головы будут гудеть с похмелья, но в отряде Стенвуда таких не окажется. Клив не мог не восхищаться сэром Эдвардом, тем, как тот изобретательно строит свои планы. Как говорил Эрик: надо знать сильные и слабые стороны неприятеля. Сэр Эдвард надеялся ослабить своих будущих противников, сохранив собственную сплоченную силу. Хотя это и невеликое преимущество, но, говорил тот же Эрик, порой достаточно совсем маленького перевеса, чтобы обратить поражение в победу.

Вспомнив о человеке по имени Эрик, Клив задумался. В Эрике было скрыто гораздо больше, чем видят окружающие, и шестое чувство подсказывало молодому оруженосцу, что завтра могут обнаружиться самые невероятные вещи.

По знаку седовласого лорда Клив вскочил и бросился к нему с кувшином вина, чтобы наполнить опустевший кубок.

— …наилучшим образом. Для этого у меня людей достаточно.

— Эдвард, Эдвард, — вздохнул лорд Вирджил, качая головой. — Тебе будет довольно трудно управиться с людьми сэра Гилберта. И ты еще рассчитываешь, что сможешь одолеть меня и моих молодцов?

Он хихикнул, поднес полный кубок ко рту, осушил его одним глотком и со стуком поставил на стол, потом вытер рот рукавом и поднялся с места.

— Должен похвалить твое вино. Я не юнец, которого так легко свалить. — Ухмыльнувшись, он поклонился сэру Эдварду и удалился нетвердой походкой, невнятно бормоча по пути о своих славных рыцарях и об их многочисленных победах.

Откинувшись на спинку кресла, сэр Эдвард смотрел, как покидает залу его старый друг.

Свечи в канделябрах медленно догорали, и только несколько рыцарей еще засиделись около камина за вином и игрой в кости. Понимая, что настал благоприятный момент, Клив, все еще с кувшином в руке, осторожно приблизился к задумавшемуся лорду Стенвуду. Сэр Эдвард рассеянно подал ему знак, что тот может идти, но юноша остался на месте, и тогда лорд вопросительно взглянул на него:

— Ну, паренек, в чем дело?

— Простите мою дерзость, милорд, но не могу ли я сказать вам пару слов?

— Час поздний… Впрочем, говори.

— Видите ли… — Клив запнулся в неуверенности, не зная с чего начать. — Это… о леди Розалинде. Вашей дочери, — добавил он как бы для пояснения.

— Действительно, леди Розалинда — моя дочь, — сэр Эдвард явно забавлялся. — Так что же ты о ней хочешь сказать?

— Ну, она и я, мы давно знаем друг друга. Она всегда была ко мне так добра, и я был бы счастлив даже жизнь отдать за нее.

— Ты доказал это.

Почерпнув силу в дружелюбном приеме сэра Эдварда, Клив набрался храбрости и перестал запинаться.

— Дело в том, — начал он очертя голову, — что хотя она и женщина, но совершенно необыкновенная. Она сказала, что вы позволили ей выбрать себе мужа. Только я хотел бы умолять вас, потому что хорошо ее знаю, не обходиться с ней слишком строго, если ее выбор покажется вам неблагоразумным.

Сэр Эдвард взглянул на него с любопытством:

— Прежде всего, юный Клив, я должен поблагодарить тебя за неустанную заботу о моей единственной дочери. Тем не менее я должен вывести тебя из заблуждения, в котором ты, по-видимому, пребываешь. Розалинда выбирает мужа из числа тех лордов, которых я заведомо считаю приемлемыми.

— Да, милорд. Я понимаю это, милорд… — Клив снова растерял боевой дух. — Только леди Розалинда…

— Не сомневаюсь, что она с удовольствием расширила бы свои возможности выбора. Подобно тому, как это некогда происходило с ее матерью, Розалинда хотела бы при любой моей уступке добиваться большего и использовать мою снисходительность к ней против меня же. — Он бросил на Клива пронзительный, но благожелательный взгляд. — Разумеется, немало молодых мужчин охотно взяли бы в жены такую девушку, как она. Я уверен, ты можешь понять — мне остается ограничить ее выбор теми мужчинами, которых я считаю подходящими для нее.

Отодвинув тяжелое кресло, он поднялся и с улыбкой сказал Кливу:

— Посуди сам, юноша. За годы твоей жизни тебе повстречается много женщин, прекрасных лицом и с нежным голосом. Но ведь ты никак не сможешь заполучить их всех. Так что для тебя же будет лучше, если этот урок ты усвоишь сейчас.

Кинув на прощанье Кливу суровый взгляд, он повернулся к ушел.

А Клив, только что собравшийся запротестовать, так и остался стоять с открытым ртом. Он же не о себе хлопотал, поведя речь столь окольным путем, а об Эрике. Но, кого бы это ни касалось, было очевидно, что в столь важном вопросе сэр Эдвард намеревался ограничить выбор Розалинды лишь самым узким кругом назначенных им претендентов и не собирался позволять ей выходить за пределы этого круга.

Вздохнув, Клив взял пустой кубок сэра Эдварда и кувшин, чтобы отнести их назад в кладовую. Теперь он понимал, что свалял дурака, столь опрометчиво обратившись к сэру Эдварду, и испытывал к лорду живейшую признательность за то, что тот не устроил ему суровый разнос. В который уже раз Клив возблагодарил своего святого покровителя, который привел его на службу к такому справедливому лорду, как сэр Эдвард Стенвуд.

Но такая справедливость могла привести к тяжелым последствиям. Пусть уж лучше леди Розалинда покорится судьбе: чем бы ни кончилось завтра дело между сэром Гилбертом и Эриком, последнее слово в том, что касается выбора мужа для нее, останется за ее отцом.

25

Задолго до восхода солнца в поместье Стенвуд-Касл уже кипела жизнь. Луга под темным розовеющим небом были еще мокрыми от росы, когда жители окрестных сел начали стекаться к палаткам и шатрам, установленным вокруг арены для рыцарского турнира и огороженной части поля, предназначенной для рукопашной схватки. Еще со вчерашнего дня в закрытых ямах запекались в углях целые туши свиней и бычков, и теперь многочисленные группы работников усердно раскапывали землю, чтобы добраться до хорошо пропеченных туш. Собаки путались у всех под ногами, ожидая, когда и им что-нибудь перепадет от предстоящего праздника; через открытые ворота замка в обоих направлениях тек непрерывный поток повозок, пешеходов и снующих всадников.

Розалинда также поднялась еще затемно. Она распоряжалась доставкой разнообразной снеди на площадку поблизости от арены, специально отведенную для этой цели, и была бесконечно признательна Седрику, который, с присущей ему невозмутимостью, присматривал за отправкой множества бочек с элем и вином. Понаблюдав, как отъезжают одна за другой повозки, доверху нагруженные караваями хлеба, громадными кругами сыра и корзинами фруктов, Розалинда решила, что тут она может быть спокойна: Эдит и Мод сумеют доделать эту работу и без ее присмотра. Они доставят угощения на поле, разместят их на дощатых столах и позаботятся, чтобы никто не остался обделенным.

Однако, перепоручив столь важное дело своим помощникам, Розалинда не почувствовала никакого облегчения. Получалось, что ей теперь просто нечем заняться — разве что своим нарядом. И ее сразу же обуяла жажда деятельности. По крайней мере, когда дел выше головы, не приходится без конца изводить себя мыслями об ужасных событиях, которые могут приключиться. А эти убийственные мысли терзали ее всю ночь.

Впрочем, Розалинда понимала: станет ли она искать забвения в хлопотах или в праздности — от судьбы не уйдешь. Что бы Черный Меч ни предпринял против сэра Гилберта — когда это произойдет, никто не спасет его от грозы, которая неминуемо разразится, что бы ни сказала и ни сделала она сама.

Всю ночь напролет Розалинда молилась и плакала, неустанно перебирая четки. Сколько раз вскакивала она с постели, набираясь решимости отыскать отца и все ему открыть, раз навсегда покончив с убийственной неизвестностью. Но каждый раз колебалась, не зная, чего ей больше страшиться: того, что отец расправится с Эриком, или того, что сам Эрик не простит ей, если из-за ее вмешательства он упустит шанс отомстить. Розалинда достаточно хорошо понимала: даже если он потерпит неудачу, а ее отец почему-либо пощадит его жизнь — Эрик все равно не покинет Стенвуд, пока не отомстит сэру Гилберту и не объявит ее своей женой.

Возвращаясь к себе в спальню, Розалинда неохотно признала жестокую истину: то, что произойдет сегодня, — не в ее власти. Эрик и Гилберт столкнутся. Это неизбежно. И лишь потом она должна будет искать пути к спасению, если останется что спасать. На что она могла надеяться? Если Эрик расправится с сэром Гилбертом, ему нечего ждать пощады от ее отца, а если сэр Гилберт одолеет его…

Не будучи в силах даже в мыслях примириться с любым из этих исходов, Розалинда позволила своей душе поддаться спасительному оцепенению. Почти бессознательно совершая заученные движения, она вошла в спальню, сняла рабочее платье, налила немного воды из оловянного кувшина в лохань и, встав в нее, быстро вымылась. Расчесав длинные волосы, она не стала заплетать или укладывать их вокруг головы. Поверх чистой сорочки она надела платье, которое перешло к ней от матери, этот наряд доставали из сундука только в особо торжественных случаях. Ткань платья — полотно редчайшей выделки — переливалась на свету всеми оттенками темной синевы — от цвета вечернего неба до мерцающе-черного. Благодаря шнуровке из золотых и серебряных нитей платье плотно облегало стройный стан. Широкая кайма вокруг ворота была расшита таким образом, что производила впечатление великолепного ожерелья, которое полностью закрывало ее плечи. Надев узорный серебряный пояс с ключами на нем, она знала, что выглядит почти как королева.

Однако Розалинда чувствовала себя скорее рабыней, чем королевой, ибо знала, что она — впрочем, как и любая высокородная леди — только пешка в игре, которую ведут между собой мужчины. В ее отношениях с отцом, Эриком, Гилбертом, даже с Кливом — для любого из них ее желания всегда окажутся на втором месте после их собственных. Королева всего лишь пешка в монарших играх.

Стук в дверь прервал ее мрачные размышления, когда она только что успела зачесать волосы назад и закрепить их на затылке.

— Повозка ждет, миледи. Вы готовы?

— Готова, Седрик, — ответила она и вздохнула. Затем с высоко поднятой головой, горделиво выпрямив спину, шагнула к выходу — ей предстояло увидеть, как ее единственный, ее любимый встретит свою судьбу.

— Как все великолепно, правда, миледи?

Пока Седрик вез ее в маленькой повозке по направлению к главному шатру, он то и дело принимался выражать свои восторги, слишком захваченный шумом, суетой и многолюдьем, чтобы заметить отсутствие отклика с ее стороны.

— Эдит и Мод прекрасно управляются с кухней. Пажам приказано глядеть в оба и следить за порядком, где они ни окажутся. Для отца Генри и двух странствующих монахов поставлена специальная палатка, чтобы они могли оказать помощь тем, кому она понадобится. Я послал туда два бочонка воды и большой запас полотна для перевязок, — возбужденно частил Седрик. — Все оруженосцы, конечно, с лошадьми и раскладывают по местам оружие.

— А следует ждать, что кому-нибудь понадобится перевязка? — тихо спросила Розалинда.

Седрик бросил на нее быстрый взгляд, затем пожал плечами:

— В рыцарских поединках всякое бывает. Кто упал неудачно с лошади, кто копье плохо выставил… Но рукопашная схватка… — он остановился, как будто тщательно обдумывая слова. — Рукопашная схватка только игра. Лорды-предводители отрядов дружны между собой, их искусство в том и заключается, чтобы изобразить настоящее сражение, но так, чтобы не возникало серьезных опасностей для участников. Случается, конечно, что кто-нибудь слишком разгорячится и так войдет в раж, что его сразу и не остановишь. И потом, многих мужчин хлебом не корми, дай подраться. Так этих молодцов тренируют для войны. Так что если уж рукопашная началась, того и жди, что кому-нибудь пустят кровь. Но чтобы убили кого — это редко бывает, — добавил он как бы в утешение.

Для Розалинды это было слабым утешением. Когда она вышла из повозки и двинулась к помосту для зрителей, у нее дрожали колени и сосало под ложечкой. Однако не сам по себе рукопашный бой внушал ей такую тревогу. Она верила, что и Эрик, и отец достаточно искусны, чтобы защитить себя от чрезмерно горячих противников, которые могли оказаться у них на пути. Но в ходе этой игры Эрику вполне мог представиться случай, которого он так ждал, — возможность приблизиться к Гилберту.

Если бы Розалинду так не терзало беспокойство, она могла бы получить немалое удовольствие, созерцая поединки турнира. Один за другим на арену выезжали рыцари, которых сэр Эдвард считал достойными столь ценного приза, как рука его дочери.

Пришпорив скакунов, соперники устремлялись навстречу друг другу. Конский топот и крики многочисленных зрителей становились все громче, и нарастающее возбуждение толпы каждый раз достигало предела, когда противники сталкивались. Бывало, что ломалось древко копья. Как правило, рыцарь, выбитый из седла, падал на пыльную землю, самостоятельно встать на ноги он не мог — тому препятствовала либо рана, либо просто тяжесть собственных доспехов и оружия, — и тогда оруженосцы спешили оказать ему помощь. Победитель же отъезжал на исходный рубеж в конце поля в ожидании вызова от следующего соперника.

Медленно, но неуклонно число всадников на арене уменьшалось, и наконец их осталось всего двое. Превозмогая мучительную головную боль, Розалинда следила, как двое могучих рыцарей готовятся к решающему поединку. Головы обоих были спрятаны за кольчужными капюшонами и стальными шлемами, но она узнала их по развевающимся знаменам: цветами сэра Эдольфа, восседающего на могучем боевом коне гнедой масти, были синий и золотой, а у сэра Гилберта — золотой и черный. Под седлом у него был огромный черный жеребец, с которым вчера был в такой дружбе Эрик.

Розалинда не заметила, как позади нее поднялся с места Клив, не слышала, как молилась Маргарет, чтобы победителем стал ее брат. Она понимала только одно: если Гилберт будет выбит из седла, а то и ранен — пусть даже не очень тяжело, — он не сможет принять участие в рукопашной. А тогда никакой стычке между ним и Эриком не бывать! Вцепившись руками в подлокотники кресла и подавшись вперед, Розалинда застыла в напряженной неподвижности.

По сигналу рога оба коня сорвались с мест, понукаемые всадниками, и устремились к центру поля, набирая скорость. Двое рыцарей привстали в стременах, пригнувшись вперед, держа щиты наготове и угрожающе выставив копья. Их столкновение ознаменовалось треском ломающегося древка, которое ударилось о сталь, и воплями сотен глоток. Менее чем через секунду всем уже было ясно, кто победил, хотя Розалинде, наблюдавшей, как коренастая фигура сэра Эдольфа качнулась в седле назад, а затем головой вниз соскользнула на землю, казалось, что это длится бесконечно долго.

— Нет! — закричала Розалинда, бессильно колотя кулаками по креслу. — Нет!

— Эдольф! — в это же время воскликнула Маргарет, в страхе вскочив с места.

— Тише, с ним не случилось ничего страшного, — уговаривал Клив девочку, удерживая ее на месте: она была готова броситься к своему поверженному брату.

— Пусти! — умоляла Маргарет, заливаясь слезами и пытаясь вырваться.

— Вы разве хотите унизить его еще больше своим появлением на поле? По-вашему, ему понравится, если сейчас вокруг него будет суетиться девочка? — В это время Эдольф пошевелился, перекатился на бок и с помощью оруженосца сумел подняться и встать на ноги. — Вот видите, — сказал Клив, отпуская Маргарет, у него все в порядке.

Когда девочка неохотно уселась на место, потихоньку вытирая слезы, Клив обратил внимание на Розалинду.

— Миледи?.. — спросил он, заметив ее побледневшее лицо с широко раскрытыми глазами. Проследив за ее взглядом, прикованным к торжествующему Гилберту, Клив нахмурился и шагнул к ней ближе. — Миледи, вы так сильно надеялись, что победителем турнира сегодня станет сэр Эдольф?

Розалинда вздрогнула от неожиданности; она и не подозревала, что он совсем рядом.

— Сэр Эдольф? — повторила она в замешательстве. — Нет… то есть… — Она вздохнула и еще раз бросила быстрый взгляд на сэра Гилберта, который принимал поздравления от толпившихся вокруг него рыцарей, включая ее отца.

— Я надеялась, что сэр Гилберт проиграет, — прошептала Розалинда.

— Не вы одна, — пробормотал Клив. В голосе его звучала столь явная и неожиданная досада, что это ее насторожило. Удостоверившись, что внимание Маргарет теперь сосредоточено совсем на других предметах, Розалинда обратилась к Кливу:

— Тебе чем-то не нравится Гилберт?

Клив пожал плечами, сомневаясь, следует ли ему признаваться, что дело совсем не в этом.

— В нем есть что-то такое, что мешает отнестись к нему с подлинным уважением, — загадочно ответил он.

— И все же он — уважаемый рыцарь и искусный воин.

— Для мужчины этого недостаточно, — возразил мальчик. — У меня почему-то вызывает сомнения его честь.

Честь… Розалинда сразу же вспомнила одну из своих стычек с Эриком. Тогда она бросила ему в лицо обвинение, что у него нет чести, — обвинение, порожденное страхом и гневом. Но он ошеломил ее ответным ударом, заявив, что именно она поступает не по чести, если нарушает обет, принесенный в день весеннего обручения. Возможно, обрушивая друг на друга эти упреки, каждый из них в чем-то был прав. Но сейчас, не имея к тому ни единого основательного повода, Розалинда, как и Клив, была убеждена, что Гилберт — человек, начисто лишенный чести.

— Так или иначе, победитель сегодня он. А это значит, что завтра, во время рукопашной схватки, он будет в самой гуще сражения, — прошептала она обреченно.

— Да уж, во время рукопашной… — угрюмо повторил Клив, снова возбудив любопытство Розалинды.

— Ты знаешь что-нибудь насчет рукопашного боя? — спросила она нерешительно. — Затевается… что-то ужасное?..

Клив долго созерцал поле, подготовленное для рукопашной, и лишь потом обернулся к своей госпоже. В тени от навеса Клив почему-то казался старше Розалинды. Сейчас он уже больше походил на мужчину, чем на мальчика. И когда он заговорил, слова прозвучали по-взрослому, чуть ли не покровительственно.

— Чему быть, того не миновать, леди Розалинда. Человек остается самим собой и делает то, что должен делать… и не стоит рассчитывать на иное. — Затем неожиданно он взял руку Розалинды и, низко склонившись, поцеловал ее:

— С вашего разрешения, миледи, я должен вернуться к своим обязанностям.

Перед уходом он напоследок снова бросил на Розалинду беспокойный взгляд — и снова это был мальчик, которого она знала так много лет.

— Постарайтесь не волноваться, миледи. Этим делу не поможешь.

— А молитвы помогут?

Он пожал плечами:

— Трудно сказать. Во всяком случае они не повредят.

Если рыцарский турнир был воспринят с одинаковым восторгом и обитателями замка, и окрестными жителями, то одно ожидание рукопашного боя довело их до лихорадочного состояния. По краям просторного поля развевались знамена: у сэра Вирджила Райзинга — красное с белым, у сэра Эдольфа Блэкберна — сине-золотое; у сэра Гилберта — черное с золотом, а у ее отца — зеленое с золотом. Рыцари занимали места в общем строю с ратниками. В этом бою все должны были сражаться только пешими, чтобы в славной мужской забаве могло участвовать больше бойцов.

Даже со своего места на другой стороне поля Розалинда без труда различала Эрика среди людей Стенвуда. Его высокий рост и мощное телосложение притягивали ее взгляд, словно магнит; она смотрела на него, одетого в боевую кожаную тунику, и чем дальше, тем сильнее ею овладевал страх. Ничем хорошим это не кончится, думала она. Только бедой.

Однако, сколько ни убивайся, изменить ход событий не в ее власти. Протрубил рог, и отряды отступили назад, за свои знамена, готовые начать сражение. Все, кто до сих пор еще мешкал у столов с угощениями, быстро набили полные рты и бросились искать удобное место, чтобы полюбоваться сражением. Затем над полем из конца в конец пронесся более низкий и мощный сигнал рога, и притихшее было поле наполнилось шумом сражения.

Розалинда не могла усидеть на месте, когда противоборствующие отряды ринулись вперед, размахивая своими орудиями и выкрикивая боевые кличи своих домов. Когда послышались первые удары металла о металл, лязг мечей и глухой стук дубинок, она заломила руки, чувствуя, как поднимается к горлу тошнота от страха и отвращения. Однако невозможно было отвести взгляд от захватывающего зрелища, когда волны атакующих сошлись, готовые по доброй воле крушить человеческую плоть. Несмотря на то что поле было заранее полито водой, которую заблаговременно подвезли сюда в бочках, пыль взвихрилась, когда отряды устремились на прорыв обороны противников. Розалинде было известно, что целью каждого отряда был захват чужих знамен. Побежденным надлежало тут же покинуть поле, и так должно было продолжаться до тех пор, пока на поле не останется один отряд-победитель. Но знала она еще и то, что для двух участников сражение не будет игрой.

В начале рукопашной Розалинда видела Эрика справа от сэра Эдварда. Он орудовал дубинкой, сметая все на своем пути. Когда поднялась пыль и ряды сражающихся перемешались, она потеряла его из виду и была близка к панике. Только увидев на другом конце поля знамя Гилберта и его отряд, еще не столкнувшийся с силами Стенвуда, она поняла, что неизбежная схватка между Гилбертом и Эриком пока не началась.

А тем временем мысли Эрика, находившегося в самой гуще возбужденных, но добродушных бойцов, тоже были поглощены предстоящей встречей с Гилбертом. Сама по себе эта перспектива ничуть не страшила его. По сути, он так жаждал оказаться лицом к лицу с этим мерзавцем, который готовил ему столь позорную гибель, что сейчас ему приходилось заботиться лишь об одном: как бы в нетерпеливой жажде поскорей добраться до Гилберта не покалечить ненароком кого-нибудь из тех, кто был у него на пути. Молниеносным движением правого плеча вниз он принял удар длинного меча одного из рыцарей Райзинга на свою прочную дубинку. Затем с легкостью, которая дается лишь многолетним опытом, сделал стремительный выпад и резким толчком выбил вверх меч из рук изумленного противника.

Когда рыцарь попытался вновь завладеть своим мечом, Эрик опрокинул его на землю сильным ударом по голени, а затем приставил к его груди конец своей дубинки.

— Объявляю вас пленником Стенвуда, — коротко уведомил он побежденного рыцаря и двинулся дальше, не пожелав даже оглянуться и удостовериться, что тот покинул поле, как того требовали правила игры: его ждала другая, куда более важная игра.

Когда Эрик ринулся вперед, чтобы встретить свою следующую жертву, он заметил с мрачным удовлетворением, что золотое с черным знамя Гилберта тоже продвинулось к середине поля. Слева крушил противников сэр Эдвард, и это подстрекнуло Эрика усилить напор. Одного бойца он вывел из строя сильным ударом локтем в грудь, другого остановил на бегу, резко выдвинув свою дубинку; споткнувшись о неожиданное препятствие, тот рухнул на землю. Красноречивыми движениями Эрик изобразил мнимые «смертельные» удары в грудь каждого из них, после чего переступил через распростертые тела и устремился дальше, силой прокладывая себе путь к предстоящему возмездию.

Когда войска сэра Вирджила слегка подалось под неистовым натиском Эрика, боевые силы Стенвуда несколько переместились вправо и в результате удалились от сэра Гилберта, который теперь теснил ратников сэра Эдольфа. Эрик растерянно смотрел на другую сторону поля, на того единственного человека, кого решил встретить с оружием в руках. Однако ему пришлось отложить на время исполнение своих замыслов, поскольку над ухом уже раздавались громогласные приказы сэра Роджера:

— Правый фланг! Бери их в кольцо! Отрезай Райзингу путь к отступлению, а мы пока рванем прямиком к знамени!

В первое мгновение Эрик не двинулся с места и только бросил яростный взгляд на черно-золотое знамя Дакстона. Он похлопал по вложенному в ножны мечу, который висел у него на боку, и тут его грубо подтолкнул сэр Роджер:

— Шевелись, парень! Делай как сказано!

Эрику потребовалась вся сила воли, чтобы не обратить свою дубинку против распалившегося капитана. Роджер не был ему врагом, и Эрик это знал. В бешенстве он стиснул зубы и сосредоточился на задаче.

— Эй! Наша берет! Наша берет! — разнесся крик сэра Эдварда, когда изрядно потрепанный отряд сэра Вирджила удалось зажать между двумя рядами Стенвуда.

Будто в подтверждение его слов, знаменосец сэра Вирджила, окруженный стеной своих защитников, которые с трудом удерживали оборону, сделал шаг назад. Однако позади него уже была занесена дубинка Эрика. Ударив дубинкой по мечу одного из воинов — сначала вниз, а потом резко вверх, Эрик добился того, что рука, сжимавшая рукоять меча, заметно ослабела, и тогда он схватился с противником за обладание клинком. Наконец меч оказался у него в руках, и с торжествующим криком Эрик прорвался сквозь ряды бойцов. Резким ударом меча Эрик перерубил древко, кинув знамя на землю.

Один из рыцарей сэра Эдварда подхватил полотнище, но сам не удержался на ногах, когда на него набросился сэр Вирджил собственной персоной в отчаянной попытке вырвать у него заветный символ.

Поскольку стяг Стенвуда в трехрядном кольце ратников все еще горделиво развевался на своем месте, судьба сэра Вирджила была решена. Когда в конце концов он встал на ноги, так и не вернув себе утраченную святыню, и опустил меч в знак своего поражения, весь его отряд прекратил сопротивление.

Сэр Эдвард поднял свой меч, наслаждаясь победой именно над тем человеком, которого так давно стремился одолеть. Он сиял от радости, хотя сам едва дышал после тяжелого сражения.

— Отличная работа, парни! — кричал он, обращаясь к окружавшим его бойцам. — Так держать!..

Не успели еще отзвучать эти слова, когда отряд Стенвуда подвергся мощной атаке с тыла.

— Это сэр Эндрю Билингем! — раздался приглушенный крик сэра Роджера.

Тут уже стало не до разговоров. Жестокая атака застала отряд Стенвуда врасплох, и теперь слышались только приглушенные проклятия и злобная брань. Все без исключения люди сэра Эдварда почувствовали на себе силу удара стремительного нападения. Однако долгожданная победа над сэром Вирджилом была слишком свежа в их памяти, чтобы они позволили так легко отнять у них заслуженную славу.

Когда накатила первая волна атаки, Эрик мгновенно оценил обстановку. Люди Гилберта, неустанно штурмующие позиции сэра Эдольфа, находились за отрядом сэра Эндрю. Эрику было ясно: если его возмездие должно быть совершено в строгом соответствии с законами чести, то нельзя допускать, чтобы Стенвуд проиграл. Поколебавшись несколько мгновений, он выбрался из хаоса схватки и двинулся вокруг границы поля.

Синее с белым знамя сэра Эндрю было надежно защищено спереди, однако с тыла его прикрывали только трое. С воинственным кличем Эрик метнулся к ним. Обрушившись на первого бойца, он уложил его; другой был повержен одним взмахом дубинки. Третий защитник обернулся — как и знаменосец, — но было уже слишком поздно. Дубинка всей тяжестью опустилась на плечо рыцаря — и его рука онемела. Оставшись без защиты с тыла, знаменосец попытался отступить к середине поля и при этом натолкнулся на своих же товарищей. Знамя покачнулось. Эрик размахнулся длинной крепкой дубинкой еще раз, и оно вместе с древком повалилось на землю.

Множество рук — рук Стенвуда — устремилось к нему, и победа стала несомненной.

Эрик не стал задерживаться, чтобы насладиться триумфом. Сейчас уже ничто не стояло на пути к его мести. Он нашел глазами сэра Гилберта, который возглавлял свой отряд, ведущий атаку на знамя сэра Эдольфа. В этот момент Гилберт поднял голову и оглянулся, их взгляды встретились. Эрик понимал, что сэр Гилберт намеревался просто оценить положение сражающихся. Потом Гилберт напрягся, и Эрик почувствовал, что узнан. Ему не нужно было видеть, какое бешенство вспыхнуло в глазах Гилберта, защищенных забралом шлема, или слышать вырвавшееся у того проклятие. Все встало на свои места.

Без колебаний Эрик отбросил дубинку и вытащил меч, который до того был у него в ножнах. Он поднял длинный темный клинок в угрожающем приветствии и двинулся навстречу врагу, но не успел сделать и двух шагов, как был остановлен сэром Роджером, с силой схватившим его за предплечье.

— Вернись к остальным! — сердито рявкнул он.

— Потом, — непреклонно отрезал Эрик, стряхнув его руку.

— Дьявол тебя побери, от тебя только и жди беды! — взъярился Роджер. — Я не потерплю у себя в отряде ослушников!

Но Эрик уже не слышал его угроз. Внезапным броском он настиг сэра Гилберта — и все было забыто. Его грозный черный клинок, вернувшийся из конюшни к своему законному владельцу, со смертоносной точностью уже падал на Гилберта, но тот тоже не был новичком в искусстве владения мечом. С криком ярости он встретил стремительное нападение, отразив удар мощным ответным выпадом. Его глаза сверкали холодной ненавистью, когда он свирепо взглянул на Эрика.

— Зря я тогда не задержался! Надо было собственными глазами проследить, как тебя повесят! — прорычал Гилберт после того, как они, обменявшись ударами, отступили на шаг друг от друга.

— У тебя не останется времени, чтобы долго сожалеть об этой ошибке, — ответил Эрик холодным, сдержанным тоном.

— Я позабочусь, чтобы тебя первого насадили на вертел в аду и хорошенько поджарили!

С этими словами Гилберт занес меч и, призвав на помощь все свое искусство, атаковал Эрика. Но Эрик слишком долго ждал своего часа, чтобы оставить Гилберту хотя бы мимолетную надежду на победу. Рассчитанные, сокрушительные выпады противника он встречал, используя всю мощь и крепость своих рук. Яростные рубящие удары Гилберта не достигали цели, неизменно встречая на пути несокрушимый черный меч. Эрик бросился вперед в попытке лишить Гилберта равновесия. Это был рискованный бросок, поскольку теперь Эрик оказался в пределах досягаемости для оружия своего врага. Но когда Гилберт пошатнулся, Эрик понял, что его риск имел смысл. Он рванул тяжелый клинок на себя, услышав скрежет металла, и теперь был готов нанести смертельный удар.

Со своего места под навесом Розалинда видела, как неожиданно развернулись события на поле, и ею овладело отчаяние. Да, она знала заранее, что Эрик собирается встретиться лицом к лицу с Гилбертом, но страх за Эрика от этого не становился менее мучительным. Гилберт мог убить Эрика! И даже если не он, это наверняка могли сделать другие!

На другой стороне поля, наполовину скрытые завесой пыли, фигуры двух сражающихся были различимы с трудом. Она отчетливо видела только длинный темный клинок в руках Эрика, и, как ни терзал ее страх, она гадала, где он раздобыл этот меч.

Разумеется, не она одна наблюдала за поединком. Остальные участники схватки, затеянной ради развлечения, мгновенно остановились, когда два противника сошлись в бою не на жизнь, а на смерть. Бойцы сэра Гилберта в негодовании бросились к своему лорду, чтобы защитить его, но к месту поединка первым поспел сэр Роджер. С яростным воплем он выставил свой меч между ними, прежде чем клинок Эрика смог нанести удар. Выкрикнув короткую команду, он решительно вклинился между Гилбертом и Эриком, загородив собой гостя и обратив лицо к своему своевольному подчиненному.

— Чтоб ты провалился, проклятый ублюдок! — орал он, явно возмущенный таким нарушением правил состязания. Жестами он подавал знаки ратникам Стенвуда, которые еще топтались в нерешительности позади Эрика. — Что стоите, олухи?! Я сказал — взять его!

Если бы Розалинда не ухватилась за опору навеса так крепко, то сейчас, несомненно, потеряла бы сознание. До сих пор она могла только с ужасом созерцать происходящее. Не все слова, произносимые на поле, были ей слышны и понятны. Она видела вооруженных людей, толпившихся за спиной Эрика, она слышала злобный голос сэра Гилберта, яростно выкрикивавшего обвинения:

— …Грязный ублюдок, которого мы изловили на дороге в Данмоу, заслужил виселицу!.. Я требую, чтобы его повесили сейчас же!

Эти слова вывели Розалинду из оцепенения. Она не раздумывала и не строила планов, когда выбежала из-под навеса. Она не обращала внимания на гул встревоженной толпы. Ею владела только одна мысль — спасти любимого! Среди людей, которые окружили Гилберта и Эрика, находился и ее отец. Может быть, он снизойдет к ее отчаянной мольбе о милосердии? Может быть, когда он узнает, что это его зять…

Но сердцем Розалинда чувствовала — на подобный исход рассчитывать не приходится. И в этот момент она увидела огромного боевого коня, которого обихаживал Эрик, — коня Гилберта. Поспешно повернув в ту сторону, она бросилась к оставленному без присмотра вороному. Она не колебалась, даже когда он насторожился и дернул головой. Розалинда разобрала длинные поводья, но прежде, чем ей удалось побудить жеребца сдвинуться хоть на шаг — к чему тот явно не был расположен, — в воздухе послышался негромкий продолжительный свист.

Тотчас великолепный конь напрягся, уши у него встали торчком, а умные глаза обратились туда, откуда донесся свист. Тихо и коротко заржав, он сорвался с места, выдернув поводья из рук Розалинды, и стрелой полетел прямо к плотной толпе в середине поля.

То, что увидела Розалинда, проследив взглядом за вороным, наполнило ее страхом и благоговейным изумлением. Эрика удерживали четверо мужчин, хотя он еще воинственно сжимал рукоять своего черного меча. Гилберт подался вперед с очевидным намерением нанести смертельный удар, пока Эрик не в состоянии защитить себя. И финал был бы предрешен, если бы конь не разметал толпу, неожиданно врезавшись в самую ее гущу. В результате столь непредвиденного вмешательства кто-то толкнул Гилберта, его меч слегка отклонился вправо. Когда жеребец оказался почти рядом, Эрик мощным рывком кинулся к нему.

Розалинда пронзительно закричала от ужаса, уверенная, что Эрик тут же будет растоптан копытами. На поле бойцы бежали кто куда, испуганно раздавшись в стороны с пути неукротимого скакуна. Она увидела, как Эрик взлетел на спину коня и во весь опор помчался в сторону леса. Сердце Розалинды готово было выпрыгнуть из груди от радости.

Ее молитвы были услышаны!

26

В последовавшей затем суматохе, пока раскиданные по арене бойцы поднимались на ноги, а зрители сновали вокруг них, не скрывая жгучего любопытства, никому не удалось вскочить в седло, чтобы задержать Эрика. Словно слившись воедино, вороной конь и его пригнувшийся седок пронеслись через поле к спасительной лесной чаще. Только в последний миг, перед тем как исчезнуть за плотной стеной деревьев, конь замедлил бег, и Эрик бросил взгляд на покинутое ристалище. Несмотря на разделяющее их расстояние, Розалинде стало ясно: он оглянулся не за тем, чтобы узнать — есть ли за ним погоня. Даже глядя через просторное распаханное поле, она чувствовала, что его глаза искали — и нашли — ее. В тот краткий миг, когда их взгляды встретились, ей стало понятно; он хочет, чтобы она последовала за ним. И когда Эрик развернул коня и скрылся в лесу, Розалинда уже была уверена: так или иначе, но она будет с ним.

Ей не потребовалось долго размышлять, спрашивая себя, что в этом хорошо, а что дурно, не пришлось взвешивать, насколько разумны ее поступки. Она больше месяца вела это сражение с самой собой, она тысячи раз перебирала все доводы за и против — и все без толку. Но теперь, когда ее сердце затопляла неизмеримая радость оттого, что он невредим и свободен, она знала, что решение принято бесповоротно, и здравый смысл тут ни при чем. Теперь она должна быть там, куда ведет сердце. Ее место там, где Эрик. Ее любовь.

Но она знала и то, что следует быть осмотрительной и не выдавать себя. Как ни стремилась она немедленно броситься вдогонку за Эриком, нельзя было терять голову.

Ее отец и сэр Роджер все еще не стряхнули с себя оцепенение предшествующих секунд. Яростные выкрики сэра Гилберта только усиливали сумятицу на поле и ни в коей мере не содействовали попыткам навести порядок и должным образом организовать погоню.

— Говорю вам, он разбойник! Один из тех мерзавцев, которых ждала виселица в Данмоу!

— Но он был превосходным ратником, — не совсем к месту возразил сэр Эдвард, пытаясь унять беснующегося лорда. — У нас не…

— Глупцы! — Гилберт оттолкнул своих молодцов, подбежавших к нему на помощь. — У вас даже не хватает мозгов, чтобы распознать бандитов в собственных рядах! И нечего удивляться, что их шайки безнаказанно рыщут по округе!

— Я знал, что ему нельзя доверять! — взорвался сэр Роджер. — Я должен был повесить его, когда он в первый раз мне попался!

— Я еще его повешу! — бушевал сэр Гилберт.

Он выхватил свой меч из рук ратника, который хотел вернуть господину оружие, а затем метнул злобный взгляд на группу мужчин, окружавших сэра Эдварда, и заорал:

— А откуда у него меч? Если он пехотинец, то какого дьявола у него оказался меч?

— Мы это узнаем, когда поймаем его, — огрызнулся сэр Эдвард, очевидно в равной мере разъяренный. Он повернулся, подавая своим людям знак садиться на коней, но Розалинда предусмотрела это заранее. Воспользовавшись тем, что общее внимание было приковано к событиям на арене, она подбежала к временному загону с веревочным ограждением, где содержалась большая часть лошадей. Приподняв края юбки, она принялась размахивать ими перед пугливыми животными, которые начали беспокойно ржать и бить копытами. Через мгновение они уже носились кругами вдоль ограждения, встревоженные видом маленького, но задиристого существа, мечущегося перед ними.

Розалинде не удалось, конечно, добиться, чтобы лошади вырвались из тесного загона, но когда оруженосцы и рыцари подоспели, чтобы рассесться по коням, те были слишком возбуждены и не хотели никого к себе подпускать. Пока длилась эта суматоха, Розалинда укрылась в тени навеса на помосте для почетных гостей, и теперь ей оставалось только надеяться, что она сумела хоть ненадолго задержать погоню и что Эрик успел ускакать достаточно далеко.

Когда наконец всадники взлетели в седла и рванулись в ту сторону, куда ускакал Эрик, она уже понимала, что должна преодолеть еще множество препятствий, если хочет его найти. Прежде всего следовало позаботиться о том, чтобы не попадаться на глаза отцу. Поэтому она поспешно направилась к накрытым столам, которые ломились от яств.

— Позаботьтесь, чтобы каждый поел досыта, и не жалейте эля, — распорядилась она, перехватив растерянный взгляд Мод.

— Ох, что же из всего этого получится? — запричитала Эдит.

— Получится слишком много шума, судя по всему, — пожала плечами Розалинда, с усилием улыбнувшись поварихам. — Но это не значит, что для всех остальных день должен быть испорчен. Так что позаботьтесь о столах, а я пока отыщу Седрика.

Седрика она нашла около винных бочек. Его лицо, обычно столь благодушное, выражало явную тревогу.

— Леди Розалинда! — обрадовался он, едва завидев ее. — Что же нам теперь делать?

— Лучше всего, если мы будем вести себя так, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего. В этот день положено праздновать окончание сева, до вечера еще далеко, и я думаю, отец не пожелает лишать своих людей такого удовольствия. Не скупись на выпивку, и они не пропустят конец состязания. А я тем временем пойду поищу отца.

— Да ведь он поехал с сэром Гилбертом искать того беглого ратника, который напал на рыцаря.

Тем лучше, подумала Розалинда, забравшись в одну из грузовых тележек и подгоняя крепкую лошадку. Если отец ускакал, он не сможет за ней следить.

— Но! Но! — кричала она, размахивая концом длинных кожаных вожжей, и лошадка резво несла ее по пыльной дороге к замку. Розалинде предстояло запастись целебными снадобьями, одеялами и чистым полотном. И прихватить корзинку с едой, мысленно дополнила она свой список. Вдруг Эрик будет ранен? И он уже наверняка проголодался. Когда она его найдет…

Ее беспорядочные мысли прервал отчаянный крик:

— Леди Розалинда! Подождите, миледи!

Завидев Клива, бегущего следом за ней, она попридержала лошадку. Меньше всего ей хотелось сейчас иметь дело с Кливом: она не без оснований опасалась, что он с легкостью разгадает ее намерения.

— Клив, благодарение Господу! Присмотри за свободными лошадьми, хорошо? Я тороплюсь в замок за факелами и свечами.

Не оставив ему времени для ответа, она снова взмахнула вожжами, и тележка весело покатила по дороге к замку.

Клив наблюдал за удаляющейся тележкой, несколько обескураженный. Факелы и свечи? Уж конечно, его госпожа не собирается помогать искать сбежавшего Эрика. И столь же сомнительным казалось предположение, что сейчас, после всего случившегося, она так уж озабочена освещением празднества в вечерние часы.

Однако мысли Клива были заняты странными словами Розалинды в меньшей степени, чем отважным нападением Эрика на сэра Гилберта и последующим бегством. И пока Клив добросовестно поспешал туда, куда его послала Розалинда, голова у него шла кругом от множества необъяснимых событий.

Ясно, что Эрик выкрал меч из тюков, принадлежащих сэру Гилберту. Возможно, Клив и согласился бы признать, что отчасти сам виноват в этом, поскольку именно от него Эрик узнал, где находится меч. Но была одна настораживающая странность, перед которой меркло любое чувство вины: сэр Гилберт не обвинил Эрика в краже оружия. Черным мечом владел Гилберт, и все же складывалось впечатление, что по какой-то причине он не хотел, чтобы об этом стало известно. Если бы он отобрал меч у Эрика, когда захватил того близ Данмоу, то не было бы никаких причин скрывать это от общества. Назвав Эрика головорезом с большой дороги и возмутившись наличием у того меча, который не полагался простому ратнику в подобном состязании, Гилберт тем не менее ни словом не упомянул, что именно он владелец этого меча.

Отсюда с несомненностью вытекало, что меч принадлежит Эрику. Его «тезка». А это в свою очередь означало, что сам Гилберт добыл великолепный меч не слишком честным способом. Так вот почему Эрик так рвался к поединку с ним!

И опять Клив проникся уверенностью в том, что Эрик — рыцарь. Все указывало на это, все — кроме его проклятого молчания на сей счет. Что-то тут было не чисто и, так или иначе, связано с сэром Гилбертом из Дакстона.

Клив взмахнул руками, загоняя очередную лошадь в небольшую загородку. Отдышавшись, он взглянул в сторону леса. Спор между Эриком и сэром Гилбертом отнюдь не разрешен — тут не могло быть сомнений. Сэр Гилберт считал, что Эрик погиб — повешен в Данмоу. Конечно, он не успокоится, пока не увидит Эрика мертвым, и постарается, чтобы Эрик принял смерть именно от его руки. Но столь же ясно было и то, что Эрик не боится схватки с Гилбертом, иначе он не затеял бы поединок на виду у всех.

Но теперь, однако, было маловероятно, что Гилберт примет вызов на честный бой. Если у Эрика есть голова на плечах, решил Клив, то он должен на какое-то время затаиться и выждать благоприятный момент. У него есть оружие и конь, — бесспорно, его собственный конь, судя по мгновенному броску животного в ответ на призыв Эрика. Да, Эрику следует затаиться и подождать, пока настанет час его мести.

Только потом, почти час спустя, когда Клив, задумавшись, направлялся к замку, его поразила шальная мысль. Сэр Гилберт заявил, что Эрика должны были повесить в Данмоу. Но Розалинда ни словом не упомянула об этой подробности, когда впервые привела странного защитника в разрушенный замок-беззаконник. Клив еще тогда удивлялся, каким образом подобный человек мог оказаться лишенным вообще всего, не имеющим при себе даже ножа. А теперь молодой оруженосец терялся в догадках: знала ли леди Розалинда обо всем с самого начала или оказалась просто пешкой в игре, где ставкой была жизнь Эрика.

Клив нахмурился и почесал затылок. Многое еще оставалось неясным в этом запутанном деле, думал он. Немногочисленные всадники вернулись с охоты за человеком с пустыми руками, но сэр Гилберт и сэр Эдвард пока еще не бросили поисков. Пока они не возвратились, решил Клив, самое время побеседовать с прекрасной хозяйкой замка.

Розалинда выехала через боковые ворота. Все, что могло ей понадобиться, она завернула в мягкую льняную ткань и перекинула получившийся тюк через холку лошади, которую оседлала в конюшне. Теперь, когда на землю упали сумерки, она провела смирную кобылку через узкие ворота, чрезвычайно благодарная Провидению за переполох, царящий в замке. Все шло ей на пользу — и шумный гомон, порожденный выходкой Эрика, и усыпляющее действие эля, обильно льющегося в ненасытные глотки; поэтому ей легко было оставаться незамеченной и не привлекать к себе внимание. Уже за воротами она уселась в седло и направила кобылку к лесу. Розалинда не представляла, каким образом сумеет разыскать Эрика, когда это не удалось другим. Она знала только то, что должна попытаться. Проехав по каменистой дороге, она спустилась в овраг и снова поднялась, а затем выбралась на расчищенное поле, примыкающее к замку сзади. Ее негромко окликнул дозорный… И вот уже никого не осталось вокруг, а она и ее добродушная лошадка направились прямиком под защиту леса.

Вечностью показались Розалинде те часы, когда она была вынуждена обуздывать свое нетерпение — ждать прихода темноты, ждать удобного момента, чтобы выбраться из конюшни; неспешным шагом вести кобылку, хотя ее так и подмывало пуститься бегом! Но теперь, когда она оказалась в темной лесной чаще, ею овладели внезапные сомнения. Что если она не сумеет его разыскать?

Она осадила послушную кобылку и огляделась по сторонам. Где-то в этом лесу находился Эрик. Она хотела только одного — быть с ним рядом и знать, что он в безопасности. Однако, по мере того как лес погружался во мрак, у нее оставалось все меньше надежды на успех.

Она не слышала и не видела, как в кроне старого каштана позади нее мелькнула большая неясная тень. В какой-то момент, почувствовав себя так, словно она одна во всем мире, Розалинда молчаливо воззвала к небесам, моля, чтобы Бог направлял ее в поисках. А в следующий миг кто-то уже соскользнул с дерева на круп лошади, отчего та в испуге рванулась вперед, а сама Розалинда от ужаса едва не лишилась чувств.

— Нет! — попыталась она закричать, но тяжелая рука уже зажала ей рот. Потом она почувствовала, что прижата к чьей-то широкой груди, и все поняла, прежде чем было произнесено хоть единое слово.

— Ш-ш-ш, — послышался у нее над ухом шепот Эрика. Свободной рукой он перехватил поводья. Почувствовав твердую руку нового седока, лошадка успокоилась, и ее панический бег сменился размеренной трусцой. Другой рукой он прижимал к себе Розалинду так крепко, что ей даже вздохнуть удавалось с трудом. Впрочем, она была так счастлива, что могла бы сейчас, как ей казалось, вообще обойтись без дыхания. Эрик здесь — остальное ее не интересовало. Он здесь, он невредим — все прочее не имело значения.

Когда он остановил лошадь, Розалинда откинулась назад, ее затылок лег к нему на плечо, а он наклонил голову и прижался горячими губами к ее открытой шее. Проходили мгновения, он не выпускал ее из объятий, и каждый черпал утешение в другом, даруя и обретая силы. Розалинда прижалась щекой к его склоненной голове, не пытаясь сдержать слезы, катившиеся по лицу. Ее обволакивало тепло самой жизни, исходившее от него, его сердце билось согласно с ее сердцем. Сейчас ее счастье было полным. В Эрике она нашла все, чего хотела от жизни. Так почему бы всему остальному миру не оставить их в покое?

— Ах, моя ласковая Роза, — выдохнул он, прокладывая дорожку поцелуев вдоль ее ключицы. — Твои шипы больше не защищают тебя от меня.

Рука Розалинды поднялась, чтобы мягко лечь на его щеку.

— Когда я с тобой, мне не нужны шипы.

Тогда он поднял голову, и их взгляды наконец встретились. Как ни темна была ночь, в его глазах она безошибочно различала знакомый огонь. Эрик ослабил объятия, поднял ее над седлом, повернул к себе лицом и усадил на колени. Руки Розалинды немедленно обвились вокруг его шеи, она порывисто прижалась к нему и осыпала поцелуями его щеки, подбородок и губы.

— Я так боялась, — торопливо шептала она в коротких промежутках между поцелуями. — Я боялась, что тебя убьют!

Лошадь под ними с неудовольствием топталась на месте, но ни один из них не обратил на это внимания — опаляющее их пламя уже переплавило томительное влечение в яростную страсть.

За один короткий миг они поменялись ролями.

Уже не она побуждала его к новым и новым поцелуям — теперь она принимала нарастающую мощь его желаний. Рука Эрика скользнула вдоль бедра Розалинды, находя мягкую плоть под юбками ее наряда. Все поплыло у нее перед глазами; она могла бы упасть, если бы ее не поддерживала другая рука Эрика, — но никогда она не чувствовала себя в такой безопасности, как сейчас, под напором его твердых губ. Их языки встречались и отступали, совершая ритуальный танец чувственного общения. Его рука поднялась выше, к мягким округлостям, и пальцы, двигаясь легко, но целеустремленно, приблизились к сердцевине ее женского естества, и в ней самой разгорался всепожирающий ответный огонь. Его поцелуи тем временем ложились ниже: он целовал шею под подбородком, он целовал то место, где светлая кожа уже пряталась под платьем. А потом спрятал лицо у нее на груди.

— Ох, еще минута, и я сгорю! Моя лесная нимфа, я хочу почувствовать тебя подо мной — здесь, перед лицом всего леса! Ты моя, женщина!

Розалинда слишком хорошо чувствовала, как напрягается и наливается силой его мужская плоть. Ей было все равно, где они находятся и каким образом могут дать волю своим желаниям. Она стремилась лишь доказать ему свою любовь и дать ему возможность доказать свою. Ее руки и губы, язык и пальцы — каждая частичка ее тела жила сейчас восторженной готовностью к торжеству безграничной любви. Только бы дожить до момента единения, момента завершенности — а все прочее можно будет уладить либо позабыть. Если бы она могла оказаться достаточно близко к нему…

Но если Розалинда и не задумывалась об опасностях, что подстерегали их в окрестностях замка ее отца, то, по крайней мере, Эрик был начеку: охнув, словно от боли, он убрал руку из-под юбок Розалинды. Он поднял голову, до того лежавшую у нее на груди, помог выпрямиться Розалинде, в последний раз крепко обнял ее, а потом резко вздохнул, словно пытаясь стряхнуть опьянение.

— Только женщина способна довести мужчину до такого полнейшего безумия, — проворчал он, словно насмехаясь над самим собой. — Только одна женщина.

Затем он резко натянул поводья и направил лошадь в чащу.

Лошадью управлял Эрик, и Розалинда не обращала внимание на то, куда они держат путь в ночном лесу. Все, что ей оставалось, — это прильнуть к нему, прижаться к его груди и слушать биение его сердца. За последние часы случилось слишком многое, и ей не приходилось долго размышлять над этим новым поворотом событий. Турнир и рукопашная вспоминались как некий давний сон, как ночной кошмар, едва не лишивший ее всего, чем она действительно дорожила. Но теперь стали явью эти ровные удары сердца, неизменное тепло и укрепляющее душу присутствие человека, которого она любила. А все остальное… все остальное пусть останется сном, который забывается после пробуждения.

И минуты не прошло, когда Эрик остановил лошадь. На небольшой лесной полянке мирно пощипывал какую-то мягкую траву тот самый могучий боевой конь, который унес Эрика с арены. При их приближении конь поднял горделивую голову.

— Это твой конь, правда? — спросила Розалинда приглушенно, как того требовал притихший лес.

— Мой, — ответил Эрик, легко соскользнув на землю. Затем он снял с седла Розалинду и еще раз крепко прижал к себе. — Он мой, а теперь ты тоже моя.

Его глаза потемнели, но горевший в них огонь заставил загореться и Розалинду.

— И ты теперь мой, — ответила Розалинда, не выпуская из рук его тупику. Она поднялась на цыпочки и коснулась его губ быстрым и нежным поцелуем.

Он отстранил ее от себя почти сразу же, отстранил на расстояние вытянутой руки. Но дышал он с трудом, и Розалинда понимала, что это движение стоило ему немалых усилий.

— Здесь небезопасно. Отсюда нужно уходить.

Эти слова вернули ее к действительности. На нее внезапно накатил страх, и она подняла руки к плечам Эрика, словно к источнику силы и спокойствия.

— Куда же мы поедем?

— У меня есть на уме одно место, где мы будем в безопасности… и одни. — Он достаточно выразительно посмотрел ей в глаза. — Я хочу тебя, Роза. Тебе это известно. Но моя месть еще не совершена. Даже если бы твой отец хотел отпустить меня на все четыре стороны — теперь, когда ты со мной, он должен пуститься в погоню. Но Гилберт понимает, что должен найти меня первым.

— Гилберт… — Она с отвращением произнесла это имя. — Почему он так упорно преследует тебя?

Сначала он не ответил; молча усадил ее на своего коня и привязал к седлу поводья кобылки. Затем взлетел в седло позади Розалинды и пришпорил коня.

— Из-за чего у вас такая вражда с Гилбертом? — настаивала она. — Почему у него оказался твой конь?

— Сейчас не время толковать об этом, — ответил он, устраивая ее в седле поудобнее. — Я все тебе объясню, когда мы окажемся в безопасном месте. А сейчас… просто верь мне.

Верь мне… Эти простые слова наполнили душу Розалинды светом. Она верила ему. Верила, что он человек чести. Верила, что он заботится о ней. Верила, что он стремится к ней, а не к ее наследному владению.

Но ко всем прочим она не испытывала такого доверия, и, пока они ехали сквозь темный ночной лес, покоя на душе у нее не было.

27

Когда они остановились, рассвет являл собою не более чем смутное обещание зари на востоке. По дороге Эрик молчал, а Розалинда, измученная и обессилевшая после всего пережитого, просто сидела в седле, и сильная рука Эрика не давала ей упасть. Время от времени она задремывала и снова просыпалась; ее неизменно поддерживало сознание, что с Эриком не случилось ничего ужасного и что с каждым шагом они удаляются от Стенвуда. Местность казалась знакомой, но только тогда, когда неутомимый конь вступил в неглубокие воды реки и брызги разлетелись от его копыт, Розалинда поняла, где они находятся. В пурпурном полумраке раннего утра несли свою угрюмую стражу на холмах у реки Стур громадные развалины замка-беззаконника.

От реки потянуло холодом, и Розалинда вздрогнула. Она не знала, что и подумать, — беду или радость сулит им возвращение в покинутый людьми замок.

— Мы здесь отдохнем? — спросила она, когда Эрик придержал лошадей и отпустил поводья, предоставив своему скакуну спокойно подниматься к развалинам по заросшей травой колее.

— Мы здесь подождем, — ответил он, направляя коня лишь едва заметным нажимом колен.

Сидя к нему вплотную, Розалинда невольно расслабилась: она доверилась ему — крепости гранитных бедер, к которым была прижата, силе рук, что так властно удерживали ее в седле, теплу дыхания, которое она ощущала у себя на шее. Однако неожиданный ответ заставил ее стряхнуть это блаженное оцепенение.

— Подождем? Чего?

— Мы будем ждать Гилберта. И твоего отца.

— Но зачем?! — воскликнула Розалинда в испуге. Она повернулась, чтобы взглянуть на его лицо. — Зачем их дожидаться, когда мы с такой легкостью можем скрыться?

Эрик смотрел куда-то в сторону. Его лицо не выражало никаких чувств — ни гнева, ни даже простой озабоченности.

— В мои намерения вовсе не входило покинуть Стенвуд. И тебе пора уже было бы это понять.

— Но теперь все изменилось. Теперь ты выдал себя.

Он повернул коня туда, где некогда простирался двор замка, а затем взглянул в ее побледневшее лицо:

— Единственное отличие заключается в том, что все участники игры теперь знают друг друга. Тайн больше нет. Однако ты все еще моя жена. А Гилберт все еще мой враг.

— Но… но если он тебя найдет… тебя убьют! Он и его люди! У тебя не останется ни единого шанса!

— Предоставь Гилберта мне, Розалинда.

— Но мы можем спастись! Просто скакать и не останавливаться.

— Так жить, как ты предлагаешь, трудно. Достаточно трудно даже для мужчины, когда он один. И просто невозможно, когда с ним жена. Нет, мне понравилось в Стенвуде. И никто нас оттуда не выкурит.

Положив таким образом конец спору, он остановил коня. Они находились у той самой маленькой каменной кладовой, где Розалинда прятала раненого Клива… казалось, что с того времени миновал год, а не какие-то жалкие недели.

Соскочив с коня, Эрик обернулся к Розалинде и, подняв руки, положил ладони ей на талию, чтобы снять с седла и ее. Она наклонилась, оперлась руками на его плечи и, как только он поставил ее на землю, поспешила вернуться к разговору, который не считала завершенным.

— Затевать сейчас новую стычку с Гилбертом — бессмысленный риск, — начала она, не дожидаясь, пока он уберет руки с ее талии.

— Я не хочу говорить о Гилберте.

— Отец не станет тебе помогать…

— Обсуждать действия твоего отца я также не хочу.

— Но они найдут нас…

— В конце концов — да. Но еще не сейчас. А пока они нас ищут, у меня другое на уме.

Он привлек ее к себе. Она уперлась руками ему в грудь — надо же заставить его прислушаться к ее доводам. Но он не собирался отказываться от своих намерений и, наклонив голову, заставил ее принять его поцелуй.

И тут же рассыпались прахом все доводы рассудка, которые казались Розалинде такими основательными. В пламени, охватившем обоих, сгорели ее бессильные протесты. Но каким бы яростным ни был его натиск, каким бы жгучим ни был ее ответный порыв — не просто плотская страсть владела сейчас Розалиндой. Она прильнула к нему так, как могла бы припасть к источнику самой жизни, ибо у нее уже не оставалось сомнений, что без Эрика ей незачем жить. Если жизнь чего-нибудь стоит — они должны быть вместе.

Его рука скользнула по спине Розалинды, не оставляя без внимания и ласки ни один изгиб ее тела, а потом опустилась ниже, чтобы прижать ее к себе покрепче и дать ей почувствовать твердые контуры его тела. Она с готовностью откликнулась на этот молчаливый призыв: голова у нее слегка закружилась, и кровь радостно зашумела в ушах. Здесь бьет родник жизни, подумала Розалинда. У них двоих достаточно силы, чтобы породить новую жизнь.

В этот момент она поняла, что хочет родить ему ребенка, и счастливые слезы подступили к глазам.

— Я люблю тебя, — повторяла она едва слышно, не уклоняясь от его поцелуев. — Я люблю тебя. Люблю. Люблю…

Глухо застонав, Эрик поднял голову и спрятал ее в мягкий шелк волос Розалинды.

— Ах, проклятье, не в таком месте я хотел бы обладать тобой. Не на кучах листвы в руинах замка! — Он хрипло засмеялся, а потом вздохнул:

— Тебя следовало бы ласкать на шелковых простынях или на самых мягких мехах…

— Мне не нужны эти…

— Но они у тебя будут.

Он помолчал; сейчас его глаза поражали прозрачной ясностью.

— Есть вещи, о которых я тебе не рассказывал, — сказал он тихо, не отводя от нее взгляда. — Но ты должна о них узнать.

— Мне безразлично, что это за вещи, — перебила его Розалинда. — Просто приди и ляг рядом со мной. Мы устроим постель — одеяла у меня с собой. — Она погладила его по плечу и взяла за руку. — Пойдем.

Эрик молча взглянул на нее, словно вбирал в себя ее образ, а потом склонился к руке и поднес эту руку к губам. Один поцелуй он запечатлел на пальцах, другой — на нижней стороне запястья, третий — в самом центре ладони. Затем выпрямился и прижал руку Розалинды к груди, чтобы она почувствовала, как бьется его сердце.

— Ты пришла ко мне, когда я не смел на это надеяться. За это, моя колючая Роза… — Его голос прервался, и дивный холодок пробежал по ее спине. — Моя Розалинда…

Они вместе занялись тючками с нехитрой поклажей, которые отвязали от седел, и пустили лошадей пастись на свободе. Из одеяла получился чудесный ковер. Из собранной листвы — ложе невиданной формы. Небеса раскинулись над ними, как голубой шатер, расшитый золотом, затмевающий своим сиянием самый великолепный из расписных церковных куполов. Пение бесчисленных птиц и стрекотание кузнечиков слились в ликующую серенаду, а вокруг расцветала красота, с какой никогда не сравнится прелесть творений человеческих рук.

Когда Эрик привлек Розалинду к себе, она знала, что ничего иного ей не нужно. Он осторожно снял с нее плащ, а потом обеими руками отвел длинные пряди с ее щек и пригладил их.

И ее пальцы также пробежали по его волосам, которые казались слишком мягкими и шелковистыми для такого загрубелого мужчины, как он. Подбородок Эрика был колючим из-за отрастающей щетины, но зато получался волшебный контраст: мягкие волосы, шершавый подбородок, мягкие губы. Ее пальцы скитались по его лицу, словно пытаясь изучить лицо ее мужчины. Розалинде открывалось все: и какие густые у него ресницы, и как вьются волосы у него на висках.

И как чувствительны его уши к ее прикосновениям.

Когда она легким касанием пальца обвела контур его уха, глаза у него потемнели и он с трудом вдохнул воздух, но не успела она вполне насладиться своими новыми познаниями, как Эрик уже стоял перед ней на одном колене, крепко прижимая ладони к ее талии.

— Платье нужно снять, — сказал он, неловко управляясь со шнурками на боках. Шнуровка была распущена, и его руки скользнули в открывшиеся прорези.

— Эрик… — только и смогла выдохнуть Розалинда, наклоняясь, чтобы поцеловать его макушку.

— Всем святым клянусь, из-за тебя у меня кровь загорается!

С этим полузадушенным возгласом, все еще стоя на колене, он схватил ее в охапку и притянул к себе. Прижав к груди его голову, Розалинда замерла, упиваясь его близостью, его влечением к ней — и собственным влечением к нему. Потом он поднял голову, обратив к ней лицо, а она накрыла ладонями его щеки.

— Ты не хочешь мне показать, как приходит муж к жене, которая всем сердцем любит его?

— Которая любит его…

Голос Эрика дрогнул, но взгляд не отрывался от ее лица. Потом легкая улыбка осветила его резкие черты, и он встал из своего коленопреклоненного положения, не выпустив Розалинду из рук и подняв ее над землей. Долгами показались обоим эти мгновения в тишине заброшенного замка, когда они просто смотрели друг на друга. И такой любовью полнилось сейчас сердце Розалинды, что, казалось, вот-вот оно разорвется.

Наконец он медленно опустил ее, и она почувствовала под ногами землю.

И снова они встретились в поцелуе, в нерасторжимом объятии, в тесном единении двоих. Шнурки уже не удерживали платье, и оно оказалось на земле; отлетели в сторону и его пояс и туника. Розалинда и Эрик вместе упали на их роскошную постель — постель из листвы и протертой шерстяной ткани, — не видя и не желая знать ничего, кроме друг друга.

— Ты воистину моя жена, Розалинда? Перед Богом и людьми?

Ответить было легко.

— Во веки веков, потому что ты мой муж.

— Ах… — Он опустил голову, коснувшись лбом ее лба. — Моя жена. Моя любовь.

Он перекатился на спину, так что она оказалась сверху. Вытянувшись во весь рост, она опиралась на его твердое и напряженное тело.

Его любовь.

Волна небывалой, совершенной радости окатила Розалинду при этих словах — ей хотелось слышать их еще и еще. Но Эрик перешел от слов к действию. Он подтянул ее повыше; его руки устремились под полотняную сорочку и развели в стороны ноги Розалинды; теперь, прижатая к нему, она ощущала пульсирующую силу его возбуждения. Дыхание у обоих участилось. Руки Эрика сдвинули вверх подол сорочки: теперь ноги Розалинды были полностью открыты, и его ладони лежали на ее обнаженных бедрах.

— Ну что же, женушка… — Он все еще пробовал шутить. — Повинуйся своему супругу и господину.

Розалинда с улыбкой взглянула в лицо, которое так любила. Она провела рукой вниз по широкой груди и подняла край его рубашки, чтобы и ее рука могла касаться его кожи. Улыбка стала шире, когда она услышала его вздох — вздох полнейшего удовольствия. Потом ее руки легли к нему на верх живота и пустились в извилистый, узорный путь к его маленьким плоским соскам, и вырвавшийся у него стон доказал, что она наверняка делает что-то правильное. И о том же сказали руки, еще крепче сжавшие ее бедра. Но когда она взялась за завязки на поясе его штанов, он шумно выдохнул воздух.

— Так не пойдет… — сказал он и сел, выпрямив спину и удерживая ее у себя на коленях. — Эти тряпки…

Одним молниеносным движением он сдернул через голову рубашку и отбросил ее в сторону. Затем настала очередь сорочки Розалинды, и теперь ее укрывали только распущенные пряди длинных темных волос. Но для стыдливости уже не было места. Он поднял Розалинду у себя с колен, уложил ее рядом, на самодельное ложе, и рывком освободился от постылых штанов. И теперь они, оба нагие, лежали вместе в лишенном крыши замке-беззаконнике, готовые наконец встретиться как муж и жена.

Розалинда попыталась было вернуть себе роль зачинщицы, но Эрик ей этого не позволил. Он перехватил ее руку, когда она погладила его по плечу; он остановил ее поцелуй; он не дал ее пальцам поиграть с мочкой его уха; он сжал обе ее руки в одной своей и тем пресек ее дальнейшие затеи.

— Если ты будешь так дотрагиваться до меня… — хрипло выговорил он, в свой черед прижимаясь к ее разомкнутым губам страстным поцелуем, — если ты и дальше будешь так меня искушать, я просто разорвусь на куски…

Она не успела бы возразить. Его поцелуи теперь ложились на подбородок, шею, грудь… Его свободная рука потянулась ниже, к упругому холмику груди, и туда же устремились ненасытные губы. А потом его ладонь накрыла один из этих холмиков, и Розалинда изогнулась в беззастенчивом порыве. Его дыхание согревало отяжелевшую грудь, и жажда еще большей близости становилась почти непереносимой.

— Эрик!.. Эрик!.. — беспомощно взывала она.

Он внял мольбе, вдохнув истомившийся сосок и зажав его между губами; он покачивал эту вершинку и оставлял на ней осязаемый, но не болезненный оттиск своих зубов. Однако такое исполнение желаний оказалось еще более мучительным, чем жажда их утоления. Несмотря на тяжесть, прижимающую Розалинду к постели, ее молодое сильное тело изогнулось дугой в молчаливом призыве, более красноречивом, чем любые слова.

Эрик ответил тем, что воздал те же почести и другой груди. Розалинда металась, пытаясь освободить руки, но он выпустил их только тогда, когда слезы хлынули у нее из глаз. Тогда он подвинулся вдоль ее тела, от головы к ногам, запечатлевая горячие поцелуи у нее под грудью, вокруг пупка, на мягкой плоти живота.

Руки Розалинды метнулись к его волосам; они обежали его щеки и плечи — и в это время он раздвинул ее ноги. Его губы нашли пульсирующий источник ее эротических желаний — и она снова изогнулась в сладчайшей муке. Восхитительно-дерзкому вторжению языка вторил ритм тайной ласки пальцев. Его губы, язык, руки лишали ее воли, требовали повиновения и обретали в ответ радостную покорность. Потом его большой палец отыскал влажный вход — и у нее вырвался ликующий крик. Он подводил ее к обрыву, куда они неминуемо должны были сорваться, и она уцепилась за его волосы, словно пытаясь удержаться на краю этой бездны. Опаляющие волны страсти накатывали на нее одна за другой. Все ее существо — сердце, тело, душа — открывалось в безудержной жажде соединения с этим одним, единственным для нее человеком. И прежде чем Розалинда шагнула через край в темную пучину неизъяснимого наслаждения, он поднялся над ней и ринулся вниз, заполнив ее собою целиком.

Его горячий нажим внутри нее отзывался в каждой частичке ее тела ответным восторгом. Он вновь возвращался в глубину и вновь почти покидал ее; и каждый такой натиск дарил ей упоение и ввергал в муку, вовлекая в завораживающий ритм. Влажные и разгоряченные, они устремлялись навстречу друг другу, и оба взлетали на высоты, каких им не дано было узнать раньше. Прижав лицо к могучей мускулистой шее Эрика, она обвила его руками, а его движения становились все быстрее и быстрее. Он вторгался в нее безжалостно, и при каждом безумном толчке она вскрикивала от наслаждения; наконец их движения приобрели такую слитность, словно то были не два тела, а одно.

— Я люблю тебя, — услышала она его хриплый голос. — Бог свидетель, я люблю тебя.

Если бы возможно было на земле совершенство — Розалинда знала бы, что в этот момент оно выпало на ее долю. В сердце уже не было места ни для чего, кроме любви, а все тело наливалось чувством благодатной наполненности. То была полнейшая гармония души и тела. Новый порыв страсти заставил Розалинду содрогнуться, и, словно в ответ, Эрик напрягся, на мгновение замер — и, приглушенно застонав, отдал ей всю силу своей страсти.

Он с усилием ловил ртом воздух — но даже и это казалось знамением близости, которая возникла между ними. Оба дышали с трудом, но не размыкали объятий.

— Я люблю тебя, — только и могла выговорить Розалинда, словно в одурманивающем тумане. — Люблю…

Эти слова заставили Эрика поднять голову и всмотреться ей в лицо. Рассвет еще только набирал силу, но теперь Розалинда могла разглядеть каждую черточку его лица. Темно-золотистые пряди волос спадали на лоб и щеки; потемневшие глаза смотрели серьезно и испытующе, но она понимала, что он ею доволен — и более чем доволен.

— То, что ты чувствуешь, — это действительно любовь?

Розалинда кивнула, не отводя глаз от его лица.

— Я люблю тебя, — повторила она без колебаний.

— Почему?

Маленькая морщинка прорезала ее лоб, когда она обдумывала прозвучавший вопрос. Неужели он сомневается в глубине ее чувств? Она протянула руку и накрыла ладонью его колючую щеку.

— Я люблю тебя, потому что должна. Чтобы жить, я должна дышать. И есть. И должна любить тебя.

Она ощутила, как расслабились его стиснутые челюсти, а потом ее глаза закрылись и дремотная улыбка осветила лицо.

— Я люблю тебя, — снова повторила она… и сладко зевнула. Когда он уложил Розалинду поудобнее, пристроив ее голову у себя на плече, она погрузилась в глубокий сон, убаюканная собственным изнеможением и благословенным звуком его шепота: «Я люблю тебя».

28

В ожидании момента, когда сэр Гилберт уберется из залы, Клив притаился в закутке за большим камином.

— Будь я проклят, если не поймаю его! — громогласно возвестил Гилберт, сверля взглядом лорда Эдварда, словно именно хозяин Стенвуда подстроил все случившееся. В свою очередь сэр Эдвард выглядел на удивление спокойным, если принять во внимание вопиющее нарушение правил в конце рукопашной схватки и долгие часы, проведенные им и его людьми в безуспешной погоне за Эриком.

— Утром мы продолжим поиски все вместе, — мягко перебил он Гилберта.

— Однажды он уже был в моих руках, и мне не нужна ничья помощь, чтобы схватить его снова, — возразил тот. — И уж на этот раз я его повешу на месте. — Не ожидая ответа, Гилберт в бешенстве покинул залу.

После его ухода лицо Эдварда помрачнело. Заметив Клива, который как раз в этот момент надумал оставить свое убежище за камином, он жестом подозвал юношу к себе.

— Клив, сходи за моей дочерью и попроси ее прийти ко мне. Я очень опасаюсь, что именно у нее найдутся ответы на многие вопросы, которые сегодня нас озадачили, — добавил он, обращаясь скорее к себе, нежели к молодому оруженосцу.

— Милорд, леди Розалинда… — Клив осекся, невольно усмехнувшись. Приходилось сказать правду — другого выхода не было. — Леди Розалинду не могут найти. Я обшарил весь замок, но ее нигде нет. И лошадь с седлом исчезла из…

— Исчезла?! — Сэр Эдвард вскочил на ноги. Его сдержанное раздражение сменилось гневным недоверием. — Розалинда уехала, не спросив моего дозволения? С кем? И куда?

— Боюсь, она уехала одна… разыскивать Эрика.

На лице лорда Эдварда последовательно отразились сначала ярость, затем страх и наконец растерянность. Когда он тяжело опустился в кресло, не спуская глаз с Клива, тот подошел ближе.

— Милорд, — тихо начал он, оглядев залу, дабы убедиться, что они одни. — У меня есть основания предполагать, что леди Розалинда неравнодушна к Эрику. Меня бы не удивило, если бы она отправилась к нему на помощь.

— К нему на помощь? Да парень уже за много лиг отсюда. Он покинул Стенвуд, прихватив с собой коня, оружие и приличную одежду — гораздо больше того, что имел, когда появился здесь. Он был бы последним глупцом, если бы околачивался поблизости после сегодняшних безобразий.

Клив прикусил губу. Он сам не был уверен, насколько правильна его догадка.

— По-моему, Эрик не уедет отсюда… без леди Розалинды. И пока не сведет счеты с сэром Гилбертом.

Услышав такое, лорд Эдвард выпрямился в кресле и, сузив глаза, пристально уставился на Клива:

— Рассказывай все, что тебе известно, малыш.

С рассветом преследователи снова пустились в погоню, и хотя лорд Эдвард делал все, чтобы не привлекать всеобщего внимания к отсутствию дочери, слишком многие уже шушукались об этом по углам. Весть понеслась из господских покоев в кухню, из кухни — в конюшню, на скотный двор и в оружейные мастерские… и вскоре стало невозможно скрывать правду от рыцарей, которые гостили в Стенвуде. Те из них, кто спокойно покинул бы замок, не придавая ни малейшего значения бегству какого-то буяна, теперь остались, вне себя от гнева: благородную даму посмели похитить из ее собственного дома! Сам лорд Эдвард втайне допускал — хотя и весьма неохотно, — что леди Розалинда сбежала по собственной воле, но позаботился, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрения о чем-либо подобном. Когда кони всадников взвихрили копытами пыль на дороге, ведущей за ворота замка, все участники вылазки были едины в убеждении: бродяга, затеявший опасный бой во время рукопашной схватки и затем скрывшийся от погони, каким-то образом умудрился похитить и увезти с собой невинную леди Розалинду. И каждый поклялся, что злодей ответит за это головой.

Клив озабоченно хмурил брови, наблюдая за сборами во дворе замка. Он тоже собирался пуститься на поиски Розалинды и Эрика, не сомневаясь, что они где-то неподалеку. Однако преследователей набралось так много, что Клив начал всерьез опасаться за жизнь Эрика. Он криво усмехнулся: ведь было время — и не так уж давно, — когда его привел бы в восторг бесславный конец подлого Черного Меча. Петля казалась слишком хороша для него. Но теперь все стало намного сложнее: совершенно очевидно, что леди Розалинда любит его, и, судя по всему, Эрик вовсе не такой злодей, каким выглядел поначалу.

Клив прищурился, глядя, как сэр Гилберт садится на коня. Стремясь поскорее возобновить поиски, прерванные накануне с наступлением темноты, разъяренный рыцарь резко дернул повод, развернул коня, послал его вперед и в сопровождении своих людей устремился через двор к воротам, разгоняя по дороге цыплят и собак.

Вот этого человека стоит опасаться, решил про себя юноша. Этот человек не должен найти сбежавших любовников раньше, чем их найдет он сам.

Когда Клив в одиночку выехал из Стенвуд-Касла на коренастой низкорослой лошадке, его не провожали звуки фанфар. Только одни глаза отметили его отъезд — глаза сэра Эдварда, который задумчиво хмурился, глядя ему вслед. Лес уже прочесали из конца в конец, от самой узенькой лощинки до самого высокого холма, но Клив погонял свою кобылку, движимый догадкой, всю ночь напролет не дававшей ему спать. Хотя он видел других всадников, но избегал приближаться к ним, не желая привлекать к себе лишнее любопытство. Дело шло к полудню, и Клив, уже отдалившийся от Стенвуда на несколько лиг, немного расслабился и даже начал задремывать в седле. Ведь прошлой ночью ему почти не удалось поспать.

Он и не подозревал, что поодаль за ним следуют четверо всадников, соблюдая все меры предосторожности, чтобы остаться незамеченными. Да если бы даже он увидел их, то вряд ли узнал бы кого-либо. Поскольку на них были напялены не поддающиеся описанию капюшоны и туники. Зато сэр Гилберт Дакстон узнал юного Клива без труда.

— Интересно, каким ветром сюда занесло этого замухрышку? — пробормотал он себе под нос, когда Клив попался ему на глаза. Гилберт чуть было не упустил из виду скромного оруженосца, приняв его за одного из честолюбивых юнцов, жаждавших снискать и славу, и награду, обещанную сэром Эдвардом за спасение дочери. Но затем неутомимый преследователь счел, что дело обстоит не так просто. Молодой оруженосец держался особняком, и не похоже было, чтобы он кого-нибудь искал. Напротив, он настегивал свою лошадку так, как будто точно знал, куда держит путь. По какому-то наитию Гилберт отослал остальных со строгим наказом прикончить бродячего рыцаря Эрика, если им повезет изловить оного, а сам с тремя спутниками отправился вслед за Кливом.

Было далеко за полдень, когда Клив добрался до берега реки Стур. Косые лучи солнца, склоняющегося к западу, золотили гранитные глыбы развалины замка-беззаконника. Посреди руин не ощущалось ни малейших признаков жизни. Юноша припомнил, что сюда, по слухам, любят наведываться призраки, и по спине у него пробежал холодок, но Клив строго напомнил себе, что однажды они уже укрывались здесь от опасности и никакие нераскаявшиеся души тогда их не допекали. Не тронут и теперь. Живые страшнее мертвых.

Низко опустив голову, его усталая лошадка тихим шагом брела по заброшенной ухабистой дороге, ведущей к замку. Временами тропа почти терялась в зарослях малины и падуба, где оживленно сновали малые обитатели леса. Наверху, в ветвях деревьев, звонко перекликались птицы, но ни один звук не говорил о присутствии человеческого существа. Клив чертыхнулся от разочарования, но вдруг резко осадил лошадь.

На влажной земле, еще не просохшей после недавнего дождя, отчетливо виднелся след лошадиного копыта. А рядом еще один. Воспрянув духом, Клив пришпорил кобылку. Подъехав к наружной стене замка, он спешился и привязал измученное животное к выступающей из стены балке. Затем быстро перелез через пролом, вскарабкался по нагромождению камней и спрыгнул в пустынный двор.

У Клива остались весьма смутные воспоминания о времени, проведенном в этом мрачном глухом замке, — только темные дрожащие тени да стены под открытым небом. И сейчас, когда он оглядывался вокруг, место казалось почти незнакомым. Он с трудом отыскивал дорогу — мимо одичавшего разросшегося сада, мимо сломанной каменной скамьи. Там, где когда-то была кухня, как одинокий часовой, возвышалась дымовая труба. До слуха юноши донеслись отдаленные голоса, и он замер в неподвижности.

Кто же это? Леди Розалинда? Все ли с ней благополучно? Клив бесшумно обогнул пристройку и осторожно выглянул из-за угла. Картина, открывшаяся его взору, заставила его застыть на месте с открытым от удивления ртом.

На каменной кладке колодца сидела совершенно обнаженная женщина — вне всякого сомнения, леди Розалинда, — окутанная лишь плащом длинных сияющих волос! Стоящий перед ней в одних нательных штанах подлый похититель по имени Черный Меч — то есть Эрик — поднял бадью с водой и окатил Розалинду с головы до ног. Хотя она взвизгнула и попыталась увернуться от струй воды, было ясно, что такое времяпрепровождение доставляет ей полнейшее удовольствие, потому что неожиданно она прижала к себе Эрика, отчего и он весь оказался мокрым.

— Если мне надо выкупаться, то и ты сухим не уйдешь, — пообещала она, забросив бадью в колодец. Эрик негромко засмеялся:

— Как же мне хотелось сделать это, когда мы здесь отсиживались в первый раз!..

— Да неужели? А я-то думала, что совсем тебе тогда не понравилась. — Розалинда с шутливой надменностью изогнула дугой брови.

— Просто ты была невероятно грязная, — ответил Эрик, и Розалинда в ярости замолотила маленькими кулачками по его широкой груди. Он расхохотался и поймал ее руки.

— Моя благоуханная Роза, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать Розалинду.

Клив был поражен до глубины души. Эти двое выглядели такими счастливыми! Он неловко переступил с ноги на ногу, гадая, как же ему поступить. И Эрик сразу повернулся в его сторону, ощутив чье-то присутствие. Схватив меч, лежавший рядом на каменной кладке, он загородил собою Розалинду.

— А ну покажись! — рявкнул он свирепо, бросая вызов невидимому врагу.

Клив, чувствуя себя крайне неловко, медленно высунулся из-за своего укрытия и немигающим взором уставился на Эрика и леди Розалинду, пытающуюся укрыть за спиной Эрика свою наготу.

— Клив! — с облегчением воскликнула она, узнав оруженосца.

— Ми… миледи… — залопотал тот, все еще не придя в себя от смущения.

— Ты один? — спросил Эрик, по-прежнему держа меч наготове.

— Да, один. Но вас ищет тьма-тьмущая народу. — Клив честно, но безуспешно пытался отвести глаза от Розалинды.

Услышав слова оруженосца, Эрик опустил меч, но, проследив направление его взгляда, нахмурил брови:

— Если хочешь сохранить глаза в целости, то тебе лучше бы не таращить их в эту сторону. — Затем он продолжал уже спокойнее:

— Отправляйся в пристройку, которая справа от тебя. Сейчас мы к тебе присоединимся. Мне нужно узнать новости о Стенвуде. И о Гилберте.

Клива в мгновение ока как ветром сдуло; он и так места себе не находил, понимая, что присутствие третьего здесь совершенно недопустимо. Розалинду покоробило, что ее застали в таком виде, но сейчас было неподходящее время для столь тонких чувств: ведь если Клив нашел их, то сможет найти и Гилберт. Несмотря на жаркий день, по коже побежали мурашки, и Розалинда, потянувшись к Эрику, прижалась обнаженной грудью к его горячей спине, обвила руками шею любимого и уперлась лбом в литое плечо.

— Давай убежим отсюда, — жалобно попросила она. Слова комом застряли в горле, и она не сразу смогла продолжать, борясь с подступающими слезами. — О, прошу тебя, Эрик… мой любимый, мой муж. Я бы с радостью бросила Стенвуд, лишь бы с тобой ничего не случилось.

Эрик повернулся, снял Розалинду с колодезной ограды и крепко прижал к себе.

— Да была ли на свете жена, которая так беспокоилась бы о муже? — ласково поддразнил он Розалинду. — Верь в меня, любовь моя. Верь в меня.

Розалинда больше не настаивала, зная, что это бесполезно. Она в спешке натянула сорочку и платье, заливаясь краской под горящим взглядом мужа. Несмотря на то что позади у них уже были часы разделеннной страсти, часы упоения близостью, Розалинде казалось, что она никогда не привыкнет к той жажде обладания, что светилась в глазах Эрика, когда бы он ни посмотрел на нее. Она позволила себе скользнуть взглядом по мощным рукам и широким плечам, и желание обдало ее жаркой волной. Эрик нагнулся за лежащими на камнях рубашкой и туникой, и Розалинда отвела взгляд, придя в ужас от непристойных мыслей, столь несвоевременно посетивших ее. Она поспешила заняться шнуровкой на талии, но, услышав, как Эрик вложил меч в скромные ножны, горестно посмотрела на него.

— Эрик, прошу тебя… — начала она.

Быстрым поцелуем он заставил ее замолчать.

— Все будет хорошо, — снова прошептал он. — А теперь послушаем, что нам может поведать Клив.

Эрик обнял Розалинду за плечо, и они пошли к пристройке.

— Боже, спаси и сохрани его, — молилась она. — Сохрани его!

Но, видимо, Господь не услышал ее молитв, потому что, обогнув разрушенную стену, они лицом к лицу столкнулись с самим дьяволом.

— Ай-ай-ай, — протянул сэр Гилберт, при виде их нежного объятия. — Ну не умилительная ли сцена?

Как ни потрясена была Розалинда, она сумела почувствовать: Эрик мгновенно подобрался. Но он не убрал руку с ее плеча и не двинулся с места, нисколько не обеспокоенный, судя по его виду, неожиданным появлением врага. Розалинда увидела, как лицо Гилберта наливается гневом, хотя на губах играла зловещая улыбка. Позади него стояли еще три рыцаря, причем один из них — здоровенный, как буйвол — сжимал рукой горло Клива. Розалинда ни на минуту не допустила и мысли, что Клив намеренно навел на них погоню, теперь это вряд ли имело значение. Силы были слишком неравны, и Розалинда не видела никакого пути к спасению.

— Если ты надеешься, что тебя спасет присутствие леди Розалинды, то придумай что-нибудь получше. — Гилберт метнул бешеный взгляд в сторону Розалинды, но ему пришлось обуздать желание накинуться с бранью и на нее. — Розалинда, ваш отец уверен, что вас похитили. Но, как я вижу, вы оба просто одурачили его. — Насмешливо улыбаясь, он с ленцой шагнул к ним. — Несмотря на ваши непристойные делишки с этим отщепенцем, еще не поздно спасти то, что уцелело от вашей подмоченной репутации. — Гилберт вперил в нее блеклые глаза, голос его стал жестким:

— Подойдите ко мне, Розалинда. Сейчас же!

Тяжелое молчание повисло в воздухе вслед за приказом Гилберта. Розалинда колебалась. Ей, конечно, и в голову не пришло бы становиться на сторону Гилберта или плясать под его дудку: он враг Эрика, значит, и ее враг. Но она терзалась страхом за жизнь Эрика. Не мог же он одолеть четверых! А вот если ей удастся как-нибудь заморочить голову Гилберту…

Пальцы Эрика сдавили ей плечо, словно он прочел ее тревожные мысли.

— Я люблю тебя, — очень тихо прошептала Розалинда, глядя на него отчаянными глазами.

Хотя Эрик не произнес в ответ ни слова и даже не улыбнулся, ясные серые глаза сказали ей о его любви.

Потом он снова обратил лицо к Гилберту:

— Не впутывай в это дело Розалинду и мальчишку. Наши разногласия их не касаются.

— Какие еще разногласия? О чем идет речь? — вмешалась Розалинда. Она надеялась предотвратить стычку, но ведь надо же было понять — откуда эта смертельная ненависть между ними?

— Ах, вот оно как. Значит, он вам ничего не рассказывал? — Гилберт впился в нее пронзительным взглядом и, уразумев, что к чему, принялся хохотать. — Итак, Эрик, — начал он, подчеркивая отсутствие приличествующего званию рыцаря обращения, — ты не посвятил Розалинду в наши дела. Похвальная предусмотрительность, ибо, знай она слишком много… Ну, я вижу, ты понимаешь, что тогда мне пришлось бы убить и ее тоже. — Он оборвал речь, с издевательским сожалением пожав плечами, и снова разразился громогласным смехом.

Так и не уразумев, о чем они толкуют, Розалинда поняла: Гилберт коснулся какой-то важной тайны. Не зря же Эрик словно окаменел.

— Скажи мне правду! — воззвала она, теснее прижимаясь к Эрику и умоляюще глядя на него. — Клянусь тебе, какова бы она ни была, для меня это ничего не изменит!

— Хотя мне и противно в чем бы то ни было с ним соглашаться, Розалинда, но тебе действительно лучше остаться пока в неведении. Мы побеседуем об этом позже.

— Вот только никакого «позже» не будет, — прорычал Гилберт, угрожающе покачивая мечом. — Все должно было закончиться в Лондоне… или в Данмоу. Но мы положим этому конец здесь. Я положу этому конец!

Прежде чем Гилберт успел пройти половину пути, отделяющего его от влюбленных, Эрик оттолкнул Розалинду в сторону и выхватил свой зловещий клинок. И враги сошлись в яростной схватке, наполнив воздух диким лязгом металла о металл.

Розалинда в страхе попятилась, но она не в силах была отвести глаза. Хотя у Эрика и было небольшое преимущество в росте, но его, обнаженного выше пояса и босого, защищал только меч. А Гилберт, напротив, был полностью снаряжен для боя: кожаные сапоги, тонкая длинная кольчуга и защитный шлем. Кожа Эрика, отливающая золотом в косых лучах солнца, казалась такой уязвимой, а напор Гилберта усиливался с каждой секундой. Сокрушительные рубящие удары не достигали цели: уклоняясь от них, Эрик медленно отступал, черный меч взлетал, отражая бешеный натиск нападающего.

В отчаянии Розалинда оглянулась вокруг, лихорадочно соображая, что могло бы им сейчас помочь, и тогда она встретилась взглядом с Кливом. Внимание здоровяка, который держал юношу, было полностью сосредоточено на схватке; его руки и плечи непроизвольно подергивались, как бы вторя движениям бойцов. Двое других тоже были захвачены зрелищем смертельного поединка. Их явно не заботила та ничтожная опасность, которую могли бы представлять для них неопытный подросток и девушка. Розалинде это показалось весьма кстати. Она осторожно обогнула сражающихся и потихоньку отошла подальше. Следуя безмолвным указаниям выразительных глаз Клива, она подобрала прочную дубовую палку, что валялась около груды камней. С этим орудием в руке она подкралась сзади к троим наблюдателям, не позволяя себе задумываться о том, каково сейчас приходится Эрику.

Схватка продолжалась, и вояка, стороживший Клива, похоже, и думать забыл о своем подопечном, непроизвольно придвигаясь ближе к бойцам, кружащим по двору замка.

— Клянусь Гором! — радостно воскликнул он, когда Эрик споткнулся об упавшую балку.

Розалинда едва сдержала крик: Гилберт занес меч над шеей Эрика. Но тот сумел откатиться назад. Мгновение — и он уже снова стоял, готовый отражать удары.

Тот, кто был приставлен стеречь Клива, потащил оруженосца поближе к месту боя, и в этот момент Розалинда нанесла удар. Собрав все силы, она с размаху треснула палкой по правому локтю ближайшего к ней рыцаря. Тот вскрикнул от боли и выронил из руки меч. Господи, сделай так, чтобы я сломала ему руку, взмолилась Розалинда. Тем временем Клив присел, выскользнув из рук своего охранника, пригнулся и резко двинул зазевавшегося рыцаря плечом в пах. Тот дико взвыл и, скорчившись от страшной боли, упал как подкошенный. Увидев, что соратники валяются на земле, третий рыцарь обнажил меч и обернулся, чтобы отразить возможную атаку, Клив подхватил меч упавшего и толкнул Розалинду к себе за спину, но тут раздался леденящий кровь боевой клич Эрика, и все трое застыли на месте.

Долгое отступление Эрика под неумолимым натиском Гилберта внушило и самому Гилберту, и его приспешникам надежду, что победа уже у него в руках, но теперь Эрик перешел в наступление.

Видя, что Розалинде и Кливу серьезная опасность не угрожает, он обратил против Гилберта всю свою мощь — и ход сражения переломился: теперь уже защищаться приходилось самому Гилберту.

— Грегори! — вскричал Гилберт, с трудом отразив три ошеломляюще быстрых удара подряд. — Заходи сзади, друг! Заходи сзади!

Тот, кого звали Грегори — остальные двое все еще катались по земле, — бросился на помощь своему сеньору, чье положение становилось весьма затруднительным. Но не тут-то было: Клив, издав яростный вопль, преградил ему путь.

— Прочь с дороги, юнец, не то зарублю! — Рыцарь угрожающе рассек воздух широким мечом. Но Клив был не робкого десятка, да и Розалинда, не медля, встала рядом с ним.

— Может, ты и меня зарубишь? — насмешливо поинтересовалась она. — И не побоишься, что придется держать ответ? А как насчет клятвы верности рыцарскому долгу? — бросила она напоследок самым издевательским тоном.

Ее слова поколебали решимость Грегори, но Гилберт колебаться не стал. Отбиваясь от бешеного натиска Эрика, он успел заметить, что сэр Грегори все еще пребывает в нерешительности, и заорал:

— Прикончи парня! Убей его!

— А потом что? — язвительно осведомился Эрик. — Убить заодно и леди Розалинду?

— Если потребуется! — Гилберт парировал удар смертоносного клинка, летящего на него сбоку.

— Ты убил бы и ее тоже? И все только потому, что я победил тебя на турнире в Лондоне?

В голосе Эрика звучало недоверие. При всем презрении к Гилберту он не мог даже вообразить, что рыцарь способен опуститься до подобной низости.

— Если бы ты сдох в Данмоу, в этом не было бы необходимости! — огрызнулся Гилберт.

Тяжело дыша, они осторожно кружили по двору, держась все время лицом друг к другу.

— Но зачем тебе понадобилось отправлять меня на тот свет столь замысловатым способом? Что ж вы попросту не прикончили меня, когда я уже попал к вам в руки?

Гилберт бросил быстрый взгляд на нерешительного Грегори, затем на других, которые пытались встать на ноги, и криво усмехнулся: соотношение сил снова изменялось в его пользу.

— В ту ночь я одной стрелой убил двух зайцев: отделался от глупца, посмевшего унизить меня… — Он ринулся вперед, оттесняя Эрика на площадку, усыпанную осколками камней, — и нашел козла отпущения… чтобы он ответил за некоторые мои грехи!

Эрик покачнулся, наступив босой пяткой на острый камень, и Розалинда едва не закричала от ужаса. Но Гилберт… что за чушь он несет! Чушь, в которой нет ни крупицы смысла… «Он же безумен!» — подумала Розалинда. Но это делало его еще более опасным.

— Козла отпущения?..

Эрик встретил выпад Гилберта мощным ударом снизу и перешел в контратаку — его клинок чиркнул по кольчуге противника.

— Но за какие грехи?.. — Его лицо внезапно потемнело от гнева: он понял все. — Так это ты?! Разбойник, который держал в страхе всю округу, — это ты! И ты решил свалить на меня свои преступления, чтобы меня повесили вместо тебя! Лучше не придумаешь! Только я-то не умер.

— Какая разница, — прорычал Гилберт. — Умрешь сегодня, и все равно выйдет по-моему.

— Сегодня есть свидетели.

— Я позабочусь, чтобы свидетелей не осталось.

Снова со звоном скрестились клинки — каждый пытался достичь перевеса. Гилберт дрался, как одержимый. Да он и был одержим самим дьяволом. Но Эрик сражался так, как сражаются только за любимых, — собрав в единый кулак всю мощь тела и духа.

На какую-то долю секунды лица соперников сошлись так близко, что их разделяли лишь несколько дюймов.

— Они умрут, и вину за их смерть возложат на тебя, — с издевкой пообещал Эрику взбешенный рыцарь. И тут над полем сражения прогремел голос:

— Вину возложат на виновного!

Все головы, кроме одной, обернулись на голос. Розалинда радостно вскрикнула, потому что это был ее отец в сопровождении сэра Роджера и двух других рыцарей. Рать Гилберта в беспорядке отступила, и даже сам предводитель похолодел, почуяв беду. Только Эрик ни на миг не позволил себе отвлечься от своей задачи. Только он остался собранным и сосредоточенным.

— Вот теперь мы и увидим, кто умрет, — с ледяной яростью пробормотал он и в могучем броске столкнул Гилберта на заросшую травой ровную площадку.

В тишине двора, через который протянулись удлинившиеся тени, Эрик и его враг стояли лицом к лицу. Часто и тяжело дыша, они присматривались друг к другу, мысленно взвешивая сильные и слабые стороны противника.

Розалинда бросилась к отцу в надежде, что он остановит схватку. Она все еще боялась, что Эрика ранят или даже убьют. Отец ласково принял ее в объятия, но столь выразительно покачал головой, что она не осмелилась ни о чем его просить. Было ясно, что он намерен позволить мужчинам разрешить спор оружием.

И Гилберт не стал медлить. С исступленным криком он обрушил на Эрика град ударов — сверху, сбоку, снизу, — тесня босого соперника. Воздух звенел от лязга мечей, и Розалинда сжалась в комок. Но Эрик отнюдь не был сломлен, хотя и отступал под натиском Гилберта. С железным спокойствием он заманивал за собой противника, позволяя тому тешиться ложной надеждой, и наконец дождался момента, когда взмахи меча чуть-чуть замедлились. Тогда Эрик резким поворотом клинка заставил Гилберта отвести меч в сторону и в могучем броске всадил острие под ребра врагу.

Несколько мгновений ни один из соперников не двигался: Гилберт в оцепенении смотрел на Эрика, как бы не веря в случившееся. По клинку потянулась тонкая полоска крови, и он медленно опустил голову, глядя на нее. Затем Эрик выдернул меч, и Гилберт, шумно выдохнув воздух, рухнул на колени. Когда клинок перестал закрывать рану, хлынула кровь, заливая тунику и кольчугу, но Гилберт не проронил ни звука — ни слова жалобы или раскаяния. Он лишь поднял взгляд на бесстрастное лицо Эрика и упал ничком в грязь.

Розалинду с головы до ног сотрясала дрожь, только крепкая хватка отца удержала ее на ногах, когда страшное напряжение сменилось чувством избавления. Соратники Гилберта спешно побросали оружие, и ликующий вопль Клива прорезал воздух. Но Эрик, чуть покачиваясь и прерывисто дыша, продолжал стоять над своим поверженным врагом. Потом он поднял голову и отыскал взглядом Розалинду.

Ему не понадобились слова, чтобы подозвать ее к себе. Хотя ее колени дрожали, а сердце билось тяжело и гулко, Розалинда высвободилась из отцовских рук. Остановившись перед Эриком, она не удостоила распростертое тело Гилберта ни единым взглядом. В долгие секунды, когда она и Эрик молча смотрели друг на друга, она прочла на его лице все то, что он не сказал словами. А потом с радостным криком она бросилась к нему в объятия.

— Любимая. Моя бесценная, единственная любовь… — тихо приговаривал он, склонившись к пышному ореолу волос и прижимая ее к себе.

Розалинда чувствовала, какая дрожь бьет его тело, и понимала, что эта дрожь порождена не только безмерной усталостью, но и чувствами, переполняющими его. Ее руки скользнули по ею влажной от пота коже — и она прижалась к нему еще крепче.

— Я люблю тебя… я так за тебя боялась… я люблю тебя… люблю, — шептала она, задыхаясь. Потом их губы встретились в поцелуе, в котором смешались и пылкая страсть, и светлая нежность, — в поцелуе подлинной любви.

— Тебе придется многое объяснить. И отпусти мою дочь, — потребовал сэр Эдвард; в его голосе слышались растерянность и раздражение. Но Розалинда стряхнула с плеча отцовскую руку, и Эрик укрыл ее защитным кольцом своего объятия.

— Она ваша дочь, это так. Но она моя жена.

Увидев, как ошеломлен отец, Розалинда поспешила подтвердить:

— Это правда, отец. Мы женаты, хотя и по старинному обряду весеннего обручения. И я люблю его.

Сэр Эдвард не отвечал. Его глаза перебегали с Эрика на Розалинду и обратно.

— Вы… вас не могли обвенчать. Кто взялся бы выполнять такую церемонию? Ты простой ратник… — тут он осекся. — Ты сражаешься, как подобает рыцарю. — Он покачал головой и нахмурился. — По-видимому, нам предстоит услышать долгое и нелегкое объяснение всех этих событий, а я целый день провел в седле и устал. Давайте разведем костер и устроимся поудобнее, прежде чем вы начнете свою историю.

Он обернулся к своим спутникам, жестом приказав им позаботиться о трупе Гилберта. Клив двинулся было к Розалинде, но сэр Эдвард решительно покачал головой:

— Оставь их. Собери хвороста для костра и позаботься о лошадях. И постарайся раздобыть какую-нибудь еду. Я не желаю, чтобы меня уморили голодом.

Все разошлись выполнять полученные ими приказы, а Розалинда с Эриком так и стояли, не двигаясь с места. Она с трудом могла поверить, что он наконец принадлежит ей, что он, целый и невредимый, открыл всем тайну их брака — и ничего страшного не произошло! Она подняла голову с его горячего плеча.

— Ты рыцарь, — мягко упрекнула она его. — И все время таил это от меня.

Их глаза встретились. Потом он улыбнулся, и эта улыбка оказалась самым прекрасным из всего, что она видела в жизни.

— Ты призналась в любви ко мне — к человеку, которого считала простолюдином — перед отцом и перед всеми остальными.

Ее губы дрогнули.

— Я люблю тебя, — ответила она чуть слышно.

— Тогда обвенчайся со мной в церкви. Подтверди перед Богом тот обет, который мы дали в день весеннего обручения.

Она тихонько рассмеялась и поднялась на цыпочки, чтобы запечатлеть на его губах торжествующий поцелуй.

— Наш небесный Отец наверняка был с нами на том ужасном помосте у виселицы. Чтобы угодить тебе, и отцу, и всем прочим, я повторю свои обеты в церкви. Но знает Бог — и я тоже это знаю, — что мы с тобою уже муж и жена. Отныне и навсегда.

Эпилог

Весеннее солнышко пригревало двух разомлевших гончих. Их бока поднимались и опадали в мирной дремоте; судя по тому, как подергивались время от времени их лапы, словно они бежали по земле, им грезились упитанные, сочные зайцы.

Когда раздался пронзительный боевой клич расшалившегося ребенка, обе собаки мигом вскочили и насторожились. Однако они быстро сообразили, что их сон был прерван маленьким крепышом, который повязывал им вокруг шеи ленты своей матери, пытался кататься на них верхом и порой делился с ними своим ужином, поэтому они, лениво поворчав для порядка, снова разлеглись на земле и погрузились в свои собачьи сны.

Солнечные лучи, заливавшие ярким светом уютный уголок двора замка — Сад Радости, — столь же щедро освещали и человека, который с нескрываемым удовольствием созерцал открывшуюся его взгляду картину. Сэр Эрик, лорд Стенвуд-Касл, широкими шагами приближался к саду, не слишком прислушиваясь к тому, что спешили доложить ему сенешаль и дворецкий, с трудом поспевавшие за ним.

— …Депеша насчет податей с ленных владений…

— Да, да, Седрик. Ты просто подсчитай, сколько следует уплатить, а я позднее просмотрю твои записи.

Эрик жестом отослал управляющих, не отрывая взгляда от женщины, которая легкой походкой шла вдоль живой изгороди из роз, окружающей хорошо ухоженную лужайку с грядами трав и цветов. Как всегда, завидев ее, он ощутил, как она ему необходима… и какой несказанной радостью полнится душа: ведь его не было в Стенвуде целых четыре дня.

Он медлил, наслаждаясь мирной картиной, радующей глаз, звуками и запахами места, которое за пять минувших лет стало его домом. До него долетело благоухание роз — аромат, в его воображении навечно связанный с Розалиндой. Не замеченный ею, он наблюдал, как она срезает розы для букета. Маленький Уайетт носил за ней уже наполненную цветами корзинку. Поодаль, на расстеленном пледе, дремал сэр Эдвард в обществе малышки Лауреллы.

Эрик созерцал идиллическую сцену, едва ли не дивясь силе собственных чувств.

— Что же вы колеблетесь? — прервал размышления Эрика звучный молодой голос. — Если вы не спешите ее приветствовать, так я могу вас и не дождаться. И тем самым, как я полагаю, разрушу ваши планы, судя по тому, что вы едва не загнали лошадей по дороге из Лондона, лишь бы поскорее вернуться домой.

Эрик состроил зверскую гримасу, но притворная ярость тут же сменилась самой чистосердечной улыбкой.

— Смотрите-ка, стоит посвятить человека в рыцари, и он сразу где-то набирается дерзости и высокомерия. Потерпите минутку, и я вас ей представлю, сэр Клив.

Уайетт первым заметил отца, шагающего по двору по направлению к ним.

— Папа! Папа!

Корзинка с розами немедленно была забыта. Со счастливым смехом он помчался через лужайку со скоростью, на которую были способны крепенькие ножки четырехлетнего ребенка.

— А вот и мой мальчик! — Эрик высоко поднял Уайетта и, к полнейшему восторгу последнего, перекувыркнул его в воздухе. Он тут же был вознагражден: руки малыша крепко обняли отцовскую шею, и Эрик с удовольствием вдохнул исходивший от ребенка запах — запах земли и роз. А потом Уайетт прижал ладошки к щекам Эрика.

— Почему тебя так долго не было? — упрекнул он отца.

Светлые брови мальчика сердито опустились — совсем как у Эрика, когда тот бывал чем-либо недоволен. Сходство оказалось столь разительным, что Клив невольно рассмеялся.

— Я вернулся, как только смог. — Эрик тоже не удержался от смеха. — Но скажи мне, сын мой, ты хорошо заботился о нашем доме, пока Клив и я были в отъезде? Здорова ли твоя маленькая сестра? А мама?

— Еще как заботился! Все здоровы. Мама показала мне, как узнавать время по новым солнечным часам. А Лаурелла ничего не делала — только ела да спала и просто лежала в саду.

Эрик снова засмеялся. Ему приходилось следить за собой, чтобы не стиснуть ребенка слишком сильно. Господи, да был ли в мире еще хоть один такой же счастливый человек? Он усадил Уайетта к себе на плечо и зашагал дальше.

Пока отец и сын обменивались приветствиями, Розалинда стояла на краю своего сада, пытаясь поскорее собрать в корзинку рассыпанные по земле розы. Но когда она увидела направляющегося к ней супруга, корзинка снова была позабыта. Не заботясь о строгом соблюдении приличий, Розалинда подобрала юбки и бросилась навстречу Эрику.

— Папа! Мама! — жалобно взмолился полузадушенный Уайетт. Зажатый между обнявшимися родителями, он возмущенно хлопал их по головам. — Мне же тут тесно!

Эрик поднял руку и ободряюще потрепал сына по макушке, не отрывая взгляда от прекрасного лица жены. В ее золотисто-зеленых глазах светилась такая беззаветная любовь, что у него комок подкатил к горлу, и он еще крепче обнял ее.

Первой обрела голос Розалинда.

— Хочешь посмотреть на маленькую Лауреллу? — спросила она, заметив, что сэр Эдвард поднялся и машет им рукой.

— Я хочу посмотреть на обоих моих детей, — тихо проговорил Эрик, все еще уткнувшись носом в ее затылок. — Но затем… — Он поцеловал ее и привлек к себе, чтобы она могла ощутить всю силу его устремления к ней. — Затем, может быть, мы сумеем выбрать время, чтобы подумать, как бы подарить им еще маленького братца или сестренку.

Они шли через двор; Уайетт вопил от восторга оттого, что он едет на такой высоте у отца на закорках. А Розалинда улыбалась своим мыслям. Не было никакой необходимости «выбирать время, чтобы подумать» насчет очередного прибавления семейства. У нее были все основания считать, что она уже носит дитя под сердцем. Но она подождет и скажет об этом Эрику после.

Content

Рексанна Бекнел
Роза Черного Меча

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог