Алексей Мысловский

Операция «Анастасия»

Часть первая

Человек в перекрестье прицела снайперской винтовки невозмутимо улыбался. Очевидно, по обыкновению рассказывал гостям какой-нибудь русский анекдот.

Он не знал, что это была последняя минута его жизни. Что спустя миг, вслед за всполохом фотовспышки, с простреленной головой он рухнет на руки своих охранников.

Он улыбался…

1

Не может быть!

Едва успев перевернуть страницу, Настя сразу узнала это лицо, эту незабываемую улыбку, вздрогнула и оцепенела.

Заголовок небольшой газетной статьи в зловещей черной рамке гласил: «СМЕРТЬ НА ЛАЗУРНОМ БЕРЕГУ».

Но прочесть ее Насте так и не удалось. Потому что грохочущий поезд метро, в котором она ехала, внезапно провалился в безответную тишину, а лица и фигуры окружавших ее людей расплылись и стали сплошным туманом…

Она пришла в себя от какого-то резкого солоновато-мятного запаха, глубоко вздохнула и поморщилась. Она сидела на широкой гладкой скамье посредине какой-то станции метро; мимо сплошным потоком двигалась плотная равнодушная толпа и с грохотом проносились поезда.

— Ну, слава Богу… — произнес рядом с нею незнакомый женский голос. — Вам лучше?

Бок о бок с Настей, мягко обнимая ее за плечи, сидела незнакомая пожилая женщина; ее приятное интеллигентное лицо выражало неподдельную озабоченность.

— Как же вы меня напугали, голубушка, — вздохнула она. — Сидели себе, спокойно читали газету. И вдруг — обморок! Давайте-ка я вас еще разотру.

Мазнув пальцем из крохотной жестянки резко пахнущий вьетнамский бальзам, незнакомка осторожно натерла Насте виски и середину лба.

— Вы не беременны? — тихо спросила она.

Настя отрицательно покачала головой. Ощущая непривычные головокружение и слабость, отрешенно убрала со лба выбившуюся из-под шляпки волнистую русую прядь.

— Спасибо… Спасибо вам… Извините… Мне уже лучше… На работу надо… — и, туманно взглянув на незнакомку, спросила: — Это какая станция?

— «Бауманская», — ответила женщина, настороженно на нее глядя.

— Хорошо… — тихо сказала Настя. — Значит, я уже приехала.

— Вот, возьмите, милая, на всякий случай. «Золотая звезда» — лучшее средство от обморока и головной боли. По себе знаю.

Разжав пальцы, которыми Настя машинально прижимала к животу злосчастную газету, незнакомка настоятельно вложила ей в ладонь красную коробочку с бальзамом. Затем встала и, недоверчиво взглянув на Настю сверху вниз, произнесла:

— Поезжайте-ка вы, голубушка, домой. Работа не волк — в лес не убежит. Ну, Господь с вами…

Ободряюще улыбнувшись Насте, незнакомка смешалась с толпой и исчезла в переполненном вагоне, в последний раз бросив на нее через плечо озабоченный взгляд. Громыхнули сомкнувшиеся двери. Поезд с грохотом и воем умчался в тоннель.

Настя неуверенно встала и направилась к выходу, слепо пробираясь через наэлектризованную спешкой и собственным многолюдством толпу.

На улице моросило. Влажно шелестели шинами проносившиеся мимо автомобили.

Вдохнув полной грудью стылый ноябрьский воздух, Настя на мгновение закрыла глаза. От метро ей предстояло пройти два квартала узкой старинной улицы, застроенной запущенными и невзрачными домами.

Обычно она преодолевала это расстояние самое большее за десять минут. Но теперь время для нее будто остановилось, перестало существовать с того самого момента, как взорвалось на белой газетной полосе перед ее взглядом страшное черное слово «СМЕРТЬ».

Лишь на полпути, наконец ощутив на лице пронзительные ледяные капли, Настя сообразила, что надо раскрыть зонт. Она едва не высадила себе глаз затаившейся коварной спицей — в другое время это происшествие вызвало бы у нее очередную вспышку неприязни к мужу: никак не найдет времени починить ее единственный зонтик, и это при его-то ничегонеделании! Но сейчас происшествие с зонтиком никак не задело ее сознания; она продолжала медленно шагать по старинной улице — отрешенно и бездумно, как автомат.

Если бы Настя была в состоянии анализировать свои ощущения, она сказала бы, что чувствует себя как человек, из которого внезапно вынули живую душу. Как ребенок, у которого отняли безвозвратно, навеки единственную мечту.

Целый месяц после возвращения из круиза Настя прожила в каком-то ею самой придуманном мире — светлом и радостном, как и ее недавнее путешествие. До чего же все в этом мире было непохоже на ее серые московские будни!

И вот этот мир рухнул. Вздрогнул и рассеялся, словно дым, от одного дуновения перевернутой ею газетной страницы. Ах, зачем она купила эту проклятую газету?!

Она и купила-то ее случайно, почти бездумно — как и происходит большинство тех незначительных и не осознаваемых вначале действий, которые потом влекут за собой необратимые последствия.

…Собираясь поутру на работу, она опять поссорилась с мужем. Повод, как всегда, оказался самым заурядным. В суматохе Настя оставила на его письменном столе горячие щипцы для завивки волос. В сущности, завиваться ей было ни к чему, потому что Настя носила косу — роскошную, толщиной в руку, которая, делая ее отчасти похожей на девчонку, в то же время придавала ей желанное сходство с прабабушкой, выпускницей Смольного института, чья фотография в старинном паспорту неизменно стояла у Насти на туалетном столике.

Электрическая розетка рядом с этим самым столиком давным-давно не работала. Починить ее муж, естественно, даже не пытался: «В конце концов, я же не электрик, а инженер!» А поскольку завиваться в прихожей, перед стенным зеркалом, было неудобно, Настя временами, несмотря на запрет, украдкой проделывала это в комнате мужа, перед круглым настольным зеркальцем, и, конечно, каждый раз впопыхах забывала раскаленные щипцы поверх его бумаг.

Так произошло и в это утро. Пока Константин принимал свой неизменный утренний душ, Настя мышкой прошмыгнула в его комнату. Ей и нужно-то было всего ничего, несколько мягких штрихов: накрутить на висках и на лбу кокетливо игривые прядки, как у жены Пушкина, такие трогательные и милые. И она уже почти справилась со своей задачей, как вдруг из Настиной комнаты вприпрыжку прибежала проснувшаяся Зайка, повисла на шее у матери и принялась ее целовать.

— Мама! Мамочка, доблае утло!

Злополучную букву «р» эта новоявленная первоклашка по-прежнему не выговаривала. Подхватив на руки дочь, которую она любила так сильно, как только способна была любить, Настя вышла из комнаты мужа, в которой уж раз опрометчиво позабыв скрыть от него следы своего женского легкомыслия. И расплата, как всегда строгая и внушительная, не заставила себя ждать.

Настя уже заканчивала собирать Зайку в школу, когда в ее комнату, холодно кашлянув, вошел Константин. Неприступный, даже отчасти надменный, с мокрыми, тщательно зачесанными назад седеющими волосами, с ухоженной интеллигентской бородкой, в барственно роскошном домашнем халате, который Настя привезла ему в подарок из Греции, — ни дать, ни взять — домашний богдыхан, ее господин и повелитель. Но уж кто-кто, а Настя прекрасно знала, что несмотря на все это величие на макушке у «богдыхана» все явственнее намечается лысина, а характера нет ни на грош, иначе он уже давно нашел бы наконец работу. Ведь она же нашла!

В это было трудно поверить, но, прожив с мужем восемь полных лет, Настя по-прежнему чувствовала себя рядом с ним как нерадивая ученица в присутствии директора школы. А Константин с самых первых дней не уставал напоминать, что именно он в этой школе директор, и всеми возможными способами поддерживал свой непререкаемый авторитет.

Он был старше ее ровно на тринадцать лет. Насте недавно исполнилось двадцать семь; Константину — сорок. Когда Настя согласилась выйти за него замуж, мама не стала отговаривать ее. Конечно, такая большая разница в возрасте — существенная проблема. Но при наличии обоюдного желания можно с успехом решить любые проблемы.

Жених был солидный, интеллигентный, остроумный человек с весьма перспективной специальностью. «В конце концов, Настюша, электронике принадлежит будущее, — со вздохом говорила мама. — А Константин Сергеевич прекрасный инженер и у него несомненно большой талант…» Всю жизнь проработавшая простой чертежницей, мама преклонялась перед техническими умами.

Сыграл свою роль и жилищный вопрос. Пока Настя была маленькой, мамина однокомнатная квартира на первом этаже неказистой пятиэтажки близ Измайловского парка, отнюдь не казалась ей тесноватой. Но со временем возникли проблемы. И мечта иметь собственный просторный дом превратилась для Насти в навязчивую идею.

Помимо прочих неоспоримых достоинств, Константин Сергеевич обладал еще одним — собственной двухкомнатной квартирой у метро «Коломенская», — что тоже в какой-то степени повлияло на Настино решение. Был он покладист, не пил, не курил, общался исключительно с порядочными людьми. И наконец, уверял Настю, что искренне любит ее.

Они познакомились совершенно случайно, в автобусе. По дороге размечтавшуюся по обыкновению Настю внезапно захватил врасплох контролер и уже готов был наложить на смущенную студентку педагогического института неминуемый штраф. Но тут за нее неожиданно вступился какой-то совершенно посторонний человек: торжественно передал ей смятый проездной талон, который якобы только что по ее просьбе прокомпостировал. Недоверчиво покосившись на новоявленного Робин Гуда, контролер, поверив его благообразно-солидной внешности оставил Настю в покое.

Так они и познакомились. А через полгода последовала свадьба. По предложению жениха, чьи желания и воля сразу сделались для Насти законом, торжество было тихим и скромным. Исключительно по-домашнему, как говорил Константин Сергеевич. «Исключительно» — было у него вообще любимое слово, как у многих других «так сказать». Настя пригласила на свадьбу лишь нескольких самых близких подруг, хотя ее бы воля — могла бы привести в дом и весь свой курс. Посидели. Выпили шампанского. Скромно прокричали: «Горько!» Нельзя сказать, чтобы Настя чувствовала себя в тот день счастливой. Но сердце подсказывало ей, что девичьим воздушным замкам и мечтам пришел конец, и отныне начинается для нее настоящая взрослая жизнь…

И вот сегодняшнее утро, эти злосчастные щипцы. Не дослушав строгой нотации своего повелителя, Настя неожиданно для себя вспылила и, схватив за руку испуганную громкой перебранкой родителей Зайку, хлопнула дверью и вышла вон. При ее миролюбивом и мягком характере это, несомненно, был очень серьезный поступок. И Настя, хоть и с опозданием, но вполне осознала всю непредсказуемость его последствий.

Поэтому, проводив Зайку в школу, она, чтобы не думать в дороге о происшедшем скандале, не представлять себе в лицах неизбежный вечерний разговор с мужем, сгоряча купила у лоточников какую-то первую попавшую на глаза газету — как оказалось, необыкновенно скучную, поскольку разговор в ней шел исключительно о проблемах большого бизнеса и политики.

Тем не менее Настя мужественно заставила себя читать эту несусветную тягомотину, которой ей выше головы хватало и на работе, где она изо дня в день скрупулезно переводила с английского бесконечные каталоги товаров, составляла деловые письма иностранным партнерам своего шефа, а при необходимости толмачила и на переговорах и презентациях.

Платили за этот титанический труд, в сущности, не так уж много. Но куда больше, чем в рядовой средней школе, где Настя проработала ровно год, изрядно попортив себе нервы, и откуда бежала, не вынеся затхлой атмосферы прокуренной учительской и безраздельно царящих в ней сплетен, интриг и вранья.

При безработном муже скромная по нынешним меркам Настина зарплата казалась солидной суммой, хотя ее все равно хватало в обрез. Так продолжалось уже второй год, и Настя изрядно вымоталась. Но ни словом, ни намеком не попрекнула мужа, который после ликвидации своего электронно-секретного ящика, где благополучно просидел многие годы, ежедневно ходил из угла в угол и перекладывал на столе бесконечные листы никому не нужных электронных схем.

Разумеется, он искал работу. И даже несколько раз почти нашел, но… Всякий раз намечавшееся было дело в последний момент расстраивалось. То потому, что специалисту такого класса, как он, негоже выполнять столь примитивную работу. То потому, что обещают мало, а требуют много. То по совершенно банальной причине, имя которой — возраст.

Угнетенный всем этим «исключительным кошмаром», муж стал нервен, раздражителен, временами даже груб. Ему и в голову не приходило, что Настя испытывала те же трудности, когда решила сменить место работы и профессию. Она ходила на компьютерные курсы, целыми днями звонила по объявлениям о трудоустройстве, моталась ежедневно из конца в конец Москвы, — пока, наконец, не нашла торговую фирму «Кларисса», куда ее и приняли, совместив за одну зарплату должности секретаря и переводчика.

Любила ли она своего мужа? Когда-то несомненно, любила. Той странной любовью, какую подчас испытывает мечтающая о прекрасном принце школьница к молодому и симпатичному учителю. И хотя принцем Константин Сергеевич явно не был, симпатичным человеком его признавали открыто даже недруги. Друзья же ценили его за ум — «совершенно исключительный», разумеется.

А досужие сплетни о наличии у него, гм, столь же одаренных подруг бальзаковского возраста, Настю не тревожили — мало ли что наговорят люди? Тем более, что муж не уставал клясться ей в неувядающей супружеской любви и рыцарской верности.

Покоренная комплексом этих неоспоримых достоинств, Настя безропотно подчинялась мужу и доверяла ему во всем. Единственное, в чем она с самого начала наотрез отказалась ему уступить, была перемена фамилии. И вовсе не потому, что Насте не нравилась его — Квашнин. Для нее сохранение девичьей фамилии было как бы верностью памяти предков, которых Настя, благодаря матери, знала, по меньшей мере, до седьмого колена, и которыми по праву гордились.

Ее «мелкопоместный аристократизм», как исключительно метко было замечено мужем, и некоторые неискоренимые родовые черты характера подчас не только серьезно раздражали Константина Сергеевича, но и самой Насте доставляли в жизни немало хлопот, в том числе и на работе…

2

В дверях старинного двухэтажного дома, купленного фирмой два года назад едва ли не в виде руин, а теперь отремонтированного по европейским стандартам, Настю встретил охранник, плечистый розовощекий молодец в камуфляжной форме, добродушный балагур и весельчак по имени Игорь.

— А, Варвара-краса длинная коса! Привет!

Но, едва взглянув ей в лицо, нахмурился и озадаченно спросил:

— Ой… Чего это с тобою, Настя? Случилось что?

Даже не пытаясь улыбнуться, Настя лишь молча кивнула ему и устало зашагала по лестнице вверх.

— А то скажи, — по-братски бросил вдогонку Игорь. — Может, тебя того… Обидел кто-нибудь? Так я мигом разберусь!

Настя не ответила. Игорь ей нравился, хотя и был несколько простоват. В обычные дни они всегда весело приветствовали друг друга, перебрасывались озорными шуточками, случалось, даже болтали о том, о сем. Но сегодня у нее был не обычный день. Видно, интуитивно почувствовав это, Игорь не стал докучать Насте излишними и бесполезными вопросами. И она была ему искренне благодарна за это.

Не успела Настя войти в приемную, как на нее тропическим ураганом обрушилась Светка Космачева, бойкая красотка, в меру легкомысленная и не в меру развязная. С Настей они работали в одной комнате и очевидно поэтому считались в коллективе подругами, хотя на деле это было не совсем так.

— Настюха! Ты чего, мать совсем сдурела?! — напустилась на нее Светка, ошарашенно выкатив свои кукольные разбитные глаза. — Тут старик уже рвет и мечет! Полчаса тебя нет — а к нему опять эти хреновы иностранцы понаехали. Я уже заколебалась их кофем поить…

Бледная, с неподвижным сомнамбулическим взглядом, Настя со вздохом опустила ресницы и безжизненно произнесла:

— Извини, Света… Я… Так получилось.

— Я-то чего? — небрежно передернула плечами Космачева. — Это старик в гневе, с ним и разбирайся.

— Анастасия Юрьевна, в чем дело? — строго вопросил у нее за спиной выразительный мужской голос.

Конечно, это был Сукачев, молодой, энергичный, чрезвычайно самоуверенный субъект — плейбой, любимец женщин и Настин недоброжелатель. Главный менеджер фирмы, он одевался с иголочки в костюмы от лучших кутюрье, колесил по Москве на серебристом «мерседесе» и буквально лоснился от сытости и самодовольства. Их стойкая взаимная неприязнь возникла буквально с первого дня, вернее, вечера, когда этот неотразимый красавчик, под каким-то предлогом задержав Настю после работы, без предисловий предложил ей отдаться ему здесь же, прямо на рабочем столе. В ответ Настя, ничтоже сумняшеся, влепила наглецу размашистую пощечину и хладнокровно вышла, лишь по дороге домой сообразив, что уж теперь-то ей, несомненно, на работу выходить уже не придется. Но к счастью, ошиблась. Сукачев, проглотив обиду — а, видали мы таких… — оставил Настю в покое, но неизменно изводил ее своими бесконечными придирками. Увы, он был ей начальник. Хотя, будучи ровесником, вполне мог бы учиться с Настей в педагогическом институте, да, разумеется, вовремя предпочел экономический. Поводов для самодовольства у него действительно было предостаточно: блестящая карьера, деньги, стойкий интерес прекрасных дам… Одно портило картину — фамилия. Но и тут этот неразборчивый в средствах пройдоха не растерялся, назвавшись дальним родственником знаменитого эстрадного певца.

— Так в чем дело, Анастасия Юрьевна? — дипломатично напирал он, высокомерно глядя на нее сверху вниз. — Я вас спрашиваю, милочка! Или вы успели соскучиться по бирже труда?

На крупных чувственных губах Сукачева появилась презрительная усмешка. Воспользовавшись паузой, Светка, числившаяся в стойких поклонницах этого полового гиганта, незаметно испарилась в коридор.

Неизвестно, чем бы вся эта сцена кончилась, если бы внезапно не открылась дверь главного в этом здании кабинета и на пороге не появился шеф.

— Ну, где Дубровина? — нетерпеливо спросил он, обводя взглядом притихшие лица сотрудников.

Сукачев немедленно стушевался, явив начальственному взору виновницу происшествия.

Бросив на нее цепкий всевидящий взгляд, шеф неожиданно отступил в сторону и вполне миролюбиво произнес:

— Пожалуйста, Настя, проходите. Нас люди ждут…

День пролетел незаметно, как всегда.

Люди, о которых говорил шеф, оказались делегацией японских бизнесменов, с которыми Настя изрядно помучилась, с трудом поспевая переводить их улыбчивую английскую скороговорку.

Потом она срочно набирала на компьютере письма. Переводила с листа очередной каталог. И только под вечер в полубесчувственном состоянии смогла наконец спокойно присесть в той небольшой, модерно-стильной комнате, которую отвели им на пару с Космачевой.

Светки, как водится, на месте не было. Весьма расплывчатые служебные обязанности позволяли ей подолгу не засиживаться в офисе, гонять по городу на служебной автомашине, заводить шашни с кем попало и вообще заниматься невесть чем. В ином месте подобную труженицу, конечно, не стали бы долго терпеть. Но, поскольку она была родственницей какого-то нужного человека, шеф терпеливо выплачивал ей отнюдь не маленькую зарплату и не особенно обременял работой.

Едва Настя начала понемногу приходить в себя, как дверь распахнулась, и в комнату манерной виляющей походкой манекенщицы стремительно вошла Светка, на ходу срывая с себя шикарный кожаный плащ.

— Ну, Настюха, дела! — принялась она трещать с порога.

За сим последовала длинная пулеметная очередь из сообщений о различных событиях и обстоятельствах, вперемешку с крепкими заборными словечками, которыми Космачева смачно уснащала свою речь, невзирая на время и место.

Настя покорно слушала, устало подперев голову рукой. Она давно привыкла к этим ежедневным словесным стрельбам и почти не реагировала на них. Тем паче, что Светка и не ожидала от нее никакой другой реакции, кроме той, на которую способна пулеметная мишень. Но сегодня процедура расстрела показалась Насте просто невыносимой.

— Да, Настюха! — всплеснула руками Светка, усевшись на стол и забросив одна на другую длинные ноги в черных чулках. — Я же тебе самое главное не успела сказать!

Небрежно покосившись на дверь, которая к счастью оказалась закрытой, Космачева, понизив голос, выразительно хихикнула и угостила Настю самой сногсшибательной новостью:

— Слушай, мать, я же вчера Витьку трахнула! — и, в ответ на недоумевающий взгляд Насти, пояснила: — Ну, Малявина, из «Триумф-экспресса»! Да знаешь ты его — ошивается тут у нас через день. — Светка блаженно закатила глаза. — Настюха… Это не мужик, а просто атас! Недаром на него наша Любка вешается. Отродясь в руках не держала такого х…! Я чуть не окочурилась, как он в меня въехал — такой огромный! Ну, не видать его больше Любки, как своей козьей задницы! Мой мужик. Съем!

Очевидно, удовлетворенная этим блестящим выстрелом, Космачева небрежно раскрыла сумочку и утонченно закурила, по-светски держа на отлете кривой мизинец с ядовито-кровавым ногтем.

— А ты чего такая кислая, мать? — недоуменно спросила она, впервые за весь день внимательно посмотрев на Настю. — Опять, что ли, полаялась со своим…

На сей раз Светка почему-то воздержалась от обычного своего словца, каким величала Настиного мужа. Поначалу Настя обижалась. Даже делала товарке замечания. Даже переставала на время с ней разговаривать. Но в конце концов махнула рукой: муж, последние остатки уважения к которому таяли так же стремительно, как тает пена на морском берегу, даже в глазах Насти начинал все более соответствовать тому определению, которым с первого взгляда наградила его Космачева.

— Да, плюнь ты на него! — ободрила подругу Светка. — Пусть идет в…! Там ему самое место. И вообще: сколько можно сидеть взаперти, как старая дева?! Слышь, Настюха, сколько раз я тебе говорила — плюнь! Хочешь, я тебя с такими парнями познакомлю? Хочешь, замуж за границу выдам? Нет, серьезно! Ты же клевая баба! Только ломаешься почем зря, как та институтка, дочь камергера… Ну, не смотри ты на меня так, я же дело говорю.

— Пожалуйста, Света… — тихо начала Настя, но закончить так и не успела. Потому что дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и на пороге появился шеф. Пристально взглянув на бледное, измученное лицо Насти, он одними бровями молча сделал Космачевой выразительный знак. Та неохотно слезла со стола и, поджав кровавые губы, вызывающе виляя задом, гордо удалилась.

— Что с вами, Настя? На вас лица нет. — В серых, внимательных глазах шефа была неподдельная озабоченность, как у той незнакомой женщины, что привела ее в чувство нынешним утром.

Усевшись рядом, он по-отечески положил широкую теплую ладонь поверх ее хрупкого запястья, склонился стриженной колючим ежиком седой головой к ее поникшему лицу и мягко спросил:

— У вас что-то случилось? Я же чувствую. Не стоит зажимать это в себе. Лучше расскажите мне все по порядку…

О том, что утром она на полчаса опоздала на работу, из-за чего он вынужден был изъясняться с японцами на пальцах, равно как и о том, как бестолково она переводила их слова, шеф даже не упомянул. И за это Настя внезапно почувствовала к нему безмерную благодарность.

— Расскажите Настенька…

Плечи ее вздрогнули и зябко затряслись. Из глаз побежали неудержимые слезы. Как удивительно добр к ней был этот, в сущности, совершенно чужой человек! Хотя и казался порой отчужденно строгим. Только благодаря ему она здесь. С того первого дня, когда, заглянув ей в глаза, он сразу понял, как Насте действительно необходима эта работа, и, главное, как она будет ее исполнять.

Недаром с отроческих лет Настя испытывала необъяснимое влечение к таким мужчинам — старше и мудрее ее, каких в старину почтительно величали мужи. Влечение это, разумеется, объяснялось еще и тем, что Настя выросла без отца. И эта незаживающая с малолетства глубокая душевная рана порой доставляла ей невыносимые страдания.

— Виталий Андреич… Прошу вас… — заливаясь слезами, с трудом произнесла Настя. — Я… Мне… Мне очень, очень плохо!..

И, зарыдав, она уронила голову на руки.

— Именно поэтому я вас в покое и не оставлю, как вы того хотите, — строго сказал шеф. Затем встал и осторожно взял ее за руку. — Ну-ка, пойдемте со мной…

Вскоре Настя уже сидела в том самом кабинете, куда все сотрудники фирмы, да и она сама, входили с трепетом, и, звонко выбивая зубами чечетку по краю хрустального бокала, никак не могла допить обжигающий джин, который шеф безоговорочно приказал ей проглотить.

— Вот, так-то лучше, милая, — удовлетворенно сказал он, забирая бокал. — Теперь посидите тут одна, в тишине. Не бойтесь — никто вас не побеспокоит! А когда успокоитесь, мой шофер отвезет вас домой…

Проводив статную фигуру шефа туманным от слез и невыразимой благодарности взглядом, Настя со вздохом утонула в его огромном кожаном кресле, вытерла платком нос и закрыла глаза.

Минувший день казался Насте страшным сном, неотвязным и мучительным кошмаром. Откуда только взялись у нее силы этот день пережить! В душе ее кровоточила зияющая страшная пустота. И такая же невыносимая пустота ожидает ее дома…

«Стоп! — твердо приказала себе Настя. — Нужно немедленно успокоиться. Ведь скоро я увижу Зайку. Никаких слез! Никаких проявлений слабости!..»

Чтобы как-то отвлечься, она машинально раскрыла сумочку и вынула оттуда сложенную вчетверо роковую газету, с которой, собственно, все и началось. С замирающим похолодевшим сердцем, Настя дрожащими руками развернула ее на роковой странице, и взгляд тотчас остановился на той самой статье.

Ослепленный фотовспышкой человек на снимке невозмутимо улыбался.

«СМЕРТЬ НА ЛАЗУРНОМ БЕРЕГУ»…

3

Это началось в сентябре, в чудные благостные дни бабьего лета, которые Настя особенно любила и каждый год с затаенным волнением ждала, умоляя небо послать ей побольше солнечных дней.

И небо не обмануло ее надежды. Дни стояли теплые, безветренно чистые, с сухим солнечным запахом увядающих листьев и багровым заревом тихих вечеров — отрада души и очарование очей.

Это мимолетное время любила она еще и потому, что в сентябре был у Насти день рождения.

В этом году Настя сама купила себе подарок — скромное серебряное колечко с аметистом. Муж ограничился букетом цветов, что при его случайных заработках и исключительном пристрастии к экономии, показалось ей почти подвигом.

Событие отметили скромно, за тихим семейным столом. Настя не стала по обыкновению приглашать подруг, до полусмерти выламываться на кухне. В конце концов, она ведь уже не девочка. Да и муж не скрывал раздражения от перспективы многолюдства в доме. Из гостей была лишь Настина мама, Наталья Васильевна. И незримо восседала за столом Судьба, которая накануне преподнесла Насте столь же необыкновенный, сколь и неожиданный подарок.

В предшествовавший именинам день Настя непривычно долго провозилась на работе с каким-то очередным каталогом. Голова ее была занята совершенно посторонними мыслями, оттого и не клеился перевод.

В комнате негромко мурлыкала Светкина магнитола — когда Космачева была на месте, музыка не умолкала ни на минуту. В первое время Настю изрядно раздражали музыкальные вкусы подруги. Но постепенно она привыкла жить и работать под музыку и даже купила себе японский плейер.

В юности, в отличие от большинства своих сверстниц, Настя не любила эстрады. Не сходила с ума от новых альбомов, не влюблялась заочно в популярных звезд. Старенький мамин проигрыватель, с простудной хрипотцой, тихо наигрывал ей Баха, Генделя, Моцарта.

Были в маминой коллекции и совершенно уникальные пластинки: Вяльцева, Вертинский, Петр Лещенко…

Приобщиться к эстраде Настю заставила жизнь. Голоса расплодившихся в стереоэфире музыкальных радиостанций звучали буквально повсюду: на работе, в магазинах, в салонах автомобилей, на улице и во дворе. И Настя так свыклась с этим навязчивым музыкальным фоном современной жизни, что вскоре уже и сама не могла обходиться без него.

Музыка электризовала ее, помогала забыть семейные неурядицы и невзгоды, разгоняла невыносимые временами уныние и тоску.

Разумеется, муж, с его консервативными музыкальными вкусами, не отличался Настиной терпимостью. Поэтому дома ей приходилось довольствоваться наушниками. Впрочем, и это безобидное времяпрепровождение то и дело служило Константину Сергеевичу мишенью для язвительных замечаний и острот.

Ее перевод подходил к концу, когда в эфире зазвучали бодрые голоса диск-жокеев, сообщавших о начале новой музыкальной супер-викторины, в которой приглашались принять участие все, кто настроил свои приемники на волну их радиостанции.

Настя слушала, что называется, краем уха. Музыкальные викторины с неизменно разнообразными призами, ее совершенно не интересовали. Даже если она тотчас угадывала правильный ответ, ей и в голову не приходило снять трубки и позвонить на радио.

Тем не менее сейчас, в самый разгар викторины, когда Настя сняла трубку стоявшего у нее под рукой аппарата, собираясь, как заведено, доложить мужу, что скоро отправляется домой, она вместо своего домашнего, машинально набрала призывно прозвучавший в эфире номер телефона радиостанции. И… даже не заметила этого!

В трубке послышались короткие гудки. Настя дала отбой и нажала кнопку повторного вызова.

Между тем, из Светкиной магнитолы прозвучало несколько музыкальных фраз одной, хорошо знакомой Насте популярной мелодии, и тотчас энергичный голос диск-жокея нетерпеливо произнес: «Алло! Вы в прямом эфире!»

— Привет, это я, — устало сказала Настя, когда муж наконец снял трубку.

— …я, — вдруг, как эхо, повторила ее голос магнитола.

Настя вздрогнула. И в тот же миг до нее дошел смысл слов диск-жокея:

— Алло! Вы в прямом эфире! Представьтесь, пожалуйста.

— Ой, — спохватилась Настя. — Я, кажется, не туда попала…

— Вы попали совершенно правильно! — усмехнулся диск-жокей. — Повторяю: вы в прямом эфире музыкального супер-радио «Звезда» и у вас есть уникальная возможность выиграть супер-приз! Ваше имя?

— Анастасия, — смущенно ответила Настя.

— Прекрасное имя! А теперь попробуйте ответить, что за мелодия сейчас прозвучала в нашем эфире? Если вам удастся назвать имя исполнителя и год выхода этого диска — супер-приз ваш, Настя!

Все это определенно смахивало на какой-то розыгрыш. Если бы из Светкиной магнитолы не звучал ее собственный голос, — Настя ни за что бы не поверила, что все это происходит на самом деле.

После смущенной паузы она, собравшись духом, назвала настойчивому диск-жокею свой ответ и даже добавила имена других исполнителей этой популярной песни.

— Браво! — ликующим криком взорвались одновременно телефонная трубка и магнитола. — Поздравляю вас, Настя! И поскольку вы первая дозвонились нам и дали правильный ответ, вы становитесь обладательницей супер-приза музыкального радио «Звезда» и туристической фирмы «Интерсервис»! Пожалуйста, не кладите трубку, сейчас я объясню вам, как и где вы сможете его получить!

Через несколько минут потрясенная до глубины души этим неожиданным подарком судьбы Настя откинулась на спинку кресла и недоуменно огляделась вокруг. Ей до сих пор не верилось, что все произошло наяву, в незримом присутствии миллионов радиослушателей.

В последовавшем сразу после эфира коротком приватном разговоре с нею, диск-жокей, узнав, что у Насти завтра день рождения, предложил ей приехать немедленно и назвал адрес. От «Бауманской», где находился ее офис, это было рукой подать. Вместе с волной нахлынувших на нее противоречивых чувств у Насти началось сердцебиение. Поистине это был подарок судьбы. И какой подарок!

Когда она уже собиралась уходить и рассеянно собирала сумочку, в кабинет влетела взбудораженная Светка и еще несколько здешних девчонок, кажется, из бухгалтерии.

— Настюха! — взвизгнула Космачева и бросилась ей на шею. — Поздравляю, мать!..

В тот вечер, вернувшись наконец домой с огромным букетом цветов, который ей торжественно вручили на радиостанции, Настя долго не решалась объяснить Константину причину своего неожиданного опоздания и буквально не находила себе места. Потом позвонила маме, и та со слезами счастья поздравила ее с победой.

Только теперь Настя в полной мере осознала, что же, собственно, с нею произошло. В офисе музыкального радио «Звезда», где ее с бокалами шампанского в руках весело поздравляли диск-жокеи и сотрудники туристической фирмы, вручившие Насте супер-приз, она чувствовала себя, как Золушка, внезапно оказавшаяся на королевском балу. Она была смущена и растеряна. В какой-то миг ей даже захотелось убежать. Но к счастью, ее вовремя посадили в служебную машину и с ветерком доставили прямо домой.

Недоуменно раскрыв огромный глянцевый конверт фирмы «Интерсервис», Константин Сергеевич извлек оттуда доставшийся Насте супер-приз.

— …Стамбул… Греция… Израиль… Ницца, — с изумлением прочел он. — Продолжительность путешествия двенадцать дней… Отплытие из Одессы 27 сентября теплоходом «Роза ветров»…

Скользнув взглядом вниз, где была указана стоимость путевки, он ошеломленно повторил вслух начертанное размашистой рукой директора фирмы и скрепленное его подписью совершенно невозможное слово:

— Бесплатно…

Взглянув на светящееся от счастья лицо жены Константин Сергеевич тихо покачал головой:

— Нет… Это просто… Исключительный случай!

Той ночью Настя долго не могла уснуть, и весь следующий день — день ее рождения прошел словно в тумане.

Сначала ее поздравляли на работе.

Первым делом Настю вызвал к себе шеф и с дружелюбной улыбкой предложил прямо сегодня отправиться в очередной отпуск — «Вы ведь у нас еще не были в отпуске в этом году, Анастасия Юрьевна?» — пообещав на время срочно подыскать ей замену.

После чего, смущенную и растроганную, Настю дружно взяли в оборот ее коллеги. В небольшом и уютном конференц-зале фирмы оперативно сообразили праздничный стол. Появилось шампанское, ликеры, огромный заказной торт и множество разнообразных и дорогих закусок.

Виновницу торжества от души поздравляли и друзья, и недруги. Даже злопамятный Сукачев произнес несколько подобающих случаю высокопарных фраз и вручил имениннице букет алых роз.

Одновременно Настю буквально засыпали жизненно необходимыми советами: как ей вести себя за границей, что посмотреть и, главное, что купить. В то время, пока Настя, в силу вполне заурядных житейских причин оставалась «невыездной», почти все ее коллеги успели попутешествовать по белу свету, причем некоторые даже не один раз. Подогретые шампанским, они, перебивая друг друга, обращались к ней все сразу, так что Насте оставалось только кивать и смущенно улыбаться. Разумеется, из всех данных ей в этот день дружеских советов, она не запомнила ни единого.

Дома Настя угодила за другой праздничный стол, куда менее разнообразный и изысканный, зато куда более близкий ее сердцу.

Накануне Наталья Васильевна испекла свой фирменный торт «Наполеон», который виновница торжества страстно любила с самого детства.

Зайка старательно нарисовала фломастерами Настин портрет: огромная мама в белом бальном платье стоит на крошечном, величиной со скорлупку, корабле среди бушующих волн. На всех Зайкиных рисунках Настя неизменно походила на жену Пушкина.

И только Константин Сергеевич был сосредоточенно церемонен и явно не разделял общего ликования…

Вечером у них с Настей состоялся весьма трудный разговор, едва не закончившийся слезами. Сославшись на головную боль и свои попранные права именинницы, Насте на время удалось его прекратить, но только на время.

Понимает ли она, сколько исключительных проблем повлечет за собою это неожиданное путешествие? Вручив Насте путевку в круиз, фирма обязалась обеспечить ей место на теплоходе, обзорные экскурсии и трехразовое питание. Обеспечить бесплатно. Но без карманных денег ей все равно не обойтись. А это, по нынешним временам, совершенно исключительная брешь в семейном бюджете! Кроме того, без хозяйки остается дом, без кухарки — муж, и наконец без матери — Зайка…

После нескольких дней такого рода разговоров у Насти напрочь отпало желание куда бы то ни было ехать. Она уже подумывала о том, чтобы вернуть путевку и, как ей предлагали в качестве альтернативного варианта, получить свой выигрыш просто деньгами. И она бы сделала это.

Но тут вмешалась мама. Это она, едва ли не силой отняв у Насти, передала куда надо необходимые для оформления загранпаспорта документы. Это она безвозмездно пожертвовала дочери все свои скудные сбережения. И наконец, это она переселилась на время к Константину Сергеевичу и впряглась в непосильный воз ежедневных хозяйственных забот о нем и о Зайке. Что при слабом здоровье Натальи Васильевны, у которой врачи подозревали рак, было далеко не просто.

Вечером, на перроне Киевского вокзала, Настю провожали на поезд до Одессы. Кончилось бабье лето. Мглистое небо низко висело над городом, словно мокрая вата. То и дело принимался моросить дождь, постылый, осенний. И Насте верилось с трудом, что где-то впереди ждут ее солнце, море, белый теплоход…

В последние перед своим отъездом дни она измоталась и душевно и физически. Необходимо было осилить такую прорву неотложных дел, что от одной мысли о них шла кругом голова. И неизвестно, справилась бы Настя или нет, если бы не мама.

Устроив в купе Настин чемодан, все снова вышли на воздух. Наталья Васильевна тихо улыбалась сквозь слезы. Константин Сергеевич сосредоточенно курил, будто происходящее вовсе его не касалось. Зайка, искренне радовавшаяся за мать все эти суматошные дни, внезапно расхныкалась, и Насте пришлось ее успокаивать.

— Хочешь, я привезу тебе куклу? Настоящую Барби? — предложила она.

Зайка, шмыгая носом, задумалась. Куклу, конечно, можно было купить и в Москве, но получить Барби из тех краев, где она живет — было в самом деле очень заманчиво.

В конце концов Зайка согласилась и на прощание поцеловала мамочку.

Когда поезд тронулся, Настя, стремительно всех перецеловав, на ходу вскочила в вагон и остановилась у окна, рассеченного вкось дождевыми стрелами. Состав плавно набирал скорость. И вскоре она потеряла из виду Зайку и Наталью Васильевну, которые бежали, размахивая руками, по многолюдной платформе. Весело застучали колеса. Проснулось местное радио. Вагон, мягко покачиваясь в сплошной пелене дождя, уносился все дальше и дальше к солнцу и морю…

4

Когда Настя была маленькая, больше всего на свете она любила сказки. Ее лучшими друзьями были Золушка, Конек-горбунок, Винни-пух, Карлсон, Буратино, семейство мумми-троллей, Волшебник Изумрудного города… впрочем, разве всех перечислишь? Может быть, по этой причине, став взрослой, Настя в душе по-прежнему оставалась ребенком; душа ее мечтала о чем-то сказочном, тем более, что реальная жизнь отнюдь не баловала ее…

Двенадцать дней путешествия превратились для Насти в настоящую сказку — яркую, добрую, радостную, словно страницы какой-нибудь любимой детской книжки.

Когда в Одессе она села на теплоход, действительно белый, прекрасный и суперкомфортабельный, Настя буквально потеряла голову от охватившего ее сладостного предчувствия чего-то чудесного.

На многочисленных палубах этого гигантского ковчега можно было найти все, что душе угодно: рестораны, дискотеки, бассейны, сауны, площадки для игр, видеозалы, бары, казино…

Поначалу Настя изрядно смутилась среди нарядной праздничной толпы пассажиров и поспешила укрыться в своей каюте. Разумеется, это были не самые комфортабельные апартаменты на корабле. Но для Насти, далеко не избалованной жизнью, и этого оказалось более чем достаточно.

Каюта была двухместная. Когда весьма любезный молодой стюард в форменной курточке с эмблемой корабля доставил туда Настин чемодан, в ней уже распаковывала свои вещи ее незнакомая попутчица.

Стройная девушка, с короткой стрижкой и твердым взглядом черных, пожалуй, несколько самоуверенных глаз, она, завидев Настю, приветливо улыбнулась и решительно протянула руку.

— Привет! Я Полина. А ты?

— Анастасия, — скромно улыбнулась Настя.

— Вот и здорово, что нас вместе поселили, — обрадовалась девушка. — А я, дура, боялась, что сейчас приведут какую-нибудь старуху и кукуй тут с ней всю дорогу. Хочешь колы?

В пути знакомятся быстро. И вскоре девушки уже непринужденно болтали, словно старые подруги, продолжая распаковывать свои чемоданы.

Попутчица оказалась журналисткой одной из популярных московских газет, и Настя сразу вспомнила, что читала какие-то ее статьи, подписанные: Полина Брагина. На корабль она попала тоже, подобно Насте, не без участия Судьбы. По итогам минувшего года материалы Полины были признаны лучшими, и редакция наградила ее бесплатной путевкой в туристический круиз. Ведь должен человек когда-нибудь отдыхать, даже если он журналист?! Но о работе девушки сразу условились не вспоминать до самого возвращения в Одессу.

Между тем, «Роза ветров» вышла в открытое море и взяла курс к берегам Турции.

Первый день девушки провели вместе на верхней палубе. В отличие от большинства пассажиров они не испытали ни малейших симптомов морской болезни и были совершенно счастливы.

Погода стояла прекрасная. Над вызолоченным солнцем морем носились с криками чайки. Тугой солоноватый морской ветер нес с собою разнообразные запахи райски щедрого юга, которые Настя смутно помнила со времен своего детства.

Когда ей было пятнадцать лет, они с мамой провели несколько недель на Крымском побережье. И чудные воспоминания тех незабываемых дней радовали Настю все последующие годы.

Полина оказалась из тех людей, с которыми, как говорится, не соскучишься. Вечно ей не сиделось на месте, вечно она что-то затевала, вечно впутывала Настю в разные веселые авантюры.

В первый же вечер они, под видом богатых американок, познакомились в баре с двумя молодыми шведами — Олафом и Нильсом. Это были высокие, голубоглазые, белокурые парни, настоящие викинги. Недоставало, пожалуй, только рогатых шлемов. По-английски они болтали совершенно свободно. И с чувством юмора у них тоже оказалось все в порядке. Несомненно, они вскоре раскусили, с кем имеют дело, но продолжали тактично соблюдать условия игры.

Войдя в роль, Полина самозабвенно расписывала им свое роскошное ранчо в Техасе, скромно жаловалась на скуку, от которой буквально сохнет в Америке молодая незамужняя девушка, не забывая мимоходом напоминать про папу-миллионера.

Раскрасневшаяся от непривычной дозы выпитых ею крепких напитков, Настя, назвавшаяся студенткой престижного колледжа, несколько невпопад поддакивала, чувствуя, что игра явно принимает серьезный оборот, и сильные руки одного из шведов становятся все смелее и смелее.

Сославшись на морскую болезнь, она попыталась улизнуть. Но Олаф, как истинный джентльмен, не позволил молодой леди добираться до каюты в одиночку.

Приключение едва не закончилось для Насти вполне закономерным финалом.

Заперев дверь, молодой викинг, вовсе не спешивший уходить, принялся угощать Настю шотландским виски, бутылку которого предусмотрительно прихватил из бара. Потом девушка, сама того не желая, невесть как оказалась вдруг у него на коленях. И лишь когда швед, расстегнув кнопки ее легкого белого платья, начал все более страстно целовать ей ключицы и грудь, Настя опомнилась и, несмотря на природную мягкость, отшила кавалера в решительном русском стиле.

К счастью, все закончилось без дипломатических осложнений. Немало не смутившись, швед с непринужденной улыбкой заговорил с Настей на ломаном русском, и, найдя наконец общий язык, они вполне мирно и весело скоротали остаток вечера за бутылкой шотландского виски.

Полина объявилась только под утро и, молча завалившись спать, провалялась в постели до самого Стамбула. Очевидно, ей снилось ранчо в Техасе, потому что во сне она время от времени то принималась вслух выяснять отношения с папой-миллионером, то сладко стонала в объятиях молодого викинга…

Потом была Турция, самобытная, неведомая. Немыслимое разнообразие и разноголосый гомон восточных базаров. Огромный купол святой Софии с косым полумесяцем, узкие старинные улочки, стертые временем камни, остатки византийских церквей и пьянящее неповторимое обаяние Востока.

Завороженная этим зрелищем Настя чувствовала себя словно в сказке из «Тысячи и одной ночи». С замирающим сердцем слушала она заунывные голоса муэдзинов; с опаской взирала на врезанные в эмалевый купол небес столпы минаретов и опрокинутые чаши мечетей.

Стамбул оказался древним и одновременно вполне современным городом. Но самое удивительное, что многое здесь необъяснимым образом напоминало Насте Россию. Ей нестерпимо захотелось самой, сбросив незримые постромки сладкоречивого экскурсовода, в одиночку побродить по этого городу, сполна насладиться ароматом его истории.

Но неумолимое расписание круизов помогло Насте преодолеть этот соблазн. Через пролив Босфор «Роза ветров» вышла в Эгейское море и отправилась дальше, к берегам Греции.

Когда-то школьницей, Настя была влюблена в Элладу. На полях своих тетрадей, или просто на случайных листках бумаги, она невольно рисовала то горделивый профиль мудрой Афины-Паллады, то крылатый корабль Арго, то могучую фигуру Геракла, то Орфея с Эвридикой…

Стоит ли говорить, с каким благоговением бродила она среди руин Акрополя; любовалась древними статуями, борясь с непреодолимым желанием погладить их живой, теплый мрамор…

Если бы Насте была суждена следующая жизнь, она, несомненно, хотела бы родиться в этом благословенном краю.

Взять хотя бы Кипр. Разве могла она без волнения пройти мимо знаменитой Пафосской скалы, близ которой, по преданию, явилась из пены морской прекрасная Афродита?! Не войти, сбросив туфельки, в эту беглую шипучую пену, не умыться ее солеными брызгами…

На этом удивительном острове, в прохладной тени благовонных сосновых лесов в горах Троодас, среди щедрых виноградников и на залитых немеркнущим солнцем пляжах, Настя испытала своеобразное притяжение этой земли и чувствовала себя уже совершенно как дома. Может быть, она действительно жила здесь в те незапамятные времена, когда по прибрежному золотому песку бродила нагая богиня? И когда она сама могла быть чайкой, облаком, ветром…

К несчастью, впечатления от Греции ей основательно подпортила Полина. Разомлевшая на солнце, она намертво вцепилась в Настину руку и следовала за нею повсюду, лениво озираясь по сторонам своим зорким беспардонным взглядом.

Настя покорно терпела ее язвительные скептические замечания по поводу увиденного, но когда Полина мимоходом коснулась легендарной старины, терпение ее лопнуло.

— Послушай! — взорвалась она, освободив руку. — Если тебе жизненно необходимо все время что-то высмеивать — пожалуйста, высмеивай хотя бы меня, но не трогай ты Бога ради греческую мифологию!

Недоуменно передернув загорелыми плечами, Полина обиженно поджала губы.

— Вот уж не думала, что ты питаешь такую нежную страсть к этим похотливым божествам… Впрочем, извини. Если хочешь, я могу вообще оставить тебя в покое.

Ссориться Настя, разумеется, не желала. Но слова Полины изрядно ее покоробили. Единственное, чего она совершенно не могла переносить, это когда люди плюют мимоходом в чужую душу.

И хотя до ссоры дело так и не дошло, Настя была искренне благодарна попутчице, когда та, действительно оставив ее, переметнулась к молодому бизнесмену из Санкт-Петербурга, с которым у Полины наметился дорожный роман.

На Родосе, куда вскоре прибыла «Роза ветров», эти двое вовсе оторвались от экскурсии и отправились развлекаться в городок Фолераки, где, по словам бывалых путешественников, было ночами очень, очень интересно.

Теперь Настя путешествовала в каюте одна. Полина, собрав вещи, перебралась в куда более комфортабельные апартаменты своего нового друга. Напоследок они как ни в чем не бывало обменялись своими московскими адресами и телефонами, хотя обе прекрасно понимали, что это скорее неизбежная дань вежливости. На корабле они почти не встречались, поскольку их каюты находились на разных палубах, а досужие интересы увлекали в разных направлениях. Что же касается экскурсий, то после Родоса Полина и Леонид предпочитали индивидуальный туризм.

Но скучать Насте не пришлось. Ведь впереди было еще столько интересного! Впереди была Палестина — святой обетованный край, где промыслом Божиим сошлись воедино земля и небо.

Попасть сюда Настя даже не мечтала. Место это представлялось ей до того чудесным, что уже сама мысль о том, чтобы купить билет и отправиться в Иерусалим так же просто, как, скажем, в Рязань или Одессу, — казалась ей почти кощунственной.

Из Хайфы, где бросила якорь «Роза ветров», Настя на автобусе очень скоро попала в Святой город. Вот они, легендарные камни, благоговейно припасть к которым стремились испокон веков и воинственные крестоносцы, и бесчисленные паломники! Вот он, город городов, воспетый царем Давидом-псалмопевцем! Вот оно, неповторимое иерусалимское небо…

К концу дня, когда от усталости Настя уже почти не чуяла под собою ног, у нее закружилась голова от множества впечатлений. Перед глазами у нее, смешиваясь и наплывая друг на друга, проходили незабываемые картины. Вифлеем: огромная золотая звезда на полу в храме Рождества Христова. Стертые ступени в храме Гроба Господня; камень, на котором покоилось обвитое плащаницей и умащенное благовониями тело Спасителя. Огромная Стена плача с толпами молящихся, монотонно кланяющихся иудеев и могучие крепостные башни Верхнего города. Елеонская гора с молодыми оливковыми рощами. Узкий, по-восточному многолюдный коридор Страстного пути, или Виа Долороза. И наконец, Голгофа…

По окончании экскурсии совершенно обессиленная Настя немного прошлась по городу и, заметив купола русской церкви, случайно забрела в Горицкий женский монастырь.

Уже от вида монастырских врат на нее сразу повеяло Россией. Туристы сюда почти не заглядывали. Встретилось лишь несколько паломников, да, потупив взор, молча проплыли мимо нее в развевающихся черных покрывалах сестрицы-монахини.

Настя вошла в церковь. Подивилась на золоченый иконостас. Затеплила свечку перед образом Божьей Матери. Нет, она не была верующей в полном смысле этого слова. Но, повинуясь голосу крови, искренне любила родную русскую церковь.

Пока Настя, запрокинув голову, любовалась древними иконами в драгоценных ризах, к ней легкой поступью бесшумно приблизилась молоденькая сестричка и, остановившись чуть поодаль, принялась с интересом ее разглядывать.

— Настенька… Дубровина! — вдруг тихо позвала она.

Настя обернулась. Что за чудеса? Откуда эта монахиня, живущая в древнем Иерусалиме, может знать ее имя и фамилию?!

— А ты все такая же… — ласково улыбнулась сестрица. — Глаза васильковые да коса до пояса… Прямо сестрица Аленушка.

Удивленная, Настя подошла ближе и… едва не ахнула от изумления!

— Катя! Литвинова?! — В округлившихся Настиных глазах вспыхнула искренняя радость. Ну, конечно, кто, как не бывшая ее одноклассница, мог помнить Настино школьное прозвище?

— Сестра Серафима, — скромно поправила монахиня. — Я уже второй год здесь. А раньше в Коломне послушание несла. В Свято-Голутвинской обители…

— Нет… Это просто чудеса… Чудеса, да и только! — задыхаясь от волнения, прошептала Настя.

— Чудеса не чудеса, а, стало быть, так угодно Богу, — смахнув со щеки слезу, улыбнулась сестрица…

В тихом монастырском дворике они наспех перемолвились друг с другом о своем житье-бытье. Слово «поболтали» было бы здесь явно неуместно. Настя с удивлением узнала, что девочка, с которой она раньше нередко сидела за одной партой, пережив двадцати лет отроду несчастную любовь, навсегда порвала с миром и ушла в монастырь. Но самое главное — ни разу после не пожалела об этом.

— Эх, Настенька, знала бы ты, какое это счастье — Господу служить. Только им душа полна, только о нем сердце радуется…

Настя до сих пор не могла прийти в себя. Подумать только, Катя Литвинова — и вдруг в монастыре! И где — в Иерусалиме!

— Ну, мне пора, — опустив глаза, со вздохом сказала сестра Серафима. — Не положено нам с мирскими… Матушка игуменья у нас строгая…

— Катя… Милая… — замирая от волнения, с трудом произнесла Настя. — Ты… Ты помолись за меня, грешницу…

И смиренно поцеловала бывшей однокласснице руку.

На следующее утро, проснувшись в своей одинокой каюте на «Розе ветров», Настя долго и неподвижно лежала с открытыми глазами, погруженная в туманный поток бесконечных и противоречивых мыслей.

Кто знает, как сложилась бы теперь ее жизнь, если бы в свое время, на одном из многочисленных перекрестков судьбы, она приняла иное решение?

До сих пор Насте не приходилось судить себя слишком строго. Жизнь такова, какова она есть, как сказал поэт. Но после вчерашней удивительной встречи Настя на многое, очень многое в своей жизни невольно взглянула по-иному.

Ей вдруг стало мучительно стыдно и больно за свои последние годы. За всю фальшь, ложь, неискренность тех семейных отношений, которые она, с горем пополам, считала все же нормальными и всячески искусственно поддерживала, хотя видела совершенно ясно, что эти отношения обречены и готовы рухнуть в любую минуту…

Почему она так долго не желала смириться с очевидным? Почему потворствовала этой унизительной лжи, пленившей ее душу и измотавшей ее тело? Почему всякий раз насильно заставляла себя терпеть — ради чего?!

Конечно, ради Зайки. Девочке нужен был отец. Настя просто не могла допустить, чтобы ее дочь сполна вкусила те душевные муки, которые довелось испытать ей. Ни за что! Уж лучше намертво стиснуть зубы…

К полудню Настя, бледная, измученная грустными мыслями, вышла наконец на верхнюю палубу и остановилась у борта. Как и все на свете, сказка тоже неминуемо должна была кончиться. В завершение маршрута «Роза ветров» держала курс к Лазурному берегу Франции. Оттуда, после однодневной стоянки в Ницце, ей предстояло снова вернуться в Одессу.

Настроение у Насти катастрофически портилось. Ни солнечный простор Средиземного моря, ни голубая чистота необъятного неба, ни смутно синеющие на горизонте тени Пелопонесских гор не могли развеять овладевшей ее сердцем печали. Сама мысль о возвращении в Москву, где низкое лохматое небо вновь придавит к земле ее едва успевшую расправить крылья душу, казалась Насте просто невыносимой. Хотелось броситься за борт или кануть птицей в манящую высоту небес. Но вместо этого Настя рухнула в постель и… заснула мертвецким сном.

Когда Настя понемногу пришла в себя и вышла из каюты, «Роза ветров» простояла в Ницце уже несколько часов.

Огромный корабль был почти пуст. Большая часть пассажиров отправилась на берег с опостылевшими экскурсиями. Остальные, махнув рукой на заморские красоты, либо томились с похмелья в каютах, либо развлекались по своему усмотрению.

В ресторане к ней неожиданно подсел Олаф. С обворожительной улыбкой, способной растопить сердце каменной статуи, он предложил ей прогуляться на берег и составить ему компанию. Второй викинг куда-то исчез, очевидно, нашел Полине неплохую замену, и бедняге Олафу было попросту скучно.

Не задумываясь о последствиях, Настя сгоряча согласилась. В конце концов, она молодая привлекательная женщина, имеющая полное право развлекаться так, как ей вздумается. Раз уж ее мимолетной свободе скоро неизбежно придет конец — стоит ли изображать из себя монахиню?! Хоть будет, как говорится, что вспомнить…

Вернувшись в каюту, чтобы переодеться, Настя сбросила платье и с распущенными волосами, — ну, сколько можно носить эту девичью косу? — нагая, стройная, загорелая, недоуменно замерла перед большим зеркалом. В эту минуту она как будто впервые поразилась собственной красоте. Даже Космачева, неизменно гордившаяся своими вопиющими формами, увидев сейчас Настю в костюме Евы, просто умерла бы от зависти. Настя была похожа на Афродиту, явившуюся из пены морской. И только большие васильковые глаза были полны невыразимой грусти.

Настя с горечью подумала, что за последние годы она сама безжалостно себя обокрала. Лишила себя стольких земных радостей, которые сулила ей эта, до поры никем не оцененная красота. Путь Бог, если он действительно есть, после смерти сурово накажет ее за те грехи, которые она совершила и уже готова была совершить! Пусть! Жизнь коротка. И надо торопиться, чтобы не упустить хотя бы жалкие крохи неуловимого счастья…

Потом ей сделалось стыдно. Прикрыв наготу, Настя поспешно заплела перед зеркалом косу, переоделась в скромный летний сарафан, придававший ей удивительное сходство со сказочной сестрицей Аленушкой, и с оглядкой выскользнула из каюты.

Олаф должен был ждать ее ровно в двенадцать часов возле корабельного трапа. Взглянув на часы, Настя с ужасом обнаружила, что до встречи с ним оставалось каких-то жалких пять минут! Господи, хоть бы он немного запоздал! — с волнением думала она, устремившись сквозь необъятное чрево корабля к выходу.

К счастью, когда Настя впопыхах достигла наконец своей цели, молодой викинг еще не появился, и она с облегчением стремительно застучала каблучками по корабельному трапу. Уже на твердой земле Насте показалось, будто кто-то вдогонку окликнул ее по имени. Но обернуться она не рискнула и поспешно смешалась с толпой гуляющих…

Солнце уже начало клониться к вечеру, а Настя, усталая и успокоившаяся, все бродила и бродила одна в живописных окрестностях Ниццы. В сам город она решила не ходить — чтобы ненароком не встретить там шведа. Бог с ним. Пусть думает что хочет об этих странных русских девушках с их загадочной славянской душой.

Природа здесь была так же ослепительно хороша, как и в Греции, но с тем особенным по-южному щедрым своеобразием, какое свойственно лишь лазурному берегу. На прохладном ветру, тянувшем со стороны расположенных поблизости гор, мягко шелестели широкими листьями настоящие тропические пальмы, к виду которых Настя за время своего путешествия уже привыкла. Средь буйной зелени и невероятно ярких цветов укрывались роскошные виллы, каждая из которых напоминала Насте сказочный дворец. Даже не верилось, что где-то на земле может сейчас быть осень, унылое плоское небо, промозглые ледяные дожди…

От дерзких экзотических запахов у Насти закружилась голова. Чтобы не заблудиться, она время от времени оглядывалась на оставшийся далеко позади город с огромной бухтой и, отыскав взглядом стройный белый силуэт «Розы ветров», не спеша продолжала путь, наслаждаясь окружающим великолепием.

Вскоре, за поворотом непривычно гладкой пустынной дороги перед нею открылся обнесенный низкой каменной изгородью сад, полный цветущих роз. Завороженная этим зрелищем, Настя долго не могла оторвать взгляда от их благоухающей красоты. Розы она любила больше всего на свете, как Маленький принц или Герда, и всегда мечтала иметь их у себя дома — в отличие от мужа, которого раздражал этот «исключительно резкий» запах.

Широкие въездные ворота, за которыми виднелась утонувшая в зелени тропического сада крыша виллы, были закрыты. Пройдя вдоль низкой каменной ограды, Настя неожиданно заметила узкую калитку с ажурной кованой решеткой, которая была заманчиво приоткрыта и как бы приглашала войти в сад.

И Настя вошла. Не будь здесь такого немыслимого разнообразия цветущих роз, от аромата которых у нее потеплело на сердце, она ни за что не осмелилась бы сделать это. Но какая-то неведомая сила буквально подтолкнула ее, и Настя не сумела устоять.

Пройдя несколько шагов по хрустящей, посыпанной мелким гравием дорожке, Настя восхищенно замерла перед огромным розовым кустом с густо-вишневыми бутонами. Конечно, она сразу узнала этот сорт — это была «Софи Лорен»! На шелковисто-атласных лепестках дрожали и алмазно поблескивали капли воды. Очевидно, сад недавно поливали. Поднявшись на цыпочки, Настя невольно потянулась к самому прекрасному цветку и с наслаждением вдохнула его дерзко-сладострастный запах.

И вдруг за спиною у нее бархатистый, улыбчивый мужской голос негромко произнес на родном русском языке:

— Добро пожаловать в рай…

5

Это был высокий статный мужчина лет пятидесяти, той изысканно благородной наружности, которую в старину назвали бы светской. В чертах его красивого незагорелого лица неуловимо угадывалась порода. Очевидно, это был потомок первых русских эмигрантов, которых, как помнила Настя, немало осело в этих краях. Незнакомец был в черном элегантном смокинге, какие Настя видела до сих пор только в кино. Можно было подумать, что минуту назад этот щеголь покинул какой-нибудь светский салон, если бы не банальная садовая лейка, которую, он, как ни в чем не бывало, держал в левой руке.

С первого взгляда Настя оказалась не в силах отвести глаз от его лица, столько в нем было волнующего, почти экранного обаяния. Настя даже подумала, что ненароком встретилась с кинозвездой. Его аккуратно зачесанные назад серебристо-стальные волосы открывали высокий, изборожденный глубокими морщинами лоб. Такие же горестные складки пролегли вдоль изящно очерченных губ, слегка приоткрытых в пленительной мягкой улыбке. Но самое неотразимое впечатление производили его глаза: печальные, серые, с лукавыми искорками, глаза мудреца или доброго волшебника. Нет, такой человек просто не способен был причинить ей зло, и Настя сразу поняла это.

Невесть почему упрятав за спину руки, она стояла перед ним робкая, растерянная, как будто застигнутая на месте преступления.

— Не бойтесь, девица… Не бойтесь, красавица… — ласково вскинув брови, сказал незнакомец и с лукавой усмешкой добавил: — Вы ведь ничего не украли. Такая милая русская девушка просто не способна на это, не правда ли?

— Откуда… Как вы узнали, что я русская? — непритворно изумилась Настя.

— Довольно одного взгляда, чтобы понять, кто вы и откуда, — ответил незнакомец. — Кроме того, как вы, наверное, уже догадались, я и сам русский. И притом немного волшебник.

Настя невольно улыбнулась.

— Извините… Я случайно, — смущенно пролепетала она. — Я сейчас уйду…

— Ни в коем случае! — запротестовал незнакомец и, приблизившись к Насте, свободной рукой мягко обнял ее за плечо. — Вы моя гостья. И я вас никуда отсюда не отпущу, — покачал он седой головой. — По крайней мере, до тех пор, пока не покажу вам сад.

В бархатистом голосе его, обволакивающе учтивых манерах было что-то неотразимое, чему Настя оказалась не в силах сопротивляться. И сама не зная почему, она позволила незнакомцу увлечь себя по узкой хрустящей дорожке в глубину сада.

— Это просто замечательно, что вы ко мне заглянули, — продолжал он. — Я сегодня совершенно один. — Незнакомец со вздохом пожал плечами и, лукаво улыбнувшись, немного кокетливо добавил:

— Все меня бросили. А я, как и всякий волшебник, ужасно не люблю скучать.

«Какой он забавный, — подумала Настя. — А главное красивый… Вот смеху будет, если это настоящий миллионер!»

— Если вы действительно волшебник, — решив подыграть незнакомцу, так же лукаво начала Настя, — то что вам стоит совершить какое-нибудь чудо и… развеселить себя?

— Чудо уже совершилось! — невозмутимо ответил он. — И это чудо — вы… Думаете, вы случайно заглянули ко мне в сад?

Почувствовав, что краснеет, Настя опустила глаза.

— Хотите, я угадаю ваше имя? — увлекся незнакомец.

«Ну, уж дудки, — подумала Настя. — Ни за что не угадаешь!»

Отступив на шаг, самозваный волшебник окинул ее пристальным взглядом с головы до пят и, пожав плечами, невозмутимо сказал:

— Никаких трудностей. Вас зовут… Настенька!

От изумления у Насти едва не подогнулись колени. Только теперь она в полной мере поняла, что перед нею был действительно необыкновенный человек.

— А в школе вас наверняка величали сестрица Аленушка, или Варвара-краса длинная коса…

Сама не своя, Настя невольно отступила под его ясновидящим взглядом, но незнакомец с мягкой улыбкой тотчас успокоил ее:

— Не бойтесь. Я добрый волшебник. И вовсе не собираюсь вас заколдовывать. Просто в детстве я так же, как и вы, любил смотреть сказки. Например, «Морозко», помните? Прекрасный старый фильм…

Сердце в груди у Насти от волнения замерло. Это был любимый фильм ее мамы! В честь его главной героини Наталья Васильевна и назвала свою дочь. Боле того, со временем Настя сделалась удивительно на нее похожа. Только ростом повыше да коса золотей.

Видя, как она не на шутку потрясена, незнакомец виновато развел руками, при этом оросив из лейки щегольские лакированные туфли, и со своей неотразимой улыбкой, сказал:

— Простите… И не бойтесь меня, ради Бога! Я же… пошутил.

Затем, слегка прищелкнув каблуками, он на мгновение склонил седую голову в учтивом поклоне светского льва.

— Славинский. Ярослав Всеволодович. Ваш покорный слуга.

И, картинно предложив своей смущенной даме руку, не спеша повел ее по саду между сплошными шпалерами цветущих, благоухающих кустов роз.

Вскоре, к полному удивлению Насти, от ее первоначальной робости перед этим необыкновенным человеком не осталось и следа! И вовсе он бы не коварный обольститель, как решила она вначале, а добрый, мудрый, стареющий чудак. При этом, невероятно наблюдательный и остроумный. Не исключено, конечно, что и миллионер. Но эту свою догадку Насте еще предстояло подтвердить.

Едва из ее сердца напрочь улетучились недоверие и страх, как начавшийся на такой шутливой ноте разговор превратился в непринужденную и почти дружескую беседу.

Прогуливаясь по саду, радушный хозяин без особого труда выяснил, что его случайная гостья — москвичка, прибывшая в Ниццу на том прекрасном белом корабле, который можно было увидеть с террасы его роскошной виллы, откуда открывался столь же роскошный вид на море и побережье.

С чувством необъяснимого доверия, которое не иначе, как волшебством, вызвал у нее этот человек, Настя без утайки поведала ему, что работает скромной переводчицей в небольшой торговой фирме, а в Ниццу попала, ну, совершенно случайно, и со смехом рассказала про неожиданный подарок судьбы.

— Это не случайность, милая барышня, — серьезно заметил хозяин. — Это таинственные знаки, которые судьба посылает смертным. Надо только уметь вовремя замечать их и не противиться воле небес…

— Вы верите в Бога? — удивленно спросила Настя.

— Я верю в чудо, — с улыбкой ответил хозяин. — Согласитесь, что это самая прекрасная религия, какую только способен принять человек.

Поистине в этого человека можно было влюбиться с первого взгляда! И когда радушный хозяин любезно предложил ей провести с ним вечер, Настя невольно вздохнула с облегчением и согласилась, потому что именно таково было в глубине души ее самое сокровенное желание…

Яркое пурпурное солнце низко висело над морем, словно апельсин-королек. В замутившейся скорыми южными сумерками благоухающей глубине сада проснулись бесчисленные цикады, и звонкое вездесущее тремоло их скрипок дрожало в остывающем зное.

Разомлевшая от вина, чарующей красоты открывающегося отсюда вида, тихой уютной беседы, Настя томно полулежала в легком плетеном кресле на террасе роскошной виллы и с упоением наслаждалась нахлынувшим на нее чувством такого неведомого, такого неизъяснимого счастья. И свободы. Ибо счастье это ровно ни к чему ее не обязывало. Оно было естественной частью этого дивного вечера и ее самой. Насте даже захотелось каким-нибудь немыслимым волшебством остановить мгновение, чтобы остались с нею навсегда южный вечер, меркнущее в опаловом море пурпурное солнце, звенящие вокруг золотые бубенцы цикад, головокружительный аромат роз, вытянувшиеся в струнку на столе свечи в высоких старинных канделябрах, и голос человека, мягкий, пленительный, неповторимый, который она готова была слушать всю оставшуюся жизнь.

— А известно ли вам, милая барышня, что за божественный напиток мы пьем? — прервав затянувшееся молчание, с интересом спросил хозяин виллы. — Попробуйте угадать.

Настя поднесла к солнцу высокий хрустальный бокал, полюбовалась, как вспыхнула и заиграла в его мерцающих гранях густая темно-вишневая жидкость с изумительным запахом.

— Я думаю, что это какое-то очень старое и очень дорогое вино. Очевидно, местное?

— Браво! — шутливо изобразив овацию, слегка поклонился ей хозяин. — Ваша прозорливость Анастасия Юрьевна, определенно делает вам честь. А вкус и подавно. Это действительно очень старое вино. — Он взял со стола с разнообразными экзотическими закусками, каких Настя отродясь не пробовала, высокую, темного стекла старинную бутылку с потускневшей этикеткой и патетически произнес: — Извольте! Мадера из собственных Его Императорского Величества, государя Николая Александровича винных погребов, год 1913-й! Да-с. Царское имущество, некоторым образом. Экспроприированное, как вам известно, революционными массами в марте — октябре семнадцатого года.

— Неужели правда?! — искренне удивилась Настя и с тем большим наслаждением сделала еще один глоток этого поистине восхитительного вина.

— Век воли не видать, как говорят в России, — улыбнулся любезный хозяин.

— Оно наверное стоит целое состояние? — держа против солнца искристый бокал, спросила с почтением Настя.

— Некоторым образом. Впрочем, это зависит исключительно от ваших возможностей. Если вас интересуют размеры моего состояния, могу сказать сразу: его вполне достаточно, чтобы купить приличный остров в Тихом океане и жить там до конца дней в свое удовольствие, ха-ха!

— Нет, я вовсе не хотела… — смутилась Настя. — Я тоже сразу поняла… У вас такой чудесный дом… Такой дивный сад…

— Вынужден вас разочаровывать, — без сожаления развел руками ее собеседник. — Эту виллу я всего лишь арендовал. Так проще и удобнее. Для меня, в частности. Но при желании я вполне мог бы выстроить себе дворец ничуть не хуже…

Чувствуя, что смутил свою гостью, он обернулся и негромко окликнул по-французски прислугу.

В полусумраке отдаленной части террасы послышались неторопливые шаги, и вскоре появилась пожилая миловидная француженка, которая также понравилась Насте с первого взгляда. Слушая бойкую французскую речь своего радушного хозяина, из которой она явственно поняла лишь одно слово: «самовар», Настя невольно пожалела, что знает этот язык в пределах нескольких тривиальных слов, вроде: «мерси», «бонжур» или «пардон»…

И самовар действительно появился. Огромный, пузатый, как купец первой гильдии, начищенный до золотого блеска, с многочисленными медалями и двуглавым орлом.

— Настоящий, тульский, — рекомендовал его хозяин. — Середины прошлого века. Очень почтенный самовар.

Чай пили из старинных фарфоровых чашечек, на которых красовался тончайшей работы рисунок: дымчато-воздушные пейзажи древнего Китая.

— Китай — это моя слабость, — пояснил собеседник. — Удивительная культура. Истинное изящество и подлинный аристократизм духа! Мне искренне жаль, что и этот замечательный трудолюбивый народ не избежал бессмысленного хаоса революции…

Склонив седую голову на грудь, он задумчиво умолк.

— Ярослав Всеволодович, — после небольшой паузы, в который раз наслаждаясь звучностью его имени, былинного, княжеского, тихо спросила Настя: — А вы бывали в России?

— В России?! — усмехнулся, оживившись, хозяин. — Да я провел там всю жизнь!

Настя удивленно вскинула брови.

— Вы, конечно же приняли меня за потомка белоэмигрантов, ха-ха! Вяземских, Оболенских, Мусиных-Пушкиных… Ничего подобного, сударыня. Я урожденный советский человек. Вернее, бывший советский.

А моя внешность — это уж, извините, корни… Да-с. Моим достопочтенным родителям изрядно досталось за родословную…

Искоса взглянув на Настю, он изучающе поднял бровь и веско произнес:

— Я готов поклясться на Библии, что и ваше родословное древо также имеет весьма благородные корни. Не так ли?

Настя опустила глаза.

— Вы опять угадали…

— На то я и волшебник, — усмехнулся хозяин.

— Раньше мне как-то не приходилось об этом говорить. Сами понимаете, почему… По материнской линии я действительно из бывших мелкопоместных дворян Орловской губернии. Один из моих предков даже участвовал в Бородинском сражении. Другой — оборонял Севастополь в Крымскую войну. Потом они, разумеется, разорились… Прямо как у Бунина. Кто-то спился… Кто-то сошел с ума… Обычная история. А к концу прошлого века оставшиеся в живых полунищими перебрались в Москву и осели там… Моя прабабушка, в девичестве Зоя Ильинична Ланская, была выпускницей Смольного института. Там же, на выпускном балу, и познакомилась со своим будущим мужем. Он был авиатор. Участвовал в Первой мировой войне. Георгиевский кавалер. Поручик Дмитрий Дубровин… Бабушка со слов своей матери рассказывала, как он сбивал германские аэропланы… Бесстрашный, необыкновенный человек. А погиб так нелепо. В марте семнадцатого возвращался с фронта в родную Москву. На какой-то Богом забытой станции сгоряча вступился за женщину и… был убит озверевшими солдатами…

— Позвольте! — решительно возразил собеседник. — Почему же сгоряча?! Как благородный человек, ваш прадед просто не мог поступить иначе. Он погиб, как подобает истинному герою!

— Да… — печально вздохнула Настя. — Только моя прабабушка так не считала. Можно лишь догадываться, каково ей пришлось, одной, с годовалой дочерью на руках, среди всего этого ужаса…

Печально склонив голову, Настя принялась рассматривать рисунок на фарфоровом китайском чайнике.

Солнце село. Рубиновый край моря вспыхнул в последний раз и померк. В купоросном небе крупными гроздьями высыпали бесчисленные звезды. Звенели цикады. Все сильнее пахло пышной экзотической свежестью южной ночи.

— Вы знакомы с китайской поэзией? — неожиданно спросил хозяин.

— Поэзией?.. нет, к сожалению, не читала… — со вздохом честно призналась Настя.

— Тем лучше! — обрадовался ее собеседник. — Значит, для вас это рано или поздно будет настоящим открытием. Вам понравится, я уверен! Хотите почитаю?

— С удовольствием, — улыбнулась Настя и, поудобнее устроившись в кресле, приготовилась слушать.

«Какие у него удивительные глаза… — с замиранием думала Настя. — Какая глубина и какое обаяние… А голос… Нет, это просто невозможно…»

Статно выпрямившись в кресле, задумчиво скрестив на груди руки, он читал ей стихи — тихо и проникновенно, как молитву.

Я тоскою охвачен,

никак не усну.

Да и сон не избавит

от горестных дум!

Лунный свет озаряет

Снегов пелену,

Дует северный ветер,

и дик и угрюм.

Быстротечное время

проходит — не ждет,

И я чувствую:

старость меня стережет…

— Удивительно, — прошептала Настя, завороженно глядя на пламя свечи. — Просто чудесно.

— А ведь этим строкам без малого две тысячи лет, — задумчиво произнес ее собеседник.

— Пожалуйста, Ярослав Всеволодович, прочтите еще что-нибудь, — попросила Настя.

И снова он читал, ворожив нараспев своим колдовским голосом:

О, синее небо,

не хочешь ли выпить со мной?

За мраком приходит рассвет,

грядет за разрухой — расцвет.

Зимует рыбешка на дне,

журавль на вершине пустой,

встревожены птицы с утра…

Как тень тополей на стене расходилась!

А кто-то под грушей играет на флейте,

напевы — белее снегов,

чище ветров,

светлее луны —

из далеких веков…

Казалось, не голос человека, а тихая музыка проникла Насте в душу, разбудив самые тонкие, самые сокровенные ее струны. Одна пронзительная строчка особенно запала ей в сердце:

«Зимует журавль на вершине пустой…»

«Как он одинок, — невольно подумала Настя. — И наверное, несчастен, несмотря на свое богатство…»

И словно уловив ее мысли, хозяин спросил:

— Вам понравилось?

— Очень, — в глазах Насти блеснули слезы. — И оно тоже такое старинное?

— По нашим меркам — да. Написано примерно во времена «Слова о полку Игореве». А по китайским — это относительно молодая поэзия. — Он пристально взглянул на Настю. — Мне кажется, вам должны быть особенно близки эти мотивы: любви, одиночества, неуловимого счастья… Вот послушайте еще одно:

Обнажая скалу,

облетают листы.

Безотрадна душа…

Как ступени круты!

И хорош теремок мой,

да я в нем одна,

только ивами окружена,

и осеннего взгляда не скрыть,

хоть и брови густы…

— Почему вы решили, что я… — взволнованно начала Настя. — Что мне непременно должны быть близки эти мотивы?

— Вы забыли, что я волшебник, — невозмутимо улыбнулся он, пристально на нее глядя. — И вижу ваши мысли… И душу…

— Но это невозможно!

— Однако, это факт, — ответил он. — Хотите, я скажу, о чем вы сейчас думаете? — и, не дожидаясь ее согласия, печально произнес: — Вы думаете о том, что ваша жизнь могла бы сложиться иначе. Что в ней могло быть больше любви, радости, счастья… И вы убеждены, что виною всему — судьба… Но это не так, уверяю вас!

— Нет! — пугливо встрепенулась Настя, чувствуя, что в груди у нее все холодеет. — Я… Я вполне довольна своей жизнью и…

— Только не говорите, что вы счастливы, — уверенно перебил он. — Вам хотелось бы в это поверить, но… сердце не обманешь… — Он свободно откинулся в кресле и загадочно взглянул на нее сквозь полуприкрытые веки. — Конечно, у вас есть семья… Муж, очевидно, значительно старше вас… — Настя зябко поежилась. — Но ведь вы его не любите! Вы совершенно разные люди, не так ли? Еще у вас, конечно, есть ребенок. Мальчик, лет семи. Нет, скорее девочка. У такой женщины, как вы, непременно должна была родиться девочка. Да. Которую вы назвали в честь прабабушки, выпускницы Смольного института… У вас есть работа. Нелюбимая, но позволяющая сводить концы с концами. И, в сущности, не так уж много причин жаловаться на судьбу. Но счастья — счастья вы не знаете…

Настя вздрогнула. Нервною рукой нащупала на столе свой недопитый бокал и разом осушила его.

— Вы… Вы ошибаетесь, — возразила она, чувствуя желанный прилив сил. — Это вы чувствуете себя одиноким и несчастным. Потому и читаете мне такие… Такие печальные стихи.

С горькой улыбкой он склонил седую голову на грудь и бессильно развел руками.

— В прозорливости вам не откажешь, Анастасия Юрьевна. Это я уже говорил. Богатство редко приносит счастье его обладателям. Такова жизнь, как говорят французы. Суета сует, как сказал Екклесиаст, все — суета! И еще: «Кто любит богатство, тому нет пользы от того…» Ибо «все произошло из праха, и все возвратится в прах…» — Подняв голову, он взглянул с печальной улыбкой. — И все-таки я счастливее вас, Настенька. Потому что не жалею о своем… несчастье.

Он встал и налил ей еще вина. Потом закурил ароматную сигару и снова уселся.

— Я должен открыть вам одну страшную тайну, — со вздохом начал он. — Дело в том, что люди в большинстве своем не верят в счастье и… боятся его! Боятся открыть свое сердце и душу тому, что называют чудом. Будто это позорно — жить с обнаженной, открытой душой… Только от этого и происходят все ужасы в мире. Поэтому только люди и несчастны. А вовсе не оттого, что существует смерть… Людям тесно не земле, а души их далеки друг от друга, как звезды в этом удивительном небе. Но самое ужасное и одновременно необъяснимое заключается в том, что больше всего на свете люди боятся… любви! Той единственной и поистине безграничной силы, которая способна победить все. Даже страх. Они предпочитают заживо умирать в своих наглухо запертых душах, сами обманывают, безжалостно обкрадывают себя…

— Но ведь есть на свете и несчастная любовь, — отрешенно заметила Настя.

— Несчастной любви нет, — твердо возразил ее собеседник. — Несчастливой ее делают сами люди и обстоятельства.

— Недавно в Иерусалиме я встретила одну девушку. Бывшую свою одноклассницу. Так вот она пережила такую любовь и… ушла в монастырь.

Подняв свой бокал, он поднес его к ровному пламени свечи и полюбовался игрой хрустальных граней.

— Ваша знакомая затворилась в монастыре вовсе не от несчастной любви, а от себя самой, — грустно ответил он. — Просто у нее не хватило сил… готовности полюбить снова. Она испугалась, решив, что и в следующий раз ее непременно обманут, и сама добровольно отказалась от любви. Отказалась от своего счастья.

— Что вы называете счастьем? — тихо спросила Настя.

Он взглянул на нее загадочно, пристально и молча поставил на стол свой недопитый бокал.

— Счастья, в том виде, в котором мы его себе представляем, на свете действительно нет. Им нельзя обладать вечно. Его невозможно потрогать руками. Есть лишь смутные зарницы его — случайные, мимолетные. Главное — не упустить их! Не закрывать нарочно глаза и не отворачиваться… И — вовремя открыть этим чудесным всполохам свою душу. И тогда счастье останется в вашей душе навсегда…

От этих слов, от пленительного его голоса у Насти закружилась голова. Он действительно волшебник, чародей, с замирающим сердцем думала она, если так просто, так пронзительно верно угадывает самые сокровенные тайны ее души! Она невольно взглянула на часы. Но перед глазами у нее по-прежнему были его глаза — манящие и неподвижные, будто живая тайна.

Между тем он встал, не спеша обошел ее кресло и, остановившись у Насти за спиной, мягко, по-отечески возложил ей на плечи руки.

— Ваша жизнь только начинается, милое дитя. И не стоит оглядываться на прожитые годы. Смотрите только вперед. И вы непременно увидите там яркие солнечные зарницы вашего счастья.

От доброй тяжести, от нежного тепла этих рук Насте сделалось спокойно и легко на душе.

— В любую минуту вашей жизни может произойти чудо… Например представьте: какой-нибудь немолодой, но еще вполне симпатичный человек, необыкновенно богатый и… несчастный, вдруг предлагает вам бросить все и уехать с ним на край света! Стать королевой его души… Предлагает искренне, от всего сердца… Потому что, заглянув в ваши глаза, он сразу понял, что именно вас дожидался всю свою долгую и, в сущности, несчастную жизнь. Только с вами он способен наконец обрести счастье… Что бы вы ему ответили?

Настя вздрогнула, но его руки у нее на плечах мягко удержали ее.

— Умоляю вас! Не спешите! Доверьтесь своему сердцу. Только оно подскажет вам правильный ответ…

Постепенно она поняла весь неожиданный смысл его слов, и сердце ее, рванувшись птицей из груди, на мгновение остановилось. Перед глазами у нее, словно в каком-то сумасшедшем калейдоскопе смятенно закружились и его взывающие глаза, и трепетные огоньки свечей, и россыпи фонарей на померкшем Лазурном берегу, и алмазные россыпи звезд в бархатном южном небе.

— Нет! — вырвалось у нее жалобно, против воли. — Нет… Прошу вас… Оставьте… Отпустите меня! Мне пора идти!..

…Настя проснулась в своей каюте.

Она не помнила, как попала сюда и сходила ли вообще на берег… Во сне она улыбалась. Господи, какой чудесный снился ей сон! Какой волнующий, будто добрая сказка. Ведь только в сказках да еще во сне и случаются такие чудеса…

Из круглого корабельного окна на ее подушку лег косой, яркий солнечный луч и мягко вызолотил распущенные Настины волосы.

Никогда прежде она не была так всецело, так безоглядно счастлива. И это счастье останется с нею навсегда. Она будет хранить его бережно, в самом сокровенном уголке своего сердца. Беречь, как драгоценную жемчужину.

Затуманенным от счастья взором она медленно огляделась и, внезапно вздрогнув, села на постели.

На туалетном столике, возле большого зеркала, пламенел, благоухая, огромный букет алых роз! «Софи Лорен» — она сразу узнала этот сорт. Значит, все это было не во сне, а наяву?!

Соскользнув с высокой постели, Настя, словно Психея в полупрозрачном легком пеньюаре, сквозь который млечно белело ее обнаженное тело, осторожно приблизилась к цветам и вдохнула полной грудью их дерзкий, сладостный, головокружительный аромат.

Нет, волшебство не рассеялось. Она осторожно вынула тяжелый букет из вазы и даже уколола до крови палец.

Внезапно, она почувствовала, как что-то выскользнув из благоухающей глубины букета, мягко упало на ковер к ее ногам. Настя взволнованно присела. Это была небольшая бархатная коробочка, вроде тех, в которых дарят драгоценности. Раскрыв ее, она дрожащей рукой извлекла оттуда изящный, узкий золотой браслет. Круглый внутри, снаружи он имел восемь плоских граней, на каждой из которых были выгравированы загадочные рисунки, отороченные витиеватым орнаментом. Присмотревшись, Настя узнала в рисунках иероглифы, в каждый из которых было искусно вплетено изображение какой-нибудь лунной фазы. Поворачивая браслет, Настя нашла восьмую: на этой грани красовался пожирающий полную луну традиционный китайский дракон. Внутри браслета, на гладкой полированной поверхности, она обнаружила клеймо — это было золото самой высокой пробы! — и какие-то крошечные едва различимые цифры.

Защелкнув браслет на узком запястье, Настя отвела руку и взыскательно оценила неожиданный подарок. Поистине, это было настоящее чудо!

И лишь в Москве, когда незабываемый вечер в розовом саду превратился для нее в сладостное и нежное воспоминание, дорогое сердцу, как любимая сказка, она неожиданно вспомнила, что ничего, ровным счетом ничего так и не узнала об этом удивительном человеке!

6

Константин Сергеевич вернулся домой в самом радужном расположении духа. С тех пор, как он потерял работу, это был, пожалуй, самый удачный в его жизни день. Главное, неожиданно удачный. Просто нечаянная радость.

Вскоре после ухода Насти на работу, сопровождавшегося небольшим, но исключительно неприятным скандалом — с этой девчонкой определенно происходило что-то крайне настораживающее, — когда Константин Сергеевич по обыкновению ломал голову над тем, как убить еще один совершенно бесполезный день, ему внезапно позвонил Витька Кожухов.

Старый прохиндей, в былые годы Витька душевно величал себя его лучшим другом. Когда-то они действительно были приятелями. Знали друг друга еще со студенческих лет: ночные посиделки в общежитии, где тогда обретался Витька, милое баловство пивом по двадцать копеек кружка (нынешние школяры наверняка и понятия не имеют, что были когда-то эти мифические копейки), смешливые дурехи первокурсницы… Веселое, незабываемое время. Потом еще добрых пятнадцать лет просидели бок о бок в своем электронно-секретном «ящике»…

Но два года назад их пути разошлись. Закрытие «ящика» и последовавшее за этим неминуемое увольнение надолго выбило Константина Сергеевича из колеи. Когда вся эта заваруха с перестройкой на капиталистический лад только начиналась, он, разумеется, и думать не мог, чем лично для него все закончится. И, оказавшись не у дел, бессильно опустил руки. Слава Богу, что еще не запил.

А Витька выкрутился. В отличие от Константина Сергеевича ему всегда легко удавалось сходиться с людьми: заводить необходимые связи, охмурять нужного человека… Крученый он был, словно угорь. Это и понятно — оборотистость провинциала, которому рассчитывать не на кого. А без этого в наше время не выживешь.

Пока живы были его родители, солидные люди с хорошими связями, Константин Сергеевич не знал горя и не особенно стремился подражать другу. Зачем? Но когда жизнь внезапно выбила его из колеи, он с горечью обнаружил, что попросту не умеет пробиться к нужному человеку, ни организовать необходимый контакт, а переделывать себя было уже поздно.

Расставшись у институтской проходной, они за эти два года почти не перезванивались. Закон джунглей. Каждый сам за себя. И куда подевалась былая дружба? По слухам, которые неизбежно до него доходили, Константин Сергеевич знал, что Витька включил на полную мощь всю свою провинциальную крученость. И вот надо же — выкрутился!

Начав с уличной торговли — где наша не пропадала? — он сменил множество мест, с неизменным оптимизмом неустанно шевелил лапками, как та лягушка, брошенная в кувшин с молоком. И пока Константин Сергеевич долго и мучительно в этом молоке тонул, Витька сбил-таки его в масло и бойко сиганул вверх, и не куда-нибудь, а на место главного менеджера крупной торговой фирмы с иностранным названием, где, как нынче заведено, все было смешано в одну кучу: и торговля радиодеталями, и компьютеры, и перспективные разработки по заказам зарубежных партнеров. После полусонного «ящика», место было слишком хлопотное, а в их с Витькой возрасте и подавно. Только сидя на мели выбирать не приходится.

Бойко поприветствовав старого приятеля, Витька обрисовал Константину Сергеевичу сложившуюся ситуацию. Фирма была солидная, с авторитетом и собственными традициями. Новых сотрудников подбирали более чем тщательно. Главное условие — все они должны быть исключительно порядочными, интеллигентными людьми. «Старик, ты же понимаешь, мы не в бирюльки играем. Капиталы куем — и никакого тебе там соцсоревнования…» Константин Сергеевич невольно вздохнул с облегчением: уж он-то как нельзя лучше соответствовал предъявленным требованиям.

Попросту говоря, Витьке понадобилась рабочая лошадь. Срочно, видите ли, подавай ему заместителя. Ну, позарез прямо! Работы у него невпроворот. Перекусить некогда. Повсюду глаз да глаз. Просто новоявленный Хлестаков, без которого вся государственная жизнь встанет намертво. А куда же одному за таким хозяйством углядеть? Словом, выручай, старик, с меня причитается…

Витька еще не успел закончить свой торопливый монолог — все ему секретарша какие-то бумаги подсовывала, телефоны отвлекали, — а Константин Сергеевич, нетерпеливо пританцовывающий перед аппаратом, уже решил: надо соглашаться, и соглашаться на любых условиях! Виданное ли дело — приглашают в совместное предприятие да еще по специальности. И это после того, как ему на бирже предлагали едва ли не в гувернеры пойти! Когда же Витька походя назвал ему в баксах сумму будущей зарплаты, у Константина Сергеевича и вовсе дух захватило. Подумать только — на две сотни больше, чем у Насти, которая по его нынешним представлениям, получала огромные деньги. Ну, дела…

Чтобы не тянуть резину, Витька предложил Константину Сергеевичу приехать немедленно: «Оглядишься, познакомишься с шефом. Ну, ты же знаешь, как произвести впечатление…»

Константин Сергеевич знал. И потому, сбросив домашний халат, лихорадочно принялся собираться. Мгновенно с изуверским тщанием побрился — для будущей жены так не старался! Отутюжил и белую рубашку. Напялил перед зеркалом костюмчик-тройку, с непременным платочком, выглядывающим из нагрудного кармана. Взыскательно себя оглядел и… остался доволен. Ни дать, ни взять — истинный джентльмен.

Через каких-нибудь полчаса после Витькиного звонка, Константин Сергеевич, аккуратно причесанный и благоухающий, уже выходил из дома — в сером джентльменском плаще, с английским зонтиком-тростью, неизменным представительским дипломатом. Подумать только, и такой человек с волнением ехал… наниматься на работу!

Когда Константин Сергеевич вернулся, в душе у него победно ликовали фанфары. Два месяца испытательного срока, а потом — в штат! От волнения он даже не заметил дороги. Расстояние было все-таки приличное: от «Коломенской» до «Речного вокзала». Ну, да не беда — зато прямая линия.

Едва переступив порог весьма импозантного офиса, Константин Сергеевич сердцем ощутил: он просто создан для этого места, а место — для него. И люди здесь были сплошь исключительно порядочные, интеллигентные. Никакой расхлябанности, которую он на дух не переносил. Деловитость, порядок, чистота. Даже импортная туалетная бумага и кусок дорогого мыла в сортире. Это тебе не совковый «ящик»!

И на шефа он, несомненно, сразу произвел благоприятное впечатление. Держался уверенно, с достоинством и сдержанной заинтересованностью. В конце концов, не я вас нашел, а вы сами меня пригласили. Беда только, что шеф этот оказался на добрых десять лет его моложе. Респектабельный, самоуверенный мальчик. Но смышленый и хваткий. Нет, пожалуй, здесь проблем не будет. Главное только зацепиться. А уж дальше он себя покажет. Вы еще узнаете Квашнина, господа капиталисты!

Витька показался ему раздобревшим, неожиданно респектабельным и не так уж непосильно обремененным работой. Запросто подарил пачку «Мальборо», завел прежнюю дружескую беседу. Впрочем, незримо, но подчеркнуто соблюдал дистанцию. Ты ведь теперь мой подчиненный. Но Константина Сергеевича это нисколько не покоробило. Пусть себе Витька, свалив на его плечи всю неблагодарную и рутинную работу, гоняет себе по заграницам, выставкам и презентациям. Ничего: курочка по зернышку клюет. У него, Квашнина, всегда была железная работоспособность. А уж за такие бабки — и подавно. Придется, конечно, попотеть месяц-другой. Но потом его обязательно заметят. Просто не смогут не заметить. И откроют перед ним устланную ковровой дорожкой лестницу. Вверх. Никуда не денутся — откроют. Тогда и поглядим, как запоет этот крученый провинциал Витька…

Несмотря на угрюмый ноябрьский день с промозглым дождиком Константин Сергеевич купался в лучах наконец-то улыбнувшегося ему солнца. Сколько унылых беспросветных месяцев дожидался он этого дня. Сколько перенес унижений, разочарований, даже отчаяния… Но теперь все в прошлом. Отныне у него есть работа. Постоянное и надежное место. А все остальное зависит исключительно от него. В глубине души он никогда не сомневался, что все произойдет именно так. Не сам он будет бесконечно обивать пороги, а просто в один прекрасный день ему позвонят и… все само собой устроится. Таких специалистов, как он, еще поискать. А уж как человек он и большего стоит.

Войдя в квартиру, Константин Сергеевич с торжествующей улыбкой огляделся.

— Заяц, где ты? Я тебя съем! — по обыкновению окликнул он, заглянув в комнату дочери.

Зайка, конечно, давно пришла из школы. Ее раскрытый ранец валялся на столе поверх груды школьных тетрадей и ярких учебников. Ничего не поделаешь: в том, что касается самодисциплины, малышка определенно пошла в маму. Но где же она? Не было дома и неизменно приветствовавшего хозяина заливистым лаем карликового пуделя Томми.

Константин Сергеевич прислушался. Так и есть. Сверху приглушенно доносились звонкие детские голоса вперемешку с бесшабашным собачьим лаем. Значит, Зайка у своей подружки, соседской Машеньки. В этих проклятых домах даже не приходится особенно напрягать слух, чтобы узнать, что творится у соседей. Но в данном случае это было Константину Сергеевичу даже на руку.

Повесив в шкаф джентльменский плащ, пригладив перед зеркалом донкихотскую свою бородку, Константин Сергеевич подошел к телефону и набрал номер соседской квартиры. Трубку сняла Зайка. Слегка пожурив дочь за ее безвестное исчезновение, Константин Сергеевич приказал детям особенно не шалить и слушаться Машину бабушку. Затем не спеша переоделся, закурил, вполне нормальную сигарету после вконец осточертевшей «явы» и вальяжно развалился на диване.

Мог ли он думать поутру, после учиненного женой очередного скандала, что будничный этот день закончится на такой счастливой ноте? Поистине это была судьба. В теперешнем своем настроении Константин Сергеевич уже нисколечко не сердился на Настю. С затаенным чувством гордости представлял, как удивится она, узнав, что ему предложили работу. Так-то, милочка. Научишься теперь уважать мужа.

По правде сказать, Константину Сергеевичу грех было обижаться на Настю. Все эти безработные и беспросветные годы она терпеливо и безропотно кормила, обстирывала и обихаживала его, как и подобает любящей и послушной жене. Хотя прежней любви между ними давно уже не было. И была ли она вообще, эта любовь?

Когда в один год скоропостижно скончались его родители и он неожиданно остался в пустой квартире, Константин Сергеевич, как бы очнувшись от затянувшегося мирного сна, вдруг обнаружил, что ему уже, некоторым образом, за тридцать и жить одному и грустно, и скучно, и неудобно. Раньше ему как-то не приходилось задумываться о браке. Все необходимое по дому делала мама, а с женщинами у него никогда не было проблем. Кроме единственной — где встретиться?

Женщин через его вдруг оказавшуюся свободной холостяцкую квартиру прошло не так уж мало. Но все это определенно было не то. Впервые ему ностальгически захотелось любви, тепла, душевного взаимопонимания; захотелось мирной, домашней, семейной жизни, а не банального хмельного адюльтера. Но оказалось, что найти подходящую партию не такое уж легкое дело, особенно с его отнюдь непростым характером и устоявшимися привычками.

И тут на выручку осиротевшему Константину Сергеевичу неожиданно пришла судьба. В автобусе, по дороге на работу, он случайно познакомился с девушкой — один Бог знает, как это вышло — милой, доброй, чистой. Ее разительное отличие от тех вульгарных молодых особ, от которых Константина Сергеевича буквально тошнило, он почувствовал сразу, и не то, чтобы влюбился с первого взгляда — в его возрасте уже как-то несолидно терять голову от подобной шекспировской романтики, — но против собственной воли всей душою потянулся к ее юной, незамутненной, мечтательной душе.

И телу, разумеется. Потому что Настенька, когда он, по обыкновению, для детального осмотра пригласил девушку на пляж, оказалась не просто красавицей, но живой, мучительно желанной богиней…

Они поженились через полгода, которые Константин Сергеевич провел как во сне. Он дарил ей цветы, не считаясь с относительно скромной зарплатой, бесконечно водил в кино, в театры, на концерты — девушка оказалась со вкусом, даже в зоопарк. Замирая от волнения, как мальчишка, целовал в полутемном подъезде ее трепетно неумелые, пьянящие губы.

Она оказалась невинна, как дитя. В чем Константин Сергеевич нисколько не сомневался. И когда среди ночи, посвятив молодую жену в блаженное таинство любви, он вышел на балкон, то лишь в эту, головокружительно опустошенную минуту, осознал, что в его жизни произошел необратимый, таинственный перелом, и самое сложное и трудное для него, как в чеховской «Даме с собачкой», еще только начинается.

Через год у них родилась Зайка. Первое время своего отцовства Константин Сергеевич вспоминал с неизменным ужасом. Неужели его бедным родителям тоже пришлось пройти через все это? Поистине, что за комиссия, Создатель…

Когда девочка немного подросла, и счастливые родители смогли наконец вернуться к нормальной супружеской жизни, Константина Сергеевича ожидало еще одно малоприятное открытие. Оказалось, что они с женой вовсе не такие уж родственные души. Если художественные вкусы у них во многом совпадали, то характеры и темперамент были диаметрально противоположны. Настина взрывная веселость, детская простодушность и непосредственность, в сочетании с полным отсутствием столь любезной его сердцу самодисциплины и привычки к порядку, начинали все ощутимее раздражать Константина Сергеевича.

Кроме того, удручающее разочарование ожидало его и в постели. Несмотря на его поистине титанические усилия, Константину Сергеевичу так и не удалось пробудить в молодой жене здоровую чувственность. Она была лишь покорна и пассивна. И вовсе не спешила проявлять желанной ему нежной инициативы…

Со временем наметились и другие трудности. Зарплаты стало катастрофически не хватать. Попытка жены применить на практике свои педагогические способности закончилась неудачей. А когда и Константин Сергеевич вдруг потерял работу, их стало все больше и больше разделять лишь намечавшееся в последние годы отчуждение.

Даже спали они отныне в разных комнатах. А все слабеющие попытки Константина Сергеевича наладить нормальные супружеские контакты, встречали со стороны Насти мягкий, но решительный отпор.

Дело определенно двигалось к разводу. И хотя Константин Сергеевич в принципе готов был терпеть их вопиющее несходство и дальше и совершенно искренне души не чаял в дочери, первая же случайная измена жене исподволь раскрыла ему глаза на многое. Он вдруг со всей очевидностью понял, что женщин на свете много, и при желании такой видный мужчина как он вполне мог бы подыскать себе куда более подходящую партию…

С Настей они до последнего времени не ссорились. Нервы, господа, необходимо беречь при любых обстоятельствах. Но после зарубежной поездки, которую он не одобрял с самого начала, в поведении жены наметились все более настораживающие перемены.

Домой она вернулась окрыленная, помолодевшая, словно наяву побывала в сказке. Пожалуй, Константин Сергеевич даже отчасти завидовал Насте, но тщательно скрывал это чувство от нее и от себя самого. Подумаешь, невидаль эти заморские красоты! У нас в Подмосковье места ничуть не хуже. Но дело, разумеется, было не только в тайной зависти.

Как всякий добродетельный муж, Константин Сергеевич все острее подозревал наличие у жены тайных сердечных привязанностей. Чему она все время радовалась? О чем думала с этой мечтательной отрешенной улыбкой? Кто втайне от него успел завладеть ее сердцем?

К несчастью, все попытки Константина Сергеевича прояснить ситуацию неизменно терпели позорную и необъяснимую неудачу. Ничего подозрительного в поведении жены на первый взгляд действительно не было!

Домой она возвращалась во время, на работе не задерживалась. У внезапно заболевшей подруги не ночевала. Не было и никаких подозрительных звонков. Тем более, что он безвыходно находился дома. Разумеется, тайные переговоры она могла бы вести и на работе. Но разочарование ожидало Константина Сергеевича и тогда, когда он окольными путями попытался прощупать ее офис. Эта проверка лишь подтвердила однозначно совершенно незапятнанную Настину репутацию.

Все это было странно. Константин Сергеевич неожиданно обнаружил, что может запросто потерять свою жену, так и не узнав подлинной причины происшедшей с нею необратимой перемены. Сколько ни пытался он убеждать себя, что вовсе не испытывает по этому поводу мучительной ревности, что ему же будет только лучше, все было напрасно. Уже сам факт отдаления жены пробуждал в нем ревность. В конце концов, он был муж, хозяин, собственник! И он не мальчишка, который способен позволить попирать свои супружеские права.

Необходимо было объясниться. Но именно этого Константину Сергеевичу напрочь не удавалось сделать. В ответ на его подозрения Настя лишь выразительно пожимала плечами и переводила разговор на другую тему. Поиски работы, например, одно упоминание о чем приводило Константина Сергеевича в тихую ярость. А еще эта ее невыносимая привычка разгуливать по дому в наушниках! Не хватало ей еще надеть темные очки, чтобы вовсе не замечать мужа. Между прочим, это ведь его собственный дом.

Когда он деликатно напомнил об этом супруге, Настя неожиданно взорвалась и заявила, что в таком случае они с Зайкой вполне смогут жить и у мамы. Места им хватит.

И тут Константин Сергеевич не на шутку перепугался. Только не это! Если разрыв с женой был неизбежен, и он в глубине души уже примирился с этой роковой неизбежностью, то перспектива потерять еще и любимого своего Зайца повергла его чуть ли не в предынфарктное состояние. Стиснув зубы, он решился терпеть. Терпеть до последней возможности. Тем паче, что оставался по-прежнему связан по рукам и ногам злополучной своей безработностью…

Настя вошла неслышно. Только когда на кухне зажегся свет, Константин Сергеевич вздрогнул и, вынырнув из нирваны радужных мыслей, которые навевала ему вновь обретенная свобода, запахнул халат и нетерпеливо скатился с дивана.

— Настенька, можешь меня поздравить! — с торжествующей улыбкой, на ходу провозгласил он и, войдя в кухню, недоуменно остановился на пороге.

Жена замерла за кухонным столом, перед водруженной на него огромной сумкой с продуктами; она сидела, обреченно уронив голову на руки.

7

Вечером, как и было обещано, личный шофер без лишних вопросов отвез Настю домой на служебном «мерседесе».

Сидевшие у подъезда на боевом посту старые сморщенные кикиморы, верные абонентки испорченного телефона, тотчас буквально вцепились в нее жадными от неуемного любопытства подозрительными взглядами. Но Настя, проходя мимо, даже не повернула в их сторону головы. Не приходилось сомневаться, что нынешним вечером местная телефонная сеть будет перегружена, а скромная жена «безработного интеллигента» с шестого этажа предстанет перед соседями в долгожданном и неожиданном свете.

Выйдя из лифта, Настя пошатнулась и обессиленно припала плечом к стене. Ноги у нее были словно ватные, в ушах шумело, перед глазами плыли радужные пятна. А еще эта непосильная хозяйственная сумка…

По дороге Настя попросила шофера остановить возле местного универсама, и тот беспрекословно ждал, пока она не сделала покупки. Что бы с нею ни случилось, домашние обязанности она должна была свято исполнять в любом состоянии. На то она и жена.

В прихожей было темно, только из-под двери комнаты мужа пробивался слабый свет настольной лампы. Зайка с Томми, очевидно, были у соседей. Водрузив на стол хозяйственную сумку, Настя внезапно ощутила головокружение и, не раздеваясь, села рядом и уронила голову на руки.

Она не слышала, как появился из своей комнаты Константин, не разобрала смысла обращенных к ней торжественных слов. Лишь в ответ на его недоуменный вопрос, не случилось ли у нее что-нибудь, устало вздохнула:

— Ничего…

Неизменно занятый собою, муж вполне удовлетворился ее ответом и с пафосом принялся говорить, расхаживая по кухне из угла в угол. До нее доходили только отдельные слова из его самодовольного монолога: «оценили», «блестящий шанс», «исключительные перспективы», и наконец, «они еще узнают Квашнина…»

Понемногу Настя пришла в себя. Отрешенно прошла в прихожую. Повесила на плечики свой черный, с теплой подкладкой плащ. Этот, вдовьего цвета и фасона, всепогодный плащ был ей удивительно к лицу. Она убрала продукты в холодильник и устало вошла в свою комнату. Муж деликатно остановился на пороге, точно здесь проходила незримая граница, которую он без ее согласия не решался нарушить. Но Настя так и не пригласила его войти и, укрывшись за дверцей шкафа, так же отрешенно принялась переодеваться.

— Настенька, может быть, тебе смастерить чайку? — неожиданно спросил муж, закончив свой монолог.

— Да… Спасибо… — чуть слышно отозвалась Настя, стоя перед зеркалом в одних кружевных трусиках.

Константин Сергеевич, явно не спешивший уходить, смущенно пригладил донкихотскую бородку и, глядя на ее тугое белое бедро, печально вздохнул:

— Да-с… Чайку. И непременно с лимоном…

Наконец-то она осталась одна. Глядя на себя в зеркало, Настя внезапно подумала, что вся эта волнующая мужа красота постыдна и преступна, и самое лучшее будет — навек укрыть ее под черным монашеским одеянием. Как Катя Литвинова. Она осторожно провела ладонями по высокой налитой груди, но внезапно, будто обжегшись, отдернула руки. На мгновение ей совершенно отчетливо представилась совершенно другая рука — мужская, утонченно-изящная, с золотым перстнем-печаткой на безымянном пальце.

Потом она долго сидела на кухне и задумчиво пила обжигающе горячий чай с лимоном.

Константин Сергеевич, не без сожаления оставив жену в покое, удалился в свою комнату, снял с полки запрятанный между двумя рабочими папками международный журнал для скучающих мужчин и, развалившись на диване, всецело погрузился в сладостную нирвану восхитительной цветной полиграфии.

За окном, в тусклом осеннем сумраке, беспорядочно высыпали в доме напротив яркие квадраты разноцветных окон. Настя долго смотрела на них, на дрожащие с обратной стороны стекла мелкие дождевые капли, разглядывала рисунок на своей пустой чайной чашке: смятенная красавица с длинной косой, заломив руки, бежит от летящего вслед за нею длиннобородого волшебника, похожего на бабу-ягу в ступе. Мыслей не было. Лишь зияющая бездонная пустота в душе, которую невозможно, нечем было заполнить.

Зайка ворвалась в дом шумная, раскрасневшаяся, неугомонная. Под мышками соответственно: бесшабашно разыгравшийся серый каракулевый пудель Томми, с глазами, как мокрые вишни, и ребячьей улыбкой до ушей, и невозмутимая золотоволосая Барби.

Настя сдержала-таки свое обещание. Побывала в гостях у этой всемирно известной красавицы и привезла ее в подарок Зайке, не забыв прихватить и обширный кукольный гардероб. Во сколько это ей обошлось, лучше было даже не вспоминать. Сама могла неплохо одеться. Но для любимой дочери ничего было не жаль.

Последовала ежевечерняя процедура приготовления уроков и собирания школьного ранца на завтра. Укладывание спать многочисленных кукол, в том числе и Барби, имевшей свою собственную королевскую постель. И наконец, укладывание самой Зайки.

Лишь когда дочь, заставив мамочку по обыкновению прочесть ей вместо сказки очередную главу из «Алисы в стране чудес», с блаженной улыбкой засопела носом, Настя потушила в комнате свет и осторожно выскользнула на кухню.

На мягком коврике, возле дышащей теплом батареи отопления, уютно свернулся калачиком угомонившийся шалун Томми. В комнате мужа было темно. Перед завтрашним выходом на работу Константину Сергеевичу предстояло хорошенько выспаться.

Настя потушила свет и тихо уселась у окна. Цветных клеток в доме напротив явно поубавилось. Дождь припустил сильнее. Мелко, словно птичьи коготки, царапали по карнизу его быстрые капли.

Нащупав в полутьме оставленную мужем на столе пачку «Мальборо», Настя неумело закурила, глухо закашлялась и, глядя на оранжевый наконечник сигареты, опять замерла.

Вот и все. Закончилась ее сказка. Умерла завладевшая ее сердцем волшебная мечта. А ведь все действительно могло сложиться иначе. То необычное, что случилось с ней, так прекрасно начавшись, могло бы иметь продолжение, светлое и волнующее, как само счастье. Это зависело лишь от единственного ее слова.

Но она сказала «нет!» Сама, против собственной воли, разрушила удивительный воздушный замок, который, будто в сказочном сне, вдруг возник перед Настей призывно распахнув свои двери.

Почему она произнесла это страшное «нет»? Зачем сама отказалась от своего счастья?!

Перебирая в памяти туманные события этого ужасного дня, Настя вспомнила, с каким мучительным чувством она пришла сегодня на работу.

Она просто ненавидела себя. Презирала. Огорченный ее отказом, Настин добрый волшебник умер от тоски. Как заколдованный принц в «Аленьком цветочке». И уже никакая сила не поможет ей расколдовать, оживить его. Свершившееся необратимо…

Конечно, она понимала, что все это глупо, что, конечно, в действительности все было не так, что она заигралась, как девчонка, в ею же самой придуманную добрую сказку…

Но при этом Настя и думать не могла сколь ужасной окажется внезапно открывшаяся ей реальная действительность.

Человек, которого она в душе превратила в сказочного волшебника и успела полюбить, вдруг предстал перед ней в совершенно ином, неожиданном свете. Настя против собственной воли все повторяла и повторяла про себя разящие в самое сердце газетные строки, только что прочитанные, наконец, ею от начала и до конца.

«Как известно, все значительные состояния успешнее всего сколачиваются именно в смутное время… оборотистый делец, не гнушавшийся никакими средствами… обаятельный, как кинозвезда, и расчетливый, как венецианский купец… человек, имевший прямое отношение к закулисным тайнам большой политики, год назад вынужденный покинуть Россию в связи с крупным финансовым скандалом…»

Нет! Этого не может быть. Здесь какая-то ошибка, мучительно думала Настя. Неужели сердце так беспощадно обмануло ее?! Сколько раз она на горе себе безоглядно ошибалась в людях! Но ошибалась в мелочах, ибо сердце всегда безошибочно подсказывало ей самое главное. В сущности, люди, в большинстве своем, были значительно лучше, чем сами о себе думали. Настя никогда в этом не сомневалась.

Но если все написанное в этой ужасной статье правда — то она просто наивная дурочка, каковой и считал ее Настин любящий муж. Значит, она так и не повзрослела. Так и жила, слепо глядя на мир сквозь волшебные розовые очки. Волшебник Изумрудного города оказался просто обманщиком. И в сказке, и наяву. Но как она была счастлива с ним в том, созданном воображением воздушном замке!

Изнемогая от непосильной душевной муки, Настя сомнамбулически прошла в свою комнату. Тихо затеплила на столе ночник. Зайка мирно посапывала во сне, отвернувшись к стенке. Прикрыв одеялом ее выпроставшуюся наружу розовую пяточку, Настя уселась за стол и вновь развернула роковую газету.

Мертвый волшебник на ослепленной фотовспышкой фотографии невозмутимо улыбался. Невидящим взглядом она с трудом разобрала плывущие перед глазами строки: «Убит в разгар шумной вечеринки на собственной вилле в кругу своих друзей… Предположительно, застрелен из снайперской винтовки… В качестве первоначальной версии, французская полиция выдвинула предположение, что причиной убийства вполне могли стать многочисленные и беспорядочные связи покойного с весьма известными особами прекрасного пола, искушенным ценителем которых он слыл. В том числе, и скандально известных, имеющих могущественных и ревнивых покровителей или друзей…»

Скользнув взглядом в конце абзаца, Настя, холодея прочла заключительное авторское резюме: «Однако независимому аналитику совершенно ясно, что главным движущим мотивом этого дерзкого преступления стала непосредственная причастность убитого к закулисным тайнам теневого бизнеса и большой политики».

Непослушными пальцами Настя сложила газету вчетверо и убрала в нижний ящик бабушкиного шкафа, под стопку чистого постельного белья. Потом машинально умылась, распустила косу и в белой ночной рубашке медленно забралась в холодную постель. Ночной дождь шумно припустил по карнизу; дребезжало в рассохшейся раме оконное стекло.

Только Настя ничего этого не слышала. В памяти ее звенели золотыми бубенцами цикады, пламенело, словно апельсин-королек, солнце, неотвратимо тонувшее в гладком опаловом море, алмазно поблескивали на небе бесчисленные звезды, сладко пахло цветущими розами и экзотическими ароматами южной ночи, и пленительный голос человека ворожил, читая нараспев, как молитву-заклинание:

Я тоскою охвачен,

никак не усну.

Да и сон не избавит

от горестных дум…

… Зимует рыбешка на дне,

журавль на вершине пустой…

…И хорош теремок мой,

да я в нем одна,

только ивами окружена,

и осеннего взгляда не скрыть,

хоть и брови густы…

За прошедший после ее возвращения месяц, Настя успела разыскать в букинистическом томик китайской пейзажной лирики в издании Московского университета и действительно открыла для себя неповторимый, утонченно-поэтический мир.

Эти пронзительные дымчато-воздушные стихи да резкая фотография в злополучной газете — вот и все, что осталось теперь от той волшебной сказки, в которой она наивной своей душою намеревалась жить. Долго-долго. Счастливо-счастливо. Словно спящая красавица, укрывшаяся во сне от унылой и безрадостной жизни.

За окном, в гулком сумраке огромного двора, вдохновленные темнотой и безлюдьем хмельные девичьи голоса дружно взвизгнули:

— Плачет девочка в автомате, прячась в зябкое пальтецо! Все в слезах и губной помаде перепачканное лицо!..

Настя плакала. Тяжелые жгучие слезы катились в темноте по ее запрокинутому лицу. Тонкие пальцы бессильно сжимали край одеяла.

Она давно уже была не девочка, а взрослая самостоятельная женщина. Мать. Но плакала, как дитя, от невозможности снова стать прежней, беззаботной и смешливой девчонкой, которую и свои и чужие ласково величали или сестрицей Аленушкой, или Варварой-красой длинной косой…

Дождь за окном понемногу утих, и слезы на раскрасневшихся щеках Насти тоже высохли. Конечно, она сумеет все забыть. Она же не девчонка. Она взрослая. Она сильная. Просто всякая сказка — обман, как поется в песне. И замков воздушных у нее больше не будет. Ничего не будет. Никогда.

И только этих строк она не сумеет забыть. И будет повторять их в своем сердце год за годом. Так же тихо, как шептала сейчас, засыпая:

А кто-то под грушей играет на флейте,

напевы — белее снегов,

чище ветров,

светлее луны —

из далеких веков…

8

Человек стоял у окна и смотрел на площадь.

Это был невысокий плотный мужчина, лет шестидесяти с небольшим — чеканно мужественное лицо, цепкий взгляд стальных полуприщуренных глаз, жидкая седина, аккуратно зачесанная на большую розоватую лысину; человек того особого государственного склада, каких в недавнем прошлом можно было увидеть по торжественным дням на трибуне Мавзолея, а по обычным — в президиуме совещания какого-нибудь партхозактива. Но, в отличие от других именитых «рулевых», человек этот без крайней необходимости на людях почти не появлялся, и уж тем более никогда не позировал перед вездесущими объективами фото- и телекамер. Такая у них работа, у бойцов невидимого фронта, среди которых был мужчина с сединой отнюдь не последний командир.

Внизу, сопливо хлюпая в жидком киселе декабрьской оттепели, бесконечные потоки машин огибали занесенную ноздреватым влажным снегом большую круглую клумбу в центре площади.

Когда-то здесь красовался памятник. Высокий, в три человеческих роста стройный мужчина с острой бородкой, в длиннополой офицерской шинели. Из года в год, как железный часовой, стоял он на страже интересов любимой родины. Единственный в Москве монумент, к которому не возлагала цветов прогрессивная общественность. Потому что не было к нему ни подземного, ни пешеходного переходов. Цветы к памятнику возлагали — по обыкновению ночью — специальные группы товарищей. Равно как и чистили великана от неизбежного в городе голубиного помета.

Так стоял он, казалось, непоколебимо не один десяток лет. Но однажды, взбудораженной августовской ночью, под свист и улюлюкание собравшейся на площади огромной толпы, на шею железному стражу революции накинули свитую из железного же троса отнюдь не символическую петлю и на стреле автокрана запросто вздернули с высокой круглой тумбы его постамента. А потом и вовсе зашвырнули куда-то на задворки…

Человек у окна хорошо помнил те недавние, незабываемо смятенные дни, которые он, укрывшись на подмосковной даче, пережил не без труда, ежечасно глотая сердечные капли… Сколько тогда полетело голов! Сколько звезд! А кто-то и сам полетел. Из окна. Бывает же такое.

А он уцелел. И даже звезд по необъяснимой иронии судьбы у него на плечах поприбавилось. Впрочем, ничего в этом не было необъяснимого. Просто в какую бы сторону ни качнулся в очередной раз наш непутевый и бесшабашный народ, ему неизбежно понадобятся те, кто будет железно стоять на страже его, народных, интересов.

Глядя на занесенную снегом клумбу, человек невольно вспоминал, что еще недавно на ней возвышалось то, что осталось от памятника — пустая бестолковая тумба, на которую разные массовики-затейники время от времени пытались водрузить то вновь обретенный трехцветный флаг российской державы, то вовсе уж неуместный деревянный крест. Лазили. Крушили пудовым молотом сделанное на века основание из кровавого гранита… К счастью, новые столичные власти вовремя положили этому безобразию конец. А то ведь в самом деле перед заграницей бывало стыдно.

С унылым старческим вздохом, человек отошел от окна, не спеша прошелся туда-сюда по кабинету и грузно сел за огромный, министерского вида стол под портретом президента России. Когда-то из этой золоченной багетной рамы подозрительно косился на входящих в кабинет своим иезуитским всевидящим глазом все тот же железный страж. Теперь и портрет пылится себе где-нибудь в темном подвале новейшей истории. О времена, о, нравы…

Цепким взглядом стальных полуприщуренных глаз человек презрительно покосился на аккуратно разложенные по левую руку, будто на уличном лотке, свежие французские газеты.

На первой полосе той, что лежала сверху, под крупной цветной фотографией, на которой в луже коричневой крови красовался глазастый оскаленный труп, пламенел кровавый заголовок: «МСЬЕ СЛАВИНСКИЙ ЗАКАЗЫВАЕТ ПОЧЕТНЫЙ ЭСКОРТ», а чуть пониже и помельче: «Очередное убийство русского бизнесмена». При желании можно было читать и дальше: «Следующей жертвой неизвестного убийцы стал найденный сегодня утром в своей парижской квартире русский предприниматель… известный как деловой партнер, близкий друг и доверенное лицо убитого в конце ноября в Ницце…»

Газета была вчерашняя, а содержание ее было уже дословно знакомо человеку. Разумеется, в переводе. С брезгливой усмешкой человек сгреб всю эту лоточную экспозицию в стопку и небрежно отложил на край стола.

Прямо перед ним осталась лежать только одна газета — русская, где в зловещей черной рамке красовался крупный заголовок: «СМЕРТЬ НА ЛАЗУРНОМ БЕРЕГУ». Взяв ее в руки, человек впился пронзительным взглядом в резкий газетный снимок, с которого улыбался ему красивый седовласый мужчина, обаятельный, словно звезда экрана.

Да уж, господин «Фишер», подумал он, с кривой усмешкой разглядывая фотографию, изрядную ты подложил нам всем свинью. Просто удружил, родимый. Недаром эти вонючие чистоплюи наверху так всполошились. Сами заварили кашу из дерьма, а мы расхлебывай. Да еще так, чтобы комар носу не подточил. Тьфу! Дармоеды…

Внезапно, среди стоявших по правую руку в парадном строю многочисленных аппаратов правительственной связи, новеньких, с двуглавым орлом на глухом наборном диске, призывно заверещал внутренний телефон.

Человек неторопливо снял трубку.

— У аппарата!

— Товарищ генерал, — послышался в ответ почтительный голос дежурного, — вас генерал-лейтенант Свешников спрашивает, по общегородскому!

— Федор Степанович? — удивился человек. — По общегородскому, говоришь? Ну, что ж, валяй, родимый, соединяй!

Послышался короткий щелчок, и тотчас где-то вдалеке усталый одышливый голос нетерпеливо произнес:

— Михаил Васильич! Алло?! Ты меня слышишь?

Человек улыбнулся.

— Слышу Федор Степанович! Здорово, родимый…

Последовал неизменный обмен любезностями: как здоровье? сколько лет сколько зим? почему не звонишь старому другу?

— Дел, Федор Степанович, выше крыши, — продолжал улыбаться человек с сединой. — Ты уж не серчай. Я тебя, брат, частенько вспоминаю…

Поговорили о том, о сем. Про стариковское свое житье-бытье. Про детей. Про внуков. Но человек за столом сразу почувствовал, что старый друг звонил не за этим, и все сказанное было не более, чем предисловием к чему-то иному, что куда важнее обмена любезностями. И как всегда не ошибся.

— Слушай, Михаил Васильич, — с некоторой долей смущения начал стариковский голос в трубке. — Дело у меня к тебе есть.

— Дело говоришь? — притворно изумился человек за столом и настороженно сдвинул кустистые брови. — Ну, валяй, выкладывай. Ежели смогу — помогу. А ежели нет — так не обижайся на меня, дурака старого.

— Будет тебе, Михаил Васильич, не прибедняйся, — улыбчиво загудела трубка. — Сколько лет друг друга знаем, а ты все такой же. Все скромничаешь…

— Скромность украшает человека, — шутливо сказал Михаил Васильич со знаменитым кавказским акцентом и, сделавшись в одночасье серьезным, спросил: — Так чего у тебя за дело?

— Гм… Надо бы, Михаил Васильич, похлопотать за одного человечка, — нерешительно начал далекий голос.

— Кто такой? Фамилия?

— Да знаешь ты его… Полтора года назад твои орлы его загребли… Так до сих пор и сидит… Хороший человек… Лучший мой ученик… Редкий профессионал в своем деле…

— Нечего было нос в чужие дела совать, — угрюмо заметил человек за столом. — Не лазил бы туда, куда собака х… не совала, гулял бы и сейчас на свободе!

В трубке послышался глубокий вздох. Возникла напряженная пауза. Затем далекий старческий голос с неожиданной твердостью произнес:

— Слушай, Михаил Васильич, ты сам лучше меня знаешь, сколько раз я тебя выручал, пока сильный был, и что просить сдуру ни о чем не стану, тоже знаешь… Если тебе на меня плюнуть и растереть — то клади трубку и дело с концом! Извини, старого друга, что побеспокоил…

— Будет, Федор Степанович, не кипятись, — примирительно загудел человек. — Не рви сердце… — И, бросив исподлобья угрюмый взгляд на газетную фотографию, добавил со вздохом искреннего сожаления: — Человек твой, конечно, редкий профессионал, но в людях разбирается паршиво… Думать надо было, с кем связываешься! Красивой жизни, видишь ли, ему захотелось… И вообще, ежели он так тебе дорог, какого хрена ты его от своей груди оторвал?!

— Смеешься ты надо мной, что ли Михаил Васильич?! — обиделся далекий голос. — Будто не помнишь сам, что тогда и у нас, и у вас, между прочим, творилось?!

— Помню… — вздохнул человек и стиснул зубы.

— В общем так, — решительно заявила трубка. — Думай обо мне, Михаил Васильич, что хочешь, но, считай, что я не за постороннего человека, а за сына своего прошу… Ведь он мне в самом деле как сын… С Алешкой моим они вместе служили… Друзья были неразлучные… Да понимаешь ли ты, что он сына моего, Алешку, двадцать километров на своем горбу тащил, когда они под Кандагаром в засаду попали?! Сам раненый — мертвого нес…

Трубка взволнованно замолчала.

— Ладно, — после короткой паузы веско произнес человек с сединой. — Успокойся, Федор Степанович. Так и быть, попробую похлопотать за твоего человечка… Сам знаешь, три года еще у него. Так-то, родимый.

— Ты уж похлопочи, — с облегчением вздохнул далекий голос. — Уважь старика по дружбе…

— Сказал сделаю — и дело с концом! Только обещать заранее ничего не буду. Порядки нынче не чета прежним… Словом, если получится чего — сам к тебе придет и в ножки поклонится… И будет об этом! — Грузно откинувшись в кресле, человек перевел разговор на другую тему: — На дачу-то ко мне когда приедешь? Чего? А… Печень — это серьезно… Слушай, Федор Степанович, тут у меня лекаришка один знакомый есть, так может тебе того, телефончик его сосватать? Мигом на ноги поставит. Да. Ну, записывай…

Положив трубку, человек за столом посидел минуту в угрюмой задумчивости, но руки с аппарата не снял. Потом глухо кашлянул и решительно вызвал дежурного.

— Ну где там Сошников? Появился уже? Так… Ко мне его. Живо!

Спустя каких-то несколько минут массивная дверь кабинета слегка приоткрылась, и внутрь деликатно заглянул высокий, средних лет невзрачный мужчина.

— Вызывали, товарищ генерал? — устало спросил он, задержавшись в дверях.

Человек за столом цепко вскинул на вошедшего полуприщуренные стальные глаза из-под кустистых бровей и вдруг дружелюбно улыбнулся.

— А… Сошников! Ну, заходи, родимый…

Вошедший неслышно приблизился к столу той настороженной кошачьей походкой, которая отличает людей скрытных и отчасти в себе неуверенных, и, дождавшись небрежного приглашающего кивка, сел, придвинувшись поближе к столу вместе с большим кожаным креслом на колесиках.

В его манере держаться, в напряженном выражении гладко выбритого невыразительного лица с такими же невыразительными, но цепкими водянистыми глазами, сквозило странное беспокойство, совершенно неприметное для стороннего взгляда, но не для стальных глаз хозяина кабинета. Подобно хозяину, вошедший был одет в строгий цивильный костюм, который сидел на нем безупречно, если не считать слегка сбившегося на сторону модного галстука.

— Как жизнь, Аркаша? — глядя на него в упор, спросил хозяин огромного кабинета.

— Спасибо, товарищ генерал…

— Да будет тебе! Давай, брат, по-простому. Без «ваших благородие в»… Дома-то как, все в порядке?

Под стальным взглядом полуприщуренных глаз вошедший невнятно повел плечом и потупился.

— Да вроде…

Взгляд хозяина кабинета, казалось, пронизывал насквозь, и под этим слегка насмешливым взглядом вошедший чувствовал себя как уж на сковородке.

— Вот и славно. А то, брат, смотри, если помощь какая нужна, не стесняйся. Валяй ко мне, как к отцу родному… Закурим, что ли?

Человек под портретом президента неторопливо сунулся рукою в приоткрытый ящик огромного письменного стола. Одновременно и вошедший извлек из кармана пиджака пачку «Мальборо» и одноразовую зажигалку.

— Эх, молодежь… — презрительно усмехнулся хозяин кабинета. — Все то им заморское подавай. Ну, никакого патриотизма, ха-ха!

Вынув изо рта незажженную сигарету, вошедший смущенно мял ее в нервной белой руке, гладкой, как у врача или учителя.

— Родину надо любить, Сошников, Родину! — весело заявил генерал, выложив на стол резко пахнущую пачку папирос. — Да брось ты эту гадость! Давай-ка, брат, вдарим по «беломору», — не без удовольствия загудел он, протягивая подчиненному раскрытую пачку. — Забыл уж, небось, родной наш расейский самосад, а, Сошников? — Вошедший неуверенно взял папиросу, неловко смял нервными пальцами мундштук. — Давай-давай! Не стесняйся, Аркаша! — с папиросой в зубах криво усмехнулся хозяин кабинета и поднес вошедшему пыхнувшую высоким газовым пламенем дорогую настольную зажигалку. — Неровен час, пригодится…

Окутавшись клубами синеватого едкого дыма, вошедший с непривычки закашлялся.

— Вот гляжу я на тебя и думаю, — удобно откинувшись в кресле, с насмешливым прищуром прогудел генерал. — Куда вам, нынешним, с заграницей тягаться? Кишка тонка! Эх, вас бы в наше время хоть на годик-другой отправить на какой-нибудь машине времени… Узнали бы, почем фунт лиха! А то привыкли на всем готовом. Да игрушки заморские, да заграницы… Тьфу! Кишку надо закалять, Сошников! В нашем деле без стальной кишки нельзя, не то разом обделаешься, когда припечет. Так-то, родимый…

Стоически не выказывая отвращения, вошедший кое как докурил папиросу до половины и поспешным тычком смял ее в тяжелой мраморной пепельнице, похожей на египетскую гробницу.

— Ну, к делу, — строго кашлянув, произнес хозяин кабинета и, выпрямившись в кресле, извлек из ящика министерского стола какие-то бумаги. — Докладывайте, товарищ полковник!

Вошедший кашлянул и разом преобразился, будто обращение по званию прибавило ему уверенности в себе.

— Согласно вашим распоряжениям, мы приступили к следующей фазе операции, — с неуловимым беспокойством глядя на собеседника тусклыми водянистыми глазами, начал он. — Получены следующие результаты…

— Да видел я твои результаты, — нетерпеливо перебил хозяин кабинета и безошибочно извлек из стопки французскую газету, на которой, под красноречивой цветной фотографией, пламенел кровавый заголовок. — Шуму наделяли на всю Европу… — Но тотчас, смягчившись, с загадочной усмешкой добавил: — Впрочем, иной раз и пошуметь не мешает. Чтоб другим неповадно было… — Пронзив подчиненного цепким стальным взглядом, генерал твердо спросил: — Ну, вытянули из него что-нибудь?

Вошедший неловко повел плечом.

— Информация есть, но… Но для успешного завершения операции необходимо еще…

Человек под державным портретом брезгливо поморщился.

— Ясно… Стало быть, опять мимо…

— Мы установили совершенно точно, — спохватившись, продолжил вошедший, — что тайник находится в одном из швейцарских банков. Сейчас выясняем, в каком именно…

Бросив угрюмый взгляд на лежащую перед ним отечественную газету с улыбчивой фотографией, хозяин кабинета прогудел глухо:

— Да уж выясняете… Мудачки вы мои родимые, — и, щелкнув пальцем по газете, добавил: — Это вам не вонючий наперсточник. Матерый гад. Даром, что ли, он свою кликуху получил — «Фишер»? Обставит в два хода так, что и комар носу не подточит…

Снова развалившись в кресле, хозяин кабинета угрюмо нахмурился.

— Валяй, Сошников. Какие будут предложения?

— Из ближайшего окружения объекта никто не имел прямого выхода к тайнику, — сказал вошедший. — За это я ручаюсь, товарищ генерал.

Человек под портретом лишь презрительно усмехнулся.

— Ты говори, что намерен делать! Ручается он… Мать твою.

— Необходимо проверить все старые связи объекта, вплоть до случайных знакомых…

— Что? — гневно сверкнув стальными глазами, всколыхнулся в кресле генерал. — Опять шум на всю Европу? — Вошедший раскрыл было рот, но хозяин кабинета перебил его. — Слушай сюда, Сошников. Так и быть: прощупывай мне всех. Но только никакого больше шума! Хватит газетчиков баловать. Провентилируй, прокамертонь мне каждую б…, с которой этот гад хотя бы поручкался, но тайник мне найди! Слышишь? Рой землю, Сошников! Зубами грызи, но чтобы нашелся тайник! Уразумел, родимый?

Вошедший нервно ослабил впившийся в шею тугой узел галстука.

— А то тут меня уже поедом жрут, — буркнул генерал. — Вонючие чистоплюи разные…

И словно в подтверждение этих слов по правую руку генерала властно зазвонил телефон правительственной связи.

Выпрямившись в кресле хозяин кабинета решительно снял трубку.

— Алло? Кудимов у аппарата… — и, многозначительно зыркнув стальными глазами в потолок, расплылся в дружелюбной и отчасти подобострастной улыбке. — А, Виктор Михалыч? Доброго здоровьечка! Как дела? Работаем. Да. Как же? Есть подвижки и серьезные. — Взглянув на подчиненного, хозяин кабинета заговорщически ему подмигнул. — Сейчас вот доклад принимаю. Толк? Как не быть — землю перевернем, а толк будет. — И, сделавшись в одночасье серьезным, угрюмо кивнул: — Да. Понял. Сделаем. Нет! Утечки больше не будет. Все каналы мы перекрыли наглухо. Никаких больше случайностей. Приступаем к заключительной фазе операции. Скоро. Да. Не сомневайтесь, Виктор Михалыч. Позвоню непременно… — И со вздохом облегчения положил трубку.

— Так-то, Сошников, — после продолжительной паузы устало прогудел генерал. — Дело это у меня вот где сидит! — пояснил он, резко стукнув себя ладонью по загривку. — В случае чего — не только звезды, голову снимут! А уж с тебя и подавно…

Вошедший мучительно поморщился и тотчас открыл лежавшую у него на коленях черную кожаную папку для бумаг.

— Товарищ генерал, мои люди вели постоянное наблюдение за домом объекта, — неуверенно начал он. — Вот фотографии.

— Ну-ка, покажи, — оживился хозяин кабинета. Едва он начал неторопливо перебирать глянцевые черно-белые снимки, как на мясистом лице его появилась довольная улыбка.

— Ишь ты, какие бабенки! Просто смак… А у «Фишера»-то, брат, губа была не дура… Нет, не дура. Мать честная! Ох, и тащились, видно твои орлы, покуда сидели в своих кустах…

— Съемка велась из мансарды соседней виллы, — пояснил вошедший.

— Ты спроси у них, — усмехнулся генерал, — сколько раз успели в штаны кончить, ха-ха!

Перебирая фотографии, он неожиданно извлек из пачки одну, подержал в вытянутой руке перед глазами.

— А это еще что за сестрица Аленушка? Каким ветром ее туда занесло, а, Сошников?

Подчиненный с готовностью пояснил:

— Какая-то случайная туристочка, товарищ генерал. С круизного теплохода. Никаких контактов с объектом прежде не имела.

— Ну? — вскинул кустистые брови хозяин кабинета. — И как, трахнул он ее?

— Какое там… — разочарованно протянул вошедший. — Весь вечер одни разговоры. Потом ей, очевидно, сделалось дурно, и объект сам отвез ее на машине на корабль.

— Тю… Только и всего?

— Цветы подарил… Огромный букет роз. Красных.

— Нетрудовые доходы… — покачал седой головою генерал. — Такие подарки надо отрабатывать… Случайная туристочка, говоришь? — задумчиво произнес он. — Когда имеешь дело с «фишерами», необходимо исключать любые случайности напрочь. — И небрежно отпихнув прочь стопку фотографий, приказал не терпящим возражений командирским басом: — В общем так, Сошников. Проверишь мне всех до единого. И этих поблядушек тоже. Сперва заморских, а потом и наших. Туристочка, мать твою… О результатах немедленно докладывать! И чтоб никакого шума. Усек, Сошников?

— Так точно, товарищ генерал.

Человек под портретом устало отмахнулся.

— Я же сказал, давай без «благородиев»!

— Задача ясна, Михаил Васильич, — подтвердил Сошников. — О результатах буду немедленно докладывать.

— Да уж, не забудь, родимый, — с усмешкой прогудел генерал и добавил загадочно: — А мы тут и сами между делом кой-чего придумали… Ты рыбалку уважаешь, а, Сошников?

Полковник недоуменно пожал плечами.

— Да не так, чтобы… Товарищ… Михаил Васильич.

— Эх, ты… — разочарованно отмахнулся хозяин кабинета. — Цветочек городской… Ни хрена ты, брат, в хорошей рыбалке не разумеешь… Вот у нас в деревне на Волге рыбалка была — благодать! Знаешь, каких щук я еще сопливым пацаном ловил? — генерал саженно развел руки. — Во каких! Больше собственного роста! И все на живца… Любил я, брат, на живца матерую щуку взять. Милое дело… Так-то, Сошников. Ну, ступай с Богом.

Вошедший, не скрывая облегчения, встал и, почтительно кивнув, настороженной кошачьей походкой направился к выходу.

— Слышь, Сошников! — неожиданно окликнул с легким смешком генеральский бас, когда тот был уже в дверях. — А дома-то у тебя как, правда все в порядке?

Лицо Сошникова обреченно побледнело.

— Мне тут давеча забавную, брат, байку рассказали, — продолжал хозяин кабинета, с лукавой улыбкой пронзая Сошникова стальным взглядом полуприщуренных глаз и словно завораживая его, как завораживает кобра оцепеневшего кролика. — Коллеги из внутренних органов, — генерал презрительно усмехнулся, — недавно тут одну малину прошерстили. Понахватали наркоманов, блядей, травки ихней вонючей, перевернули все верх дном… И знаешь, чего нашли? Забавные такие фотографии. Я сначала не поверил, а после пригляделся и вижу — да это же твоя дочка! Интересная такая. В разных видах, в чем мать родила…

Вытянувшийся у двери полковник мучительно проглотил комок.

— Да… не углядел ты, Сошников, — с искренним сочувствием вздохнул хозяин кабинета. — Прокол у тебя вышел в воспитательной работе… А говоришь, все нормально… Нехорошо, родимый, обманывать старших, нехорошо… Ну, ладно — не бери в голову. А то руки дрожать будут. Я тут покуда это дело маленько притушил, но ты учти, вспыхнуть может в любую минуту! Зайдешь потом ко мне. Посидим, помозгуем. Авось докумекаем, как нам твое непутевое чадо приструнить… Ступай!

Оказавшись наконец на свободе, полковник Сошников на мгновение прикрыл глаза и судорожно перевел дух. Затем сумрачно поджал тонкие губы и стремительно зашагал по коридору. Ворвавшись к себе, в куда более скромный кабинет на одном из нижних этажей Большого дома, он, не замечая настороженных взглядов подчиненных, угрюмо плюхнулся в кресло, нервно закурил неизменное свое «Мальборо» и холодно приказал:

— Лагутина ко мне. Живо!..

Между тем, наверху, в просторном министерского вида кабинете с державным портретом, невысокий плотный человек с чеканным мужественным лицом и стальным взглядом полуприщуренных глаз не спеша подошел к окну, постоял в раздумье, глядя на занесенную мокрым снегом круглую клумбу в центре площади, на сопливо хлюпающие в киселе декабрьской оттепели бесконечные потоки машин, загадочно улыбнулся чему-то и со вздохом направился к массивному железному сейфу. Раскрыл пудовую дверь, извлек из-под груды деловых папок и бумаг архивный скоросшиватель с личным делом и, снова усевшись за стол, мясистыми пальцами отвернул его картонную обложку.

С официальной черно-белой фотографии неподвижно смотрел на него средних лет мужчина с мужественными чертами несколько грубоватого простого русского лица и твердым взглядом таких же стальных, с легкой грустью, умных глаз; на плечах его парадного кителя красовались погоны капитана.

— КатаргИн Глеб Александрович, — не спеша прочел вслух генерал. — 195.. года рождения. Уроженец Воронежской области. Беспартийный. Холост. Образование высшее, В 197.. году закончил… спецшколу офицеров ГРУ. С отличием. — Хозяин кабинета покачал седой головой. — Принимал участие в следующих операциях…

Через полчаса, с дымящейся папиросой в зубах, он уже звонил по одному из многочисленных телефонов правительственной связи.

9

— Распишитесь, — зевая сказал вернувшийся с мороза розовощекий дежурный офицер, совсем еще мальчишка, с новенькими лейтенантскими погонами. — Вот деньги. Документы об освобождении. Справки… Вернетесь по месту постоянной прописки, зайдите в райотдел милиции и там получите по ним паспорт… А вы где раньше жили? — полюбопытствовал он, от непосильной лени не в силах даже заглянуть в сопроводительные бумаги.

— Что? — вздрогнул Глеб. — А… В Москве…

Потом осторожно взял предложенную ему шариковую ручку, с обкусанным колпачком, и, помедлив, твердо расписался.

— Надо же! Везет людям… А у меня там сестра живет. Старшая, — обрадовался дежурный. — На Садово-Черногрязской. Училась в ветеринарной академии, а потом бросила и замуж выскочила… Теперь тоже москвичка. Ну, кланяйтесь первопрестольной! — сказал он на прощание и с непринужденной усмешкой добавил: — А к нам больше не попадайте…

— Да уж постараюсь… — угрюмо буркнул Глеб. Небрежною рукой сложил и сунул во внутренний карман документы, деньги и, развернувшись, зашагал к выходу. Без конвоя.

Это было основательно забытое ощущение, головокружительное и тревожное. Казалось, еще мгновение — и резкий собачий окрик лагерного вертухая вернет Глеба к реальной действительности…

Лишь когда за его спиной с ненасытным лязгом сомкнулись высокие железные ворота зоны, когда студеный сибирский ветер с размаху ударил его в грудь и пробрал до костей, только тогда Глеб наконец поверил, что все это правда, что он и в самом деле свободен, как этот неприкаянный ветер.

Год назад его привезли сюда, избитого и озверевшего от ненависти; швырнули в ледяной карцер…

Все произошло стремительно, как в крутом боевике. Бравые чекисты повязали его прямо на шикарной московской квартире, которую он тогда снимал. Вломились среди ночи. Устроили погром… Разумеется, он так просто не дался. Кому-то ребра, кому-то челюсть переломал. Откуда ему было знать, что это оперативники? А уж про заурядную подлянку с пистолетом он в суматохе даже и не подумал…

Пистолет у него действительно был. Газовый. Больше для отвода глаз, нежели по необходимости. В случае чего, он и без пушки прекрасно мог бы обойтись. Незадолго до этого Князь слинял во Францию, и таскать в кармане ствол, пусть и зарегистрированный, было уже незачем.

И вот надо же: на суде, устроенном едва ли не на следующий день и откровенно походившем на фарс, эта, в сущности, невинная игрушка внезапно превратилась в «ТТ».

Обвинение было серьезным. Мало того, что он при задержании осмелился оказать сопротивление сотрудникам ФСБ — и какое сопротивление, весь дом на ушах стоял! — так вдобавок еще угрожал им этой злополучной пушкой, которую до суда даже не видел.

Приговор последовал незамедлительно: четыре года. Эх, будь в Москве Князь — не пришлось бы Глебу сидеть в этой зарешеченной клетке со скамьей и скрежетать зубами от бешенства. Но Князь тогда уже и сам ходил по самому краю…

Помнится, в первую минуту Глеб даже подумал, что, при столь весомых обвинениях, приговор оказался исключительно мягким. Но это только в первую минуту.

Потом была пересыльная тюрьма. Вонючий, заплеванный пол «вагонзака». И пудовые сапоги вохровцев, зверски выбивавших из новоявленного з/к строптивую душу…

Нет, в зоне он устроился неплохо. В глубине души всегда был готов к такому повороту судьбы. Должно быть, это гены его раскулаченного деда. Если уж угораздило тебя родиться русским, то от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Местные урки поначалу пытались было на него наезжать. Скорее для порядка. И он для порядка окоротил их соответственно. После этого его уже никто не осмеливался тронуть. Даже самые крутые паханы предпочитали водить с Глебом тихую дружбу. Чем-то он им понравился. Не человек был — кремень.

Кстати пришлась и полученная в юности рабочая специальность. Еще сопливым пацаном Глеб работал в Воронеже на механическом заводе учеником токаря.

Запросто встал к станку, проверил заднюю бабку, специальным ключом зажал в шпиндель ржавую болванку. Сколько лет прошло — а надо же, руки все помнят…

Известие об освобождении застало его за работой. Начальник смены, вольный, подошел к нему, дружелюбно похлопал по плечу.

— Кончай работу, пролетарий! — усмехнулся он. — Тебе тут, говорят, амнистия вышла по случаю очередных выборов…

Сняв очки, Глеб смерил его презрительным взглядом.

— Да пошел ты!..

— Ну, дело твое… По мне хоть добровольно оттруби до конца срока, ха-ха. Может, почетную грамоту получишь…

Выругался и ушел.

Сердце в груди у Глеба захолонуло, дало перебой. Непослушными руками он остановил станок. Сбросил с плеч долой старый, вдрызг промасленный рабочий халат и, не выпуская из рук очки, недоверчиво зашагал в лагерную комендатуру.

Оказалось правда. Не иначе вернулся в Россию Князь и поспешил вытащить его из этой дыры. Нет, не может быть. Слишком все это походило на жестокую шутку. Шутя посадили, шутя выпускают. И, несмотря на пронзительный январский мороз, Глебу вдруг сделалось жарко…

…Он стоял на ледяном ветру, обалдевший, в полной нерешительности. Что же делать дальше? Одежонка у него было плохонькая. Куцее пальтецо на рыбьем меху. Старенький, деревенского вида, костюмчик. Все с чужого плеча. Впрочем, спасибо каптеру и за это. На ногах — валенки. На стриженой ежастой голове — новая лагерная шапка. Вещей не было никаких. Какие у заключенного вещи?

Ну, дела! Неужто и в самом деле свобода?!

Вскоре он уже шагал по заснеженным улицам небольшого сибирского городишки, куда забросила его злая судьба. Весело шагал. Ног под собою не чуял. Неказистые деревянные дома. Покосившиеся заборы. Деревянные столбы с обвисшими заиндевелыми проводами. Воронье на окостеневших деревцах. Вывески. Старенький дребезжащий автобус с белесыми окнами. Раскрасневшиеся редкие прохожие. Бабы… Все казалось Глебу прекрасным после глухой лагерной стены с колючей проволокой поверху, обшарпанных низких бараков, вышек с недремлющими часовыми…

Поднявшись на крыльцо занесенного снегом до самых окон старого деревянного дома, Глеб нетерпеливо постучал.

— Кто там? — удивленно отозвалась сквозь заливистый собачий лай хозяйка.

— Иван Петрович дома? — громко спросил Глеб.

— Дома, дома! — оттеснив свою распаренную кухонными делами жену, приветливо сказал хозяин, невысокий жилистый старик, работавший вольным мастером смены в механическом цехе зоны. — Проходи, Глебушка! Стало быть, правду вчера Михалыч сказал — выпустили тебя?!

— Да вроде, — смущенно замялся Глеб, стягивая в прихожей валенки.

— Анисья! — громко распорядился хозяин. — Ставь самовар! Доставай пол-литру! Да закуску, закуску организуй! Тут человека из тюрьмы выпустили…

— Да вижу я, — ворчливо отозвалась хозяйка. — Чай, не слепая.

После первой же рюмки под хрустящий соленый огурец — пальчики оближешь, какие огурчики, со своего огорода, расхваливал угощение хозяин, — у Глеба пошла кругом голова, приятно потеплело во всем теле. Радовали глаз милые домашние закуски: дышала паром вареная картошка, резким запахом щекотал ноздри розоватый маринованный чеснок, призывно румянилась поджаренным боком крупная вольная котлета, холодным глазом изумленно косились из банки серебристые кильки, громоздилась в стеклянной вазе гора пряников и прочей сладкой мелочи.

— Ну, и куда же ты теперь, Глеб? — похрустывая огурцом, и деловито наполняя рюмки, осведомился хозяин.

— В Москву, — ответил Глеб и подумал про себя: «Надо будет кое с кем разобраться…»

— А я решил, ты на родину подашься.

— Один я. Мать давно померла. Родные разъехались. Да и хутор, говорят, уже весь развалился… Теперь где лягу — там мне и родина…

— Вот оно как, — вздохнула хозяйка. — Ну а баба, жена-то у тебя есть?

— Была, — помрачнев, ответил Глеб. — Только мы нерасписанные жили.

— Вот, наверное, обрадуется! Слышь, милок, ты ей напиши или позвони, прямо сейчас, с телефонной станции!

Хозяин незаметно угостил свою бабу мягким тычком в бок.

— Обрадовалась уже, — горько усмехнулся Глеб. — Другой ее целый год радует…

После обеда, когда хозяйка принесла самовар — «Чай, Глебушка, надо пить только из самовара», — пояснил хозяин, — и за столом потекла мирная домашняя беседа, Глеб между делом спросил:

— Прибрахлиться бы мне надо, Иван Петрович. Не подсобишь чем-нибудь? А то в этом маскараде я до Москвы не доеду: повяжут на первой же станции.

— Отчего же не подсобить хорошему человеку? — усмехнулся хозяин. — Как думаешь, мать?

— Ой, правда! — спохватилась хозяйка и поспешно смерила Глеба оценивающим взглядом. — А ведь ему Витенькино, что до армии покупали, пожалуй, в самый раз будет! Погоди-ка, милок, я сейчас принесу.

Пока женщина перебирала в шкафу вещи, выпили еще по одной.

— Ты уж не забывай нас, Глебушка, — с легкой грустью улыбнулся хозяин. — Будет время — пиши… как ты там в своей Москве устроился.

— Напишу, Петрович, — кивнул Глеб. — Обязательно напишу. Мне ведь и писать-то больше некому.

— И того, — опустив глаза, со вздохом добавил хозяин, — не связывайся ты с этими…

— Так и быть, Петрович, — похлопав старика по плечу, улыбнулся Глеб. — Спасибо тебе на добром слове.

Появилась хозяйка.

— На-ка, милок, примерь! Наш младший после армии так раздобрел, что ему уж эти красоты не понадобятся. — Хозяйка невольно смахнула набежавшую слезу. — Слава Богу, хоть живой вернулся из Чечни этой проклятой… Как я, грешница, за него молилась… Как молилась! Прямо весь лоб отшибла…

— Ну, будет, мать. Будет. Дай человеку спокойно переодеться, — смущенно прогудел хозяин.

Выйдя в соседнюю комнату с ее простым и скромным, почти деревенским убранством, Глеб с отвращением сбросил проклятые лагерные лохмотья и поспешно переоделся. Крепкие фирменные джинсы в облип пришлись ему как раз впору. Подошел и теплый серый свитер с высоким воротом. Намотав на шею длинный черный шарф, он кряхтя влез в дутую темно-синюю куртку-«аляску», поглядел на себя в зеркало и невольно усмехнулся. Теперь совсем другое дело. И никакой мент сдуру не пристебается.

Прощались уде совершенно как родные. «Славный мужик Иван Петрович, — подумал Глеб. — Дай ему Бог доброго здоровья. И хозяйке его тоже…»

Притворив за собой калитку, еще раз помахал рукой старикам, глядевшим ему вслед сквозь морозное окошко и, упрятав руки в карманы, твердо, вразвалочку, зашагал к вокзалу.

В низком старинном здании местного вокзала царили пахучая духота и обычная преддорожная неразбериха. Толпился и загорал на обшарпанных лавках путешествующий народ. Хныкали и шумно носились под ногами детишки. Брехала чья-то осипшая ручная собачонка. Стойко воняло сортиром.

«Вот она Россия, — невольно подумал Глеб. — Не жизнь, а сплошной вокзал. Куда только приедем…»

До проходящего скорого на Москву оставалось каких-нибудь полчаса, как и говорил Иван Петрович. Но билетов на него, равно как и на другие московские поезда, не было. Чтобы убедиться в этом даже не нужно было брать штурмом осажденное страждущим народом низкое окошечко кассы. Глеб и не пытался.

Купил в привокзальном киоске пачку «столичных», с наслаждением закурил, почти не замечая мороза. Подумаешь мороз — каких-то пятнадцать градусов! Когда ему устроили экзамен на выживаемость, выбросив с парашютом на Новой земле, куда прохладнее было. И ничего. Выжил. С одним штык-ножом да в легоньком бушлате. Даже яйца не отморозил. Учили.

Незаметно опустились быстрые зимние сумерки. Над занесенными снегом путями зажглись мощные фонари. Кружились, морозно поблескивая в их лучах, редкие снежинки. Где-то на запасных путях гудел и посвистывал маневровый тепловоз, отдавались гулким эхом тысячекратно усиленные голоса диспетчеров.

Когда в снежной сумеречной мгле прорезались огни подходящего поезда, Глеб, засмоливший третью сигарету, начал уже понемногу подмерзать. С мощным гулом, звонким перестуком колес, пахнущий ветром и мазутом состав залязгал вагонными сцепами и тяжело остановился.

— Стоянка поезда пять минут! — объявило вокзальное радио.

На платформу высыпал возбужденный народ. Спешно грузили в поезд чемоданы, коробки, узлы. Засидевшиеся в вагонном тепле пассажиры по одному выбирались на мороз покурить.

Глеб швырнул недокуренную сигарету в снег, упрятал окоченевшие руки в карманы куртки и не спеша шагал вдоль состава, пристально вглядываясь в лица проводников… Не то… не то… Так, глядишь, придется под вагоном путешествовать!

У одного из последних вагонов сиротливо маялась в одиночестве полная немолодая женщина в форменной шапке-ушанке и наброшенном на плечи малиновом пальто, зябко притоптывала на морозе. Подойдя поближе, Глеб зорко разглядел, что лицо у нее сумрачное, глаза усталые и несчастные. Он растянул рот в улыбке.

— Сестренка, милая, — проникновенно начал он, молитвенно сложив на груди руки. — Позарез в Москву надо. Выручай!

Презрительно оглядев его с головы до пят недоверчивым взглядом, проводница невозмутимо отвернулась, процедив:

— Да пошел ты…

— Сестренка, родимая, погибаю! — взмолился Глеб. — Хошь, на колени встану? — и в самом деле бухнулся перед нею в пушистый снег.

— Ты чего, чокнутый? — вылупилась на него женщина. — Вали отсюда! Не положено. — Но уже не отвернулась и продолжала искоса глядеть на Глеба.

— Замерзну — не уйду! — решительно заявил он и улегся на спину к самым ее ногам. Проводница взглянула на него с прежним недоверием и с некоторой долей любопытства.

— Правда, чокнутый, — угрюмо буркнула она, недоуменно пожав плечами.

— Ага! Верно! — поддакнул Глеб. — Вот и брось меня здесь подыхать! Плевать тебе на чужое горе! Катись, родная, и забудь, что из-за тебя тут человек погибает… — с надрывом изрек Глеб и, перевернувшись лицом в снег, обреченно замер.

Мягко прохрустев по снегу, возле его головы остановились тупые округлые валенки. Потом боязливая ладонь слегка тронула за плечо.

— Ладно, горемыка, вставай… — с усталым вздохом произнесла женщина. — Так и быть, ехай…

Угревшись в тепле небольшого душного купе для проводников, Глеб незаметно задремал, уронив голову на застланный цветастой домашней скатертью откидной столик. Поезд, монотонно раскачиваясь и постукивая на стыках, мчался сквозь глухую пелену метели и заснеженных сибирских просторов. Уютно потрескивал внизу калорифер. В коридоре вагона слышались приглушенные голоса пассажиров. Приятно пахнуло дымком и горячим чаем. Потом все стихло.

— Алло, горемыка, спишь? — услышал он над собой усталый женский голос.

Глеб резко вскинул голову и спросонья протер глаза.

— Осторожнее, ты, чокнутый! — осадила его проводница. — А то обваришься! — и поставила на столик два клубящихся паром стакана с густым ядреным чаем. — Тебе с медом, или с сахаром? — спросила она, усаживаясь напротив и выставляя на стол целлофановые мешочки с едой, какие-то пол-литровые банки и хлеб.

— С медом… да. С медом — оно слаще…

— Сластена, значит, — усмехнулась проводница и пухлой рукой взбила на голове чуть влажные рыжеватые кудряшки.

Наконец Глеб рассмотрел ее толком. И сразу все понял. С первого взгляда. Он вообще видел людей насквозь. А уж таких и подавно. На вид ей было слегка за сорок. Простая. Добрая. Глупая. И несчастная. Кольца нет. Значит, не замужем. Или разведена. Дети, пожалуй, уже взрослые. Мужик, если и есть, то пьяница. Недаром глаза у нее от слез покраснели и выцвели. Видать, хлебнула в жизни горя. Эх, бабы, бабы — подруги вы наши горемычные…

— Есть хочешь? — спросила она.

— Хочу, — прямо и откровенно глядя ей в глаза, кивнул Глеб.

— Так чего сидишь? Угощайся, — усмехнулась она, уплетая огромный бутерброд с колбасой.

Несмотря на плотный обед у мастера, Глеб с удовольствием впился зубами в холодную куриную ногу. Деловито запивал терпким чаем.

— Ты откуда такой будешь? — непринужденно осведомилась проводница.

— Из Москвы.

— Ишь ты… Везет же людям. — Она покачала головой с той же слегка завистливой улыбкой, что и молоденький лейтенант в зоне. — Как же тебя в такую глухомань угораздило?

— В командировку сослали, — невозмутимо ответил Глеб и запросто запустил ложку с майонезную баночку с медом.

— Ну, да… — многозначительно усмехнулась проводница, глядя на его стриженую голову. — Видали мы таких командировочных.

И, громко прихлебывая чай, так же запросто спросила:

— Сколько лет оттрубил-то?

— Год за десять.

— Тоже мне, горемыка… — разочарованно отмахнулась женщина. — Такой видный мужик, а всего на один год потянул…

— Амнистия вышла, — криво усмехнулся Глеб. — В честь очередных выборов…

Проводница удовлетворенно кивнула.

— А в Москве у тебя кто? Небось, баба?

— Кочерга за печкой да тараканы, — со сладким зевком потянулся Глеб, чувствуя нестерпимое желание закурить.

И, словно угадав его мысли, проводница снисходительно бросила:

— Ладно уж. Дыми тут, сама балуюсь…

Покурили.

Мимо, вспыхнув искристыми звездами в морозном стекле, пролетели огни какой-то Богом забытой станции. С грохотом и воем промчался и разом умолк встречный поезд. Глухо перестукивались колеса.

— По такому поводу и выпить не грешно, — с озорным прищуром заметила проводница.

Глеб невозмутимо пожал плечами.

— Выпить оно и без повода неплохо.

Вынув из стоявшей над столиком пузатой хозяйственной сумки большую мутную бутыль, женщина аккуратно протерла платочком опустевшие стаканы.

— Домашняя. Можжевеловая. Пей, горемыка, за вольную волюшку! — и с усмешкой протянула ему полный стакан.

— Звать-то тебя как?

— Глеб.

— А меня Зина, — смущенно потупилась женщина.

— Стало быть, Зинаида, — улыбнулся он той особенной своей теплой улыбкой, которая раньше так нравилась женщинам. — Ну, за знакомство…

Настойка оказалась духовитая, с густым можжевеловым запахом и до того крепкая, что на глаза Глебу навернулись слезы.

— Ишь ты, — потряс он головой, откусывая, словно яблоко, розоватую луковицу. — Хорошо забирает.

Проводница с грустью поджала губы.

— Да уж… — вздохнула она. — Моего подлеца хлебом не корми — за уши от нее не оттянешь…

Разговорились.

Все оказалось именно так, как сразу предположил Глеб. Проводнице было сорок шесть лет. Дважды побывала замужем и дважды разведена. Мужик подлец и горький пьяница. Дети выросли и разъехались кто куда. Ох, горе, ты мое горе…

— Так промотаешься по этой проклятой чугунке до старости лет и ничего-то в жизни толком не увидишь… — вздыхала проводница, размазывая по щекам обильные бабьи слезы.

— Брось, Зинаида. Не тужи, — успокаивал ее Глеб. — Будет и на твоей улице праздник.

— Как же, будет! — обиделась женщина. — За последние десять лет совсем в старуху превратилась! Скоро мужики вслед плевать будут.

— Брось, Зин… Ты баба видная…

— А знаешь, какая я в девках была?! — вскинулась проводница. — Вся деревня выходила смотреть, когда я по улице шла! Парни наши, так и вовсе в кустах дрались, чтобы только поглазеть втихомолку, когда я в речке купалась…

Глеб решительно пересел на ее полку, мягко обнял вздрагивающие плечи женщины.

— Будет, Зин, — ласково загудел он ей в самое ухо. — Не в красоте счастье. Главное дело — душа. А душа у тебя — как алмаз, — веско заявил он. — Уж я-то знаю. Не горюй, говорю, будет и на твоей улице праздник. И вообще, все у тебя будет… хорошо.

В эти минуты он действительно испытывал к ней искреннее братское чувство. Ведь кто она ему? Чужая, незнакомая баба? Зато своя, русская. И душа у нее такая же родная и широкая. Вот, не поленилась же подобрать его, замерзающего в снегу! Не побоялась схлопотать нагоняй от начальника поезда. Так и довезет его, горемыку, до самой Москвы. Эх, бабы, бабы! И что вы за люди такие?!

И, словно почувствовав его душевное тепло, женщина понемногу успокоилась и нежно прижалась к Глебу полным упругим бедром. Обняла. Погладила робкой рукой стриженые волосы.

— Милый ты мой… — глухо и жарко зашептала она, роняя редкие слезы. — Надо же, пожалел меня, дуру неотесанную…

Потом отыскала влажным ртом его горящие губы и припала к ним, прижимая его к себе страстно, отчаянно.

От податливого тепла и дразнящего запаха ее распаленного тела у Глеба пошла кругом голова. Когда же она, распустив молнию на джинсах, скользнула нетерпеливою рукой ему в пах и мучительно сжала его истомленную плоть, он глухо застонал и намертво стиснул зубы.

Через минуту, беспорядочно и поспешно сбросив на пол разное теплое барахло, она уже оседлала его, усевшись всей тяжестью на колени — дразнящая, полная, белая; шептала страстно:

— Соколик мой… Медовый… Яхонтовый…

Лаская дрожащими руками это волнующееся филейное великолепие, Глеб, задохнувшись, упрятал лицо меж ее арбузных грудей, упиваясь до самозабвения их живой обжигающей млечностью. Затем, с глухим мучительным стоном, впился судорожными пальцами в ее широкие нетерпеливо приподнятые бедра и, неудержимо рывками обрушив ее на себя, вошел в нее слепо и яростно, будто бросился головой в омут…

10

Москва встретила его ослепительным солнцем. В звенящем воздухе ленивыми столбами поднимались в небо белые дымы. День был морозный, бодрящий, искристый, в точности такой, какие Глеб особенно любил.

Из поезда он вышел с «чувством глубокого удовлетворения», как говорили в недавнем прошлом. Легкий и опустошенный, словно выжатый лимон. Проникнувшись к нему поистине сестринской нежностью, душевная проводница, очевидно, решила разом получить компенсацию за все свои несчастливые годы и не оставляла его в покое до самой Москвы. Впрочем, Глеб и не возражал. Втайне даже был собою доволен. Значит, за год вынужденного безлюбья умудрился-таки не потерять формы. А уж «сестренка» и вовсе не чаяла в нем души.

На прощание Глеб записал на сигаретной пачке ее координаты, а также расписание кратких побывок в Москве. Добрых людей надо беречь. Эту святую истину Глеб основательно усвоил с самого детства. Тем паче, что жизнь не особенно баловала его добротой.

— Ну, сестренка, Бог даст свидимся, — сказал он, глядя в ее истаивающие от нежности влажные добрые глаза. И добавил строго: — А мужика своего брось. Всю душу он из тебя выпьет. Поняла? — проводница, всхлипнув, кивнула. — Верь, Зинаида. У меня глаз — алмаз. Сказал — стало быть, так и будет. Все у тебя устроится. Скоро. Еще спасибо мне скажешь… Ну, будь…

Коротко поцеловал в размякшие полные губы и, засунув руки в карманы, уверенно зашагал по платформе.

Неужели он снова в Москве? Фантастика, да и только. Ведь прощался на четыре года! А может, и навсегда. Вот судьба-злодейка…

Впрочем, на судьбу Глеб никогда не обижался. Какие бы она ни сдавала ему карты. Жив — и на том спасибо. Об остальном он и сам позаботится. Не маленький.

В половодье шумного столичного многолюдья Глеб в первые минуты чувствовал себя попросту ошалевшим, как та рыбешка, которую после долгого заточения в мутной банке внезапно выпустили в родную чистую реку. На его колючем лице даже невольно засветилась озорная мальчишеская улыбка. Целый год он так не улыбался. Только в поезде начал понемногу оттаивать. Живем, братцы!

На площади Курского вокзала Глеб от волнения закурил. Мать честная — сколько же здесь народу! Ну, Вавилон-город… Постоял, наслаждаясь забытым чувством сопричастности, внутреннего единства с этим пульсирующим, магнетическим ритмом жизни — не суетой, но мощным электрическим током, притяжением этого города. Нигде больше он не испытывал такого. Даже за границей. А уж повидал он на своем веку немало…

Потом нырнул в метро, упиваясь его скоростью, толчеей, шумом. И вышел на «Площади Революции». «Площади скорчившихся рабов», как именовал Глеб эту старую станцию. Все здесь было как прежде. Даже огромный маузер в руке у скуластого матроса, с блестящим, захватанным стволом. Только нищих в подземелье явно поприбавилось.

Над Красной площадью тихо, будто тополиный пух, витали в воздухе искристые снежинки. Заунывно звонили куранты. Глеб облегченно вздохнул. Ну, вот я и дома. Вернулся, ядрена-матрена.

Не спеша прошелся по гладкой, отполированной миллионами ног, чуть запорошенной снегом брусчатке. Вокруг раскрасневшиеся иностранцы с лихорадочно блестящими глазами — вот она, азиатская столица! — как заведенные щелкали затворами фотоаппаратов, водили объективами портативных телекамер. Пусть себе потешатся. Дома наверняка уже давно закисли от скуки. А у нас весело. И забавно. Ох, до чего же забавно!

Постоял на Васильевском спуске, любуясь восточным обличьем древнего храма Покрова с многочисленными главами в цветастых пестрых чалмах, обширной панорамой солнечного Замоскворечья. С улыбкой сощурился на вознесшуюся к солнцу златоглавой свечой белую звонницу Ивана Великого. Вот она, Русь. Древняя. Тысячелетняя. Царственно величественная. Родина-мачеха…

Прошелся мимо Верхних торговых рядов. Заглядывался на витрины. Дивился иноземному их великолепию. Эдак, кроме Кремля, скоро ничего русского в этом городе не останется! Нет, не заглохнет матушка Россия. Крепкие мы, жилистые. Татарщину пережилили. Подумать только — без малого триста лет! А этих господ колонизаторов и подавно пережилим. Дайте срок…

Возле Исторического музея красовались в первозданной своей красе Воскресенские ворота и Казанский собор. Радовали глаз, как без следа затянувшаяся рана.

Почтительно стянув со стриженной головы вязаную черную шапочку, Глеб медленно вошел в церковь. Сколько лет не заглядывал — и вот потянуло! Купил большую, медового воска, ароматную свечу и с замиранием остановился на пороге храма. Может, купить еще одну? Денег у него, слава Богу, пока хватало. Душевная «сестрица», когда Глеб вознамерился расплатиться с нею за проезд, нежно послала его по матушке. Щедрая душа. Русская.

В мягком полусумраке восстановленного храма равнодушно толпились иностранцы. Шпрехали о чем-то, критически озираясь. Глеб и не прислушивался к их негромкой болтовне. Хотя, при желании, мог бы запросто потолковать с ними. Не до того было. Огромные древние образа пристально вглядывались ему в самую душу скорбными запредельными очами. И от этих безмолвных взглядов Глебу сделалось не по себе. Задрожала в груди какая-то на разрыв перетянутая сокровенная струнка. К горлу подступил комок, к глазам — слезы.

Вслед за горбатенькой, благоговейно робкой старушкой Глеб затеплил свою свечу перед образом Казанской Божьей Матери, проникновенно перекрестился и с замирающим сердцем, как мать родную, поцеловал лежащую на аналое икону. «Спасибо тебе, Матушка… Спаси меня, дурака многогрешного, и сохрани…» И с необъяснимой душевной легкостью вышел на морозный воздух.

Вскоре, удалым размашистым шагом бывалого солдата, он уже поднялся по Тверской на площадь, где, потупив взор, хранит свою печаль безгласно недвижимый Пушкин над суетной и праздною толпой, и, усевшись на скамейку возле памятника, блаженно закурил.

Эта площадь по неизвестной причине была для него истинным сердцем Москвы. Просто приехав в первый раз в первопрестольную, вот так же точно вышел здесь, сел, закурил и… влюбился в нее. Раз и навсегда. Сколько раз, возвращаясь живым из самых немыслимых мясорубок, он первым делом ехал сюда и, глядя в склоненное задумчивое лицо Пушкина, шептал втихомолку: «Жив, курилка?» Поэт отрешенно молчал. Но в молчании этом чудилось Глебу что-то родное, братское.

Возле памятника, притоптывая на морозце, по обыкновению дожидались друг друга влюбленные. «Эй, красавица, ты не меня ждешь?» Мирно беседовали благообразные старушки. Ворковали нахохлившиеся голуби. Озябший уличный фотограф, заглядывая в лица прохожих, бойко зазывал их запечатлеть себя рядом с Пушкиным. Но охотников не находилось. Глеб даже подумал, не сняться ли ему на память? Однако вовремя отбросил эту мысль: с его небритой разбойничьей физиономией светиться было явно ни к чему. Были и другие причины.

Когда ядреный январский мороз начал понемногу давать о себе знать, Глеб впервые задумался: а куда же ему, собственно, податься? В этом огромном городе ему в буквальном смысле негде было преклонить голову. Как Иисусу Христу. Какие будут предложения, товарищ капитан? Не к Ирке же в самом деле податься?! Впрочем, а почему бы и нет — ведь на суд она все-таки пришла. Хотя и не по своей воле…

До «Профсоюзной» он доехал, как показалось Глебу, за каких-то десять минут. Разговорился в вагоне с сидевшей рядом розовощекой девчонкой-хохотушкой и не заметил дороги. Мог бы и дальше поехать. Девчонка, как будто, была не против. Только очень уж молода. Дома наверняка родители и все такое…

Выйдя из метро, Глеб через вонючую подворотню не спеша вошел во двор высокого мрачного дома эпохи «отца народов» и остановился, глядя на окна девятого этажа. Из приоткрытой кухонной форточки шел парок. Значит, дома. И, конечно, не одна. Одна Ирка просто не может. Натура у нее такая — не выносит баба пустоты. Ну, и наплевать, что не одна!

Поднявшись на лифте с выжженными, оплавленными кнопками на девятый этаж, Глеб, помедлив, позвонил в дверь знакомой квартиры. Когда-то так же уверенно отпирал ее в любое время дня и ночи своими ключами.

Открыла Ирка. Заспанная, простоволосая, ненакрашенная. В старом домашнем халате, который он так хорошо помнил и меховых тапочках на босу ногу. Глебу сразу бросились в глаза углубившиеся горькие морщинки в уголках ее рта.

— Ты… — вздохнула она, даже не удивившись.

— Я, — без улыбки твердо подтвердил Глеб. — Погреться пустишь или будем через порог разговаривать?

— Ну, заходи, коль пришел… — и, потупив взгляд, молча пропустила его в прихожую.

Под вешалкой, на видном месте, по-хозяйски растопырились носами в разные стороны мужские зимние башмаки. Тут же висело и пальто. Хорошее пальто — с бобровым воротником. Очевидно, хозяин его был человек видный.

— Кто там, Ириша? — послышался из спальни его густой самоуверенный голос.

— Это ко мне! — властно окоротила его Ирка. — Лежи!

Сразу видно, кто в доме хозяин, подумал Глеб, вслед за женщиной проходя на кухню.

— Чаю хочешь? — устало спросила она и, не дожидаясь ответа, поставила на плиту чайник. И села, бессильно сложив на коленях руки, на табуретку возле окна. Резкий зимний свет тотчас обозначил на ее бледном лице все морщины.

Постарела, думал глядя на нее Глеб. Видно, нелегко давалось ей бабье счастье…

— Не волнуйся, родная, я сейчас уйду, — успокоил ее Глеб. — Отогреюсь чуток и дальше поскачу, как воробышек.

Вскинула на него опустошенные серые глаза.

— И куда же ты пойдешь?

— А куда глаза глядят, — зло усмехнулся Глеб. — Мир не без добрых людей. А за чаек тебе на небесах сторицей воздастся.

Закурила, нервно выпуская дым из точеных ноздрей. Бледная рука неприметно дрожала.

— Ты когда вернулся? — спросила она после мучительного молчания.

— Нынче утром, — бросил Глеб, жадно прихлебывая горячий чай. — И с вокзала прямо к тебе. Дай, думаю, погляжу, как там подруга моя задушевная живет.

— Не язви, — горько поморщилась она. — И без того на душе тошно.

Поставив чашку на стол, Глеб в одночасье помрачневший, небрежно закурил.

— Торговать не надо своей душой, — зло произнес он. — Тогда и плевать туда не будет кто попало…

Плечи ее зябко затряслись. По рыхлой щеке змеисто побежала скупая слеза.

— Уходи, Глеб… — с болью прошептала она. — Прости меня, если можешь и… Уходи… Пожалуйста…

Затушив сигарету, Глеб встал.

— Ну, что ж, и на том спасибо… — и, угрюмо развернувшись, направился в прихожую.

— Погоди! — бросила ему вслед Ирина. Бесшумно метнулась в комнату и вернулась, держа в руке вещмешок — его, Глеба, боевой, где только вместе не побывали!

— Тут… Тут твои вещи… Мне передали после суда… И то, что здесь оставалось… Я ничего не трогала…

Зябко прижимая руки к груди, нервно хрустнула пальцами.

— А вот это кстати, — смягчившись, кивнул Глеб. — Очень кстати.

Накинув потертые лямки, вновь ощутил на плечах знакомую тяжесть. И уже в дверях, с грустью взглянув на ее искаженное душевной мукой бледное лицо, тихо сказал:

— Ладно… Прости и ты меня, если что не так… И прощай…

Развернулся и твердо зашагал вниз по лестнице. Дверь наверху долго не закрывалась.

«Куда-то теперь полетишь, вольный сокол? — остановившись перед входом в метро, подумал Глеб. — Тюрьма за плечами… Сума на плечах… А лететь тебе, милый, больше некуда…»

Перебирая в памяти адреса знакомых и былых друзей, он внезапно улыбнулся, поправил вещмешок и бойко зашагал в подземелье.

В «Беляево», через несколько остановок по прямой, бойко шумела, несмотря на мороз, обычная уличная торговля. Пробежавшись цепким прищуренным взглядом по витринам коммерческих киосков, Глеб купил бутылку «Белого аиста» и огромную связку бананов с лотка. Целый год уж не видал этой экзотики! Упрятал бутылку во внутренний карман и с бананами в руке зашагал по заметенной тропке прямо в бетонные джунгли знакомого микрорайона.

Без труда, точно был здесь только вчера, отыскал нужный дом, подъезд, этаж и уверенно нажал кнопку звонка. Было воскресенье. Значит, есть шанс, что кто-то окажется дома. Лишь бы только не переехали…

Сквозь обитую пухлым дермантином дверь слышалась мирная домашняя шумиха. Глухо бубнил телевизор. Препирались на кухне высокие женские голоса. Вдобавок ко всему утробно бухала здоровенная псина.

«Так и есть, Вулкан! — с облегчением подумал Глеб. — Его голос…»

— Кто там? — раздраженно, по-девчоночьи окликнули изнутри. И тотчас защелкал железными потрохами замок и, дохнув в лицо Глебу дразнящими кухонными запахами, дверь мягко приоткрылась.

— Привет, Танюшка! — улыбнулся он, глядя на красивую, лет четырнадцати длинноволосую девочку, или уже девушку? — Не узнала меня?

Девица смущенно отступила в коридор.

— Папа! Тут к тебе пришли!

На запертой кухне опять настороженно забухала огромная овчарка.

— Кого там еще принесло? — послышался из ванной недовольный голос хозяина.

Вскоре появился и он сам: в домашних тренировочных штанах, с непременными пузырями на коленях, в заштопанной на широкой груди тельняшке, с руками, изгвазданными по локоть в какой-то дряни. Взглянул на незваного гостя из-под нахмуренных бровей и… внезапно расцвел в добродушной белозубой улыбке:

— Глеб! Ты?! Живой! — и, распахнув объятия, шумно бросился обнимать старого друга.

— Привет, Серега! — вздрагивая от богатырских шлепков по спине, улыбнулся Глеб. — Здорово, братишка!

Не выпуская гостя из могучих рук, хозяин зычно бросил через плечо удивленно стоявшей в сторонке дочери:

— А ты чего стоишь? Не узнала, что ли?! Зови мать, живо! Скажи, Глеб вернулся!

На кухне, нетерпеливо царапая лапами стекло, взволнованно скулила и просилась выйти немецкая овчарка.

Смущенно запахнув на располневшей груди домашний халат, из спальни появилась Маринка. Такая же красивая, ясноглазая, как будто слегка помолодевшая.

— Глеб! — лучезарной улыбкой просияла она. — Глеб, милый! — И бросилась ему на шею.

Обрадованный хозяин крепко обнимал и целовал обоих.

Внезапно из кухни шумно выкатился Вулкан и, вскинувшись на дыбы, страстно лизнул незваного гостя в нос и губы.

— Вулкан! Вулкашка! — взъерошил его Глеб. — Здорово, дружище!

— Татьяна! Ну, что ты прячешься, как чужая? — удивилась мать. — Не узнаешь дядю Глеба?!

— Узнаю, — смущенно улыбнулась дочь. Подошла и по-взрослому нежно подставила губы.

Глеб громко чмокнул ее в щеку и усмехнулся:

— Мать честная! Танюша, да ты уже невеста совсем! Значит, скоро на свадьбе гулять будем!

— А вот и не скоро, — смущенно зарделась девушка.

Между тем нетерпеливые руки друга и его жены уже снимали с него рюкзак, расстегивали куртку. Вулкан ошалело носился по квартире и оглушительно лаял.

— Тише ты, медведь! — строго цыкнула на него хозяйка. — Кирюшку разбудишь!

Вскоре осободившийся от куртки и вещмешка, обутый в теплые домашние тапочки, Глеб уже любовно склонился над детской кроваткой, откуда удивленно глазел на него сытый розовощекий малыш.

— Ну, вот, разбудили, — улыбчиво ворковала рядом хозяйка. — Разбудили Кирюшеньку. Разбудили сахарного моего. — Она взяла ребенка на руки. — Ну, познакомься. Это дядя Глеб.

Малец испуганно скуксился и захныкал.

— Не дрейфь, Кирюха! — ласково загудел хозяин. — Дай дяде руку! Этот дядя твоему папашке жизнь спас…

— Ладно, ребята, — поджав губы, тихо сказала жена. — Совсем застращали мальчишку…

Плюхнувшись на кухне на старый продавленный диванчик, Глеб с наслаждением потянулся.

— Значит, с прибавлением тебя? — улыбнулся он.

Хозяин поспешно отмывал руки под секущей струей из горячего крана:

— Да что я? Это Маришка постаралась! Я ей перед самым роддомом сказал: «Смотри, без мужика не возвращайся!» — и, размашисто вытирая руки полотенцем, набросился на гостя: — Ну, давай! Рассказывай…

Блаженно мурлыкая себе под нос, гладко выбритый и благоухающий лосьоном, Глеб, подпоясанный хозяйкиным фартуком, царственно восседал за кухонным столом и ловкими пальцами умело лепил пельмени. Обрадовавшись дорогому гостю, Маринка поначалу было растерялась: что приготовить на обед? Глеб, конечно, тут же предложил ей свою помощь.

— Ну, тогда пельмени лепим! — мгновенно решила Маринка.

Пельмени выходили как на подбор: крупные, ладные, с волнистым защипом и улыбчивым пупочком посередине. Настоящие, русские. С коньячком в самый раз будут.

Развалившись напротив на кухонном диванчике, Серега, по-братски глядя на Глеба, сосредоточенно пускал могучие струи табачного дыма. Маринка за столом тюкала ножом помидоры для салата. И, время от времени вскидывала густые ресницы, улыбалась гостю ласково, по-домашнему.

— Ловко у тебя получается, Глебушка, — заметила она. — С таким мужем никакая баба горя знать не будет.

Глеб криво усмехнулся.

— Да уж… От счастья просто не наревется…

— С Иркой-то у тебя как? — спросил Серега.

Глеб равнодушно пожал плечами.

— А никак. Кончилось лето, увяли тополя…

Хозяйка выразительно покосилась на мужа.

— Ничего, Глеб, — веско сказала она. — Такой парень, как ты, долго в женихах не засидится… — И, лукаво усмехнувшись, добавила: — Если бы не мои оглоеды, сама бы за тебя выскочила, ха-ха!

— Но-но! — дружелюбно пригрозил хозяин. — Отставить разговорчики.

Чувствуя все полнее разливающееся в груди долгожданное душевное тепло, Глеб с улыбкой сказал:

— Ох, братцы, люблю же я вас… Слов нет, как люблю! — И, сделав последний защип, подбросил на ладони пухлый пельмень и поставил его в парадный строй вместе с остальными. — Все хозяйка. Принимай работу!

Пока Маринка с Танюшкой накрывали на стол, друзья вышли покурить на лестничную площадку. Усевшись на корточки возле морозного окна, разукрашенного диковинными цветами и хвостатыми птицами, Серега глубоко затянулся и негромко спросил:

— Степанычу-то звонил?

Сунув в карманы руки, по-блатному закусив в зубах дымящуюся сигарету, Глеб задумчиво глядел вдаль, где шумно возились на детской площадке раздухарившиеся ребятишки.

— Не успел… — глухо отозвался он. — Три часа, как приехал… — И, тоже опустившись на корточки у холодной стены, спросил:

— Ты-то сам как? Чем промышляешь?

Серега, оттопырив губу, напустил на себя солидную важность.

— Э, брат… Я теперь частный детектив. — Глеб удивленно повел бровью. — Крутая работа, как в том кино, — криво усмехнулся Серега. — Все в замочные скважины заглядывают ха-ха… Такого, блин, насмотрелся… — И он смачно сплюнул на пол. — Все лучше, чем болтаться без работы, как рукав в проруби.

— Платят-то хоть ничего? — осведомился Глеб.

— Нормалек. На жизнь хватает. Машину вот брать собираюсь. Надо приучать своих к буржуйской жизни… — И в последний раз затянувшись, Серега опустил в пустую жестянку из-под пива догоревший окурок. — Да, старик. Знатную там наверху кашу заварили. Который год лопаем — блевать хочется…

— Раньше что ли жирнее было? — презрительно усмехнулся Глеб, с отвращением вспоминая минувшие годы.

— Это точно… — угрюмо кивнул Серега. — Всю Россию юзом повело… Выть хочется, что со страной сделали…

Глеб, жестко поджав губы, затушил сигарету о стекло.

— Слышь, старик, — глухо загудел Серега. — Ты Степанычу-то не забудь, позвони… Ведь это не иначе он тебя с зоны вытащил. Больше некому… — И, точно спохватившись, осекся. Зачем отравлять старому другу радость печальными новостями? Придет время — сам все узнает.

К счастью, в этот момент в приоткрытой двери показалась длинноволосая Танюшкина голова.

— Эй, кавалеры! — лукаво улыбнулась девчонка. — Садитесь жрать, пожалуйста.

Друзья, многозначительно переглянувшись, поднялись и зашлепали домашними тапочками к столу.

Глеб сидел во главе, как почетный гость. По обе руки от него заботливо суетились Маринка с Танюшкой: постелили салфетку, намазали красной икрой хлеб, подложили из вазы салатика. Хозяин сосредоточенно священнодействовал, разливая коньяк в хрустальные стопарики. Налил как в аптеке: тютелька в тютельку. Потом поднял и, чокнувшись с Глебом, задушевно, по-братски, вздохнул:

— Ну, старик, с возвращением…

Давно Глебу не было так хорошо. Так спокойно и легко на душе, будто у Христа за пазухой. Раскрасневшийся, с повеселевшими глазами, он, как ни в чем не бывало, шутил со своими заботливыми дамами. Серега, устав хвалить, за обе щеки наворачивал духовитые пельмени. Пили уже без тостов, запросто. Как говорится, за все хорошее. Радушным хозяевам очень понравился Глебов тост — древний, казацкий.

— Ну, братцы, — сказал он, — быть добру! — И лихо опрокинул стопку в пересохшее горло.

Незаметно опустились сумерки.

Глеб не удержался, снял со стены Серегину гитару, тихо прошелся перебором по струнам.

— Сыграй, Глебушка, что-нибудь хорошее, задушевное, — с улыбкой попросила Маринка, тетешкая на коленях улыбчивого большеглазого Кирюшку. Парень был хоть куда. Весь в папу.

— Хорошее, говоришь? — печально улыбнулся Глеб. — Это можно.

— Валяй, старик! — загудел насытившийся, довольный Серега. — Спой так, чтоб душа взыграла… Слышь, Маришка, он ведь у нас самый первый в полку певун был!

— Да знаю я, — отозвалась жена. — Будто не слыхала.

Не спеша подстроив гитару — молодец, Серега, славный инструмент отхватил! — Глеб глухо кашлянул и тихо, задушевно начал:

— Гори, гори, моя звезда…

Сколько лет не держал в руках гитары — и вот взял, и так она, родная, запела в его непривычных трепетных руках, что душа нараспашку! И голос зазвучал. «Мать честная, — с замиранием думал Глеб, прислушиваясь сам к себе. — Неужто в самом деле это я пою?!»

Умолк. Встретив затуманенный слезами взгляд Маринки, робко улыбнулся.

— Спой, Глебушка, еще что-нибудь, — благодарно прошептала она.

Глеб молча кивнул и вслед за певучим перебором завел свою любимую, заветную:

Остается во фляге

Невеликий запас.

И осенние флаги

Зажжены не про нас.

Вольным — вольная воля,

Ни о чем не грущу.

Вздохом в чистое поле

Я себя отпущу.

Но откуда на сердце

Вдруг такая тоска —

Жизнь уходит сквозь пальцы

Желтой горстью песка…

Постелили ему тут же, в гостиной. Пока жена с дочерью шумно взбивали подушки, раскладывали огромный диван, застилали его чистым накрахмаленным бельем, хозяин с Глебом опять тихонько перекуривали на кухне. У ног гостя, глядя на него умильными глазами, колесом улегся Вулкан. Глеб время от времени ласково поглаживал его ушастую, большелобую голову.

— Слышь, Глеб, — небрежно стряхнув пепел, взмахнул рукою Серега. — У меня же для тебя и квартирка готовая есть!

— Да ну?

— Блин, как же это я сразу не допетрил?! Ведь у тебя, конечно, как всегда — ни кола, ни двора…

— Это верно, — задумчиво потягивая сигарету, кивнул Глеб.

— Хорошая квартирка. Однокомнатная. Место тихое, — обрадовался Серега. — Далековато, правда. На «Сходненской». Но тебе понравится. Ты не подумай, я тебя не гоню, — спохватился хозяин. — По мне — живи у нас, покуда не надоест! Мои только рады будут. Да ты ведь сам тишину любишь. Затворник, ха-ха.

— Чья квартирка? — осведомился Глеб.

— Да кореша моего, Сеньки, — пояснил хозяин. — Его, блин, в Чечню заперли, будь она неладна! Ключи мне оставил: присматривай, говорит. Танюшка туда время от времени ездит, уборку делает. — И, понурив голову, вздохнул: — Эх, Сенька, Сенька, хоть бы живой обратно вернулся…

— Лады, — кивнул Глеб. — Когда можно новоселье справлять?

— Да хоть завтра! Возьмешь ключи. А место сам найдешь. Я тебе все расскажу.

— Телефон там есть?

— Ясное дело, — пожал плечами Серега. — Куда нынче без телефона?!

— Заметано, — усмехнулся Глеб, затушив сигарету. — Слышь, старик, давай, что ли, тяпнем по одной. За друга твоего, Сеньку.

— И то верно! — обрадовался Серега, открывая холодильник, где томилась недопитая после обеда хозяйская бутылка водки. — Это святое дело!

— И за всех братанов наших, которых судьба по белу свету разбросала, — добавил Глеб. — Чтоб вернулись домой… Живыми.

Перед сном хозяева едва ли не силой заставили его принять ванну. Глеб, мечтавший об этом уже который месяц, смущенно отнекивался. Но бойкая на язык хозяйка его уломала.

— Смотри, Глеб! А то я сама тебя сейчас как родного в воду уложу! Мшу и спинку потереть, если хочешь…

— Ладно уж… Сам справлюсь, — смущенно прогудел он.

Разомлевший в горячей воде, Глеб добрых полчаса блаженствовал. И опять-таки «с глубоким удовлетворением» думал: «Хорошо, что я к Сереге зарулил. Славный мужик. И бабы у него славные. И сынишка, А Танюшка-то на меня прямо заглядывалась, когда я им соловьем пел! Цветет девка… — и с мучительной горечью поморщился: — А ведь и у меня уже могла быть такая дочка… Или сын… Эх, ядрена-матрена!»

Ночью, в сладостной истоме раскинувшись на крахмальных простынях, Глеб окончательно оттаявший и умиротворенный, дремотно прошептал:

— Хрен с ними… Никому я не буду мстить… Пошли они все к ляду…

Перевернулся на бок и… провалился в глухую, бархатисто-нежную, как материнская грудь, сладкую бездну.

11

Назавтра Глеб перво-наперво отправился получать паспорт. Ничего не поделаешь: без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек. К счастью, все прошло на удивление гладко. Если не считать того, что, во избежание волокиты, ему пришлось расстаться почти со всеми деньгами, включая те, которыми безвозмездно снабдил его Серега. Ну, да не беда — что-нибудь придумаем. Для того ведь и голова на плечах. Может, придется и ему начать карьеру частного детектива.

Прописали его в том же офицерском общежитии, в котором Глеб числился и раньше, и где, разумеется, ни дня не прожил. Спасибо Сереге — выручил, братишка! Благодаря ему, хоть не придется первое время ломать голову, где приткнуться. О том, чтобы как прежде снять квартиру, Глеб пока и не помышлял. Для начала необходимо раздобыть бабки. И немалые. Незадолго до ареста у него оставалась еще кое-какая мелочь на счету в «Инкомбанке», но как, скажите, до нее добраться? Счет наверняка заморожен. Одним словом, предстоит снова начинать жизнь с нуля. Эх, ядрена-матрена…

Получив назад свой серпастый-молоткастый паспорт гражданина несуществующего государства, Глеб с легкой душой покатил на «Сходненскую».

От метро оказалось не так уж близко. Добрых пятнадцать минут пути бодрым солдатским шагом. Зато место действительно было хоть куда. По-деревенски тихое и немноголюдное. На первом этаже неказистой кирпичной пятиэтажки на берегу Химкинского водохранилища. Из окна, сквозь околдованные инеем женственные березки, открывался широкий и вполне живописный вид: ясное зимнее небо, плоскими айсбергами вмерзшие в лед речные теплоходы, противоположный лесистый берег с игрушечными башнями далеких микрорайонов, увенчанный пятиконечной звездой игольчатый шпиль Северного речного порта.

Обстановка Глебу понравилась. Скромная и удобная, вполне холостяцкая. В холодильнике, который месяц дожидаясь хозяина, кисли несколько цветастых жестянок немецкого пива. А вот это кстати! Откупорив одну, Глеб с наслаждением осушил ее залпом. Крякнул и начал располагаться.

Завел двухкассетный «Панасоник» на небольшом серванте. Отдернул занавески. Смахнул пыль со стола. Затем, развязав тесемки верного своего вещмешка, вытряхнул все его содержимое на гладкую полированную поверхность.

Ну, Ирка, — вот так подарочек сделала боевая подруга! Нетерпеливо перебрав вещи, Глеб аккуратно разложил на столе все свое наличное имущество. Пятнистая форма без погон. Пакет с теплым бельем и вязаными носками. Бритва «Филипс». Походная аптечка. Потрепанный томик стихов Николая Рубцова. Компас. Спецнож, оружие разведчика — и как только не конфисковали?! Небольшой импортный кляссер с фотографиями. Раскрыв его, Глеб неторопливой рукой, с улыбкой перебрал картонные страницы. Вот мама на крылечке, совсем еще девчонка. Батя в солдатской форме, стриженный, рот до ушей, каким вернулся с войны. Вот они вместе после свадьбы. Хата с покосившимся забором. Сестренка Нина, покойница. А вот и он сам: веснушчатый курносый пацан со шкодливой физиономией, в надвинутой до бровей батиной кепке. Могила родителей на отшибе сельского кладбища — за обвалившейся оградой видна пыльная полевая дорога, уводящая в край белых больших облаков. Опять он, в форме курсанта военного училища. Выражение лица строгое. Взгляд пронзительный. Следующий снимок невольно заставил его вздрогнуть. Мгновение, выхваченное из времени, словно воскресило врасплох саму реальность. Отряд «афганцев», сраженный минутным отдыхом в расселине гор. Мертвая выжженная земля. Просоленные потом пыльные тельняшки. Отяжелевшие стволы в неразмыкающихся руках. Ждут. И лица, эти незабываемые лица! Эта мертвенная усталость обреченных… Большинство — совсем еще мальчишки, с каменными стариковскими чертами. В центре, с откупоренной флягой в занесенной руке, он сам — бритый наголо, с невыразимым отблеском убийства в зрачках. Рядом — Леха Свешников. На всю жизнь лучший и единственный друг. Красивый, на ироничных губах — печальная усмешка… Через каких-нибудь два часа из всего этого отряда в живых останется только один Глеб. И, задыхаясь от боли и непосильной тяжести, будет мучительно долго ползти по этим проклятым горам, волоча на себе тело мертвого друга. Он не мог, просто не сумел бросить его там…

Отложив альбом, Глеб снова принялся за разборку. В черном пакете из-под фотобумаги нашел документы: водительские права на все виды транспорта, зеленую книжечку участника войны, удостоверение пилота малой авиации и зачетную книжку парашютиста. Тут же, в небольшом целлофановом пакетике, лежала пуля — узкая, черная, выпущенная из М-16. Та самая, которую вытащили из его спины… Решил сохранить на память. Мементо мори.

Последняя находка неожиданно заставила его улыбнуться. Это оказался сложенный вчетверо стандартный листок владельца банковского счета. Ну, дела! Лучшего подарка невозможно было даже придумать. Теперь можно слетать на Арбат, проверить — авось не заморозили?

В пакете с теплым бельем вдруг обнаружились его старые часы. Командирские. Именные. С выгравированной на крышке надписью: «Старшему лейтенанту Катаргину Глебу Александровичу за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания командования». Надев их, Глеб так же аккуратно сложил свое барахло обратно в рюкзак и с облегчением повалился на тахту.

Покурил, пуская в потолок пугливые кольца табачного дыма, стряхивая пепел в пивную жестянку. Заложив ладони за голову, полежал с закрытыми глазами. Перед внутренним взором неотвязно плыли живые лица погибших товарищей. Подумал о своей бестолковой и совершенно никчемной жизни. Для чего она ему? Поистине, верно сказал поэт: такая пустая и глупая шутка… А все шучу сам с собою, как заведенный. Все бегаю кругом, будто таракан по тарелке. Тьфу!..

Никогда прежде собственная жизнь не казалась Глебу такой бессмысленной, безысходной. Ни в детстве, когда он, вот так же заложив под голову ладони, ложился средь медового луга на траву и часами зачарованно глядел в бездонное синее небо, слушая натужное жужжание шмелей, внимая шепоту трав и ласковым прикосновениям ветра, несшего родные и милые сердцу запахи: вольного деревенского простора, сохнущего в копнах сена, близкой речушки с заболоченными берегами и леса, влажного, сумрачного, царственно спокойного. Ни в юности, когда от распахнувшихся перед ним горизонтов будто во хмелю кружилась голова и хотелось объять руками всю необъятную землю. Ни в зрелые годы, когда необъяснимый механизм его жизни заработал слаженно и четко, точно затвор пулемета, и когда не он, но другие определяли за него очередную жизненную цель…

Потом, когда он не израсходовал свой внутренний боезапас даже наполовину, его просто вышвырнули на свалку. Плюнули и забыли. И не только его одного. Любимая родина-мать щедро оплатила его боевые заслуги. Ей, родине, было тогда не до него. Кровавые ножницы очередной бескровной революции кромсали ее по живому вдоль и поперек. Лес рубят — щепки летят. О том же, что каждая их этих человеческих щепок имеет свою живую бессмертную душу, тем железным дровосекам наверху думать было некогда. Ведь они творили историю. А история, как известно, не обременена чувствительностью и задним числом все спишет. Кого в цепкие ростки новой жизни, а кого в перегной. Это уж как тебе на роду написано. Смирись, щепка! Терпи и молчи…

Только он не смирился. Стиснув зубы, он пошел напролом. Плевать, что родина-мачеха списала его в расход. Пусть хоть весь мир летит в тартарары! Он будет жить — и жить в свое удовольствие.

Тут ему и встретился Князь. Рисковый головастый мужик из числа тех, кто сами метили в железные дровосеки. И он бы добился своего, если бы не излишнее благородство. Вот Князь-то и приметил его. Прибрал к рукам. Держал, как верного дружинника, возле самого сердца. За такого князя не жаль было и буйну голову сложить. Один черт — самому от этой головы никакого толку. И случись чего — Глеб, не задумываясь, бросился бы за Князя в огонь. И не только потому, что тот щедро платил ему звонкой монетой. За несколько головокружительных лет, что пировали они за одним столом, между ними успела возникнуть та особая рыцарская дружба, что бывает меж владетельным князем и верным его воеводою, без которого как без рук. А руки Князю нужны были крепкие и надежные. Такой незаменимой рукой и был для него Глеб. Служил верой и правдой. До тех пор, пока не зашатался под его другом-господином княжеский трон и не бежал он, спасая себя и казну, в заморские земли…

Могли бы, конечно, и вместе махнуть на лихих конях. Тем более, что Князь его звал. Сулил Глебу сытое и мирное житье-бытье на чужих хлебах, что при его княжеской казне было отнюдь не пустым звуком. И какого рожна он заупрямился?! Родной хлеб, ему, видишь ли, слаще! Пижон… Только вместо сладкой краюшки навесила ему родина-мачеха пустую дорожную суму. А новые владетельные князья наградили за верность своему недругу сырым подземельем. Скажу, сокол, спасибо, что голова на плечах уцелела.

Отринув горькие мысли, Глеб встал, извлек из холодильника еще одну банку немецкого пива и залпом выпил ее до дна, точно это бодрящее пойло способно было заглушить его саднящую душевную рану. Потом вырубил опостылевшую музыку и, поставив на тахту телефонный аппарат, небрежным пальцем принялся наворачивать номер.

— Слушаю… Кто это? — отозвался десять гудков спустя унылый старческий голос.

— Здрасте, Вер Иванна! — улыбнулся он. — Это Глеб говорит… Не узнали меня?

— Ой, батюшки! — спохватилась старушка. — Глеб, миленький, погоди, не вешай трубку! Сейчас позову своего старика… — и с радостными восклицаниями зашаркала куда-то в соседнюю комнату.

Через минуту послышался щелчок снятой трубки параллельного аппарата.

— Алло! Глеб! Это ты?! — нетерпеливо задышал в трубку знакомый голос.

— Здорово, батя… — с сыновней нежностью выдохнул Глеб и мягко повалился на тахту. — Да… Вернулся… Все в норме…

Кроме Князя это был единственный человек, с которым он мог вот так, запросто поговорить по душам. Недаром Глеб по-солдатски ласково величал его «батей». Дай Бог каждому бойцу встретить такого командира, каким немало лет был для него этот душевный старик, так же точно за ненадобностью выброшенный теперь на свалку истории. Их породнила крепкая боевая дружба и вечная память о том, кто однажды не вернулся из боя. Вернее, мертвым был вынесен оттуда Глебом на своих плечах. Да, он имел право называть этого старого заслуженного генерала «батей». И не только потому, что заменил им с женой единственного погибшего сына, так же, как они сами заменили ему родителей. Но еще и потому, что этот человек не предал бы его никогда. Ни при каких обстоятельствах…

Повесив трубку, Глеб еще долго лежал, невольно улыбаясь и представляя, как он вскоре войдет в знакомый дом на Украинском бульваре, туда, где его давно и всегда ждали. Ждали, как родного сына. Одно плохо: нельзя же явиться к старикам с пустыми руками!

И снова сняв трубку, Глеб начал нетерпеливо наворачивать номер Князя. Если тот в Москве или вообще в России, по этому номеру Глеб рано или поздно сумеет его найти. Должен найти. Просто обязан.

Ответил ему приветливо-мелодичный женский голос:

— Алло! Фирма «Рострейдинг». Слушаем вас.

— Девушка, милая, — в обычной своей шутливой манере начал Глеб. — Как бы мне потолковать с Ярославом Всеволодовичем?

— С кем? — искренне удивилась секретарша. — Повторите, пожалуйста, имя!

Глеб повторил. Более того, даже назвал номер кабинета, где в свое время восседал Князь.

— Одну минуту, — озабоченно ответила девушка. — Подождите, пожалуйста…

Он ждал минуту, другую, третью… Затем раздался знакомый щелчок с мелодичным переливом коммутации, и властный, весьма самоуверенный голос удивленно спросил:

— Алло! А кто его спрашивает?

— Моя фамилия Катаргин. Глеб Александрович, — нахмурившись, отозвался Глеб. — Я представитель фирмы…

— Вот оно что… — перебив, глухо усмехнулась трубка. — Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. И никто не сможет. — И после многозначительной паузы веско добавил: — Господин Славинский умер… прошлой осенью… В Ницце… Советую вам…

Глеб, не дослушав, положил трубку.

Убили. Это он понял сразу. Умереть своей смертью Князь просто не мог. Не такой это был человек, чтобы мирно ждать костлявую старуху…

Мысли, как табун, взбесившихся, взмыленных коней, заметались вихрем у него в голове. Значит, все-таки добрались. Значит, успел-таки Князь досадить им из своей заморской вотчины. Значит…

Резко сдернув трубку, Глеб принялся лихорадочно накручивать на невыносимо медленном диске другой памятный номер.

Ответили сразу. Причем именно тот, кто ему был нужен. Словно караулил у аппарата.

— А, Глеб! — невозмутимо усмехнулся в трубке слегка картавый, знакомый голос. — Разве тебя уже выпустили?

— Слушай, Ефим Осипович, — решительно начал Глеб. — Некогда мне с тобою лясы точить. Валяй, рассказывай все по порядку!

— А что рассказывать, милый человек, — картаво отозвался разом охладевший голос. — Газеты нужно читать. Телевизор смотреть. Знать надо, что в мире происходит. И вообще, это не телефонный разговор…

— Рассказывай, говорю! — глухо прорычал Глеб. — Или я тебя из-под земли достану и клещами всю правду вытяну!

— Ну, зачем так горячиться, коллега? — опасливо усмехнулась трубка. — Впрочем, если ты настаиваешь…

Последовал обстоятельный монолог с перечислениями событий, дат и фамилий. «Мать честная, — тревожно подумал Глеб. — Да тут не то, что снайпер — тут просто косили из пулемета!»

— …Совершенно верно, любезнейший, — картаво подтвердила трубка и после небольшой паузы добавила по-дружески: — И вообще, милый человек, мой тебе совет…

— Катись ты на хрен со своими советами, — рявкнул Глеб и в сердцах бросил трубку. Его твердые пальцы нервно тарабанили по лакированной панели старой холостяцкой тахты. «Совсем нервы ни к черту!» — с раздражением подумал Глеб. — Пора тебе, братишка, на пенсию…»

Пришлось выпить третью, последнюю банку немецкого пива. Только это его наконец успокоило, и мысли в голове перестроились в боевой порядок.

— Нет… — с недобрым прищуром процедил Глеб, глубоко затягиваясь сигаретным дымом. — Рвать когти мне пока рано… Да и не на что… Что ж, попробуем сыграть еще одну партию…

Молниеносно, будто по сигналу тревоги, оделся. Туго зашнуровал пожертвованные мастером Иван Петровичем высокие армейские башмаки его младшего сына. Натянул до бровей вязаную черную шапочку и решительно хлопнул дверью.

Выходя из подъезда, Глеб краем глаза успел заметить мелькнувшее в окне по соседству бледное старушечье лицо, словно сама костлявая с любопытством проводила его неотступным мертвенным взглядом.

12

Новый год они встретили врозь: Настя с Зайкой у мамы, Константин Сергеевич с вновь обретенными своими коллегами. За всю их многолетнюю семейную жизнь это был поистине исключительный случай. Так вышло само собой. Они даже не сговаривались. И вполне одобряли решение друг друга. В глубине души каждый со всей очевидностью осознавал, что наступающий год неизбежно станет для их нескладного брака последним. Но оба, точно по молчаливому соглашению, всячески избегали даже заговаривать об этом и старательно делали вид, что ровным счетом ничего не случилось.

У каждого были свои неотложные дела: свои насущные проблемы.

После вынужденного и мучительного безделья Константин Сергеевич с головой ушел в работу. Уходил засветло и возвращался едва ли не заполночь. С Настей они почти не виделись и лишь изредка успевали перемолвиться парой ничего не значащих слов. По выходным, которые были у него скользящими, Константин Сергеевич явно старался дома не засиживаться, предпочитая обществу жены, если выходной приходился на воскресенье, компанию своих новых друзей, которых у него вдруг появилось немало.

За первый месяц работы он осунулся, даже слегка похудел. Но выглядел вполне счастливым, глаза его поблескивали с затаенным самодовольством. Как он и предполагал, его просто не смогли не заметить. Когда прохиндей Кожухов, не вылезавший из заграничных поездок, спохватился и понял свою роковую ошибку, было уже поздно. Вскоре после Нового года шеф, этот респектабельный самоуверенный мальчишка, дипломатично пригласил Константина Сергеевича разделить с ним обеденную трапезу в ближайшем ресторане и за этим обедом предложил вчерашнему безработному респектабельное же место первого своего заместителя. От полноты чувств Константин Сергеевич едва не подавился бифштексом. Но, стойко выдержав подобающую его солидности паузу, предложение принял.

Это был триумф. Такой же знаменательный, как день первой зарплаты, выразившейся в столь значительной по его недавним представлениям сумме, что Константин Сергеевич даже позволил себе вернуться домой с бутылкой золотого греческого коньяка и целым мешком экзотической снеди. Отчасти это была запоздалая месть Насте, которая за последние годы явно разучилась уважать своего почтенного и выдающегося супруга. И хотя, как казалось Константину Сергеевичу, он был деликатен и ничем не выдал своих истинных чувств, жена прекрасно все поняла. Но почему-то не обиделась.

Его триумфальное назначение даже не успело еще официально совершиться, а отношение к Константину Сергеевичу в коллективе радикально переменилось. Вчерашние завистники и недоброжелатели с искренней дружеской улыбкой спешили первыми пожать ему руку; друзья только что не носили его на руках, угощали и задаривали с какой-то прямо-таки любовной щедростью; а прекрасные дамы всех возрастов, которых в коллективе было немало, прежде находившие Константина Сергеевича просто интересным мужчиной, теперь, казалось, все поголовно в него влюбились. За исключением тех, кто хранили сердечную верность молодому и обожаемому шефу.

Возвратившийся из-за границы Витька Кожухов застал старого друга уже в новом качестве. Нужно было видеть его лицо, когда он, смущенный и недоумевающий, бочком просочился в просторный стильный кабинет Константина Сергеевича и, едва заметный и почти раздавленный, утонул в кресле. С этого дня из их обихода навсегда исчезло это плебейское панибратское обращение «старик», и все наконец встало на место. Кесарю кесарево. Провинциалу провинциалово.

Когда Константин Сергеевич начал мало-помалу привыкать к новому своему положению, — а времени у него явно прибавилось, даже появился кой-какой индивидуальный досуг, — в жизни его приключилось совершенно неожиданное и крайне волнующее событие. И звали это событие Эвелина Альбертовна. Роскошная огненная брюнетка бальзаковского возраста и того особого аристократического склада, какой Константин Сергеевич всегда подспудно считал своим и к которому тянулся и душой и телом; это была, как определил для себя Константин Сергеевич, аристократка духа, а не миловидная правнучка мелкопоместной голытьбы.

Все в Эвелине Альбертовне было прекрасно, все рождало у Константина Сергеевича сладострастный озноб. И томный взгляд вакхических черных глаз, и атласная белая кожа, и божественные формы, и ласкающий тембр низкого бархатистого голоса. Прекрасны были ее образование, воспитание, манеры. Прекрасны наряды и блестящая способность одеваться и раздеваться — в меру, пока только в меру… И наконец, никаких комментариев не требовала ее роскошная трехкомнатная квартира на Кутузовском проспекте, где молодая вдова безвременно почившего крупного бизнесмена одиноко коротала свои дни и ночи — тоже, разумеется, одинокие.

Эта женщина была неотразима, как сама судьба. И Константин Сергеевич с первой встречи, которая случилась у них в эту сказочную и неповторимую новогоднюю ночь, непоколебимо решил, что скорее умрет, но завоюет благородное сердце этой надменной и магнетически прекрасной богини.

Необходимо отдать должное Константину Сергеевичу: он весьма и весьма преуспел в достижении цели. Его немало лет подспудно тлевшие донжуанские таланты распустились таким пышным цветом, что поначалу это поразило даже его самого. Спустя какой-то месяц после знаменательного знакомства, он получил наконец долгожданное приглашение разделить с дамой своего сердца интимный домашний ужин. И, разумеется, при свечах…

Спрашивается: а куда же смотрела жена? Увы, на Настю в последнее время обрушились такие нерадостные испытания, что как бы само собой отодвинулись в сторону, сделались несущественными все остальные события и чувства. Так что наметившиеся перемены в карьере и личной жизни формального супруга остались ею попросту не замеченными.

Начать с того, что, как и предупреждали врачи, у мамы началось обострение. С приходом зимы Наталья Васильевна чувствовала себя все хуже и хуже. Метастазы неизлечимой болезни начали стремительно разрастаться, поглощая все ее силы и обещая к весне окончательно завершить свою разрушительную работу.

Настя была в панике. Не особенно доверяя медицинским светилам из районной больницы, она с помощью доброй подруги, нашла для мамы известного специалиста, который, — конечно, за плату — согласился основательно изучить состояние здоровья Натальи Васильевны и… нашел его крайне неутешительным.

Новый год встречали под тенью зловещего рока. У мамы даже не нашлось сил приготовить праздничную трапезу, и все хозяйственные заботы целиком легли на плечи Насти. Зайка по мере сил энергично помогала мамочке.

Вместе они купили на елочном базаре две пушистых лесных красавицы: одну для дома на «Коломенской», другую — на «Измайловском парке». Зайка пребывала в полном восторге: ведь ей придется в этом году наряжать целых две елки! Они начали с бабушкиной. Но Настя была так рассеянна, так задумчива, что сразу же умудрилась разбить любимый Зайкин розовый колокольчик. Огромный, из тончайшего стекла, покрытый фосфорными звездочками, он даже звенел тихим малиновым звоном. Зайка рыдала так безутешно, что пришлось разрешить ей наряжать елку самой. И Настя в душе была даже рада этому, тем более, что все у Зайки благополучно получилось.

Накануне известный специалист буквально убил ее сообщением, что дела у Натальи Васильевны из рук вон плохи, что больную необходимо без промедления класть в Онкологический институт имени Герцена возле ипподрома. «Промедление смерти подобно!» — подчеркнул специалист, пересчитывая деньги. «Впрочем, это уже не поможет…» — про себя закончила Настя его невысказанную мысль.

Новогодний стол радовал глаз непривычно-изысканным разнообразием. Настя не пожалела денег, чтобы хоть чем-то рассеять неотвратимо овладевавшее матерью мрачное настроение. Да и Зайка была не меньше Насти удручена болезнью любимой бабули, хотя, конечно, пока не могла понять по-настоящему всю ее роковую безысходность. За столом она как заправская хозяйка ухаживала за Натальей Васильевной, за что та милостиво разрешила внучке пригубить шампанское из своего хрустального бокала.

Настя весь вечер почти ничего не ела и не пила и уж вовсе не замечала ярких карнавальных красок новогодней телепрограммы. От одного взгляда на бледное, истощенное болезнью, невыразимо грустное лицо матери, ей неудержимо хотелось плакать. И она наплакалась вволю, уложив бабушку с внучкой спать и запершись в ванной. Квартирка была крохотная, и только пушистое махровое полотенце да обычная ночная шумиха во дворе помогли ей скрыть свои рыдания.

Только теперь, в предчувствии неизбежного и скорого финала, Настя с ужасом поняла, что просто не представляет себе жизни без матери.

Никого она так не любила и ни перед кем так не раскрывала своего сердца. Разумеется, Зайка по причине своего несмышленого возраста была не в счет. После матери она была единственным человеческим существом, в котором Настя поистине души не чаяла. Но это была любовь совершенно иного рода. Наталья же Васильевна была для нее всем: и матерью, и отцом, и любимой подругой.

В начале января Наталью Васильевну положили в больницу. Не стоит и упоминать, во сколько по нынешним временам обошлись Насте место в немноголюдной палате и обеспечение надлежащего ухода. Ни в чем не отказывая Зайке, она значительно урезала свой ежедневный рацион и напрочь рассталась с мыслью о каких бы то ни было покупках для себя. О том же, чтобы попросить денег у мужа, который получал теперь Бог знает во сколько раз больше нее, Настя даже не помышляла.

Как благородный человек и пока еще формальный зять, Константин Сергеевич, конечно, не остался в стороне. Тещу он искренне уважал — за столь же искреннее уважение, которая она все эти годы питала к нему. В один из дней он даже нанес больной непродолжительный визит, сопровождавшийся сокрушенными вздохами и нестерпимым хрустом цветастого фирменного пакета из модного супермаркета с немыслимым набором сластей и фруктов. В припадке родственных чувств Константин Сергеевич сам рискнул предложить жене денег на столь благородное дело, однако Настя невесть почему решительно отказалась принять от него руку помощи. Тем дело и кончилось.

После изнурительного рабочего дня Насте приходилось теперь ежедневно мотаться в больницу. Беседовать с врачами и сестрами. Умолять. Плакать. При этом еще успевать бегать по магазинам и выполнять насущные хозяйственные обязанности. На ее плечах по-прежнему лежали заботы о двух домах, о Зайке и Томми, и лишь где-то на последнем месте о себе самой. Одно значительно облегчало ее участь: всецело занятый работой и личными делами, Константин Сергеевич практически перестал питаться дома да и появлялся там только ночью.

Верно говорят: беда не приходит одна. Примерно в это же время у нее начались сложности на работе. Где-то наверху того могучего коммерческого колосса, филиалом которого являлась ее торговая фирма «Кларисса», произошли решительные перемены, что повлекло за собой цепную реакцию столь же решительных перемен.

Для Насти дело поначалу ограничилось неожиданным уходом шефа, к которому она питала искреннюю симпатию. Неизбежно последовали и другие удручающие изменения. Злопамятный Сукачев из главного менеджера превратился во всесильного зама. И весь коллектив постигла основательная и болезненная перетряска. К счастью, Насте удалось с грехом пополам удержаться на своем месте, но работы у нее заметно поприбавилось, а режим так же заметно ужесточился. При нынешнем состоянии домашних дел все это было для нее подлинной катастрофой. Насте приходилось напрягать последние силы, чтобы безупречно исполнять навязанную ей дополнительную работу, при этом ухитряясь еще поспевать за всем остальным. Для этого поистине необходимо было родиться трехжильным. И Настя с каждым днем все обреченнее чувствовала, что сил у нее хватит ненадолго.

Однажды посередине рабочего дня она внезапно упала в обморок и пролежала на полу без помощи добрых минут двадцать. Как назло, это все случилось в их с Космачевой, которую, конечно, успели уволить, комнате. Прийдя в чувство, Настя с удивлением обнаружила, что полулежит в своем кресле, а рядом с нею, не в меру обнажив ее сдавленную тугим воротничком грудь, сидит со стаканом воды в руке и не на шутку озабоченным выражением лица Сукачев. Ну, кто бы мог подумать?! Смущенная и обессиленная, она вяло пыталась оправдаться, но Сукачев, этот давнишний ее недруг, вместо того, чтобы устроить Насте очередной выговор с предупреждением, едва ли не на руках отнес ее в собственную машину и доставил домой, не обнаружив при этом ни малейших поползновений воспользоваться ее беспомощностью. Как искренне была уверена Настя, каждый человек, даже самый грешный, в глубине души всегда значительно лучше, чем сам о себе думает.

После этого случая их отношения несколько улучшились, что отчасти облегчило Насте мучительное бремя той откровенной неприязни, которую с первого же дня испытывал к ней новый начальник. Это был неприятный, подчас просто грубый человек, сорока с небольшим лет, на всем облике которого лежала тень криминального прошлого; словом, он был полной противоположностью своему предшественнику.

Новый даже и не думал соблюдать приличия, как-то маскироваться, он попросту не скрывал, что люди для него — только средство достижения собственных корыстных интересов. И когда кто-либо из сотрудников «Клариссы» опрометчиво решался отстоять свое человеческое достоинство, новый шеф либо циничной усмешкой ставил наглеца на подобающее его положению место, либо безжалостно выгонял на улицу. Никакие смягчающие обстоятельства, будь то наличие детей или больных родственников, прежние заслуги и высокий профессионализм, — в расчет не брались и не учитывались. Лишь столкнувшись с этим человеком, Настя в полной мере осознала неутешительную суть новой и одновременно старой как мир жизненной системы, при которой человек человеку даже не волк, а так — тень, струйка дыма…

Но в череде постигших ее несчастий и эта беда была не самой пугающей… С некоторых пор начали сгущаться вокруг нее какие-то необъяснимо-зловещие тучи, тем более пугающие ее, рождающие мрачную тревогу, что причину их появления она не могла постичь — ни умом, ни чувством. Началось это в конце ноября, вскоре после того, как на глаза Насте случайно попала та роковая газета. А чем больше отдалялся от нее тот день, тем очевиднее становилось Насте, что она не в силах забыть сказочный вечер в Ницце, равно как и вычеркнуть из своего сердца человека, которого она не претендуя ни на что полюбила. Недолгие минуты встречи с ним превратились для Насти, против ее воли, в самые чудные мгновения во всей ее безрадостной жизни. Она помнила все. Помнила так подробно, что от невыносимой тоски ей неизменно хотелось плакать.

Самое ужасное, что она не тогда, а только сейчас, после его трагической смерти поняла, что все, что он говорил — были не просто красивые слова. Да, все могло быть иначе. И они могли быть безоблачно счастливы где-нибудь на таком же безоблачно райском острове посреди океана! И она действительно могла бы стать верной и любящей королевой его души…

Горечь запоздалого раскаяния и душевные муки от ее безжалостно расстрелянной любви не давали ей ни минуты покоя. Ах, если бы она все это выдумала! Но увы, это была не игра ее воображения, а реальная и беспощадная жизнь.

Сколько провела она бессонных ночей! Сколько обрушила на свою голову ужасных проклятий! И вот эти проклятия, похоже, начали сбываться…

С того рокового дня, когда она вернулась домой в полном изнеможении и еще раз перечитала газету, Настю ни на миг не покидало чувство необъяснимой тревоги. И чем дальше, тем оно, это чувство, становилось сильнее. Будто эхо раздавшегося на Лазурном берегу смертельного выстрела неотступно звучало у нее в ушах, заставляя кровоточить и смертно трепетать ее собственное сердце.

С недавних пор Настя, обладавшая и без того повышенной болезненной чувствительностью, стала почти физически ощущать на себе чье-то пристальное и неотступное внимание, словно некто незримый и зловещий следует повсюду за ней по пятам. Она стала обнаруживать вокруг себя пугающие следы этого вездесущего призрака; все сильнее, с замиранием душевным, ощущала его едва уловимое и зловещее дыхание. Все происходящее с ней в последнее время было тем тревожнее, что Настя действительно не понимала его причин.

Решись Настя обратиться к врачу, тот несомненно высмеял бы ее, назвав все это болезненной мнительностью, обострившейся по причине навалившихся на нее реальных несчастий. Но и сердце, и разум неопровержимо доказывали ей, что виною всему вовсе не ее расшатавшееся физическое и душевное здоровье.

Разумеется, она была совершенно здорова, если не считать хроническую усталость. Но ведь одной лишь усталостью невозможно объяснить необъяснимые и в то же время совершенно реальные вещи!

Например, выяснилось несомненно, что в ее отсутствие кто-то периодически устраивает в Настином рабочем столе обстоятельный и незаметный обыск. Ничего не пропадает. Все по-прежнему лежит на своих местах. Но присутствие любопытной посторонней руки чувствуется совершенно явственно.

Обыск происходил примерно раз в неделю, как показалось Насте, поздно вечером или среди ночи. Однажды она даже устроила неизвестному следопыту неприметную ловушку, в которую тот и попался. И это окончательно подтвердило Настины опасения и страхи.

Другой сюрприз преподнес ей телефон. Неожиданно посреди какой-нибудь заурядной беседы Настя начинала вдруг ощущать молчаливое присутствие третьего. Разумеется, проверить это ей было явно не под силу. Но обострившаяся уже в последнее время интуиция преследуемой жертвы свидетельствовала, что это была правда. В результате, Настя стала избегать телефонных разговоров, даже вполне невинных и не содержащих ничего крамольного. Но кого, кого вообще могла заинтересовать ее заурядная, почти незаметная жизнь?!

Кого-то, однако, заинтересовала. Полученное ею по почте откровенно вскрытое письмо — Насте изредка писали далекие подруги детства, — а затем и другое, подтвердили и усилили ее самые худшие предположения.

И наконец, уже в конце января, Настя с ужасом начала находить эти зловещие и почти неуловимые следы у себя дома!

Это было невероятно, чудовищно, дико! Но, к сожалению, это была правда. Не ведая за собой вины, Настя тряслась как в лихорадке от мучительного и неотвязного страха, не столько за себя, сколько за своих близких. Заподозрив было, что происходящее имеет отношение к новой работе Константина Сергеевича, она деликатно допросила мужа, и тот, как она и ожидала, откровенно высмеял ее нелепые страхи. Разумеется, вокруг себя он ничего подобного не замечал. И как ей вообще могла придти в голову такая глупость?!

Убедившись, что виною всему действительно была она сама, Настя, и без того изнемогающая под бременем ежедневных и непосильных забот, внутренне смирилась с неизбежным и, как обреченная на заклание, стала покорно ждать развязки. И развязка последовала — как она ее не ждала неожиданная, внезапная.

13

Глеб припарковал машину прямо под окнами своего нового временного жилища. Просто въехал на занесенный пушистым снегом газон между ежастыми прутьями облетевших кустов и двумя заиндевелыми березками.

Поставив на капот тяжелый картонный ящик с различными тонизирующим пойлом и продуктами, еще раз любовно осмотрел со всех сторон свою глянцевито поблескивающую тачку, затем включил сигнализацию и устало зашагал к подъезду.

В скупо освещенном окне по соседству, будто поджидая его, уже торчало любопытное старушечье лицо. Едва не выдавив стекло морщинистым лбом, пораженная бабка вылупилась на Глеба, как на заморского гостя, невесть зачем зарулившего в эту убогую дыру и, не успел он скрыться в подъезде, тотчас метнулась к двери.

Глеб прекрасно слышал, как за спиною у него тихонько приоткрылась дверь, чувствовал впившийся в спину изумленный взгляд здешней шпионки, но продолжал нарочито медленно и невозмутимо возиться с замком, держа внушительный картонный ящик под мышкой левой руки.

Старушку-соглядательницу вполне можно было понять. Произошедшее с Глебом почти сказочное превращение способно было вызвать и не такую реакцию. Виданное ли дело: поутру вышел из подъезда неизвестный новый жилец, с виду и без того весьма подозрительная личность, — а вернулся вечером на собственной новенькой автомашине, одетый с иголочки, в модном кожаном пальто, какие по карману лишь новоявленным миллионерам! Ну дела…

В былые годы этот божий одуванчик, негласное бдительное око добропорядочной общественности, конечно, не преминул бы стукнуть куда следует о столь подозрительном превращении. Мало того, что живут тут всякие без прописки, так еще невесть как за один только день богатеют! Но в нынешние смутные времена ей не оставалось ничего, кроме заурядного любопытства. И, разумеется, сплетен. Впрочем, Глеба совершенно не интересовало местное общественное мнение.

Повесив на плечики пахнущее новизной и непривычной роскошью кожаное пальто, — и на кой черт он его купил?! — Глеб не спеша прошел на кухню, распаковал увесистый ящик с продуктами и наконец-то откупорил бутылку «абсолюта».

— Ну, быть добру! — сказал он и для верности чокнулся с высокой запотевшей бутылкой. Потом нетерпеливо распотрошил целлофановые упаковки, попробовал того, этого и отдал предпочтение бородинскому хлебу с красной рыбой и луком. На приготовление чего-то горячего, о чем он бесплодно мечтал весь этот поистине фантастический и сумасшедший день, у него уже попросту не было сил. Да после головокружительного «абсолюта» в этом и не было необходимости.

Покончив с едой, Глеб вдохновенно закурил маленькую голландскую сигару, включил музыку и вальяжно возлег на скрипучую холостяцкую тахту Серегиного друга.

Все происшедшее с ним сегодня, без преувеличения, смахивало на чудо. Начавшийся на столь драматической ноте день, казалось, не сулил Глебу ничего хорошего. Выходя из дома нынешним утром, он вовсе не был уверен наверняка, что вернется назад живым, и уж тем более не загадывал, где суждено ему встретить завтрашнее утро. Но вертихвостка фортуна уже заготовила для него одну из самых обворожительных и многообещающих своих улыбок.

Они встретились в банке. Восседая за компьютером в стильном интерьере этого современного храма золотого тельца, фортуна, едва завидев Глеба, призывно ему улыбнулась и предложила свою помощь.

Помощь Катаргину действительно требовалась. Он и раньше чувствовал себя не слишком уютно в такого рода роскошных апартаментах и офисах. Даже годы совместной работы с Князем не выработали у Глеба ни почтения, ни привычки к богатству. Нищим он родился — нищим и умрет. Не приходилось удивляться, что теперь, в уличном своем босяцком прикиде с чужого плеча, рядом с расфуфыренными секс-бомбами в мехах и джентльменами с махровыми рязанскими рожами, Глеб и подавно почувствовал себя не в своей тарелке и даже слегка растерялся. Ведь и дня не прошло, как вышел на волю.

И от растерянности, очевидно, несколько угрюмо вопросил, протянув улыбчивой фортуне свою банковскую квитанцию:

— Девушка… Гм… У меня тут, вроде, кое-какая мелочишка на счету завалялась… Может, полюбопытствуете?

Немало не смутившись от его подчеркнуто неджентльменского вида фортуна с дежурной улыбкой исполнила на компьютерных клавишах какой-то виртуозный пассаж. Повернулась и, просияв, ответила:

— У вас на текущем счету пятьдесят одна тысяча триста семьдесят пять долларов… Что бы вы хотели?

Глеб не ответил. В первую минуту он желал только одного: проснуться и как можно скорее. Дыхание у него перехватило; в горле пересохло.

С трудом ворочая враз онемевшим языком, он чуть слышно, с недоверием переспросил:

— Сколько?!

— Пятьдесят одна тысяча триста семьдесят пять долларов, — с ослепительной улыбкой повторила девушка и добавила деловито: — С процентами больше…

Нет, если это не сон, то, несомненно, чья-то изуверская шутка. Такая же невероятная, как само его невероятное освобождение. «Неужели Князь?! — промелькнуло в голове у Глеба. — Но как он мог? Ведь его же…»

— Здесь, вероятно, какая-то ошибка, — недоуменно выдавив из себя улыбку, начал Глеб. — Помнится, у меня как будто поменьше было…

— Совершенно верно, — невозмутимо ответила фортуна. — С прошлого года у вас на счету лежала одна тысяча триста семьдесят пять долларов. Но два месяца назад… — девушка искоса взглянула на экран, — вам перевели из швейцарского банка ровно пятьдесят тысяч. — И с рекламной улыбкой повторила: — Так что бы вы хотели?

Еще не успев свыкнуться с мыслью, что все это ему не снится, Глеб исступленно пожелал сжать эту улыбчивую девчонку в объятиях и зацеловать ее до полусмерти. Но, ошалело зыркнув по сторонам, с сожалением вынужден был оставить свое намерение. И без того подозрительно косившиеся на него охранники и респектабельные клиенты явно не поняли бы подобного шага с его стороны. И вообще, один Бог знает, чем бы все это кончилось.

Спустя каких-то пять минут, получив назад свой серпастый-молоткастый, как нельзя более кстати обретенный паспорт, Глеб уже лихорадочно рассовывал по карманам куртки новенькие пачки капустно-зеленых баксов с портретом удивленного президента, родных пятидесяти- и стотысячных бумажек. Ни бумажника, ни мало-мальски пристойного дипломата у него, разумеется, не было. Ясноглазая красотка фортуна с загадочной своею улыбкой наблюдала за ним сквозь непробиваемое стекло. Глеб влюбился в нее с первого взгляда. И это было не удивительно. Понемногу оправляясь от потрясения, он уже намерился было деликатно подкатить к ней насчет телефончика и все такое, но тут, обдав его нестерпимо терпким запахом дорогих духов и буквально испепелив ледяным презрительным взглядом, к окошечку величественно приблизилась какая-то старуха в соболях — напудренная и размалеванная, будто уличная девка, и Глебу невольно пришлось стушеваться.

Он еще не решил, что будет делать с той невероятной суммой, которая составляла лишь пятую часть его нынешнего состояния, и которая в одночасье пробрала его блаженным жаром до костей так, будто Глеб добрых два часа нежился на полочке в духовито натопленной баньке. Но его враз сорвавшейся с тормозов нищей душой уже властно овладело безумие. Не обращая внимания на недоверчиво-пристальные взгляды охранников, он запросто плюхнулся в могучий кожаный диван с женственно пышными, поистине рубенсовскими формами, — отрадная пристань для уморившегося миллионера, — и окончательно упорядочил в карманах вею свою скоропалительную наличность. От жары и головокружения нестерпимо хотелось курить. Подхватив с низкого столика, заваленного грудой всякой рекламной дребедени, благоухающий заморской полиграфией иллюстрированный каталог «Центр-плюс Люкс», Глеб с облегчением вышел наконец на улицу.

И без того солнечный морозный январский день встретил теперь Глеба сплошным праздничным сиянием. А ведь всего каких-то полчаса назад он вошел в банк нищим и почти приговоренным к смерти! С бабками-то в кармане — ему и море по колено. Плевать, что какие-то цивильные хищники точат на него зубы. «ПодАвитесь мною, голубчики!» — чувствуя невыразимый прилив сил, какой придают лишь внезапные и легкие деньги, и злорадно усмехаясь, думал Глеб. Пусть теперь поохотятся за ним, если вздумают. Не знают еще, с кем имеют дело! Он матерый и стреляный волк. Его как паршивого шакала не завалишь…

Налегке фланируя по празднично-бесшабашному Арбату, с его веселостью и многолюдством, Глеб впервые подумал, что жизнь, в сущности, не такая уж скверная шутка. Главное, не пороть горячки. Не суетиться, пока тебя не взяли на прицел. А то, что свистят вокруг всякие шальные пули — это пустяки! Держи только ухо востро да не показывай никому, что поджилки трясутся.

Впрочем, поджилки у Глеба если слегка и тряслись, то не от страха, а скорее от нетерпения. Он тоже имеет свое законное право на жизнь, на ее бесшабашную праздничную удаль. Хватит — насиделся, как таракан за печкой! Эх, развернись, душа, во всю свою богатырскую ширь! Веселись и пой, нынче пришел твой праздник!

Первым делом, пробежав ошалелым взглядом по пестрым витринам коммерческих киосков, Глеб присмотрел себе самый представительный бумажник — толстый, из глянцевитой коричневой кожи, — и тотчас его купил. Нарочно выбрал дорогой, хотя рядом лежали и поскромнее. Не беда — новую жизнь надо начинать с широкого жеста. В том, что в эти минуты у него действительно началась совершенно новая жизнь, Глеб, пройдя вниз по Арбату, даже не сомневался. Все внутри и вокруг него было новым, волнующим и радостным. Слепящее солнце, блеск витрин и искрометного снега, шумный разноязыкий говор и песни уличных музыкантов, шпалеры дурацкий круглоголовых фонарей и улыбки встречных девчонок, каждая из которых, словно по волшебству, превратилась в солнечную красавицу.

Дойдя до Смоленской площади, Глеб в нерешительности остановился. Никаких конкретных планов на будущее у него по-прежнему не было. Были только желания — дерзкие и неутоленные.

Какой-то благообразный старик, сидя на раскладном стульчике, вдохновенно наигрывал на аккордеоне озябшими пальцами «Полонез Огинского». От этих задушевных, пронзительно-щемящих звуков хотелось рыдать и смеяться. И, с невольной улыбкой дослушав мелодию до конца, Глеб опустил в лежавший у ног старика раскрытый футляр с какой-то жалкой мелочью новенькую пятидесятитысячную бумажку, сунул руки в карманы и с легкой душой зашагал дальше.

Ему вновь, как в юности мятежной, захотелось объять необъятное. Раз уж судьба послала ему такой щедрый подарок, отчего бы не раскрутиться на всю катушку?!

Спустившись в метро, Глеб нетерпеливо присел на отполированную до сального блеска широкую скамейку на мраморном основании и обстоятельно перелистал прихваченный из банка красочный каталог роскошной жизни. И в самом деле, отчего бы не раскрутиться?

Решив, что начинать надо с главного, Глеб отыскал в каталоге подходящий адрес и, на ходу засовывая свой новый путеводитель за пазуху, вскочил в подлетевший с грохотом вагон подземки.

Через полчаса, с видом заправского знатока, он уже невозмутимо разгуливал в просторном и прохладном салоне, деловито разглядывая выставленные на продажу сверкающие иномарки. Тачки были хоть куда — страстные и вожделенные, как любимая женщина. В принципе, еще раз смотаться в банк, он вполне смог бы купить какую-нибудь из этих красоток. Но, маленько поразмыслив, Глеб остановил свой выбор на родных «жигулях» — и видом попроще, и ценою подешевле. Мало ли для чего ему еще понадобятся деньги?!

Покупку оформили за считанные минуты. Еще некоторое время Глеб с облегчением прогуливался на морозце, курил, пока его новенькую тачку готовили, как невесту для жениха. Потом уселся за руль, вдохнул пьянящий запах личной собственности, включил зажигание и лихо выкатил за ворота.

Остаток дня прошел для Глеба в каком-то сумасшедшем угаре. Из автомобильного салона он зарулил в роскошный супермаркет, где не спеша, с обострившимся взыскательным вкусом, оделся с иголочки, тщательно оглядел себя в зеркало и остался доволен сказочным превращением уличного босяка в респектабельного денди. Прикупив напоследок целый ящик продуктов и горячительного, Глеб с совершенно новым, столь же респектабельным чувством собственного достоинства вновь уселся в машину, включил магнитолу и рванул по газам. Эх, тройка, птица-тройка, куда несешься, дай ответ!

Ответа у него не было. Изнывая от давно позабытых ощущений, Глеб, как и в первые часы после освобождения, не чуял под собою земли. Колесил по городу до самого вечера, останавливаясь то тут, то там по первой прихоти, чтобы купить блок сигарет или десяток аудиокассет для своей автомагнитолы. Хотел было посадить какую-нибудь смазливую поблядушку, но вовремя раздумал, решив, что нынешний праздник целиком и полностью принадлежит только ему. Хотя соблазн был велик. Очень велик. Впрочем, это еще успеется…

Захваченный всесильным водоворотом безоглядного счастья, Глеб до позднего вечера даже не испытывал голода, а когда внезапно пробудившийся аппетит решительно потребовал горячей пищи, сил ехать в ресторан и битый час сидеть в окружении жирующей пресыщенной сволочи у него уже не осталось. Ладно уж, сегодня как-нибудь обойдемся тем, что есть, а завтра закажем молочного поросенка с музыкой! И, развернувшись, Глеб стремительно помчался к дому.

И хоть летел он не на птице-тройке, а на новеньком светло-голубом «жигуленке» без номеров, давать ответ ему все-таки пришлось — перед основательно продрогшим, скучающим патрульным милиционером.

Сунув в салон раскрасневшуюся усатую физиономию, постовой смерил Глеба подозрительным и неодобрительным взглядом и строго потребовал документы. Увы, придраться было не к чему. Документы оказались в исправности, скорость Глеб не превышал, а номеров на его тачке не было по вполне уважительной причине. О чем он не преминул напомнить раздосадованному милиционеру и, пригласив разделись с ним радость покупки, от широты душевной подарил бедолаге литровую бутылку сказочного «абсолюта». Постовой разом подобрел и тотчас превратился в своего русского мужика. Выудив из коробки с продуктами легкий пластиковый стаканчик, Глеб налил ему до краев и поднес. Еще четверть часа они просидели в машине под мигающим светофором и вполне дружелюбно беседовали. Расстались уже почти друзьями. Вот она русская душа: сверху угрюма, точно медвежья шкура, а копни ты ее поглубже, да приласкай — и нет такой души больше нигде на белом свете…

Блаженствуя на тахте, взбодренный энергичным ритмом забористого рока, Глеб медленно прокручивал в памяти все странные и противоречивые события этого поистине безумного дня, тщетно ища объяснения случившемуся с ним чуду.

Одно было несомненно: этот жирный кусок ему отвалил Князь. Но зачем? А главное, почему именно в конце ноября, то есть, незадолго до своей смерти?! Ясноглазая жрица золотого тельца загадала Глебу непростую загадку. Если на первый вопрос он еще мог с грехом пополам предположить ответ, то на второй…

Запоздалая щедрость княжеского подарка внушала Глебу основательные подозрения, что это был не совсем подарок. Что за всем этим чудом неизбежно стоит какая-то неизвестная до поры задача, которую он, Глеб, должен был, или должен будет выполнить. И он, не колеблясь выполнил бы последнюю волю своего могущественного друга, какова бы она ни была.

Значит, остается ждать. Ждать, всячески делая вид, что прошлое умерло для него вместе со смертью Князя. Если задача действительно есть — его непременно найдут и укажут конкретную цель. Как это случалось раньше, когда он блестяще исполнял любые и самые рискованные задачи…

Бросив вхолостую ломать себе голову над неразрешимой загадкой, Глеб принял душ и завалился спать. Ему снилось море. Бескрайняя вызолоченная солнцем равнина, по которой он, крепко сжимая в руках штурвал, вел свой большой белый мореходный катер. В ясной лазури небес с резкими криками метались над его головой быстрокрылые чайки…

Но из какой это было жизни? Из прошлой? Из будущей?

В тот же вечер в тишине огромной подмосковной дачи, среди убеленного снежной сединой векового соснового леса, раздался телефонный звонок. Пожилой лысеющий человек со стальным взглядом небольших полуприщуренных глаз, развалившийся в кресле перед камином с папиросой в зубах и газетой, не спеша снял трубку и произнес:

— Кудимов у аппарата!

— Товарищ генерал… Михаил Васильевич, — осторожно начал далекий, несколько неуверенный голос. — Катаргин в Москве. Сегодня утром мои ребята засекли, как он звонил Рудерману.

Отложив газету, человек в кресле дружелюбно усмехнулся:

— А… Это ты, Аркаша? Хорошая новость. Стало быть, вернулся, голубчик! Ну, и как он, где?

— Поселился на «Сходненской», в квартире какого-то своего друга. Звонил Свешникову. Затем в бывшую лавочку «Фишера». И наконец Рудерману.

— Так, — нахмурился человек, вынув изо рта папиросу. — Реакция?

— Ноль, — отозвался голос в трубке. — Как вы и предполагали, он ничего не знал, но… похоже, не удивился.

— Вот как? — усмехнулся генерал. — Ну, а дальше?

— Поехал в «Инкомбанк». Его счет, как вы и велели, мы разморозили.

— И что? — нетерпеливо переспросил человек в кресле. — Хапнул все сразу, родимый?

— Только десять тысяч с мелочью, — ответил далекий голос и принялся обстоятельно докладывать все о дневных похождениях Глеба, которого незаметно пасли от самого Арбата.

— Выходит, клюнул, — с довольной улыбкой, кивнул человек в кресле у камина. — Вот и славно, родимый…

В освещенную багровыми сполохами пламени гостиную неслышно вошла жена, пожилая полная женщина с выбеленными, искусно уложенными волосами, молча поставила на низкий столик мореного дуба дышащую паром чашку душистого чая с травами и так же молча удалилась.

— Слушай сюда, Сошников, — после задумчивой паузы начал человек в кресле. — Пусть твои орлы не спускают с него глаз. Учти, это зверь матерый. Блестящий профессионал, хе-хе. Не вздумай упустить! И чтобы каждый его шаг, каждое слово были у тебя со всеми подробностями, как в протоколе. В случае чего, докладывать мне немедленно! Усек, родимый?

— Так точно товарищ генерал, — отозвалась трубка.

— Сколько раз тебе говорил, чтоб без «благородиев», — брезгливо поморщился человек у камина и закурил новую папиросу. — Чего там с «Лионским кредитом»? Когда будешь докладывать?

— Жду результатов со дня на день, Михаил Васильич, — неуверенно доложил далекий голос.

— Неужто и там снова блеф? — задумчиво произнес генерал, с недобрым прищуром глядя на пламя. — Ловко водит нас за нос господин «Фишер»… Ну, да ничего: на хитрую ж… найдется и хрен с резьбой! — И, разом посуровев, решительно добавил: — Звони мне в любое время дня и ночи! Ну, будь, Аркадий…

За окном, в мягком зимнем сумраке, неподвижно замерли убеленные сединой столетние сосны, могучие и молчаливые, будто хранили в ночи какую-то вековечную тайну.

14

— Анастасия Юрьевна, к вам пришли…

Бледная и невыспавшаяся, Настя тонула по обыкновению в безжалостно срочном переводе, когда молоденькая волоокая секретарша нового шефа заглянула к ней в кабинет и с тревожным недоумением сообщила эту неожиданную новость.

Вошли двое. Какое-то шестое чувство тотчас подсказало Насте, что это они — посланцы того пугающего и вездесущего призрака, который в последнее время буквально опутал ее своими невидимыми щупальцами.

К своему удивлению Настя не испугалась. Только внезапно испытала прилив невыразимого отвращения, будто ее рабочий кабинет в одночасье наполнился пресмыкающими и прочей ядовитой мерзостью. Собрав всю волю в кулак, Настя принялась невозмутимо разглядывать незваных посетителей.

Один был высокий, средних лет, невзрачный мужчина, с гладким невыразительным лицом и водянистыми глазами, с виду типичная серая личность. Другой помоложе, очевидно, Настин ровесник, жгучий брюнет с короткой стрижкой, такой же невзрачный и заурядный. Оба были в очень приличных, хотя и недорогих костюмах, держались уверенно и спокойно. И только в настороженно-мягких движениях старшего неуловимо сквозило что-то кошачье. Но больше всего поразили Настю их глаза: цепкие, бесстрастные, ледяные глаза инквизиторов.

Не дожидаясь приглашения, которого впрочем и не последовало, оба запросто уселись: тот, что моложе — напротив, у стола; старший — в стороне, у окошка, так что лицо его тотчас выгодно оказалось в тени, и только глаза водянисто поблескивали. Заговорил с нею и вообще направлял разговор молодой. Но Настя с первого взгляда интуитивно поняла, кто из этих двоих был главным.

— Здравствуйте, — с дипломатичной улыбкой мирно начал молодой. — Извините, что пришлось вас побеспокоить в рабочее время. Но ничего не поделаешь, служба… — как будто извиняясь, произнес он и на мгновение распахнул и захлопнул перед носом у Насти маленькую красную книжечку.

Ничего толком не успев разглядеть, Настя недоуменно спросила:

— Вы что, из милиции?

— Некоторым образом, — сдержанно улыбнувшись, ответил молодой. — Вы разрешите задать вам несколько вопросов?

— Да… Конечно… — пожала плечами Настя. — Только я не понимаю…

— А мы вам объясним, — невозмутимо кивнул инквизитор. — Все объясним по порядку. А вы нам так же подробно все расскажете…

Чувствуя легкий холодок необъяснимого страха, Настя удивленно выпрямилась в кресле.

— Да… Но…

— Не стоит возражать, Анастасия Юрьевна, — неотразимо улыбнулся молодой. — Добровольно ответив на все наши вопросы, вы сумеете значительно облегчить свое положение. И кроме того, избежите неизбежного вызова в наше учреждение. Беседовать тут гораздо проще и удобнее, не правда ли?

Что-то было в его зловещей улыбке такое, от чего Настю пронизала дрожь.

— Какое положение? — упавшим голосом возразила она. — Я вас не понимаю… Что все это значит?

Сделавшись в одночасье серьезным, молодой инквизитор впился в нее цепким пронзительным взглядом.

— Это значит, Анастасия Юрьевна, что нынешнее ваше положение действительно чрезвычайно серьезно. Быть может, даже серьезнее, чем вы думаете…

С замирающим сердцем Настя поджала губы и упрямо покачала головой.

— Извините, пожалуйста… У меня очень много работы… Или объясните мне, что здесь происходит, или…

— Уже произошло, Анастасия Юрьевна, — с любезной улыбкой перебил младший инквизитор. — Минувшей осенью. В Ницце… Припоминаете?

Насте неожиданно сделалось жарко. Разумеется, она с первой минуты интуитивно поняла, к чему сведется этот странный разговор. И невыразимое отвращение к этим зловещим личностям тотчас перешло у нее в панический ужас.

Раскрыв весьма представительную кожаную папку для бумаг, младший из ее мучителей невозмутимо положил на стол перед Настей ту самую роковую газету, вернее, точно такую же.

— Вы знакомы с этим человеком? — холодно спросил он.

Настя не ответила и обреченно опустила длинные ресницы. Увидеть теперь это незабываемое лицо было для нее просто невыносимо.

— Да или нет? — твердо настаивал инквизитор. — Поймите, Анастасия Юрьевна, — смягчившись, доверительно начал он. — Рассказав нам все, вы избавите себя от многих неприятностей. Не исключено, что очень серьезных. Совершенно непредсказуемых неприятностей… И не обольщайтесь, пожалуйста, тем, что до сих пор ничего страшного с вами не произошло. Это самообман и только… — после небольшой паузы добавил он. — В этом, некоторым образом, есть и наша заслуга… Но учтите, своим молчанием, вы свяжете нам руки. И тогда… Одним словом, все может случиться в любую минуту… Так да или нет? — неумолимо повторил вопрос молодой инквизитор.

Настя поняла, что еще немного — и она упадет в обморок. Эти ужасные люди умудрились, почти ничего не сказав, довести ее до полного отчаяния. Тем более мучительного, оттого что Настя чувствовала: в их словах действительно была правда.

— Хорошо, — пожал плечами ее невольный палач. — Мы поможем вам кое-что вспомнить. — И вслед за роковой газетой вынул из своей папки большую глянцевую фотографию. — Узнаете?

На снимке, сделанном, очевидно, с большого расстояния, была запечатлена беззаботно смеющаяся Настя, сидящая за одним столом со своим добрым волшебником.

Если бы в эту минуту земля у нее под ногами разверзлась и Настя полетела в бездонную бездну, она испытала бы большее облегчение, чем если бы это двое просто оставили ее в покое. Со всею очевидностью она внезапно поняла, что прежняя жизнь отныне для нее закончилась, и сама ее судьба теперь всецело зависит от всесильной воли того незримого чудовищного призрака, неотвязными щупальцами которого являлись эти двое.

— Что… — чуть слышно произнесла она. — Что именно я должна вам рассказать?

— Все, — с улыбкой василиска кивнул младший инквизитор. — Абсолютно все, Анастасия Юрьевна. Начиная с того дня, когда вы неожиданно выиграли туристическую путевку. Такой чудесный подарок ко дню рождения, не правда ли?

Пока длился этот невыносимый, как изуверская пытка, допрос и Настя чувствовала себя вздернутой на дыбу бессильной жертвой, она почти не замечала времени. Лишь когда оба мучителя, заставив подписать какие-то бумаги, наконец оставили ее в покое, она машинально взглянула на часы и с ужасом обнаружила, что до окончания рабочего дня, когда ей велено было сдать перевод, оставался лишь час с небольшим, а у нее работа едва сдвинулась с места!

В полном изнеможении, выжатая и раздавленная, она шатко вышла в коридор и попросила у одной из своих коллег из соседнего отдела сигарету.

— Что с вами, Настя? — удивилась женщина, раскрывая сумочку. — Господи! Да вы на ногах не стоите! — всполошилась она и тотчас уступила Насте свое место на общественном курительном стуле. — Ну-ка, милочка, садитесь! Вот так… Осторожно…

Усадив ее, женщина заботливо помогла Насте прикурить и беспокойно захлопотала вокруг нее, где-то раздобыла и заставила положить под язык таблетку валидола.

— Вот так… Сейчас все пройдет… Потерпите, милая… — ласково увещевала она. И вскоре от этой нежданной заботы Насте и в самом деле стало немного легче. Нестерпимая боль в груди наконец отпустила и Настя с облегчением перевела дух.

Не задавая лишних вопросов, добрая женщина осведомилась, не может ли она чем-нибудь Насте помочь.

— У меня перевод… Срочный… — закрыв руками лицо, простонала девушка. — Я не успеваю…

— Перевод? — с облегчением переспросила женщина. — Ну, это не беда! Сейчас я мигом все организую. — И, погладив ее по голове заботливым материнским жестом, исчезла в Настином рабочем кабинете.

Она сидела на стуле, сгорбившаяся и поникшая, и чувствовала себя немощной столетней старухой. Никогда прежде Насте не было так невыносимо плохо. Даже в тот ужасный день, когда ее настигло известие о смерти того, кого она любовно называла своим добрым волшебником, и кого эти страшные люди назвали… Нет! Лучше не думать, лучше забыть все это…

Но забыть случившееся оказалось невозможно. Это было выше ее сил. И по дороге домой с работы Настя непрестанно возвращалась мыслями к недавнему мучительному разговору. Вернее, допросу. Ибо назвать это просто мирной беседой у нее бы не повернулся язык.

Спасибо доброй самаритянке из соседнего отдела. Она буквально спасла Настю от неизбежного увольнения. Новый шеф не понимал шуток и не принимал в расчет никаких смягчающих обстоятельств. Усадив за работу своих коллег, женщина молниеносно организовала перевод, который Настя, едва держась на ногах, положила шефу на стол ровно в шесть часов вечера, то есть, минута в минуту. Слава Богу, есть еще на свете добрые люди…

К счастью, Насте всегда везло на хороших людей. В трудную минуту они сами неожиданно приходили ей на помощь. Как будто сердцем чувствовали неуловимое притяжение чужой беды и просто не могли остаться безучастными.

И первой среди них всегда была мама. При одной мысли о ней сердце у Насти мучительно сжималось. Ее собственные несчастья были ничто, в сравнении с той непосильной, уничтожающей болью, которую испытывала в последнее время Наталья Васильевна.

Врачи уже откровенно предупредили Настю, что жить маме осталось в лучшем случае месяц. Разумеется, они сделали и продолжали делать что могли. Все, на что была способна современная медицина. Увы, этих способностей было явно недостаточно, чтобы спасти обреченного и горячо любимого человека. В таких случаях медицина была, как говорится, бессильна. И это невыносимое и унизительное бессилие казалось Насте страшнее самой мучительной пытки.

Сегодня она, как и прежде, навестила маму после работы. Наталья Васильевна, конечно, сразу заметила происшедшую с дочерью перемену и напрямик спросила ее об этом. Но что она могла ответить? Господи, как это ужасно, когда приходится лгать во спасение любимому и родному человеку! И Насте пришлось солгать. Она просто устала. Новый шеф завалил ее работой и ежедневно угрожает увольнением.

— Ну, и уйди, Настюша, — внезапно заявила Наталья Васильевна. — Смиришься — только хуже себе сделаешь. Не бойся ничего, моя девочка, — сказала мама с мягкой улыбкой, озарившей ее осунувшееся бледное лицо. — Сначала будет трудно, но я знаю, я верю: ты справишься. Ты ведь у меня сильная…

Да она сильная. Да, она справится. Да, никто и ничто не сумеет сломить ее. Так думала Настя, трясясь в переполненном душном вагоне подземки. Перед ней неотступно стояло изнуренное неизлечимой болезнью лицо матери. Ее лучистые любящие глаза. Невозможно было поверить, что этим глазам скоро суждено закрыться и погаснуть навеки…

По дороге домой Настя, как обычно, зашла в магазин и машинально накупила полную сумку продуктов. Только теперь она с горечью подумала, что муж, которого в последнее время возили на работу и домой на служебной автомашине, вполне мог бы разделить с нею эти ежедневные обязанности. Но подобная мысль ему, похоже, и в голову не приходила.

Хоть бы он вернулся домой пораньше! Несмотря на полный разлад их семейных отношений, Настя в глубине души надеялась на его помощь. Сегодня эта помощь была необходима ей как никогда. Одной ей просто не разобраться в том зловещем хитросплетении таинственных и опасных обстоятельств, которые буквально душили ее. Особенно после сегодняшнего неожиданного визита.

Совершенно обессиленная, Настя наконец вошла в квартиру и застала там полнейший разгром. Зайка вместе с шумной компанией своих смешливых подружек учинила очередное веселое безобразие. Повсюду, словно на поле битвы, валялись разбросанные игрушки. Взбесившийся Томми пронзительно лаял. Вдобавок ко всему трубно бубнил телевизор и хлестала в ванной вода.

Насте пришлось утихомиривать эту не на шутку разгулявшуюся девчоночью компанию, а затем еще из последних сил устранять учиненный ею разгром. В голове у нее шумело. Сердце снова прихватила тупая ноющая боль. Но отступать было некуда. Такая судьба.

Кое-как справившись с уборкой и усадив наказанную Зайку за уроки, Настя смогла перевести дух и заняться собой. Приготовила ужин. Посидела отрешенно над чайной чашкой. Ни есть, ни пить она не могла. Равно как не могла в одиночку сбросить с плеч тяжкое бремя навалившегося на нее кошмара.

Выкурив одну за другой три сигареты, — Настя впервые купила их для себя, — она бесплотной тенью направилась в комнату мужа и прилегла там. Но где же Константин? Опять он как назло задерживается…

Итак, все стало на свои места. Но был ли сегодняшний визит той развязкой, которую она ждала с таким напряжением всех сил? Или это всего лишь начало какого-то опасного спектакля, в который она, против своей воли оказалась необъяснимым образом втянута? Как это могло случиться? Ведь она ровным счетом ничего не знает и ничего не сделала!

Выложив свой неопровержимый аргумент — фотографию, молодой инквизитор заставил Настю отвечать на вопросы, рассказывать все по порядку с самого начала. Как она и предполагала, подробности ее туристического круиза мало интересовали незваных гостей. А посему Насте велено было начать с ее появления в Ницце.

Как она оказалась на вилле? Случайно. Совершенно случайно. Просто гуляла в окрестностях города, любовалась пейзажами. Почему вошла именно в этот сад, а не в какой-нибудь другой? Потому что калитка была приоткрыта, а розы в саду были так прекрасны, что разглядывать их издалека казалось просто немыслимым. Ну, что ж, допустим, все это правда.

Знала ли она раньше гражданина Я. В. Славинского? Нет. Никогда прежде с ним не встречалась и даже не слыхала этой фамилии. В самом деле? Ни в газетах, ни по телевизору? Да. Газеты ей читать некогда, а по телевизору она смотрит только хорошие фильмы. И вообще никогда не интересовалась ни бизнесом, ни политикой.

Стоп! Откуда вы знаете, что убитый имел отношение ко всему этому?.. Как откуда — ведь об этом написано в газете. Каким образом она попала вам в руки?.. Просто купила. Случайно… Просто случайно, но именно эту газету?.. Да. Забавное совпадение случайностей, не правда ли?

Хорошо, предположим, вы действительно его не знали. Тогда как вы объясните удивительную, сверхъестественную легкость вашего знакомства и непринужденный дружеский характер вашей беседы?.. Это тоже вышло случайно. Просто он ей понравился. Такой обаятельный приятный мужчина. Очевидно, и она тоже понравилась ему… И только этим вы можете объяснить, что случайно прогуливались в этот день в окрестностях Ниццы, случайно вошли в чужой незнакомый сад и случайно познакомились с таким приятным человеком?.. Да. Это правда, поверьте!

Допустим. Даже если все было именно так, как вы говорите, то есть еще одно немаловажное обстоятельство, которое свидетельствует против вас. А именно: гражданин Славинский вел чрезвычайно активный образ жизни. В его ежедневном расписании не было ни одной свободной минуты, которую он мог бы посвятить разнообразным приятным случайностям. Чем вы объясните, что в тот вечер он заранее отменил все запланированные визиты и переговоры и посвятил вам столько времени? Тоже случайностью?

Ей нечего ответить. Он сам пригласил ее в гости. Сам ухаживал за ней за столом. Читал стихи и поил царским вином. Если бы она знала, что он такой занятой человек, то ни в коем случае не засиделась бы так поздно. И вообще, она вошла в сад совершенно случайно. Разве невозможно в это поверить?!

Возможно. Хотя и довольно трудно. Видите ли, Анастасия Юрьевна, все события на свете неизбежно имеют свою связь и свои причины. Как бы вы ни уверяли нас, что ваше появление в Ницце, в гостях у небезызвестного гражданина Славинского является чистой случайностью, у нас имеются серьезные основания подозревать обратное. Да, вы действительно были с ним незнакомы. Это мы проверили. Но ведь возможны и заочные контакты. Гражданин Славинский занимался такого рода деятельностью, при которой необходимо иметь множество разнообразных связей. Порой, связей односторонних…

Но чем же он занимался? Почему вы так бесцеремонно вторглись в его и ее личную жизнь? Зачем следили за нами, делали фотографии?

Вам уже объяснили: такая служба. Что же касается рода деятельности этого небезызвестного гражданина (известного, заметьте, весьма многим, кроме вас!), то официально им являлся бизнес. Разумеется, крупный. Иначе этот гражданин не нажил бы в такой краткий срок такое умопомрачительное богатство. Из этой газеты вы, конечно, уже знаете, почему он оказался вдруг за границей?.. Да, она знает, но… Не верите? Что ж, для полноты картины можем сообщить, что все изложенное здесь лишь верхняя часть айсберга. Куда более внушительная его часть скрыта под водой, необыкновенно темной и грязной. Попросту говоря, гражданин Славинский был лидером разветвленной и могущественной мафиозной организации, занимавшейся крупным бизнесом и протянувшей свои щупальца в сферу большой политики…

Но это не может быть!.. Однако, это факт. По вполне понятным причинам мы не можем ознакомить вас с подробностями того весьма обширного уголовного дела, которое вынуждены были открыть. Человек, которого, если верить вашим собственным словам, вы приняли на прекрасного принца, на самом деле является, вернее, являлся опаснейшим преступником, представляющим реальную угрозу для безопасности России. Да, мы не оговорились. Не исключено, что с помощью гражданина Славинского некоторые ультракрайние группировки на ближнем Востоке смогли заполучить в свои руки ядерное оружие! Надеемся, вы понимаете, чем это грозит? Тот громкий и совершенно неизвестный вам финансовый скандал, из-за которого он вынужден был скрыться за границу, лишь ничтожная часть в длинном списке его преступлений. Вы удивлены, не правда ли?..

Настя была не удивлена, она была раздавлена. Поверить в такое, означало поверить в то, что черное — это белое, а белое — это черное. Что не Земля вращается вокруг Солнца, а Солнце вокруг Земли. Словом, это был полнейший абсурд, который просто не умещался у нее в голове…

Затем, по настоянию гостей, Насте пришлось как возможно подробнее пересказать тот памятный разговор. Что она и сделала, хотя это и стоило ей мучительных, почти невероятных усилий. Она рассказала все, не упомянув лишь об одном — о маленьком личном подарке, который напоследок преподнес ей этот неожиданный человек. Однако Настя была убеждена, что имеет право на такое умолчание…

Ей задали еще немало других, каверзных вопросов. Настойчиво выпытывали суть каждого жеста, каждого слова. Совершенно непонятно, для чего… Настя решительно и совершенно искренне не понимала, чего от нее хотят. Что может она сказать о человеке, которого почти не знала?! Если, конечно, не считать одного случайного и вполне невинного вечера…

Так и не добившись от нее того, что хотели, оба инквизитора с явным неудовольствием удалились. Напоследок Насте было заявлено, что, хоть она и пытается настойчиво представить себя эдакой недалекой простушкой, сам факт знакомства с таким подлинно чудовищным преступником крайне для нее опасен. Не исключено даже, что определенные мафиозные круги могут в самое ближайшее время серьезно ею заняться. Или уже занялись… Посему, если она надеется на помощь компетентных органов, пусть постарается припомнить еще что-нибудь существенное, а припомнив — немедленно позвонить по телефону, указанному на этой визитной карточке…

— Поймите, Анастасия Юрьевна, — с печальной улыбкой сказал ей на прощание младший инквизитор. — Речь идет не только о вашей собственной судьбе, но и о судьбе ваших близких…

Этот последний безжалостный удар поразил Настю в самое сердце. Лучше бы она по совету мужа отказалась тогда от этой злосчастной путевки! Лучше бы действительно упала за борт! Лучше бы и вправду переспала с тем обаятельным и мужественным шведом…

Лихорадочно перебирая в голове подробности недавнего допроса, Настя неожиданно пришла к выводу, что все это очень походило на провокацию! Недаром старший и, очевидно, главный из ее мучителей не произнес за это время ни слова, а лишь пристально наблюдал за ее реакцией.

Чудовищное, невыносимое обращение с человеком! Казалось, для этих двоих она и не человек вовсе, а жалкая бесчувственная марионетка, которую можно изуверски дергать за ниточки и забавляться ее забавными корчами…

От визита самозваных инквизиторов у Насти осталось такое чувство, будто ее, нагую, вываляли с ног до головы в грязи и выставили на позорище. Но самое страшное и унизительное заключалось в том, что они ей не поверили. Просто не могли поверить! По каким-то необъяснимым законам присущей таким людям извращенной причинно-следственной логики. Какие бы веские аргументы в свою защиту она ни приводила, все это изначально было бесполезно.

Значит, ее считают преступницей? Сообщницей международного бандита? Несговорчивой марионеткой в руках лукавого крестного отца, который был так немыслимо опасен даже мертвый?!

Часы летели неотвратимо, а мужа, единственного человека, с которым она могла разделись свою тревогу, по-прежнему не было. Невозможно было и думать позвонить какой-нибудь из добрых подруг и рассказать ей все. Зачем впутывать совершенно невинного человека в эту жуткую историю? Тем более, что телефон наверняка прослушивается. Ведь определенные «мафиозные круги», похоже, уже занялись ею. Или это была работа инквизиторов? Не находя ни ответа, ни доверительного собеседника, Настя все сильнее терзалась в тисках неразрешимых вопросов.

Уложив Зайку спать, она снова прошла на кухню. Надолго замерев, сидела над остывшей чашкою чая. И ждала. Теперь уже не развязки. А неотвратимого и ужасного продолжения того кошмара, в который безжалостно впутала ее злая судьба. Коварная насмешница и интриганка. О, Господи! Хоть бы кто-нибудь ей помог. Кто-нибудь!

15

В предчувствии долгожданного вечера Константин Сергеевич буквально не находил себе места. Работать было невозможно. То есть, он, конечно, работал, но как бы невпопад. Слава Богу, нынче была пятница: укороченный день, когда даже затаившиеся завистники и недоброжелатели ослабляют свой надзор, нетерпеливо поглядывая на часы.

К несчастью, тайных завистников и недоброжелателей у Константина Сергеевича в последнее время появилось немало. Людям свойственно ревновать к чужой удаче. Даже если везунчик добился ее своими руками. Совершенно исключительным, заметьте, самоотверженным трудом!

И первым среди этих затаившихся негодяев был незабвенный Витька Кожухов. Старый прохиндей, он натурально зеленел от зависти и ненависти, когда невольно сталкивался в офисе с Константином Сергеевичем. По вполне понятным причинам они старались избегать друг друга. Вот уж кто несказанно обрадовался бы его падению! Да что падению — малейшему промаху, о котором сам бы и довел до сведения высшего начальства, куда по-прежнему имел доступ. Только напрасно, батенька. Нынче в фаворе не наушники и интриганы, а работяги и профессионалы. Так-то…

В столе у Константина Сергеевича была заранее припасена бутылка любимого греческого коньяка, который в прежние времена он несомненно счел бы исключительно дорогим, а сегодня — ну, просто пустяк, и столь же изысканная коробка шоколадных конфет. Да и внешний вид Константина Сергеевича был явно на высоте: в новом элегантном костюме-тройке, купленном накануне в модном салоне, безупречно выбритый и причесанный, благоухающий, как майская роза. Это и понятно: ведь он готовился к нынешнему вечеру целую неделю. С затаенным волнением ждал, как пылкий любовник, как нетерпеливый жених… Впрочем, в пору своего давнего жениховства, Константин Сергеевич не испытывал и десятой доли обуревавших его сейчас страстей.

В своем успехе он не сомневался. Сомневаться в себе, а тем более теперь, ему вообще было несвойственно. Сомневаются только дураки. Серьезные люди предпочитают действовать.

И Константин Сергеевич действовал. Помимо кропотливой подготовки, он ежевечерне звонил из нового кабинета владычице своих сладостных грез и подолгу с невыразимым наслаждением слушал ее бархатисто-низкий, вакхический голос, упивался им, словно божественным вином, не забывая произносить в ответ цветистые поэтические комплименты.

Одно было плохо: время тянулось мучительно медленно. Особенно в этот последний и волнующий день. Константин Сергеевич до последней минуты мужественно боролся с искушением под каким-нибудь благовидным предлогом ускользнуть с работы пораньше. И хотя время встречи было назначено по-английски точно, он предпочел бы провести последние часы под окнами своей желанной феи.

Как назло молодой шеф уехал, свалив на Константина Сергеевича свои руководящие обязанности. С таким замом этот мальчишка вообще чувствовал себя, как за каменной стеной. О чем неоднократно и с явным удовольствием откровенно ему говорил. И Квашнин старался не ударить лицом в грязь. Не запятнать даже призрачной пылинкой свою кристально чистую профессиональную репутацию.

С утра его одолевали иностранцы, с которыми Константин Сергеевич запросто беседовал без переводчика. С помощью секретарши угощал изумительным кофе. Даже рассказывал новые русские анекдоты. Отвечал на многочисленные и бесконечные звонки. В меру своих прав, подписывал кое-какие важные бумаги. С новой своей ролью он сжился органично и легко, исполнял ее непринужденно и блестяще, как и подобает подлинно интеллигентному человеку.

В те короткие минуты, когда Константин Сергеевич оставался один, он тотчас спешил к огромному зеркалу и устраивал своей персоне обстоятельный и взыскательный осмотр. К счастью, все было безупречно. Даже наметившаяся неизбежная лысина вовсе не бросалась в глаза.

По окончании рабочего дня Константин Сергеевич, сжимая в руке внушительный дипломат с цифровыми замками, не спеша вышел на улицу, где его дожидался служебный автомобиль шефа. До назначенного срока оставался ровно час, и он решил немного покататься по городу. И, конечно, купить цветы.

Что ни говори, ехать на автомобиле было невыразимо приятнее, нежели ходить пешком. Особенно рядом с безоговорочно почтительным шофером, с которым можно было вполне по-дружески поболтать, разумеется, соблюдая дистанцию. А умение соблюдать дистанцию было у Константина Сергеевича в крови. И за это, в частности, одни его уважали, другие ненавидели. Впрочем, шофер оставался лицом нейтральным.

Немного поколесив по центру Константин Сергеевич велел отвезти его на Кутузовский проспект.

Никогда прежде город не казался Константину Сергеевичу таким красивым. Что ни говори, у пешехода совершенно иной угол зрения. Кто едет — тот и правит. И это — неоспоримая правда жизни.

Возле кинотеатра «Октябрь» Константин Сергеевич как бы между делом попросил остановиться и долго, тщательно выбирал в уличном киоске цветы. В конце концов купил огромный благоухающий букет алых роз, совершенно умопомрачительный и с виду, и в том, что касалось цены. Но о деньгах Константин Сергеевич больше не думал. Это было унизительно и не соответствовало его новому положению. Кроме того, это было нормально. Ведь так и должен жить в наше время уважающий себя человек.

Выбирая букет, Константин Сергеевич невольно вспомнил о жене. Настя страстно любила розы. Дуреха даже привезла из своего заморского круиза какой-то засушенный и пыльный букет и до сих пор бережно хранила его в своей комнате. Интересно, кто ей этот букет подарил? Впрочем, какая разница. Константин Сергеевич уже давно перестал ревновать свою формальную жену. А теперь и подавно. Вспоминал о ней лишь возвращаясь домой. Бедняжка, нынче ей приходилось несладко. Но ничего не поделаешь: смерть горячо любимых родителей он в свое время тоже пережил. Такова жизнь. Необходимо смириться с неизбежным. И, усаживаясь в машину, Константин Сергеевич тотчас надолго забыл о Насте.

Мимо промелькнули: Белый дом, стремительный шпиль гостиницы «Украина», похожей на гигантский звездолет, роскошные витрины и внушительные громады домов Кутузовского проспекта.

Константин Сергеевич распорядился высадить его напротив памятника героям защитникам Москвы. Дальше он намеревался дойти пешком. Тем более, что отсюда было уже рукой подать. Ненароком взглянув на монумент, Константин Сергеевич в который раз поразился его вопиющей несуразности. Вокруг тяжеловесного железобетонного обелиска, очередного фаллического символа, напоминающего гигантский штык, стояли три развернутые в разные стороны символические фигуры, такие же грубые и тяжеловесные: солдат, рабочий и женщина, труженица тыла. Но самое поразительное, что женщина эта держала на руках, как дитя, огромную авиационную бомбу. Да уж, поистине неповторимая героика эпохи недостроенного коммунизма…

Ощущая в груди томительное волнение, Константин Сергеевич не спеша приближался к цели своего путешествия. Мимоходом заглядывал в витрины, скептическим взглядом оценивал встречных женщин. Место было престижное, и женщины выглядели соответственно. Впрочем, попадались и груженные неподъемными мешками и сумками многопудовые бабищи с расположенного неподалеку Киевского вокзала. Но даже они не портили исключительно респектабельную картину.

Возле булочной, рядом с мемориальной доской, возвещавшей потомкам, что в оном доме жил не кто-нибудь, а сам А. Довженко, Константин Сергеевич повернул в подворотню и вошел в тихий полутемный двор, такой же респектабельный и чистый, как весь Кутузовский проспект. Сколько лет он бесплодно мечтал поселиться в таком вот исключительно благопристойном районе, вблизи исторического и культурного центра. Разгуливать ежедневно по этим необъятно широким улицам и вообще, чувствовать себя здесь как дома. Рядом с этим респектабельным великолепием родное Коломенское представлялось Константину Сергеевичу просто убогой деревней.

Решив явиться как англичанин, минута в минуту, Константин Сергеевич присел на очищенной от снега аккуратной скамеечке под заиндевевшими деревьями и закурил. Оставалось что-то около четверти часа. Несмотря на добрый десяток градусов ниже нуля, он напрочь не замечал мороза. Верно говорят, что любовь греет. И как греет!

За высыпавшими вокруг разноцветно освещенными окнами угадывалась чужая, благообразно сытая жизнь. По двору неторопливо прогуливались величественные хозяйки с не менее величественными собаками. У подъездов, будто в престижном автосалоне, густо стояли иномарки всех цветов и фирм. Когда-нибудь и он непременно купит себе такую же состоятельную машину. Не беда, что с возрастом все труднее научиться водить и сдать на права. Для Квашнина, если он всерьез наметит себе цель, не существует никаких препятствий!

Без пяти семь Константин Сергеевич резко вскочил и подхватив дипломат и хрустящий зеркальной упаковкой букет, поспешил к подъезду. Негнущимся взволнованным пальцем набрал на панели кодового замка заветное число 167 и нетерпеливо вошел в светлый, натопленный до духоты просторный подъезд. Господи, какая чистота! Ни единого окурка, ни единого похабного рисунка на стене! Поистине, тут живут не вылезшие из пещер питекантропы, а исключительно порядочные, цивилизованные люди.

Поднявшись на старого образца вместительном и медлительном лифте на третий этаж — пролеты в этом доме были не чета панельным курятникам! — Константин Сергеевич с замирающим сердцем остановился у заветной двери. Снял каракулевую шапку-боярку, наспех пригладил вспотевшие волосы, расправил хрустящий наряд благоуханного букета, изобразил самую обаятельную и влюбленную улыбку и робко позвонил.

За дверью неторопливо вальяжно затюкали каблучки и через полминуты он, изнемогая от нетерпения, узрел свою фею, властительницу своего плененного сердца. Увидел — и напрочь потерял дар речи.

Она была в струящемся золотым блеском черном вечернем платье, открытом до такой степени, что, казалось, до пояса его и вовсе не было. На изящно уложенных черных вьющихся волосах поблескивала ажурная золотая сетка. Сверкали золотые с каменьями серьги и перстни. И, божественные, томно блестели глаза с розовым разрезом, подведенные черным, как у царицы Клеопатры.

Константин Сергеевич не помнил, как он робко вступил в прихожую, мягко освещенную и уютную, с вольным, как глубокий вздох, высоким потолком, как прошел, не чуя под собою ног, через целую анфиладу таких же мягко освещенных и уютных комнат, обставленных с тем изысканным вкусом, какой может позволить себе лишь исключительно обеспеченный человек. Кажется, их было три. А может, и больше.

В гостиной, залитой ослепительным блеском хрустальных граней огромной люстры, был искусно сервирован небольшой стол на гнутых ампирных ножках. Сияли хрусталь и фарфор. Свечи в высоких старинных канделябрах ожидали только полутьмы, чтобы вспыхнуть и озарить всю эту волнующую обстановку тихим интимно-задушевным сиянием.

Дар речи вернулся к Константину Сергеевичу лишь во время трапезы. Но чувства его по-прежнему пребывали в смятении, как бурная горная речка. С первой минуты ему сделалось невыносимо трудно смотреть на свою желанную фею. Отчасти, по причине неумеренной ее наготы и пышного буйства вакхической плоти, отчасти, вследствие иной, более деликатной причины, которая внезапно дала о себе знать, когда он поднимался в лифте. Разумеется, невозможно было и подумать, чтобы не теряя достоинства и не разрушая чарующей атмосферы, устранить это досадное неудобство. И Константин Сергеевич продолжал стойко терпеть, скрывая свое неудобство под обаятельной влюбленной улыбкой.

Свечи на столе вытянулись в дрожащую световую струну. Опьяненный золотым греческим коньяком и желанной близостью возлюбленной своей богини, Константин Сергеевич млел от давно не испытанного блаженства. Разговор был такой же тихий и задушевный.

Сперва поговорили о деле. Эвелина Альбертовна прозрачно намекнула гостю, что запросто могла бы устроить ему место в куда более престижной фирме, также занимавшейся перспективными разработками для зарубежных партнеров. Чудный ее голос обволакивал Константина Сергеевича, словно черный бархат. Когда же она мимоходом назвала сумму его вероятной зарплаты, у Квашнина от изумления едва не выпала из руки вилка, которой он зачем-то ковырял холодного омара.

Поистине это была роковая женщина. Прекрасная, как богиня, и желанная, как сама любовь. Несомненно, это судьба свела его с ней в тот незабываемый новогодний вечер! И Константин Сергеевич был невыразимо благодарен судьбе.

С томным вздохом Эвелина Альбертовна поведала новому другу печальную историю своей одинокой и не такой уж счастливой жизни. Скромно посетовала на мучительную невозможность найти в суетном и легкомысленном мире родственную душу. И наконец устремила на Константина Сергеевича томный взыскующий взгляд вакхических черных глаз.

— Ах, Крис… — так с первой встречи называла его Эвелина Альбертовна, решив, что «Константин» звучит не романтично и провинциально. — Это просто ужасно, когда женщина вынуждена страдать от одиночества, потому что ее окружают тупые корыстолюбивые ублюдки, которых интересуют только деньги…

Константин Сергеевич робко возложил свою дрожащую влажную руку на ее унизанную перстнями изящную кисть с кроваво пламенеющими хищными ногтями и задушевно вздохнул:

— О, как я вас понимаю… — он по-прежнему не смел обращаться к ней на «ты», хотя формально они уже давно преодолели этот барьер. — Одиночество — это самый тяжкий недуг нашего времени. Неизбежный спутник цивилизации. Увы, так называемый прогресс безжалостно калечит людские души. Вы совершенно правы: так трудно, почти невозможно встретить в наши дни человека искреннего, бескорыстного, душевно близкого…

Она томно и грустно кивала и ненароком переплела его пальцы со своими.

— Мы живем в отравленном мире, — продолжала она. — Дышим ядовитым воздухом. Просто заживо умираем… Это невыносимо…

Константину Сергеевичу давно и болезненно желалось обнять ее мраморные обнаженные плечи, согреть ее своим телом, успокоить. Но какая-то совершенно неуместная робость буквально сковывала его по рукам и ногам. Никогда прежде с ним такого не бывало. Быть может, это и есть настоящая любовь?!

Потом они танцевали. В мягком сумраке, нежно прижимаясь друг к другу в томительно-сладострастном ритме гавайской гитары. Включив музыкальный центр, Эвелина Альбертовна по просьбе Константина Сергеевича поставила самую любимую свою мелодию, и теперь они оба с замиранием тонули в волнах этой чарующей музыки. Казалось, сами сердца их бьются в унисон. Отныне слова были не нужны. Ибо они понимали друг друга с первого жеста, первого взгляда. Это было то, что в любовных романах высокопарно и пошло именовалось счастьем.

От близости ее волнующего тела, от шампанского в хрустальных бокалах, которые они держали в руках и время от времени подносили к губам, у Константина Сергеевича кружилась голова и мучительно дрожали колени. И еще было нестерпимо больно в паху. Ведь он так давно был отлучен от любви! С тех пор, как жена отказала ему в супружеской ласке, у Константина Сергеевича, конечно, были какие-то случайные связи, но его глубинная неутоленная страсть от этого только усиливалась, как распаляется жажда заплутавшего в пустыне путника от случайного и ничтожного глотка воды. И все же он готов был бесконечно продолжать эту сладострастную пытку в ритме гавайской гитары. Он готов был умереть, только бы не выпускать эту восхитительную женщину из своих объятий.

Но тут сама Эвелина Альбертовна, решив переодеться, попросила его подождать две минуты. Музыку она не выключила, и Константин Сергеевич, воспользовавшись удобным моментом, живо отыскал нужную дверь и устранил отравлявшее ему сказочный вечер досадное неудобство. Вернувшись в гостиную, он никого не обнаружил.

— Крис! — томно позвала его из соседней комнаты Эвелина Альбертовна. — Друг мой, ну где же ты? Как тебе мой новый наряд?

Откликнувшись на зов, Константин Сергеевич осторожно вошел в освещенную мягким розовым светом небольшую уютную комнату с непомерно широкой тахтой — очевидно, это была спальня, и остолбенел.

Эвелина Альбертовна стояла к нему спиной и загадочно улыбалась через огромное зеркало. На ней были лишь изящные черные чулки и шитая золотом воздушная распашонка из черного газа. Больше не было ровным счетом ничего. И от этого «ничего», от которого он был бессилен отвести взгляд, у Константина Сергеевича внезапно потемнело в глазах. Он сделал глубокий вдох и замер, не в состоянии выдохнуть.

Нагая, обольстительная, томная, Эвелина Альбертовна не спеша приблизилась к нему, постукивая по паркету черными туфельками с золотыми пряжками, и лебединым движением мягко возложила ему на плечи руки.

— Я тебе нравлюсь, милый? — спросила она своим бархатистым низким голосом, и глаза ее жадно, магнетически поблескивали.

Константин Сергеевич с трудом проглотил комок и неуверенно кивнул.

— Вот и славно… — обволакивающе улыбнулась она и нежно прильнула к нему, потерлась об его напряженный торс широкими обнаженными бедрами, выгнулась дугой и подставила его губам пышную божественную грудь.

И, чувствуя, что летит в манящую бездонную пропасть, Константин Сергеевич, задыхаясь, принялся целовать эти восхитительные мраморные плечи, эту сладостную грудь с точеными коричневыми сосками, этот шелковисто нежный живот с изюминкой пупка.

Издав томный мучительный стон, Эвелина Альбертовна уперлась руками в его склоненные плечи и властно опустила перед собой на колени, заставив Константина Сергеевича исступленно проделать то, чего он никогда в жизни не делал ни с одной женщиной, отчего внезапно получил невыразимое наслаждение и за что был вскоре воистину по-царски вознагражден на непомерно широкой тахте…

Бездна любви оказалась очень глубокой, Лишь утром в понедельник Константин Сергеевич, не чувствуя тяжести своего тела и пошатываясь, будто от морской болезни, кое-как сумел из нее выбраться. В ушах у него стоял сладкий стон. Глаза были застланы эротическим туманом. Тело изнывало от немыслимых изощренных ласк, дарованных ему неутомимой богиней любви. И хоть сил у него не осталось даже на то, чтобы поутру самостоятельно застегнуть брюки — это сделала за него Эвелина Альбертовна, — душа его ликовала. Ибо он наконец обрел то, что столько лет безнадежно искал и уже не чаял найти.

Константин Сергеевич обрел свое счастье.

16

«Держи меня, соломинка, держи…»

Эти слова Настя твердила про себя уже три дня, как молитву, как заклинание.

В субботу утром в стопке позабытых пластинок, которые давным-давно никто не слушал, она отыскала старый альбом Аллы Пугачевой, так нравившийся ей в школьные годы, завела допотопный, с простудной хрипотцой стереопроигрыватель «Аккорд» и на время обрела утешение своей мятущейся душе.

Музыка была необходима ей как воздух. Не та, энергичная и беззаботная, что звучала сутками напролет на каналах радио и телевидения, но какая-то особая, способная проникнуть в самое сердце. И старые песни Пугачевой как нельзя лучше соответствовали ее настроению.

Напрасно прождав мужа всю долгую и почти бессонную ночь, Настя под утро поняла, что, кроме себя самой, надеяться ей больше не на кого.

Исчезновение Константина поначалу ее встревожило. Такого с ним еще не бывало. Он мог задерживаться. Мог прийти заполночь, когда она и Зайка уже спали. Но чтобы не явиться вовсе…

Случись такое несколько лет назад, когда их отношения еще можно было назвать относительно нормальными, Настя была бы попросту в панике. Обзвонила бы и подняла на ноги всех общих знакомых и друзей. И наконец, с холодеющим сердцем стала бы наводить справки в больницах и моргах…

Под утро она даже собралась было позвонить тем немногим знакомым и друзьям мужа, которые еще поддерживали с ней какие-то отношения. С трудом дождавшись девяти, когда ее внезапный звонок уже нельзя было назвать неуместно ранним, Настя даже сняла трубку, но, после минутного раздумья снова опустила ее на рычаг. Она как будто впервые поняла, что у Константина Сергеевича теперь своя собственная личная жизнь, в которой у нее если и есть какое-то место, то лишь формальное, и что он вполне имел право исчезнуть, не ставя ее в известность, а то и вовсе не прийти ночевать.

«Держи меня, соломинка, держи! Когда вокруг шторма двенадцать баллов…» — надрывался старенький проигрыватель. Возбужденная музыкой, Зайка скакала по квартире ходуном, исполняя какой-то дикий танец. Опустошенная и растерянная, Настя бездумно сидела возле тумбочки с телефонным аппаратом. Неприбранные соломенные волосы свисали едва ли не до самого пола.

Наконец она решительно встала. Принялась за уборку.

Несколько часов подряд Настя трудилась, как заведенная. Зайка, подхватив санки, с утра пораньше отправилась гулять, благо погода стояла прекрасная, солнечная. Упрятав волосы под импровизированной чалмой из розового махрового полотенца, Настя самоотверженно перемыла везде полы, отдраила до зеркального блеска ванну, раковину и стенной кафель. И напоследок перемыла с «пемоксолем» всю посуду.

В обычные дни после такого трудового подвига она просто свалилась бы без сил. Но сегодня Настя почти не замечала усталости, ежечасно взбадривая себя лошадиной дозой растворимого бразильского кофе. И курила, разумеется. Это занятие, казавшееся ей в недавнем прошлом отвратительным, неожиданно быстро вошло у нее в привычку.

Пока она была занята делом, мучительные сомнения и страхи последних дней на время оставили Настину голову в покое. Но когда делать по дому оказалось больше нечего, Настя вновь с ужасом обнаружила, что от волнения не находит себе места. По давнишней детской привычке она чуть было не начала грызть ногти. Но к счастью, вернулась с улицы Зайка, неуемная и раскрасневшаяся от мороза, и Настя с облегчением занялась приготовлением обеда. Скоро она отправится в больницу к маме, и это поможет ей еще на несколько часов забыть о происходящем.

Ровно в пять, сдав на время Зайку под опеку соседской бабушки, которая охотно устраивала у себя дома маленький детский сад, Настя была уже в больнице.

В дверях маминой палаты ей попался дежурный врач. На его обычно непроницаемом усталом лице витала невнятная улыбка. Пригласив Настю отойти в сторонку, он неожиданно сообщил, что по результатам последних анализов, злокачественная опухоль, похоже, прекратила свой рост, а это определенно свидетельствовало, что появился шанс на излечение.

— Чуда я вам, конечно, не обещаю, — пояснил врач, — но при соответствующем лечении ваша мать вполне могла бы прожить еще несколько лет…

От радости у Насти едва не подкосились ноги. Пришлось даже попросить у сестры таблетку валидола. Кое-как оправившись и наспех выкурив сигарету, Настя с лучезарной улыбкой осторожно вошла в мамину палату.

Даже на первый взгляд Наталья Васильевна выглядела несколько лучше, чем накануне. Очевидно, положительный результат анализов прибавил ей сил для борьбы с болезнью.

— Мамочка… — выдохнула Настя и, опустившись на край маминой постели, принялась исступленно целовать Наталью Васильевну. — Все будет хорошо… Я знаю… Я верю…

Радостное известие окрылило их обеих. Вскоре они уже мирно беседовали о насущных домашних делах, обсуждали перспективы давно назревшего ремонта в квартире Натальи Васильевны на «Измайловском парке», необходимость покупки какой-нибудь новой мебели. Втайне Настя решила сделать к возвращению матери подарок: купить ей вместо старенького «Садко» новый цветной телевизор. Ну сколько можно видеть мир черно-белым?!

О Настиных семейных делах они, как повелось, даже не заговаривали. Хотя Настя чувствовала всей душой, что мама очень за нее переживает. Но в конце концов она уже не маленькая и в состоянии самостоятельно решать свои проблемы…

Наконец-то Настя хотя бы отчасти избавилась от невыносимого чувства одиночества. Если мама действительно скоро поправится, а в этом Настя уже не сомневалась, у нее снова появится человек, которому она смело сможет раскрыть самые сокровенные тайны своей души. Быть может, даже рассказать о пугающих событиях последнего времени. Рассказать все, с самого начала.

Одна мысль об этом прибавила Насте сил и улучшила ее настроение. Она ни в чем не виновата, не совершала ничего преступного. Значит, совесть ее чиста и бояться ей нечего. Конечно, то, что наговорили ей незваные инквизиторы, по-прежнему изрядно отравляло Насте жизнь, но с помощью мамы она непременно со всем этим благополучно справится.

Выйдя из больницы, Настя поняла, что просто не в силах поехать домой, в мужнину квартиру, которая в одночасье стала ей чужой. К тому же интуиция подсказывала ей, что Константина еще нет дома. Очевидно, в его жизни случилось что-то очень, очень серьезное, к чему она не имеет и не хочет иметь никакого отношения. Однако на всякий случай Настя все же позвонила на Коломенскую из телефона-автомата. Долгие безответные гудки подтвердили ее предположение.

Розово-синий, неумолимо опускался вечер. Куда ей пойти? Может быть, стоит навестить одну из ближайших подруг? Но немного поразмыслив, Настя поняла, что пустопорожние разговоры не спасут ее от одиночества. А о том, чтобы поверить кому-то другому свои сомнения и страхи — она по-прежнему даже не помышляла. Это было бы бесполезно для нее самой, опасно для совершенно постороннего человека.

Отправившись из больницы пешком, Настя вскоре оказалась возле Ваганьковского кладбища. Внезапно какое-то шестое чувство буквально за руку потянуло ее в здешнюю церковь. Это было именно то, что ей сейчас нужно! И хоть Настя не считала себя подлинно верующей, она поняла, что помолиться о выздоровлении матери теперь просто обязана.

В полутемном многолюдном приделе с доносившимся из глубины храма ангельским церковным пением ее вновь охватило любовное чувство сопричастности к древнему таинству общения с Богом, к его красоте и благости.

Она купила свечку, самую дорогую. И осторожно прошла сквозь сосредоточенную толпу молящихся в глубине храма. Служба была в разгаре. Высоким голосом восклицал священник в праздничном облачении. Из глубины алтаря вторил ему низкий голос дьякона. Зыбко дрожали в полутьме ласковые огоньки многочисленных свечей. Вглядывались в душу прихожан старинные потемневшие образа в золотых ризах. Икон было слишком много. Перед которой же из них надо молиться о выздоровлении? И как молиться? Ведь Настя знала наизусть лишь «Отче наш» да «Богородице Дево»…

Стараясь не привлекать к себе внимания, она огляделась вокруг и тотчас приметила молившуюся в уголке смиренную благообразную старушку. Неслышно подошла и, улучив момент, просительно прошептала ей на ухо:

— Бабушка, милая, простите, Христа ради…

Выслушав ее просьбу, старушка беспокойно округлила покрасневшие выплаканные глаза и сморщенными старческими пальцами с нежностью взяла Настю за руку.

— Скажи, деточка, а кто у тебя занедужил-то? — прошептала она.

— Мама… — чуть слышно произнесла Настя, опуская дрожащие ресницы.

— Батюшки святы! — всполошилась старушка. — Вот горе-то какое.

И за руку мягко увлекла Настю в другую половину храма.

— Вот, деточка, святитель и угодник Божий Пантелеймон, — с материнской нежностью прошептала она, поставив Настю перед высоким старинным образом, на котором был изображен юноша с ковчежцем в руке. — Святой великомученик и целитель от всякой хворобы. Ему и молись.

Настя недоуменно взглянула на икону.

— Уж как его нехристи мучили, — слезно сокрушалась старушка. — Как мучили — страсть! Огнем жгли. В воду бросали. Крюками железными кожу сдирали… Все претерпел, милый. За все благодарил Бога… — И, робко перекрестившись, она благоговейно приложилась к образу, словно поцеловала родного сына. — Всех-то он лечит… Всем помогает… Помолись ему, деточка. Поплачь перед ним, касаточка… Авось, умилосердится над тобой, поможет…

Настя смущенно поведала доброй старушке о другом своем затруднении. Та сокрушенно вздохнула и велела Насте подождать минутку. Вскоре, вновь появившись из гущи молящихся, она вложила Насте в руки небольшую книжечку и помогла раскрыть ее на нужной странице.

— Вот она, молитва великомученику и целителю Пантелеймону, — прошептала старушка, для верности указав место узловатым негнущимся пальцем. — Ее и читай, деточка. — Вздохнула и деликатно отошла в сторону.

Настя подняла голову и встретилась глазами со смиренным взглядом прекрасного юноши с ковчежцем.

— О, великий угодниче Христов, страстотерпче и врачу многомилостивый Пантелеймоне! — проникновенным шепотом начала она, то и дело поднимая взгляд от молитвенника, будто разговаривала с живым человеком. — Умилосердися надо мною, грешной рабой, услыши стенание и вопль мой, умилостиви небесного верховного Врача душ и телес наших…

Внезапно Настя поняла, что плачет, — слезы катились по ее запрокинутому лицу. Она вдруг испытала целительное облегчение: древние слова молитвы неизъяснимыми стезями проникли в самую глубину ее страдающего сердца, заронив в него утешение и надежду. Это было настоящее чудо, в эти минуты Настя всем своим существом верила, что святой великомученик непременно поможет ее матери выздороветь. Ведь он всех любит. Всем помогает.

— …Аминь, — чуть слышно прошептала Настя и, перекрестившись, положила перед образом святого земной поклон.

— Приложись, деточка, — послышался за ее спиной настоятельный шепот доброй старушки. — Приложись к образу-то…

Настя, еще раз перекрестившись, смущенно поцеловала икону и на мгновение приложилась лбом к холодному стеклу.

— Вот так, — умильно шептала старушка, глядя на нее скорбными выцветшими глазами. — Вот и хорошо, деточка. Молитва — она от всякой напасти помогает.

Настя попыталась отдать назад молитвенник, но старушка решительно воспротивилась.

— Что ты, касаточка, Господь с тобой, милая! Возьми себе. А я, грешница, еще помолюсь за тебя… Как звать болящую-то? — осведомилась старушка.

— Наталья Васильевна… — прошептала растроганная Настя.

— Вот и слава Тебе, Господи, — с облегчением вздохнула бабушка. — Наталья… Стало быть, тезка… Помолюсь… Обязательно помолюсь о здравии рабы Божией Натальи…

Напоследок добрая старушка настоятельно посоветовала Насте заказать, прямо назавтра, молебен о выздоровлении матери. Потом с родительской нежностью поцеловала Настю в щеку и скрылась в толпе, отказавшись от какой бы то ни было благодарности.

С легким сердцем Настя вернулась в пустой по-прежнему дом и снова завела проигрыватель.

«Держи меня, соломинка, держи! Когда друзей по жизни разбросало…» — пела Алла Пугачева.

Несмотря на то, что муж все еще не вернулся домой и не было у нее ни друга, ни советчика, Настя уже не чувствовала себя такой непосильно одинокой, как нынешним утром.

— Держи меня, соломинка, держи! — вторя Пугачевой, уверенно подпевала она, ощущая необычайный прилив сил, душевное умиротворение и надежду. И почему она раньше не додумалась сходить в церковь?! Это было тем более странно, что мама у Насти была верующей, хотя и никогда не навязывала дочери своей веры. Как она, наверное, обрадуется, узнав, как именно Настя способствовала ее выздоровлению!

Уложив Зайку спать, Настя долго сидела на кухне над молитвенником. Потом потушила свет и в полуночной темноте смиренно опустилась на колени.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную, — проникновенно зашептала она, сложив крестом на груди руки…

Назавтра, с самого утра, вместе с Зайкой они отправились в церковь.

У старинных ворот музея-заповедника «Коломенское» топтался на снегу бородатый, в красном кафтане, стрелец с алебардой на плече. Взгляд у него был строгий, пронзительный. Так что, проходя мимо, Зайка невольно спряталась за спину матери.

— Ах ты, шалунья, — погрозил ей пальцем стрелец и тотчас белозубо улыбнулся. И вовсе он был не страшный.

На звоннице вновь увенчанных двуглавым орлом проездных ворот мелодично били старинные часы. Опушенные инеем, неподвижно дремали раскидистые деревья. Несмотря на довольно ранний час, в парке уже было полно гуляющих. В воскресенье тут всегда бывало многолюдно. В теплых платочках спешили к церкви старушки-богомолки. Плыли в сияющей синеве небес голубые, с золотыми крестами и белыми звездами купола-луковицы…

Заказав молебен и отстояв половину службы — Зайка, поначалу зачарованная церковным великолепием, вскоре устала и попросилась на улицу. — Настя с дочерью еще долго бродила среди ослепительных зимних пейзажей любимого Коломенского. Это дивное место нравилось ей в любое время года. Но особенно, конечно, осенью. Все здесь было прекрасно, все радовало глаз живой стариной, русской простотой и душевностью. И древние белокаменные палаты. И малиновый мелодичный звон надвратных часов. И привезенные из далеких мест, чудом уцелевшие деревянные постройки. Высокий берег с наведенными на уснувшую реку старинными пушками. Диковинные нервные силуэты обнаженных деревьев. Церковь Иоанна Предтечи на высоком противоположном холме за оврагом. И наконец, неудержимо устремляющийся к пречистой синеве сказочный белоснежный шатер храма Вознесения Господня…

Такой красоты Настя не встретила даже за границей. Там было одно. Здесь — другое, родное и милое. Лишь вдали от родины Настя неожиданно поняла, что сердце ее неразрывно принадлежит России. Одна мысль о том, что ей суждено расстаться со всем этим навеки, наполнила бы Настино сердце смятением и болью…

После прогулки и последовавшего за нею обеда Настя почему-то принялась разбирать в шкафу свои вещи и провела за этим занятием все оставшееся до вечера время. Перед завтрашним днем у нее было много забот. Предстояло собраться самой и вдобавок собрать Зайку. Проверить, как она приготовила уроки. Выкупать девочку и уложить спать.

Озабоченная отсутствием папочки, Зайка то и дело приставала к Насте с безответными вопросами. Пришлось сказать, что его неожиданно отправили в командировку. Настя бы даже не удивилась, если бы ненароком сказала правду. Муж по-прежнему не давал о себе знать. Но сердцем Настя чувствовала, что он жив и у него все в порядке. Разумеется, чем бы он там ни занимался, можно было улучить минуту и позвонить домой — если не жене, то хотя бы дочери. Оставалось думать, что у Константина Сергеевича неожиданно возникло какое-то исключительно важное дело.

«Еще не всю мне расплескали душу! А может быть, в соломинке она… — вторя Насте, с легкой хрипотцой пел простуженный стереопроигрыватель. — И если растеряюсь или струшу — накроет неслучайная волна…»

По просьбе матери, Настя в этот день не поехала в больницу и целиком посвятила себя отдыху. Мысленно она уже занималась ремонтом маминой квартиры: выбирала обои, покупала все необходимое; клеила, красила, передвигала мебель и скрупулезно высчитывала в уме, как ей ухитриться, не обращаясь к мужу, выкроить из скромного бюджета деньги на новый цветной телевизор.

С этими мыслями она и уснула, машинально напевая про себя: «Держи меня, соломинка, держи…»

Понедельник выдался по обыкновению суматошный и насыщенный. Недавний ее недруг Сукачев неожиданно доверительно сообщил Насте, что уходит, ибо, несмотря на повышение, работать стало ну просто невозможно. И Настя со вздохом с ним согласилась. Работы у нее по-прежнему было невпроворот, так что некогда было даже подумать о постороннем. Но теперь это было даже к лучшему, ибо позволяло Насте на время забыть о странном и пугающем визите…

Вернувшись с работы, она неожиданно застала дома мужа.

Константин Сергеевич сидел за кухонным столом, словно гость и, услышав, как она вошла, неуверенно поднялся.

С первого взгляда Настя безоговорочно поняла, что с ним случилось нечто необыкновенно важное, что это нечто имеет отношение и к ней самой.

На столе в простом стеклянном графине стоял небольшой букет алых роз. Конечно, «Софи Лорен» — ее любимый сорт.

Подумать только, не на шутку удивилась Настя, внезапно ощутив нарастающую тревогу, в кои-то веки! Ведь муж со дня свадьбы не дарил ей цветов.

Но больше всего ее поразило выражение его лица. Усталый и бледный, Константин Сергеевич улыбался какой-то странной туманной улыбкой, а глаза его глядели как бы сквозь нее, точно обращенные к иному, магнетически притягательному предмету.

Зайка буквально затерроризировала папочку, повиснув у него на шее и долго не выпускала. С грехом пополам освободившись, Константин Сергеевич, смущенно постучав, неуверенно вошел в Настину комнату в тот самый момент, когда жена запахнула на груди домашний халат.

— Настенька… Тут такое исключительное дело… — не находя слов, туманно начал он, избегая ее вопросительного взгляда.

Настя даже вздрогнула от неожиданности. В последнее время муж неизменно величал ее полным именем Анастасия, слава Богу, обходился без отчества. Не то это и вовсе выглядело бы трагикомично. Тем сильнее поразило ее это уменьшительно-нежное «Настенька».

Чувствуя все возрастающую тревогу, Настя машинально завела проигрыватель.

«Держи меня, соломинка, держи!» — заголосила Алла Пугачева.

Константин Сергеевич неуверенно опустился на край ее постели. Долго ломал сцепленные замком длинные пальцы с белесыми волосками. И, не поднимая головы, молчал. Нестерпимее всего было именно это молчание. Наконец, когда Настя требовательно остановилась перед ним, Константин Сергеевич сокрушенно вздохнул, пригладил нервной рукой донкихотскую свою бородку и, виновато взглянув на нее снизу вверх, устало произнес:

— Видишь ли, Настенька… Понимаешь… Нам надо поговорить… И поговорить очень серьезно…

Но прежде, чем он успел открыть рот, она вдруг все поняла каким-то неизъяснимым женским чутьем и, отвернувшись, включила проигрыватель на полную громкость.

17

Дверь открыла Вера Ивановна.

За то время, что они не виделись, она сильно постарела: голова стала совсем седой, резче обозначились морщины на лице и особенно возле глаз, и сами глаза как будто поблекли, лишились былого блеска жизни. Казалось, она даже сделалась заметно ниже ростом, сгорбилась и похудела.

Взглянув на него снизу вверх подслеповатыми старческими глазами, она изумленно покачала головой и тотчас нежно протянула к нему руки.

Осторожно обняв, Глеб так же нежно расцеловал ее в обе щеки, словно родную мать.

Отступив от него на шаг, Вера Ивановна невольно смахнула слезу.

— Какой же ты стал… Солидный. Красивый, — с облегчением вздохнула она. — А я-то сослепу сперва даже и не признала…

Выскользнув из приотворенной двери в гостиную, на Глеба с визгливым лаем бросилась старая черная такса Мэри и, отчаянно виляя тонким хвостом и сладострастно изгибаясь всем долгим телом, принялась прыгать вокруг него, норовя лизнуть в лицо.

Глеб с улыбкой присел и ласково потрепал собаку за ушами.

— Ах ты, милая моя… Хорошая…

— А Дуглас в прошлом году умер, — с грустью сообщила хозяйка. — Сразу как тебя…

Глеб вспомнил эту озорную собачью пару. У обеих такс были знаменитые в прошлом имена: Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс.

— Овдовела, милая моя… Осиротела, — покачал головою он, взяв на руки и бережно поглаживая поскуливавшую от полноты чувств бедняжку Мэри.

В этой просторной и светлой квартире на десятом этаже великолепного кирпичного дома на Украинском бульваре все осталось по-прежнему: такая же чистота, безупречный во всем порядок, старая добротная мебель вперемешку с новой, и те же на стенах фотографии. И только неприметно витало в воздухе обострившееся чувство старческой тоски и одиночества.

Неслышно ступая по мягкому ковру, Глеб миновал гостиную и вошел в знакомый кабинет бывшего своего командира.

Федор Степанович, тоже заметно постаревший, но все еще прямой и, как прежде, благородно красивый, встретил его на пороге.

— Ну, здравствуй, батя… — виновато улыбнулся Глеб. От радости даже защекотала в глазу слеза.

Оба крепко, по-мужски, обнялись и долго не выпускали друг друга из могучих объятий.

— А я уж, сказать по правде, и не чаял тебя дождаться, — со вздохом облегчения улыбнулся старик. — В прошлом году так сердце прихватило… Полгода провалялся по госпиталям да больницам…

— Ничего, батя, — улыбнулся Глеб. — Я знаю: ты до ста лет жить будешь.

— Может и до ста… — вздохнул Федор Степанович и задумчиво покачал головой. — Только для чего человеку такая долгая жизнь, если делать ему на земле больше нечего… — И твердо взяв Глеба за руку, заглянул ему прямо в глаза. — Ты прости, сынок, что раньше тебя оттуда не вытащил… Прости… Старуха не знает, а тебе скажу: я ведь клиническую смерть пережил… Да. И если бы мог… Ну, да ты сам знаешь…

— Да чего уж, Федор Степанович, — смущенно замялся Глеб. — Да я и так тебе по гроб жизни обязан… А что годик зону потоптал, так это не беда. В жизни все может пригодиться… Сам-то как, отпустило маленько?

— Да отпустило вроде… Но временами, бывает, так начнет ныть, что спасу нет… Старость, Глебушка, не радость… — И зыркнув на гостя по-командирски, строго, коротко распорядился: — Ну, орел, давай руки мыть. Старуха с самого утра стол накрыла. Только тебя и ждем…

Пропустив первую, Глеб поморщился: знаменитая батина домашняя перцовка как прежде пробирала до костей.

— Что же ты не ешь ничего, Глебушка? — беспокоилась хозяйка, навалив ему полную тарелку всякой снеди.

— Погоди, мать, не суетись, — перебил Федор Степанович. — Дай человеку выдержать экзамен, ха-ха.

— Ой, а я и забыла, — растерялась Вера Ивановна. — Да ну тебя, отец! Уж и пообедать парню спокойно не даешь! Все со своими шуточками. Кушай, сынок, кушай…

Обед удался на славу. Как в былые времена, Вера Ивановна устроила к приходу Глеба настоящий кулинарный праздник. Тут были пироги с рыбой, с мясом, с курицей. И любимые Глебовы — с капустой. Был наваристый борщ, настоящий, деревенский. Икра, балык и маринованные грибочки.

— С позапрошлого года осталась баночка, — улыбнулась Вера Ивановна. — Как будто специально для тебя берегли… — И печально потупившись, добавила: — В прошлом году-то, сам уж знаешь, не до грибов нам было…

Глеб ел да нахваливал. Грешным делом он любил иногда знатно, по-русски отобедать. С борщом, с водочкой да с пирогами. А Вера Ивановна по этому делу всегда была большая мастерица.

После первой, за встречу, выпили по второй — за здоровье хозяев дома. Осушив рюмку, Глеб ловко подцепил вилкой ядреную шляпку маринованного белого гриба. Смак! И никаких тебе заморских полуфабрикатов. Этой снеди у Веры Ивановны отродясь не водилось. Всегда кормились с собственного огорода на подмосковной даче да из ближнего лесочка. Кроме того, Федор Степанович в прошлом был заядлым охотником.

После второго тоста хозяйка безоговорочно отобрала у мужа тонконогую рюмку и поставила перед ним высокий пузатый бокал для сока.

— Видишь, Глеб, чего на белом свете творится, — усмехнулся хозяин. — В собственном доме полная дискриминация. По алкогольному признаку.

— Будет тебе, отец, — проворчала Вера Ивановна, убирая рюмку. — Попил уж свое…

— Да случай-то какой! По такому случаю и выпить не грех, — усмехаясь, оправдывался раскрасневшийся от позабытого удовольствия Федор Степанович.

— Грех или не грех — это не нам решать… А врачей слушаться надо, — веско заявила жена и налила ему полный бокал апельсинового сока.

Мужчины понимающе переглянулись.

— Ну, Глеб, — не выдержал Федор Степанович, — рассказывай: как дела, как устроился, чем думаешь заниматься?..

После обеда мужчины удалились в кабинет. Уютно устроившись в кресле, Глеб с наслаждением закурил. Федор Степанович, кряхтя, уселся напротив и с интересом принялся разглядывать подаренные Глебом шикарную авторучку «Паркер» с золотым пером и старинный бронзовый письменный прибор с литой длиннотелой таксой на отполированной панели. Живая осиротевшая бедняжка Мэри Пикфорд лежала возле его ног и, высунув от умиления язык, влюбленно глядела на Глеба.

— Спасибо, сынок… Порадовал старика, — улыбнулся Федор Степанович. Упрятал ручку обратно в бархатистый футляр и положил на письменный стол рядом с бронзовым прибором, который Глеб по случаю купил в «Антикваре». Затем сложил на коленях высохшие руки и пристально взглянул на гостя.

— Поговорим что ли, сынок? Чего дальше-то намерен делать? — спросил он.

— Жить, батя, — усмехнулся Глеб, выпуская в потолок длинную струю табачного дыма. — Как все люди живут…

Федор Степанович задумчиво покачал седой головой.

— Жить, это хорошо… Очень хорошо… Только ведь сам знаешь, какие волки на тебя зубы точат…

— Знаю, батя, — нахмурился Глеб. — Ну и хрен с ними. Пусть точат, коль делать нечего. Волков бояться — в лес не ходить.

— Это верно, — вздохнул хозяин. — Только тропинки в этом лесу мы, сынок, выбираем сами… Ошибившись раз, может не стоит в глухую чащу-то ломиться?

— Ясное дело, не стоит, — кивнул Глеб и затушил в пепельнице сигарету. — А я и не собирался.

Старик покосился на него с недоверием.

— В самом деле?

— Ты же меня знаешь, Федор Степанович. Сказал и точка. Мне своя шкура дороже. Сорок лет за плечами, а еще толком и жизни-то человеческой не видел.

— Тоже верно… — вздохнул старик и цепко блеснул на Глеба прищуренными глазами из-под кустистых бровей. — Хорошо выглядишь. Наследство что ли получил?

— Ага, — невозмутимо ответил Глеб. — В «Инкомбанке». Наличными выдали.

— Ишь ты! — покачал головой хозяин. — Стало быть, не забыл тебя твой князь ясновельможный?

— Выходит, не забыл, — развел руками Глеб и, взглянув на старика в упор, глухо спросил: — Скажи, батя, знаешь кто его на тот свет-то спровадил?

Федор Степанович задумчиво вздохнул.

— Знать не знаю, Глебушка. Но догадываюсь… — и после многозначительной паузы добавил по-отечески: — Мой тебе совет: не лезь ты снова в это… Одним словом, плюнь и отойди. Мертвых нам все равно не воскресить. А свою голову сложишь — это раз плюнуть…

Глеб снова закурил, покручивая сигарету между нервными пальцами.

— Спасибо за совет, батя, — ответил он. А про себя подумал: «Как бы не так — оставят они меня в покое…»

Старик перевел разговор на другую тему. Вспомнили прошлое. Живых и погибших. Потолковали маленько, кто, где и чем нынче занимается. И дружно сошлись на том, что почти всем теперь приходится туго. Кроме тех, что были наделены редким талантом лизать задницу.

Все время, пока тянулся этот мирный дружеский разговор, Глеба не покидало настойчивое предчувствие, что старик хочет сказать ему что-то важное, но по непонятной причине не может этого сделать. «Неужто и здесь понавешали ушей? — с тревогой подумал Глеб. — Нет, батю эта шантропа тронуть не посмеет. Чего же он тогда тянет?»

Нежно поглаживая взобравшуюся к нему на колени гладкошерстную таксу, Федор Степанович замолчал, остановив задумчивый взгляд на небольшой фотографии на письменном столе: Алешка и Глеб в парадной форме стоят, обнявшись, посреди Красной площади.

— Да, сынок, — прервав затянувшееся молчание, вздохнул Федор Степанович. — Пока не поседеет у тебя голова, жизнь кажется такой бесконечно долгой… Оглянуться не успеешь — а смерть вот она. Уже за углом караулит. И ничего-то ты толком в жизни не видел…

— Так уж и не видел, — недоверчиво повел плечом Глеб. — Ты же, Федор Степанович, без малого полмира объехал.

Старик горько усмехнулся.

— Ну и что с того? Разве в том счастье, чтобы по чужим домам незваным гостем шататься? Может, мне на роду написано было на своей подмосковной дачке всю жизнь сидеть да любоваться закатом… Эх, Глебушка, только прожив жизнь, начинаешь понимать, как бы ее прожить-то следовало… Да поздно.

— Что-то не узнаю я тебя, батя, — озабоченно произнес Глеб. — С каких это пор ты со смертью сдружился? Не рановато ли?

— Нет, сынок, — вздохнул Федор Степанович. — В самый раз. — И вскинув на Глеба печальные глаза, добавил тихо: — Нам ведь со старухой без Алешки и жить-то в общем, незачем… Один ты у нас теперь и остался, Глеб… — Но тотчас, усилием воли отогнав прочь мрачные мысли взглянул на гостя с лукавой улыбкой: — Не пора ли тебе, сынок, жениться? Семью, детишек завести, а?

Глеб смущенно пожал плечами.

— Староват я для такой оказии… Полжизни одиноким волком пробегал… А теперь уж недолго осталось.

— Зря ты так, Глеб, — пожурил его старик. — Никогда не говори вслух «капкан». А то неровен час, в самом деле в него попадешься… — Правда, Глеб, — продолжал Федор Степанович. — Может хватит уж волком по жизни бегать? Смотри, у меня и невеста на примете есть. Хорошая девка. Племянница моя. И жильем обеспечена. Красивая. Молодая. А уж какая хозяйка!..

— Чего ж она, такая разлюбезная, да все без мужика? — недоверчиво усмехнулся Глеб.

Федор Степанович со вздохом опустил глаза.

— Вдовая она, Глебушка… Муж у нее славный парень был… Тоже, как ты горячий… Ну, и сгорел почем зря…

— Прости, батя, — понурился Глеб.

— Да что там, — отмахнулся старик. — Это дело прошлое. А тебе, сынок, надо о будущем позаботиться.

— Позаботимся, батя, — кивнул Глеб. — Времени хватит. — И тотчас с сожалением подумал: «Эх, если бы знать, где тебя нелегкая караулит! Прошел бы стороной… А что, может и в самом деле завязать с волчьей жизнью? Жениться, завести детей…»

На лице Глеба невольно появилась саркастическая усмешка.

— Чего это ты, сынок? — удивился Федор Степанович.

— Чепуха, — сказал Глеб, вставая, — смешной случай вспомнил… Ну, батя, пора мне…

Уже в дверях, когда Глеб, непривычно элегантный в своем новом кожаном пальто, целовался на прощание с растроганной Верой Ивановной, старик, велев ему минутку подождать, зачем-то вернулся в комнату и появился снова, держа в руках большой плоский пакет, наподобие почтового.

— Давай-ка я тебя провожу, Глебушка, — сказал он, с трудом обувая разношенные стариковские ботинки.

— Что-то ты у меня сегодня расходился, отец, — заметила с тревогой Вера Ивановна.

— Ничего мать. Я только до лифта…

Уже в просторной, чистой и ярко освещенной кабине, Федор Степанович, на полпути к земле, неожиданно нажал красную кнопку.

Лифт плавно замедлив ход, тотчас остановился.

— Вот что, сынок, — озабоченно начал старик. — Я тут кое-что для тебя приготовил. На вот, внимательно изучи, какую свинью князь твой нынешним временщикам-то подсунул… — И передал Глебу плотный бумажный пакет. — Уж больно легко они тебя выпустили. Я и не надеялся, что так скоро… С первого раза… — Глаза его насторожено заблестели. — Чует мое сердце, задумали они с твоей помощью докопаться до всего остального… Так что смотри, держи ухо востро! А на всякий случай вот тебе телефон. На обороте записан. Друг мой старый и надежный человек. Полковник Каленов Вячеслав Иванович. Если что понадобится, звони прямо ему. Он теперь в ФСБ большая фигура. А может, еще больше будет…

— Спасибо, батя, — благодарно прогудел Глеб и нажал желтую кнопку.

Упрятав пакет за пазухой, Глеб вышел из подъезда и уселся в машину. Запустил двигатель для прогрева. Закурил. Через несколько минут, выглянув в окно, бросил настороженный взгляд вверх.

За стеклом освещенной площадки десятого этажа вскоре показалась невнятная темная фигура. Помахала рукой на прощение.

— Ай да батя, — покачал головой Глеб. — Ну, удружил… Что ж, поглядим, каких там на меня понаставили капканов…

И, включив первую передачу, лихо тронулся с места.

Глеб даже не предполагал, что способен так, по-сыновнему привязаться к этим одиноким старикам, родителям своего погибшего друга. Вера Ивановна оказалась единственным человеком, который прислал ему в зону несколько писем. А Федор Степанович, когда справился, не пожалел сил, чтобы вовсе вызволить его оттуда.

Что ни говори, батя был просто мировой мужик. Любил Глеба искренне. И не только потому, что тот немало лет дружил с его единственным сыном и рисковал жизнью, чтобы хоть похоронили Алешку под родными березами. Ценил, как настоящего профессионала. «У тебя, Глеб, талант прирожденного разведчика. Редчайший талант…» — нередко говаривал ему старик. Сколько раз он выручал Глеба в самых отчаянных переделках. Спасая его, безоглядно принимал на себя сокрушительный гнев злопамятного начальства… Эх, батя, батя. Только он да Вера Ивановна вот и все оставшиеся у него близкие люди. И будь такое, возможно, Глеб, не задумываясь, отдал бы все свое легкое богатство, чтоб вернуть им былую молодость и здоровье…

Вернувшись домой, он тотчас наметанным волчьим глазом обнаружил в квартире неприметные следы дотошного обыска. Стало быть, навестили гости. Прав был батя. Кто-то и в самом деле его пасет. Или решил наживить, как живца, на хитрую свою удочку. Только не на того нарвались, соколики. С ним шутки плохи. А уж сделать из себя безвольного живца он и подавно никому не позволит.

Проверив помещение, Глеб, как и ожидал, легко отыскал запрятанные в самых неожиданных местах подслушивающие устройства. От души посмеялся над выдумкой самозваных сыщиков. И с язвительной усмешкой установил разоблаченные жучки в сортире. Там им самое место. Пусть ребятишки насладятся его сокровенными мыслями.

Затем разделся. Принял освежающий душ. И, распаковав бумажный конверт, с комфортом расположился на скрипучей холостяцкой тахте, сбросив на пол пеструю груду глянцевитых «Пентхаузов» и «Плейбоев» на русском языке. Совращают народ, буржуи проклятые. Освоили великий и могучий. Ну, да ничего. Мы им крылышки-то подрежем… А девочки хороши… Первый сорт девочки. Эх, ядрена-матрена…

В пакете оказалось с десяток популярных столичных газет. Прошлогодних, как заметил Глеб, взглянув на первые полосы. Большинство газет были целиком или частично посвящены предвыборной компании. Глеб и раньше не особенно интересовался политикой. Тем более, что выборы были без выбора. Ставь себе крест и шагай осчастливленный, что принял участие в народовластии. А теперь от зверской и гнусной грызни политических вампиров и вовсе делалось тошно.

Пролистав газеты, Глеб легко отыскал в каждой из них обведенные красным фломастером бронебойные материалы. Очевидно, батя для него постарался. Что ж, посмотрим, чего там наваляла свободная пресса. Впрочем, хорошо бы для начала выпить пива. Что он и сделал, достав из холодильника запотевшую ледяную жестянку. Залпом опустошил ее наполовину и с отвращением принялся читать. Но по мере того, как он углублялся в чтение, на лице Глеба все мрачнее сгущалось озабоченное выражение тревоги, и веселая шутка, которую напоследок отмочил Князь, уже не казалась ему больше такой невинной.

18

Настя была в шоке.

Она просто ненавидела себя; безжалостно ругала и высмеивала самыми жестокими словами. И было за что.

Как она — взрослая, без малого тридцатилетняя женщина, позволила себе допустить такое? Чтобы ее, как девчонку, ставили перед фактом! Чтобы ей совершенно недвусмысленно указали рукой на дверь! Чтобы от нее просто отказались, как от ненужной, опостылевшей вещи?!

Разумеется, словами Константин Сергеевич ничего подобного не говорил. Он старался быть «исключительно» дипломатичным, отчего речь его в тот злополучный вечер вышла на удивление путаной и невнятной. Но именно это окончательно убедило Настю, что дело зашло слишком далеко, и виновата в это только она сама. Нужно было решиться на развод по меньшей мере три года назад и уйти самой. Уйти победительницей, а не побежденной.

Теперь было поздно. Последнее слово осталось за Константином Сергеевичем. И хоть он так и на сумел внятно произнести слово «развод», Настя прекрасно поняла всю унизительно-горькую правду.

Всю ночь она не сомкнула глаз. Не спал и Константин Сергеевич. Словно окопавшиеся враги, они сидели по своим комнатам, не решаясь даже выйти, чтобы случайно не столкнуться друг с другом. Слава Бога, что при их роковом разговоре не присутствовала Зайка. Соседка Машенька как нельзя более кстати пригласила подружку совершить с ней путешествие в новую реальность с помощью игровой телеприставки «Денди». Но ведь рано или поздно девочка неизбежно должна будет узнать, что случилось. Быть может, ей даже придется выбирать… О, Господи, как это ужасно!

Приоткрыв форточку, Настя прямо в комнате нервно курила сигарету за сигаретой. Уснуть казалось просто немыслимо. Необходимо было что-то решать. И решать срочно. Если она согласится остаться здесь, как велеречиво настаивал Константин Сергеевич, остаться хотя бы ради Зайки, это будет тот неотвратимый предел унижения, переступив который уже нельзя вернуться обратно, стать прежним человеком. Нет, надо разорвать все разом.

К счастью, им с Зайкой есть куда пойти. В маминой квартире им отнюдь не будет тесно — даже когда Наталья Васильевна поправится. Настя была уверена: мама одобрит и поймет ее решение. Мама всегда ее понимала.

Но как за один раз перевезти на другой конец Москвы такую прорву вещей? Сейчас Настя не в силах была даже представить, как она после окончательного разрыва еще раз войдет в эту квартиру… Взять такси? Но с деньгами у нее теперь как назло было туговато. Попросить кого-нибудь? Но у ближайших друзей и подруг не было автомашины. Может, договориться на работе? Например с Сукачевым — ведь ему ничего не стоило бы помочь ей переехать. Но за это неизбежно придется платить. И платить тем весьма тривиальным способом, который даже в мыслях вызывал у Насти отвращение…

Константин Сергеевич за стеной глухо кашлял. Тоже, очевидно, курил. Подумать только, ведь когда-то она ложилась с этим человеком в постель! Без содрогания принимала его отвратительные бесстыдные ласки…

Только под утро Настя наконец заставила себя прилечь. И тотчас забылась коротким сном без сновидений.

Будильник разбудил ее ровно в семь. Выйдя на кухню, Настя с облегчением обнаружила, что Константин Сергеевич уже ушел. Вот и прекрасно! Значит, она не увидится с ним до самого вечера. О, если бы можно было навсегда избавиться от такой встречи!

Проводив Зайку в школу, Настя поехала на работу. Как все складывалось некстати! Похоже, в ее жизни наступила черная полоса. И куда ни взгляни — просвета не видно. Господи, дай мне силы пережить все это…

В дверях офиса ее встретил с неизменной улыбкой Игорь. Обменявшись с охранником парой ничего не значащих фраз, Настя неожиданно вспомнила, что у него есть машина — старенький «жигуленок», пикап. Именно то, что ей нужно. Оставалось только уговорить его. Впрочем, Настя не сомневалась, что Игорь не откажет ей в помощи. А главное, сделает это совершенно бескорыстно.

— Послушай, Игорь, — смущенно начала она. — У меня тут такое дело…

Нет проблем! Конечно, он ей поможет. В любое время дня и ночи, подтвердил охранник, выслушав ее просьбу. Скоро его сменят. Днем он хорошенько выспится. А потом пусть она позвонит ему домой, и он отвезет ее куда нужно.

— Ты что, с мужем поссорилась? — спросил напоследок Игорь.

Настя болезненно поджала губы.

— Прости… Я тебе все объясню… Только позже…

И побежала вверх по лестнице.

В тот день приключилось еще одно совершенно неожиданное событие. Рано утром по дороге на работу новый шеф попал на своем лимузине в аварию и с несколькими царапинами и ушибами был доставлен в больницу. И хоть радоваться было особо нечему, около полудня, когда весть о случившемся достигла «Клариссы», многие из сотрудников невольно вздохнули с облегчением. Значит, сегодня они смогут перевести дух и избежать ежедневных унижений.

Но больше всех обрадовалась Настя. И вовсе не потому, что не любила нового шефа. Случившееся позволяло ей отпроситься с работы пораньше и перевезти вещи задолго до возвращения домой Константина Сергеевича.

Договорившись с Сукачевым, который сам вознамерился улизнуть, она около трех часов дня позвонила Игорю, разумеется, разбудив его. Но выбора у нее не было. Настя не могла даже предположить подобной удачи. Впрочем, Игорь не обиделся. Лениво позевывая, он обещал заехать за нею через полчаса. Благо, он жил тут же неподалеку, в районе «Бауманской».

Весь этот необычный рабочий день Настя провела как на иголках. И лишь усевшись в машину, почувствовала желанное облегчение. Игорь сдержал обещание. И в пятом часу дня они уже примчались на «Коломенскую».

Как хорошо, что ночью, в пылу бессонницы, Настя догадалась хотя бы частично тихонько собрать и уложить свои и Зайкины вещи! Благодаря этому и, конечно, помощи Игоря, на все остальное у нее ушло немногим больше часа. Зайка, судя по доносившимся сверху звукам, очень кстати была у соседки.

Она появилась, когда большая часть вещей была уже перенесена в машину. Кое-что неизбежно пришлось оставить. Однако Настя решила, что непременно заберет все остальное как только придет в себя.

Неожиданная поездка к бабушке вовсе не удивила Зайку. Напротив, она даже обрадовалась, потому что тоже любила эту тихую уютную квартирку возле Измайловского парка. Тщательно уложив в небольшой детский рюкзак красотку Барби со всем ее обширным гардеробом, Зайка, подхватив неуемного Томми, поскакала вниз по лестнице.

— Вот оно как, значит, — покачал головой Игорь, присев покурить на дорожку.

Настя печально вздохнула. Что она могла ответить? Все и без слов было ясно.

— Надо же, а я тут как раз жениться собрался, — усмехнулся охранник. — Хотел тебя на свадьбу пригласить, с невестой познакомить…

Настя попыталась улыбнуться.

— Поздравляю… Только я…

Игорь понимающе кивнул.

— Не беда, — сказал он, вставая. — Ты к нам потом, после свадьбы зайдешь… Ну, поехали…

До Измайлова добирались добрых полтора часа. Время было горячее. На улицах всюду пробки. Вдобавок ко всему повалил снег.

Настя вдруг вспомнила, как впервые ехала с Константином Сергеевичем в его холостяцкую квартиру. Как волновалась в предвкушении того, что неизбежно должно было там случиться, но случилось много позднее, уже после свадьбы… Как время меняет человека! Ведь тогда муж действительно был совсем другим. Добрым, веселым, внимательным. И кажется, искренне ее любил. И она его любила. Того — другого. А может, и она стала теперь другой? И то, что произошло, было следствием совершившейся в них обоих перемены? Наверное. В любом случае, теперь уже ничего нельзя ни вернуть, ни исправить. Надо начинать новую жизнь. И не роптать на судьбу.

Больше всего Настю беспокоила мысль о том, как сказать обо всем маме. Как скажется эта новость на ее самочувствии? Но выбора у нее не было. Рано или поздно — сказать придется. Уж лучше раньше.

Во всем случившемся были и свои положительные моменты. Прежде всего, Насте будет значительно ближе добираться и на работу, и в больницу к маме. И наконец, вновь обретенная свобода сама по себе сулит ей что-то новое. Об официальном разводе она пока не задумывалась. В конце концов это простая формальность. Вот немножко придет в себя, сходит в ЗАГС и подаст заявление… Подумать только, какая-то жалкая бумажка наделена магической силой соединять и разрывать судьбы людей…

Прибыв на место, Игорь помог Насте внести вещи. И то, что мамина квартира была на первом этаже, значительно облегчало им обоим работу.

— Здорово, — сказал он, оглядевшись. — Так хорошо. Тихо…

Окна выходили во двор, на занесенную снегом детскую площадку.

— Только решетки на окна надо бы поставить, чтобы домушники не залезли, — заметил Игорь и с улыбкой добавил: — Хотя у вас ведь и брать-то нечего…

Настя устало улыбнулась. Разместив в комнате сумки и чемоданы, которые Зайка тотчас принялась распаковывать, она напоила Игоря кофе и проводила его до двери.

— Так ты смотри, — напомнил он. — После свадьбы загляни к нам. Мы ведь теперь почти соседи. И вот что, если какая помощь по дому понадобится — ну, мало ли чего, не стесняйся, звони…

В глазах у Насти стояли слезы.

— А вот это отставить, — покачал головой Игорь. — Что ни делается — все к лучшему. Запомни.

На прощание, порывисто обняв Игоря, Настя по-сестрински его поцеловала.

— Ну, ладно, Насть, чего уж… — улыбнулся он. — Все устроится. Вот увидишь. Мы еще на твоей свадьбе гулять будем!..

Смысл этих прощальных слов дошел до Насти много позже, когда, совершенно обессиленная, она сидела на кухне и ломала голову над множеством вновь навалившихся проблем. Нет, свадьбы в ее жизни больше не будет. С этим покончено. Если ей понадобится мужчина, она сумеет обставить все так, чтобы не связывать себя больше брачными обязательствами. А мужчины в ее жизнь неизбежно будут. И не только в прямом смысле. Насте всегда хотелось иметь рядом надежного друга и защитника. Ну, почему, почему у нее не было ни отца, ни братьев?..

Как Настя и опасалась, Зайка, немного освоившись на новом месте, начала задавать ей вопросы. Где папа? Когда он приедет? Можно ли ему позвонить?

Настя впервые с ужасом подумала, что рано или поздно ей придется на эти вопросы как-то ответить. А самое главное, объяснить девочке, что прежней жизни больше не будет. Что все кончилось. Отныне у нее есть только мать. Но как, скажите, как это сделать?!

Еще более тягостной казалась мысль о том, какими последствиями чреват для девочки теперь уже неотвратимый развод. Конечно, Зайка останется с ней. Но никакие законы не позволят Насте лишить ее встреч с отцом, которого малышка очень любила. Как она перенесет все это? Что скажет матери, когда вырастет?

Была и еще одна немаловажная проблема. Нужно было устроить Зайку в другую школу. А это займет немало времени и сил. И наконец, с кем ее здесь оставлять? Впрочем, Настя была уверена, что Зайка при своей непосредственности и общительности скоро обретет на новом месте новых друзей и подруг. А потом, даст Бог, поправится мама. И все будет хорошо. Все непременно устроится. Ведь, как говорил Игорь, что ни делается — все к лучшему. Насте сейчас очень хотелось в это поверить.

Около девяти вечера, в тот самый момент, когда Настя понемногу успокоилась и пришла в себя, в дверь неожиданно позвонили. От резкого пронзительного звука у Насти захолонуло сердце. Она с необычайной силой ощутила вдруг свое нынешнее одиночество и беззащитность.

Закрыв Зайку в комнате, где они с Томми смотрели по телевизору мультфильмы, Настя осторожно подошла к двери.

— Кто там? — не узнавая собственного голоса, спросила она.

В ответ раздался новый требовательный звонок.

От волнения у Насти задрожали руки. Осторожно отвернув крышку глазка, она заглянула в крохотную линзу.

За дверью стоял Константин Сергеевич. Но даже несмотря на тусклый сумрак подъезда Настя разглядела, какой он был бледный, взбудораженный и… удивительно жалкий. Муж был без шапки. На всклокоченных волосах и бороде таял мокрый снег.

— Уходи… — после мучительного молчания, глухо сказала Настя.

Константин Сергеевич снова позвонил, и этот настоятельный звонок словно вонзился в Настину душу.

— Ты не смеешь… Ты не можешь так поступать со мной! — истерично и жалко возмутился Константин Сергеевич. — Немедленно открой! Или я позову милицию!

Последний аргумент неожиданно успокоил и даже рассмешил Настю. Она открыла дверь.

— Папа! Папочка! — воскликнула выскочившая из комнаты Зайка и тотчас повисла у отца на шее.

— Заяц… Заяц мой дорогой! — всхлипывал Константин Сергеевич, нежно прижимая девочку к себе.

Смотреть на это было нелегко.

— Зоя, побудь, пожалуйста, в комнате, — строго сказала она, дождавшись, когда взрыв отеческих и дочерних чувств начал понемногу утихать. — Мне нужно поговорить с папой.

Подхватив на руки обезумевшего от радости Томми, Зайка скуксилась и неохотно вышла. Однако Настя успела заметить промелькнувшее в глазах девочки вопросительное и тревожное выражение. Она видела его и прежде, когда дочь невольно становилась свидетельницей их внезапных ссор. Но тогда было другое. И Зайка, очевидно, тоже поняла это.

В напряженном молчании они прошли на кухню. Настя невозмутимо уселась. Константин Сергеевич, так и не получив приглашения, остался стоять и взволнованно мял в руках свою каракулевую шапку-боярку. Потом опустошенно вздохнул и бессильно рухнул на шаткую табуретку.

Молчание показалось Насте мучительно долгим. Говорить, в сущности, было не о чем. Все решилось само собою. И не сегодня. Оставалось лишь оформить все официально. Единственным препятствием к мирному расторжению брака оказалась, как ни странно, Зайка.

— Послушай, Анастасия… — проглотив комок, начал наконец Константин Сергеевич. — Девочке нужен отец… Это невозможная, исключительная жестокость!

Настя подняла на мужа недоуменный взгляд.

— Жестокость? — чуть слышно произнесла она. — А жить вместе, не любя, это по-твоему, не жестоко?

К горлу ее подкатил тугой комок. Насте было что сказать. И очень, очень много. Но у нее попросту не нашлось сил, чтобы выплеснуть наружу всю накопившуюся за долгие и мучительные годы душевную боль.

— Послушай, Настенька, — дрожащими губами произнес Константин Сергеевич. — Но ведь это… Чудовищно! Так нельзя! Мы оба взрослые люди. Мы… Мы просто обязаны найти компромисс… Пусть не ради себя… Но ради дочери!..

Настя покачала головой. Ни при каких обстоятельствах она не согласилась бы соединиться снова, чтобы ее дочь, ради которой надо было принести такую жертву, выросла в удушливой атмосфере лицемерия, фальши и лжи. Нет, никогда больше не позволит она обмануть ни себя, ни Зайку. Пусть уж лучше боль. Жестокая, немилосердная — зато раз и навсегда. Сильнее всего на свете Настя ненавидела ложь…

Нервно крутанув колесико зажигалки, она жадно закурила. Константин Сергеевич смотрел на нее с недоумением и ужасом.

— Поздно… — чуть слышно сказала она. — Слишком поздно.

— Но…

— Завтра я подаю на развод, — тихо, но твердо добавила Настя. — Я не могу тебе запретить видеться с Зайкой, но… Если бы могла, я бы сделала это… — Настя подняла на мужа непреклонный взгляд. — А теперь уходи…

Константин Сергеевич вздрогнул, точно его поразили электрическим током. Разумеется, он только в эту минуту осознал, что все происходит всерьез. Что это не наваждение, не сон, не бред.

— Нет… Этого не может быть… Это чудовищно… — закрыв руками лицо, жалко захныкал он. — Не может…

— Не плачь, папочка! — бросившись ему на шею, заревела вместе с ним тайком выскользнувшая из комнаты Зайка.

Константин Сергеевич порывисто обнял девочку и прижал ее к груди.

Настя чувствовала, что, еще немного, и она сама истерически разрыдается, и тогда один Бог знает, что может произойти…

— Папа… Папочка! — исступленно захлебывалась слезами девочка.

Чувствуя что вот-вот упадет в обморок, Настя стиснула зубы и решительно встала…

А потом все получилось именно так, как неминуемо должно было произойти. Разгорелся скандал. Громкий. Истерически слезливый. И совершенно, совершенно бесполезный. Ибо на неумолимых весах судьбы все было уже взвешено и предрешено. Так что не стоило, в сущности, рвать сердце. Но сердцу, как известно не прикажешь.

Под конец кричали и плакали все: Константин Сергеевич, Настя, Зайка и даже Томми. Понять что-либо в этом содоме было решительно невозможно. Да ничего и не нужно было понимать — просто это была реакция каждого из них на бесповоротно свершившееся.

Они оба не заметили в пылу скандала, как Зайка зачем-то схватила со стола кухонный нож и убежала с ним в комнату. Константин Сергеевич судорожно глотал успокоительное, приняв по меньшей мере лошадиную дозу. Настя, едва держась на ногах, обмотала голову мокрым холодным полотенцем. Карликовый пудель Томми безнадежно охрип и только жалобно скулил, забившись под кухонный столик.

Но всему рано или поздно приходит конец. Когда никаких сил продолжать все это у бывших супругов больше не осталось, Константин Сергеевич, шатаясь, направился к двери и остановился там. Совершенно обессиленные и опустошенные, они молча смотрели друг на друга, словно повстречались впервые.

«Кто этот человек? — с удивлением думала Настя. — Это мой муж?!»

«Я сошел с ума… Она сошла с ума… Мы все сумасшедшие», — с ужасом думал Константин Сергеевич.

Внезапно из комнаты в каком-то отчаянном порыве вылетела Зайка, с воплем сунула что-то в руку каждому из родителей, и убежала, хлопнув дверью.

Настя с трудом открыла замок. Константин Сергеевич шатко вышел, по-прежнему сжимая в руке шапку. На площадке он внезапно обернулся и взглянул на жену с туманным недоумением, будто силился вспомнить что-то необычайно важное и сказать ей напоследок. Но так и не вспомнил. И как был с непокрытой головой, зашагал вниз по лестнице.

Настя с окаменевшим сердцем молча смотрела ему вслед, пока он не вышел из подъезда в снежную пелену ночной метели. Потом тихо прикрыла дверь и опустилась на старый обшарпанный ящик для обуви. Сквозь приоткрытую дверь комнаты доносились затихающие всхлипывания Зайки.

Она сидела так довольно долго. Затем бездумно поднесла к глазам то, что по-прежнему держала в руке. Это была разрезанная пополам, как в цирке, верхняя часть туловища красотки Барби. Все остальное, соответственно, досталось Константину Сергеевичу…

19

Глеб подрулил к вокзалу за полчаса до отхода поезда.

Вечер был не по-зимнему теплый, ясный. Под ногами хлюпало снежное месиво. Ощутимо пахло близкой весной.

Припарковав машину и подхватив свой багаж, он смешался с толпой и не спеша зашагал к посадочным платформам.

Нужный ему поезд стоял на третьем пути. Пробираясь в толпе перегруженных пассажиров и провожающих, Глеб монотонно отсчитывал вагоны. Тот, который он искал, прицепили теперь с головы состава.

Вокзальная суета и неразбериха всегда возбуждали Глеба. В сущности, всю свою непутевую долгую жизнь, он был странником, неприкаянным перекати-поле. Добрая половина этой жизни прошла в бесконечных командировках. Так это называлось официально. Всякий раз, садясь в очередной поезд или самолет, Глеб невольно прощался с Москвою навеки, целиком вверяя себя судьбе. Но каким-то чудом каждый раз неизменно возвращался обратно.

Судьба хранила его. Бог знает, для чего и зачем. Но из года в год не позволяла Глебу прочно и мирно осесть на земле, укорениться и жить как все люди. Да он уже и не мечтал об этом. Раз уж написано ему на роду до конца дней своих оставаться одиноким волком, выходит, так тому и быть. И не стоит искушать судьбу.

Возле нужного вагона скучно топталась на снегу знакомая рыхлая фигура. Цепким своим зрением Глеб приметил ее издали и невольно улыбнулся. В распахнутом на груди шикарном кожаном пальто он выглядел очень импозантно, даже несмотря на объемистую, перевязанную бечевой картонную коробку, которую держал в левой руке.

Не спеша подошел, поставил на относительно сухое и чистое место свою увесистую поклажу, и, глядя в знакомые, округлившиеся от изумления глаза, невозмутимо усмехнулся.

— Здорово, Зинаида! Не признала что ли, сестренка?

Проводница растерянно всплеснула пухлыми руками.

— Мать честная! Глеб?! — и почтительно добавила: — Александрович… Ой, а я-то дура, гляжу: знакомый, вроде человек… — и смущенно улыбнулась: — И правда, не признала…

— Забыла меня, стало быть, — покачал головою Глеб.

— Тебя забудешь… — потупилась проводница, но тотчас спохватилась: — Ой, да что же мы стоим? Проходи в вагон, поднимайся!

В знакомом, до духоты натопленном купе для проводников, пахло как прежде — деревенским теплом и валенками. Устроив под столом свою коробку, Глеб неторопливо присел, лукаво взглянул снизу вверх на смущенное, растроганное лицо проводницы.

— Ну, что, сестренка, прокатимся? — усмехнулся он.

Женщина от полноты чувств зарумянилась.

— Ой, да с тобой хоть на край света…

— Шучу я, — с улыбкой сказал Глеб. — Да ты садись, Зинаида. В ногах правды нет.

Проводница осторожно уселась рядом.

— Дело у меня к тебе, — пояснил Глеб. — Посылочку надо бы передать по адресу. — И небрежно похлопал по верху свою коробку. — Телеграммку-то я уже отстукал. Так что на месте тебя встретят. Хорошие люди. Душевные. Ты уж подсоби, Зинаида.

— Да что ты, в самом деле, — отмахнулась проводница. — Разве я отказываюсь… Не забыл меня — и то счастье…

— Ну уж прямо, — оскалился Глеб и мягко обнял ее полные плечи. — Сама-то как? Развязалась со своим непутевым?

Проводница разом оживилась. Глаза ее взволнованно заблестели.

— Милый ты мой, яхонтовый! — затараторила она. — Это ж ты мне прямо судьбу напророчил! Ясное дело, развязалась… Ну, его, дурака, к лешему… Столько горя я с ним натерпелась! А давеча, как с тобой расстались, познакомилась я с одним человеком. Порядочный такой, непьющий… Одним словом, у меня теперь живет… — потупилась растроганная проводница. — Уж не знаю, как и благодарить тебя, Глеб… Александрович.

— Да будет тебе, сестренка. Я же говорил: у меня глаз — алмаз. Я человека на семь метров вглубь вижу. Сказал — стало быть, так и будет…

Женщина благодарно сжала в ладонях его руку.

— Ой, не смущай ты меня, соколик… Я баба горячая… Как увидала тебя, так сразу сердце и защемило…

— А как же дружок твой задушевный? — усмехнулся Глеб.

Проводница вздохнула.

— Мужик он хороший… Тоже освободился недавно… Жена его бросила. Квартиру отняла… Веселый такой. На все руки мастер…

— Мастер — это хорошо, — кивнул Глеб. — Ты его только до бутылки не допускай.

Женщина испуганно замахала руками.

— Господь с тобою, Глеб! Да лучше я поперек порога костьми лягу! Хватит с меня алкоголиков…

— Вот и славно… Значит, передашь посылочку? — спросил Глеб, подмигнув. — Тут адресок на всякий случай на коробке написан. Иван Петрович и Анисья Михайловна. Да они тебя встретят! Славные старики. Много добра мне сделали…

— Ой, Глеб, да за ради тебя я что хоть…

— А за это я тебя поцелую, — решительно заявил Глеб. — По-братски, родная…

И нежно обняв женщину, крепко поцеловал ее в полные губы.

— Ты не забывай меня, Глебушка, — со слезами на глазах прощалась с ним проводница. — Сколько их перебывало у меня, мужиков… А такой, как ты, один-единственный…

— Ну, будет, сестренка, будет, — успокаивал ее Глеб. — Я хороших людей никогда не забываю. Первое мое житейское правило. Неровен час — свидимся… — Еще раз обнял ее и поцеловал. — Бывай, Зинаида… Не поминай лихом…

И запахнув на груди пальто, гоголем зашагал по платформе.

Впереди был еще один вечер, долгий и никчемный. Чем его, черт побери, заполнить? Опять водка, бабы… Тьфу! С отвращением вспомнив свои последние вечера, Глеб неожиданно подумал, как хорошо было бы сесть сейчас в поезд и уехать куда-нибудь на край света! Вот и на родине уже сто лет не был. Как там родные могилки? Хутор заброшенный? Может, плюнуть на всю эту столичную кутерьму да вернуться к земле? Ведь работал же он после школы трактористом. Недолго правда. Пока в армию не призвали…

Нет, никуда мне теперь из этого ада не вырваться, — безнадежно подумал Глеб, и привычная дневная тоска навалилась на него с новой силой.

Усевшись в машину, он бездумно включил магнитолу. И тотчас с раздражением заглушил, до того противен был вырвавшийся оттуда пронзительный женский голос. И музыки-то путевой не услышишь. Одна пустая шумиха буржуйская. Включил зажигание и лихо смешался с шелестящим, сверкающим огнями бесконечным потоком машин.

Поселившаяся с недавних пор в сердце тоска неотвязно грызла его изнутри. На кой ляд ему все это нужно? Жизнь богатого бездельника опротивела неожиданно быстро. Но вцепившись, держала крепко, мертвой хваткой. Сама мысль, чтобы снова наняться к кому-нибудь в воеводы или охранники казалась Глебу унизительной и ненавистной. Хватит, накрутился шестеренкой в шестерках. Покончено с этим раз и навсегда. Был лишь один человек, с которым он согласился бы теперь иметь дело. Но и того замочили…

Спасибо бате. Благодаря ему, Глеб быстро смекнул, в чем дело. И собственное неожиданное освобождение уже не казалось ему просто чудом. Ведь чудеса способны делать и подлецы. А тех, кто хотел бы насадить его на крючок, чтобы поймать на живца свою желанную рыбку, назвать людьми можно было лишь условно. Глеб всегда глухо ненавидел этих самодовольных, сытых ублюдков, которые, играючи, вершили человеческими судьбами. Будто в шахматы играли. С той лишь разницей, что пешки и ферзи умирали в этой игре по-настоящему. Нет, больше он никому не позволит сделать себя пешкой. Ферзем — еще куда ни шло. Главное — вовремя выйти из игры.

Один неразрешимый вопрос по-прежнему не давал Глебу покоя. Какого черта свалились на него эти легкие деньги? Если бы Князь решил напоследок доверить ему какое-нибудь щекотливое дело, на него давно бы уже вышли и все растолковали. Не беда, что Глеба денно и нощно пасли. Люди Князя тоже не лаптем деланы. Нашли бы способ. Но эта изрядно затянувшаяся неизвестность начинала все заметнее действовать ему не нервы. Одно Глеб знал наверняка: рыпаться самому незачем. Об этом его предупреждал Батя. Да и чутье волчары матерого подсказывало: повремени. Значит, остается ждать. Самое паршивое занятие.

Сам того не желая, Глеб снова прилетел на огни знакомого ночного клуба. Несколько раз уже побывал здесь, хотя и без особого удовольствия. Но делать было нечего. Одинокий и пустой предстоящий вечер сидел у него, как кость в горле.

Оставив машину на охраняемой стоянке, Глеб не спеша разделся и прошел в огромный, прокуренный и многолюдный зал полный музыки и мятущегося света прожекторов. По обыкновению выбрал себе в уголке самый неприметный столик, сел лицом к выходу. Ничего не поделаешь, привычка. Сделал с брезгливой миной заказ и погрузился в безысходную скуку.

Он торчал здесь уже добрых два часа. Ни есть, ни пить, в сущности, не хотелось. То и дело к нему подсаживались какие-нибудь смазливые бабешки. Но уже пресыщенный этим товаром, Глеб лениво отсылал их куда подальше. Его просто тошнило от местной публики.

Впрочем, одна интересная фемина за соседним столиком все же ненароком приглянулась. Как и он ей. Сидела одна, и тоже, очевидно, коротала опостылевший вечер. На вид ей было слегка за тридцать. Лицо умное, выразительное. Глаза усталые и бездонные, как пропасть. Время от времени они случайно встречались взглядами, и, кажется, думали об одном и том же. В конце концов Глеб решил пересесть к ней.

Незнакомка встретила его загадочной улыбкой. Напустив на себя небрежную светскую солидность, Глеб деликатно испросив разрешения, уселся напротив и, закурив, погрузился взглядом в ее глаза. Говорить было не о чем и незачем. Глеба всегда привлекали женщины, с которыми можно было обходиться без слов. Соседка оказалась из их числа.

Они смотрели друг на друга, как завороженные, не отрывая глаз. Долго. Головокружительно долго. Отрешенно курили, изредка поднося к губам высокие бокалы. И молчали. На ее волнистых каштановых волосах переливался и скользил мятущийся свет цветных прожекторов. Обнаженные плечи и глубоко открытая грудь дышали самозабвенной страстью. Им не нужно было даже касаться друг друга. Слившись взглядами, они тотчас утонули в волнах исступленных ласк, томительных и безбрежных.

Где-то в отдалении, точно за снежной стеной, монотонно гремела музыка. На сцене, в блеске лазерных стрел, вдохновенно извивалась в эротических корчах какая-то очередная смазливая стриптизерка. Постепенно сбросила с себя все и, призывно виляя бедрами, гордо прошествовала по залу между столиками. Содом и Гоморра.

Погруженный в пьянящее таинство бестелесного обладания, Глеб даже не сразу почувствовал, как кто-то небрежно похлопал его по плечу и глухо прогудел на ухо:

— Слышь, мужик… Выйдем… Потолковать надо…

Глеб раздраженно поднял голову.

Перед ним стоял широкоплечий бритый молодчик с каменным лицом пещерного человека. Позади угадывались еще двое или трое. А вот это уже интересно.

Невозмутимо улыбнувшись незнакомке, он не спеша поднялся и в сопровождении почетного эскорта вразвалочку зашагал к выходу.

На улице, за углом, его шустро и довольно решительно окружили трое. Впрочем, Глеб сразу занял выгодную позицию, повернувшись спиной к стене, чтобы надежно защитить свой тыл.

— Ну, так о чем базарить будем? — невозмутимо осведомился он, перебирая взглядом угрюмые лица молодчиков.

«Мальчишки, — с сожалением подумал он, не вынимая из карманов руки. — Сопляки…»

И прежде, чем первый и, очевидно, главный из них успел даже рыпнуться — молниеносно развернулся безжалостной пружиной…

На все ушло у него секунды три, не больше.

Один из бритоголовых молчунов с переломленной челюстью кубарем покатился в снег. Другой мешком впечатался в стену и теперь медленно сползал по ней с недоуменным выражением на лице, пустив изо рта кровавую струйку. Третий, отброшенный сокрушительным ударом метра на три, бессильно корчился на снегу, но, завидев медленно приближавшегося к нему Глеба, судорожно вскочил и бросился наутек.

— Шапку надень! Голову застудишь! — бросил ему вслед Глеб. Еще раз с удовлетворением осмотрел место боя и, сунув руки в карманы, не спеша зашагал к автостоянке…

«К черту… Все к черту!» — стиснув зубы, думал он, бешено разгоняя машину по залитому огнями пустынному ночному проспекту.

Через каких-нибудь полчаса он уже был дома. С облегчением сбросил с плеч долой ненавистное кожаное пальто и костюм-тройку. И, швырнув на стол верный рюкзак, принялся собирать свое барахло. Потом позвонил в железнодорожные кассы и заказал себе билет на завтра. Предстояло сделать еще несколько звонков. Но это уже утром. Да устроить машину на стоянку. Хорошо, что он догадался купить автоответчик. Впрочем, те, кому он мог понадобиться, разыщут его и на дне морском. И подождут. Он ждал дольше.

Напоследок он принял душ, смыв с себя всю липкую скверну последних отвратительных недель. Выпил по обыкновению пива и блаженно завалился спать. И вскоре его уже баюкали монотонным перестуком вагонные колеса…

— Как дела Сошников? Чего не звонишь? — с усмешкой осведомился густой самоуверенный голос в трубке.

Усталый невыспавшийся полковник с водянистыми бесцветными глазами напряженно вытянулся в кресле.

— Работаем, товарищ генерал…

— Валяй, докладывай обстановку!

Переложив трубку на другое плечо, полковник спешно закурил и сгреб поближе беспорядочно наваленные на столе бумаги.

— Так… Ясно… — глухо отвечала трубка. — В Женеве говоришь? И когда же он успел?

— В конце октября… Двадцать второго числа, — уточнил полковник.

— Ну и кому же теперь принадлежит этот сейф? — осведомился голос в трубке.

— Пока не удалось установить… Банк не предоставляет информации о своих клиентах… Но тайник находится там. Это мы проверили.

— Ладненько, — задумчиво протянул глухой голос. И со вздохом добавил: — Ох, и телишься же ты, Аркаша. Ох и телишься! В общем так: кончай, браток, муму трахать! Отправляйся туда сам, если понадобится, но вытяни из них имя клиента. Уразумел?

— Так точно, товарищ генерал… Михаил Васильевич…

— Вот так-то лучше, — усмехнулась трубка. — Кто там у тебя еще остался не охвачен?

— Проверяем всех… Из наших остается трое. Одному удалось уйти. Но…

— Георгадзе, небось? Резо?

— Так точно, — вздохнул полковник.

— Эх ты… Такого матерого гада упустил… Ну Да ладно, никуда он от нас не денется… А потаскушек его всех прокамертонили? Туристочка там какая-то у тебя нарисовалась?

— Дубровина. Анастасия Юрьевна, — уточнил полковник, затушив сигарету. — Я лично присутствовал при допросе. Похоже, она действительно ничего не знает.

— Или прикидывается дурочкой. А, Сошников?

— Не исключено… Но мы…

— Погоди, родимый, — перебил глухой голос. — Не пори горячку. С этой дурехой ты всегда успеешь разобраться. Прижмешь ее хорошенько, и ладушки… Ты мне пока Георгадзе ищи. Он один целого батальона таких поблядушек стоит… — и после короткой паузы спросил: — Ну, а коллега наш как поживает? Блестящий профессионал, мать его…

— В последние дни Катаргин заметно нервничал. Ни на какие контакты по-прежнему не выходил. Похоже, заметил наблюдение…

— Как же это ты так оплошал, Аркаша? Не знаешь что ли, с кем дело имеем?

— Знаю, товарищ генерал… Михаил Васильевич. Я уже проинструктировал людей. Впредь сделаем все возможное, чтобы не засветиться.

— Ну, а сейчас он где? Опять, что ли, по девкам поехал? Дорвался парень, ха-ха!

— Сегодня в полдень Катаргин сел в поезд Москва — Воронеж. Сейчас находится в пути. Наши люди там его встретят…

— На родину, стало быть, потянуло, — усмехнулась трубка. — Ну, пусть себе побратается с родиной… Держи меня в курсе, Сошников…

20

Этой весны Настя ждала, словно птица освобождения из ненавистной клетки. Неожиданная темная полоса в ее жизни оказалась слишком долгой и мрачной. Зима, с ее мохнатыми сумрачными днями и морозами, изрядно приложила к этому руку. Но весны оставалось ждать уже недолго. Все чаще в разрывы всклокоченных низких облаков врывалось искрометное солнце. Все настойчивее отпотевали на небе сияющие полыньи чистой и благодатной лазури.

В марте жить и дышать стало уже значительно легче. Всеми обострившимися чувствами Настя с волнением ощущала, что скоро закончится непроглядный и трудный тоннель и блеснет впереди желанный луч надежды.

Разумеется, она не сидела сложа руки. Дел у Насти по-прежнему было невпроворот. Порой она даже удивлялась: откуда брались у нее силы преодолевать все это?

В феврале, сразу после достопамятного скандала, Настя, как и обещала, собравшись духом, решительно подала на развод. Вскоре должно было состояться первое заседание суда. Настя не сомневалась в успехе и надеялась, что ей удастся избежать повторения этой отвратительной процедуры. Константин Сергеевич, похоже, смирился со своей участью и не чинил ей препятствий. Написать заявление о согласии на развод он отказался, однако на суд обещал прийти и отстаивать свои отцовские права. Впрочем, никто их у него и не отнимал. Стиснув зубы, Настя готова была смириться с тем, что временами он на совершенно законных основаниях будет встречаться с дочерью, которая по-прежнему любила его и очень по нему скучала. Но мысль отказаться от развода, переступив через себя ради дочери, даже не приходила Насте в голову, ибо она слишком хорошо представляла себе все последствия такой жертвы.

Как хорошо, что мама, узнав обо всем, без раздумий одобрила ее решение и тем самым помогала Насте сохранять твердость. Мама всегда была для нее самым лучшим и самым искренним другом. Она просто не умела лгать ни себе, ни людям и в дочери с самого детства воспитывала стойкую нетерпимость ко всякого рода лжи. Каким бы исключительно хорошим человеком, при всех его слабостях, ни был Константин Сергеевич, но ведь они с Настей больше не любили друг друга, и незачем было тешить себя бесплодными надеждами на возрождение былой семьи.

Благодаря моральной поддержке матери — иной она при всем желании оказать просто не могла, — Насте мало-помалу удалось справиться с самыми неотложными проблемами. Перевод Зайки в другую школу в середине года, разумеется, дался непросто. Но, решив идти до конца, Настя не отступила, пока не добилась своего и не устроила Зайку в хорошую школу с углубленным изучением английского языка. Зайке, которая поначалу болезненно переживала разрыв с прежними своими одноклассниками и друзьями, вскоре там даже понравилось.

Как и ожидала Настя, дочь быстро освоилась на новом месте. Общительная и уверенная в себе, Зайка никогда не терялась в незнакомой компании и легко нашла свое место среди дворовой детворы. Насте тоже без труда удалось подружиться кое с кем из родителей новых Зайкиных друзей, тем более, что многих из них она знала с детства, поскольку сама выросла в этом дворе, и мучительная проблема, с кем оставлять дочь, когда сама она была занята, постепенно свалилась с Настиных плеч.

Едва успев переехать, они с Зайкой дружно занялись обустройством старой маминой квартирки. С помощью Игоря и его молодой жены немного переставили мебель. Кое-что прикупили и по мере сил занялись ремонтом. Настя хотела, чтобы к возвращению мамы квартира выглядела как новенькая. Особых усилий для этого, впрочем, не потребовалось, поскольку Настя с детства была наделена редкой способностью вносить уют и тепло туда, где она появлялась.

Для начала были куплены новые шторы: легкие, золотистые, с волнистой каймой и витиеватым мелким узором. Затем заменены покрывала на диване и креслах. Выброшен отслуживший свое обшарпанный ящик для обуви и взамен куплена новая красивая тумбочка. Бескорыстный Игорь помог Насте наладить и частично заменить старую сантехнику. И наконец, собравшись с силами, она сама переклеила в комнате обои.

Квартира в одночасье преобразилась. Оставалось только дождаться тепла и помыть изрядно затуманившиеся окна да купить вместо старого паласа новый ковер и, конечно, цветной телевизор. Но на это у Насти пока не хватало денег.

Ежедневно любуясь своей работой, она с волнением предвкушала, как обрадуется мама, переступив порог своего обновленного дома. Как будет здесь хорошо им всем вместе!

Не беда, что для троих квартирка была несколько маловата — для тех, кто искренне друг друга любит, даже теснота не помеха. Благодаря небольшой перестановке, как бы разделившей единственную комнату пополам, Настя приготовила каждому свое уютное гнездышко. Самое большое, со старинным дедушкиным сервантом, письменным столом на львиных ножках, зеленой лампой, креслом-качалкой и множеством памятных фотографий — для мамы. Чуть поменьше, с гардеробом и туалетным столиком, — для себя. И уж вовсе кукольное, с новым стеллажом для игрушек и журнальным столиком для приготовления уроков, досталось Зайке. В отсутствие мамы Настя временно поселилась на ее половине, предоставив дочери свое кресло-кровать. Когда же они снова будут вместе, она купит для Зайки раскладушку.

Обилие неотложных дел помогало Насте справляться с неизбежными приступами одиночества и тоски, которая временами ею овладевала. Когда же делать казалось больше нечего, Настя сама выдумывала себе работу.

Теперь она значительно больше времени проводила в больнице у мамы. За прошедший месяц состояние здоровья Натальи Васильевны хотя особенно и не улучшилось, но зато и к худшему не изменилось. Врачи по-прежнему чудес не обещали, но продолжали делать все возможное. Конечно, мама ужасно устала. Больничная атмосфера подспудно угнетала ее. Наталья Васильевна всегда была человеком общительным и дружелюбным. Больше всего на свете она не любила болеть, поскольку это отнимало у нее живую радость постоянной деятельности. Но ничего не поделаешь. И только визиты дочери и внучки скрашивали ее унылые больничные будни.

Тайком от матери Настя тратила огромные деньги на обеспечение за ней надлежащего ухода, однако не только не жалела, но даже не задумывалась об этом. С помощью знакомых она то и дело старалась достать рекомендованные врачами новые лекарства, стоившие баснословно дорого, консультировалась со специалистами, даже договорилась после выписки устроить маму в санаторий.

Ни времени, ни денег на себя у Насти почти не оставалось. Да ей и ничего не было нужно. Главное, чтобы родные были живы и здоровы. А она уж как-нибудь. Купленные по случаю относительно дешевые чулки или скромный набор косметики доставляли ей большую радость, чем иной моднице — роскошная норковая шуба. Разумеется, Настя не забывала радовать Зайку. Время от времени выкраивала из более чем тощего бюджета небольшую сумму на покупку какой-нибудь милой игрушки: пушистого розового зайца или забавного китайского мишки с полосатым радужным пузичком. Хотела даже купить новую красотку Барби, но Зайка решительно отказалась.

На работе у Насти было пока относительно терпимо. Озабоченный ремонтом своей изрядно пострадавшей машины, новый шеф на время оставил в покое своих подчиненных и не допекал их вечными придирками и унижениями. К ней в кабинет подселили еще одну молоденькую переводчицу, милую и скромную девчушку по имени Лида, которая в случае необходимости выручала Настю с переводом.

Но самом отрадным было то, что вездесущие щупальца кошмарного призрака, с минувшей осени отравлявшего Насте жизнь, как будто наконец оставили ее в покое. Самозваные инквизиторы ее больше не навещали. И зловещие мафиозные круги, похоже, вовсе не интересовались Настей.

Возможно, это был самообман. Потому что чувство тревоги пусть и несколько притупившееся, по-прежнему не оставляло Настю. Спала она плохо. И порой явственно чувствовала на себе чье-то пристальное и неуловимое внимание.

О происшествии в Ницце и ужасных его последствиях Настя, насколько могла, старалась не думать. Воспоминания только растравляли в ее душе боль, которая вдобавок усугублялась необъяснимым чувством вины. Нет, тайная любовь ее не умерла, но робко затаилась в самом сокровенно уголке Настиного сердца. Она упорно не могла, не желала поверить той страшной правде, которую открыли ей инквизиторы. И чем больше проходило времени, тем яснее Настя убеждалась, что она просто не в силах заглушить голос своего сердца, у которого была на сей счет своя потаенная правда.

Кем бы ни был на деле тот, кого в своих наивных мечтах она превратила в доброго волшебника, вечер, проведенный с ним, останется навеки одним из самых чудных мгновений во всей ее горькой и безрадостной жизни. И память эту она никогда не предаст. Даже перед лицом самых немыслимых обвинений. Даже под пыткой. Ибо человека можно растоптать, но невозможно убить его живую любящую душу…

В один из долгожданных теплых мартовских дней с ласковым солнцем и суетливой капелью, Наталья Васильевна неожиданно попросила Настю исполнить одну ее просьбу. Ей зачем-то понадобилась небольшая, инкрустированная серебром старинная шкатулка из слоновой кости, где хранились дорогие семейные реликвии: жалкие остатки принадлежавших некогда ее матери и бабушке золотых и серебряных украшений. В трудные годы с большей их частью пришлось расстаться, и это до сих пор наполняло сердце Натальи Васильевны грустью.

Но и то, что ей чудом удалось сохранить, неизменно вызывало у Насти невыразимое восхищение. Это были изумительные старинные вещи: искусной работы медальоны, кольца, броши, выполненные в изысканно-витиеватом стиле «модерн», любимом Настином стиле начала века.

В детстве эта шкатулка притягивала ее, как магнит, и Настя, росшая на удивление послушной девочкой, с трудом преодолевала минутное искушение заглянуть в нее без разрешения матери. Зато когда такое разрешение бывало ею получено, она часами самозабвенно любовалась красотой восхитительных вещиц, хранивших любовь и тепло ее навсегда ушедших предков, осторожно перекладывала их, даже кое-что примеряла К свадьбе мама подарила Насте некоторые из них. Но Настя наотрез отказалась разделять дивную маленькую коллекцию. И ее украшения хранились до сих пор вместе с остальными.

С величайшими предосторожностями Настя упрятала шкатулку в небольшую, закрепленную на специальном ремне модную сумочку, и под своей рыжей, отороченной белым пушистым мехом дубленкой, тайком принесла в больницу. К счастью, Наталья Васильевна временно оказалась в палате одна, и женщины обставили все так, чтобы в случае неожиданного вторжения можно было тотчас прикрыть шкатулку одеялом.

Приняв из рук Насти свою реликвию, мама любовно повертела ее в руках, полюбовалась перламутровым блеском и серебряными накладками. Потом вынула хранившиеся в бархатном мешочке украшения и, нажав какую-то неприметную кнопку, неожиданно открыла потайное дно, о наличии которого Настя все эти годы даже не подозревала.

Сердце у нее взволнованно затрепетало. На узкой ладони Натальи Васильевны лежало золотое обручальное колечко, на вид вполне современное. Осторожно взяв его в руки, Настя с замиранием принялась разглядывать тончайший, награвированный почти незримой паутинкой узор из двух переплетенных стеблями роз. Работа была удивительно тонкой и изящной. До сих пор Настя не видела ничего подобного. Сгорая от любопытства и необъяснимого благоговения, она подняла на мать изумленный взгляд.

Наталья Васильевна бережно надела кольцо на ее безымянный палец, с которого давно исчезло обручальное кольцо Константина Сергеевича и со вздохом сказала:

— Это кольцо подарил мне твой отец… — Глаза матери затуманились слезами. — Носи его, Настенька, и помни о нас…

От внезапно нахлынувших чувств у Насти закружилась голова. Мать никогда не рассказывала ей об отце. Насте было сказано очень неопределенно, что они рано расстались, и вскоре он умер. Но какая-то вечная недоговоренность все же не давала ее душе покоя. Памятуя о том, какую боль причиняют матери вопросы о ее, Настином отце, она почти не предпринимала попыток проникнуть в эту семейную тайну. Придет время — и мама ей все расскажет. И вот это время пришло.

Нежно взяв ее за руку, Наталья Васильевна взглянула дочери прямо в глаза и с печальной улыбкой заговорила:

— Я никогда не обманывала тебя, девочка… Мы… Мы действительно расстались очень рано и расстались не по своей воле… Но в последние годы я чувствую, я уверена: твой отец жив…

Настя взволнованно проглотила комок. Руки ее нервно теребили край одеяла. Это могло бы показаться невероятным, но все эти безвестные годы Настя тоже смутно ощущала, что ее отец не умер, и рано или поздно они обязательно встретятся. Необычайно бледная, с лихорадочно блестящим взором, она обняла мать за плечи и, затаив дыхание внимала ее рассказу.

— Мы были знакомы с детства. Учились в одной школе. И, конечно, полюбили друг друга. Одноклассники даже называли нас Ромео и Джульетта. Но мы не обижались и никогда не скрывали свои чувства… После школы я собиралась поступить в инженерно-технический, но срезалась на вступительных экзаменах. А он успешно поступил в военное училище. Он был очень красивый, твой отец. И у него было благородное сердце. Как это ни странно, он тоже происходил из бывших дворян, правда, Нижегородской губернии. Это было удивительное совпадение… В стране, где тщательно выпалывались все корни, встретились и полюбили друг друга два необыкновенно близких и по духу и по крови человека… Он учился. Я наконец поступила в институт, мы собирались пожениться после получения дипломов. Но все произошло намного раньше… Мне оставался еще год, а он уже получил офицерские погоны и ждал распределения. Мы так любили друг друга, что… просто не могли больше ждать. Тем более, что впереди, нас ждала временная, как мы считали, разлука. Но вышло все иначе… Ты родилась в 1968… Надеюсь, ты помнишь, что в 1968 случилось?

— Да… — взволнованно прошептала Настя. — Кажется, война в Чехословакии?

— Ну, войной это нельзя назвать, — покачала головой Наталья Васильевна. — Скорее, карательная операция… Так вот: вскоре после выпуска его послали туда, и больше мы не виделись…

— Он погиб? — бездыханно спросила Настя.

— По официальной версии — дезертировал… Просто отказался стрелять в восставший народ… И был якобы за это расстрелян… Так по крайней мере сообщили его родителям… Что тогда началось… Ты и представить себе не можешь! Меня с треском выгнали из института. Забрали все его подарки. Не оставили ни одной фотографии! Бесконечно вызывали и допрашивали. Что я могла ответить? Я даже не знала толком, что вообще там, в Чехословакии происходило. И никто толком не знал. Время было такое… — Наталья Васильевна вздохнула. — У меня отняли все, кроме памяти…

Судорожно сжав руку матери, Настя взволнованно спросила:

— Он жив, мама? Это правда?!

— Спустя несколько лет я разыскала одного его боевого товарища, и тот сообщил мне, что твой отец не просто дезертировал — он перешел на сторону чехов… А когда все это кончилось, его будто бы тайком переправили на Запад…

— И все эти годы ты даже не пыталась его найти?! — едва не задохнувшись, возмутилась Настя.

— Что я могла? — печально вздохнула Наталья Васильевна. — Ведь мы жили за железным занавесом…

— А он? Неужели он не написал тебе после того, как это стало возможно?!

— Наверное, он писал… — согласилась мама. — Но за эти годы мы несколько раз сменили адрес… Родители его, не выдержав травли, умерли прежде, чем стало возможно получать оттуда письма… И вообще, много лет прошло… Быть может, я сама его уже не увижу, — Наталья Васильевна с надеждой взглянула на Настю. — Но ты, моя милая, не теряй надежды… Твой отец жив. Я это чувствую. И он не забыл обо мне. Беда только, что он так ничего и не узнал о твоем существовании… Но, вполне мог и догадаться…

— Как его зовут? — глухо спросила Настя.

— Ильинский… Юрий Андреевич Ильинский… Он был старше меня на два года… Скоро ему должно будет исполниться пятьдесят…

Настя с ужасом представила, каково будет ей разыскать в огромном мире этого неизвестного, но такого родного человека. Нежданная радость внезапно прибавила ей сил.

— Я найду его, мама… Где бы он ни был… Я обязательно его найду! — со слезами прошептала Настя и спрятала лицо на груди матери…

С того дня жизнь ее приобрела новый смысл, томительный и волнующий. По совету матери она написала в Петербург бывшему другу отца. Но тот давно сменил адрес, и Насте предстояло разыскивать его заново. Одновременно в голове у нее созрел авантюрный план, как найти отца с помощью зарубежного русского радио. И хоть подобного рода предприятие уже не сопряжено было с былой опасностью, Насте казалось, что она готова пойти на любые жертвы.

Она бережно носила подаренное мамой обручальное кольцо и ежедневно с улыбкой любовалась его нежным рисунком. Эти сплетенные розы словно согревали ей душу. Наталья Васильевна пояснила, что у Настиного отца был друг, талантливый ювелир-самоучка, который и сделал им к предстоящей свадьбе эти кольца. Подумать только, ведь когда все это случилось, ее отец был моложе, чем она теперь! Поистине, они с мамой были Ромео и Джульетта…

Это трогательное и долгожданное открытие, внесшее в ее жизнь новые хлопоты, неожиданно окрылило Настю. Никогда не сдаваться! Ни при каких обстоятельствах не отступать! Таков будет отныне ее девиз. Чтобы сберечь свою любовь необходимо сражаться, а не просто хранить ее в глухом уголке своей памяти…

Нет, Настя не осуждала мать за бездействие. Выпавшие на долю Натальи Васильевны трудные годы неизбежно наложили на ее душу свой отпечаток. И Настя понимала, что она просто не вправе маму судить. Кроме того, волею судьбы ей самой суждено было пережить нечто подобное. И пусть ее трагическая любовь осталась бесплодной — Настя никому не позволит вычеркнуть ее из своего сердца.

В конце марта снова начались горячие дни. Наталья Васильевна чувствовала себя то лучше, то хуже. На работе приключился полнейший обвал. Вдобавок ко всему, простудилась и слегла Зайка. У Насти попросту не хватало рук поспевать повсюду. А ведь над нею, как дамоклов меч, еще висел злополучный развод.

Соблюдая данное себе самой обещание, она больше не переступала порог квартиры Константина Сергеевича и давно вернула ему ключи. Но запретить ему звонить Зайке она не могла. Тем более, что девочка лежала с температурой. В конце концов, он был ей отец. А когда понемногу улеглось в ее душе ожесточение первых дней, Настю и вовсе перестали раздражать редкие и робкие звонки Константина Сергеевича.

Один раз Настя даже позволила ему навестить больную. В новой роскошной дубленке и очках в золотой оправе, Константин Сергеевич способен был произвести неотразимое впечатление на любую женщину, кроме Насти. Из короткого и весьма поверхностного разговора, она узнала, что дела у бывшего мужа идут исключительно блестяще. Что в скором времени он, возможно, станет директором крупной и перспективной фирмы. И вообще, в жизни его наметились новые, неожиданно приятные перемены. О характере этих перемен Настя, с присущей ей интуицией, легко догадалась и мысленно пожелала бывшему мужу счастья в новом браке. Она была незлопамятна. Тем более, что Константин Сергеевич был деликатен, старался никак не задеть ее чувства.

Однажды утром Настю разбудил непривычно ранний телефонный звонок. Спросонья сняв трубку, она не сразу поняла смысл того, что ей было сказано.

— Алло! — с раздражением повторил сквозь отдаленный треск крайне озабоченный и деловитый женский голос и попросил подтвердить, верно ли набран Настин телефонный номер.

— Да… — глухо ответила Настя и с захолонувшим сердцем села на постели.

— Дубровина Наталья Васильевна кем вам приходится? — спросила трубка и тотчас женский голос на том конце провода нервно бросил в сторону: — Говорю же, в шестой палате!

— Мама… — чуть слышно произнесла Настя, чувствуя, что язык у нее немеет и по всему телу разливается могильный холод.

Трубка вздохнула.

— Скончалась ваша мама… В пять часов утра… Примите соболезнования…

Голос в трубке продолжал озабоченно говорить что-то, но Настя ничего больше не слышала. В глазах у нее потемнело. Сердце в груди остановилось. И она замертво рухнула на подушку…

21

Настя сидела у окна, перед старинным настольным зеркалом, закрытым маминой черной шалью.

Уже третий день все зеркала в доме были наглухо закрыты черным.

За окном победно светило солнце. Весело тарабанила по карнизу искристая весенняя капель. На ветвях оживившихся деревьев, словно ошалелые, звонко чивиликали стайки воробьев.

В квартире стоял несусветный хаос. Мебель была беспорядочно передвинута. Старый выцветший палас свернут и поставлен в угол. На потускневшем стертом паркете темнели многочисленные засохшие следы грязных подошв. На письменном столе перед Настей, в полной до краев чугунной пепельнице корчились десятки окурков. Пеплом был запорошен стоявший посреди комнаты большой обеденный стол, с беспорядочным нагромождением наспех перемытой посуды. Под ним тускло поблескивали батареи пустых бутылок.

Неподвижная Настя слушала и не слышала веселый трезвон весенней капели. В своей лоснящейся черной водолазке и плиссированной черной юбке она была необычайно красива, несмотря на мертвенную бледность осунувшегося лица и сухой блеск бессонных синих глаз, в которых не осталось больше ни слезинки. В руке у нее, вытянув кверху голубоватую, нервно вибрирующую струнку дыма, позабыто тлела очередная сигарета. Едва ли Настя сумела бы точно сказать, сколько она выкурила их за последние дни, а сколько, вот так же незаметно догорело в руке. Затушив сигарету, она машинально доставала из пачки следующую и бездумно прикуривала ее. Горло у Насти пересохло. В груди царила холодная безжизненная пустота.

Перед ее внутренним взором проходили разрозненные, наплывающие друг на друга смутные картины событий этих последних дней, которые Настя провела, будто под гипнозом, в каком-то полубесчувственном состоянии. Все происходило само собой. Она лишь участвовала в этом, как статистка.

Перед нею снова предстала железная дверь больничного морга с лаконичной деревянной табличкой: «ВЫДАЧА ТРУПОВ с… до…»

Настя даже явственно ощутила леденящий душу больничный запах смерти, ее неотступное пронзительное дыхание. Снова увидела запрокинутое лицо матери. После смерти выражение страдания изгладилось с этого лица, а взамен проступили на нем умиротворение и тишина. Казалось, от него исходил теперь таинственный свет вечности.

Мелькая, словно на экране телевизора, проходили перед Настей разнообразные живые лица. Врачей. Больничных сестер. Маминых подруг. Ее собственных друзей, коллег и знакомых. Все они что-то смущенно говорили ей. Пожимали ее безжизненную руку. Она не различала слов. Лишь какое-то отдаленное бормотание.

Потом, затмив собою все остальные, всплыло перед нею одутловатое, похожее на распаренное коровье вымя неприступно-надменное женское лицо в кабинете какой-то неизбежной конторы, ведающей постоянной пропиской мертвецов на московских кладбищах. Сама Настя попросту не разыскала бы этой проклятой конторы. Спасибо старой школьной подруге, которая буквально отвела ее туда за руку. Оглушенная случившимся, Настя долго не могла понять: чего от нее хотят? Почему невозможно без невыносимых унизительных объяснений подписать необходимые бумаги?! Увы, таков был неумолимый порядок. И Насте пришлось заплетающимся языком мучительно объяснять этому идолу, жуткому лицу, отчего ее мама имеет полное право обрести покой не в Митино, как ей настойчиво предлагали, а рядом со своими родителями, на кладбище Донского монастыря. Бесстыдно упрятав глаза за дымчатыми позолоченными очками, коровье вымя равнодушно бубнило Насте, что захоронения в центре Москвы производятся лишь по специальному разрешению и прозрачно намекала, каким именно образом она могла бы упомянутое разрешение получить. Возмущенная этим, подруга схватила Настины бумаги и напрямую сломилась к вышестоящему начальнику. И только благодаря ей необходимое разрешение было с грехом пополам получено. Выходя из кабинета, Настя не могла не заметить растерянные, залитые слезами лица одетых в траур людей, которые уже либо получили подобный отказ, либо ожидали его. Подруга откровенно по-русски выругалась. Поистине, в этой стране живые могут завидовать мертвым!

После этого сквозь мельтешащее месиво туманных картин и лиц медленно проступило трепетное пламя свечи, которую Настя держала перед собою в оцепеневшей руке. Молодой благообразный священник с монотонной торжественностью читал над гробом новопреставленной рабы Божией Натальи дивные слова последнего канона на исход души из тела.

— Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшей рабе твоей… И сотвори ей вечную память!..

Жалобно позвякивало в руке у него небольшое серебряное кадило. В клубах благовонного дыма белело над краем багряного гроба невозмутимое мамино лицо. Гулко отдавалось под сводами монастырского собора проникновенное ангельское пение:

— Вечная па-амять… Веч-на-я!..

Пронзая душу, скорбно глядели на Настю темные лики высоких древних образов, перед которыми теплились свечи…

И, осторожно поддерживаемая под руки, снова шатко ступала она по зернисто-влажному снегу вслед за печально плывущим гробом. Хрипло орало воронье среди столетних черных лип и кленов монастырского кладбища, над кровавыми откосами древних сумрачных стен и башен.

В ритуальном зале старенького крематория Настя в последний раз склонилась над тихим лицом матери; робко поцеловала холодные безответные губы и окостеневший лоб. В эти минуты трудно, невозможно было поверить, что, спустя мгновение, закрытая крышка гроба навеки скроет от нее это родное лицо. Мама как будто уснула и неприметно улыбалась во сне. Чему она улыбалась? Что хотела сказать дочери на прощание?!

Судорожно прижимая к груди руки, Настя смотрела, как под звуки траурной музыки мамин гроб неотвратимо погружается в отверзшуюся бездну. Господи, неужели все это происходит с нею наяву? Это какое-то наваждение! Смерти нет и не может быть! Мама, мамочка, проснись!..

Дальнейшее Настя помнила смутно. В табачном дыму проплывали перед нею невнятные картины унылого застолья. И снова лица, объятия, слезы… Снова отдаленные слова, сочувственные прикосновения чужих рук, зеркало на стене, задрапированное черным… Стоящий на стуле большой фотопортрет Натальи Васильевны, с символической неполной рюмкой, которую ей уже не суждено осушить… Путающийся под ногами, жалкий и потерянный Томми; его тонкий, заунывно прощальный скулеж… Беспорядочная гора чужих пальто и шуб в прихожей и на диване… Хлещущая на кухне горячая вода… Хруст разбитого стекла под ногами… Резкий тошнотворный запах водки…

Внезапно из всего этого бессмысленного хаоса вынырнуло недоуменное Зайкино лицо; перед тем, как отец на несколько дней увез ее к себе, она все спрашивала Настю настойчиво:

— Мама, ну, скажи, что с бабушкой?.. А когда она приедет?

Только на третий день Настя постепенно начала выходить из овладевшего ею полузабытья. Было утро. Все последние ночи Настя спала не раздеваясь. Изможденное тело ломила безжалостная усталость, заметно побаливала отяжелевшая голова.

Приняв душ, Настя машинально вытерла и хорошенько расчесала свои роскошные волосы, затем переоделась и села за письменный стол у окна.

Взгляд ее туманно скользил по стене, от одной потускневшей старинной фотографии к другой; перебирал дорогие сердцу лица в расставленных на столе застекленных рамках.

Вот ее прадед: задумчивый изящный красавец с мужественными усиками, в кожаной куртке и глянцевитом шлеме авиатора.

Он же под винтом своего боевого «Ньюпора»: стройный, грознобровый, в новеньком мундире поручика, с парадом георгиевских крестов поперек груди.

А вот он рядом с невестой. Она в старомодном воздушном платье, с огромным бантом в волосах, сидит в плетеном кресле, задумчиво подперев кулачком милое кукольное личико; позади он, неуловимо похожий на Лермонтова — гордо стоит, положив руку на эфес сабли.

Прабабушка Зоя, простоволосая, в скромном ситцевом платье, какие носили в двадцатые годы, с грустной улыбкой держит на коленях четырехлетнюю дочь в аллее Тверского бульвара. Позади, за отрешенной фигурой Пушкина, смутно белеет шатровая звонница Страстного монастыря.

Бабушка в студенческие годы: вокруг головы тяжелыми кольцами косы и лукавая, несколько вызывающая улыбка.

Мамин отец в полевой офицерской форме времен войны. Усталое, изборожденное ранними морщинами обветренное лицо, грустные задумчивые глаза. Мама говорила, что на войне он писал стихи. Кое-что даже напечатали во фронтовых газетах.

Дедушка с бабушкой, оба в белом, на палубе речного теплохода. Солнечные улыбки на загорелых лицах. Позади — война. Впереди — недолгая и не такая уж счастливая жизнь.

Мама, совсем еще крошка, под наброшенным на нее кем-то в шутку дедушкиным парадным кителем с целым иконостасом орденов и медалей, стоит, задумчиво округлив наивные глаза, на вращающейся табуретке у старинного немецкого пианино. Через несколько лет, после смерти родителей, маме пришлось его продать, как и множество других памятных вещей.

Опять мама — с годовалой Настей на руках. Скорбная и тихая, как мадонна. В глазах — невыразимая тоска.

Настя-первоклассница с огромным букетом цветов. Смущенно куксится, надувая губы. На сбитых коленках ссадины. За плечами огромный ранец.

Она же — выпускница английской спецшколы: озорная, смеющаяся, в белом платье, на плече золотая коса, — грациозно восседает на парапете набережной Москвы-реки. Снимал, конечно, Димка, влюбленный в нее одноклассник. Теперь в Америке живет.

И, наконец, мама с Зайкой, удивительно похожей на маленькую Настю. У дочери пухлые щечки и плюшевый мишка на руках…

Перебирая взглядом фотографии, Настя невольно думала, как необъяснимо странно устроена жизнь. Все самое близкое и дорогое в ней — мимолетно и недолговечно. И только память, передаваясь от сердца к сердцу, хранит бессмертную любовь давно умолкших сердец.

Где теперь пребывают души любимых ею людей? В каких недоступных мирах странствуют? Видят ли, слышат ли, знают ли о ней?! Как хорошо, если за гранью жизни и смерти действительно существует иной мир, чуждый страданиям и тревогам, мир, где все они рано или поздно соединятся и будут счастливы так, как невозможно быть счастливым на этой грешной и скорбной земле. И неужели все это лишь мечта? Бесцельный и призрачный самообман?! Но с этим Настя смириться не могла. Любимые не умирают! Нужно только верить в это — верить всем сердцем, всей душой…

Сняв с безымянного пальца мамино обручальное кольцо, Настя долго разглядывала его тонкий искусный рисунок. Сколько лет она считала своего отца умершим! Но в сокровенной глубине души так и не смогла до конца поверить в его смерть. Не эта ли ее потаенная вера теперь воскресила отца к жизни?! Рано или поздно им непременно суждено встретиться. Не беда, что они с отцом никогда не видели друг друга. Таинственный зов сердца неизбежно соединит их в тот волнующий и долгожданный момент. Жаль только, что мама этого уже не увидит. А впрочем…

В эту минуту Настя неожиданно поняла, чего так не хватало ей все эти последние тяжко-горькие дни. Музыки! С тех пор, как сердце ее окаменело, пораженное вестью о смерти матери, в ее душе воцарилась холодная, безответная тишина. И теперь тишина эта казалась ей невыносимой, как могила.

Поднявшись из-за стола, Настя смахнула пыль со старой маминой радиолы. Включила ее. Задумчивой рукой перебрала в секретере потертые конверты с такими же старыми пластинками. Вот то, что ей сейчас нужно. И, поставив черный диск, Настя в ожидании замерла, опустившись в кресло.

Послышалось шепелявое монотонное потрескивание, похожее на тихое дыхание костра. Потом в отдалении всколыхнулась волна мягких наплывающих звуков. И вскоре нежный чарующий голос проникновенно запел:

— А…ве, Мари-и-я…

Сердце ее взволнованно забилось. И душа ее, встрепенувшись, отбросила прочь тяжкое бремя мертвящей бесчувственной тишины, томительно отозвалась эхом на зов льющихся, будто из вечности, божественных звуков.

Это было как чудо, как озарение, как молитва!

И с наваждением побежденной тьмы бесследно рассеялись овладевшие Настей уныние и тоска. Сердце ее, понемногу оттаивая, вновь ощутило бодрящий прилив жизненных сил, волнующее и благодатное дыхание бытия.

Смерти нет! Она — ложь! И тот, кто придумал ее — лжец! Не существует на свете такой силы, которая могла бы победить жизнь. Заглушить ее вечную и прекрасную песню, ниспосланную свыше, как эта волшебная музыка!

«Аве, Мария!..»

Пластинка давно кончилась, проигрыватель с легким щелчком отключился, а Настя все сидела в забытьи, вдохновенно запрокинув голову на спинку кресла. По щекам ее вновь заструились слезы. Но теперь это были уже светлые слезы радости. Настя с облегчением вздохнула. Нужно было начинать новую жизнь. Ведь у нее еще все впереди. И все будет хорошо. Теперь она это знала наверное.

Снова усевшись за стол, она осторожно сняла с зеркала мамину черную шаль и с удивлением увидела свое измученное просветленное лицо. Как она за эти дни изменилась! Осунулась и… повзрослела. Даже в глазах появилась какая-то новая глубина. И… печаль… Как на той маминой фотографии, где она неуловимо похожа на мадонну.

Но было в ее новом облике что-то лишнее, оставшееся от прежней, безвозвратно канувшей в небытие жизни. И Настя долго не могла понять, что именно? Потом, присмотревшись, горько усмехнулась. И, перебросив на грудь тяжелую золотую косу, бесстрастной рукой вынула из ящика стола острые мамины портняжные ножницы…

Когда все было кончено и длинные поблескивающие пряди дождем осыпались на пол, Настя медленно взбила свои короткие волнистые волосы и сразу узнала себя — новую, ожившую.

Изрядно затянувшееся детство кончилось. Впереди у нее была другая, совершенно чуждая прежней жизнь. И Настя вступала в нее без сожаления о безвозвратном прошлом.

Слезы на щеках у нее давно высохли. Не так мучительна была теперь боль утраты. Настя все сидела и сидела за столом, завороженно разглядывая себя в зеркало.

Потом она встала. Улыбнувшись весеннему солнцу, настежь распахнула пыльное окно. Вдохнула полной грудью живой, кружащий голову воздух. И снова поставила пластинку. Но теперь уже другую, с русскими романсами, которые так любила ее мама.

В открытое окно врывалась мелодичным трезвоном капель и беззаботный щебет воробьиных стай. Тугими парусами надувались легкие занавески. И неповторимый голос пел из своего живого бессмертия:

…Лучей твоих волшебной силою

Вся жизнь моя озарена —

Умру ли я, ты над могилою

Гори, сияй, моя звезда!..

Часть вторая

1

Критический период уготовано пережить каждому человеку. Пережить мучительно и трудно. На то он и критический период. Время, когда с высоты прожитых лет можно бесстрастно предугадать итог всей своей жизни. На этом заколдованном перекрестке сомнений и раздумий еще можно порой сделать поворот, но изменить предначертанный путь — сложно, слишком сложно…

Аркадий Аркадьевич Сошников, торжественно отметив сорок второй в своей жизни день рождения, вступил как раз в этот критический период с глубоким душевным разочарованием. Нельзя сказать, что прожитые им годы он считал совершенно бесплодными и бесцельными, но, будь на то его воля, — несомненно предпочел бы избрать другую жизненную дорогу.

Запоздалые сожаления основательно усугублялись тем, что изначально в выборе своего пути Аркадий Аркадьевич был несвободен — зависел от воли родителей, вернее, от отцовской воли. Отдавший всю свою жизнь служению родине в ее железных внутренних органах, Сошников-старший и слышать не хотел, чтобы сын осмелился избрать какое-либо иное поприще. А поползновения к тому у сына намечались, и очень серьезные.

В детстве Аркадий Аркадьевич был тихим, не в меру мечтательным отроком, много и самозабвенно читал и втайне решил посвятить свою жизнь служению литературно музе. По окончании школы намеревался даже поступить в знаменитый Литературный институт на Тверском бульваре. И, надо полагать, добился бы своего, поскольку действительно обладал определенным литературным дарованием. Что однозначно засвидетельствовал исход творческого конкурса, по результатам которого Аркадий Сошников был допущен к вступительным экзаменам. А это, заметьте, удавалось далеко не многим! Разумеется, теперь та наивная детская повесть о первой любви, с которой он решился штурмовать вершину литературного Олимпа, представлялась Аркадию Аркадьевичу не более чем шуткой, однако, согласитесь реальный шанс изменить свою судьбу у него был, и шанс многообещающий.

Но воля родителей, не пожелавших и слышать о появлении в семье новоявленного писателя, то есть, человека профессии легкомысленной и в общественном отношении небезопасной, — была непреклонна. И пришлось Аркадию Аркадьевичу, стиснув зубы, поступить в весьма престижное закрытое учебное заведение, кующее железные кадры верных защитников родины. И поступить, разумеется, по протекции.

С тех пор прошло немало лет. Аркадий Аркадьевич добился несомненных успехов на навязанном ему поприще. Добиться еще больших мешал угнездившийся в душе коварный червь сомнения. По-прежнему Аркадия Аркадьевича потаенно привлекала богемная литературная жизнь, ее веселая беззаботная праздность. И, конечно, дерзкая перспектива добиться успеха, со всеми вытекающими из этого удовольствиями.

Но, увы, раз уж судьба сыграла с ним такую злую и жестокую шутку, приходилось несостоявшемуся литератору поневоле совершать восхождение к другой, куда более многообещающей вершине, так, впрочем, и не ставшей в глазах Аркадия Аркадьевича привлекательной.

До недавних пор служба, со всеми ее тревогами и тяготами, не казалась полковнику Сошникову слишком обременительной. Он делал свое дело. Медленно, но верно поднимался под чутким руководством прежнего начальника, давнишнего и доброго друга отца. Работа была почти незаметная и вполне мирная. Аналитические размышления, доклады, бумажки…

Но несколько лет назад во всем железном заведении произошла основательная и болезненная перетряска и… Аркадий Аркадьевич, опять-таки против собственной воли, оказался в совершенно другом отделе, под руководством куда более требовательного и взыскательного начальника. Так что поневоле ему пришлось оставить прекраснодушные мечты о мирном достижении основательной пенсии, и, мобилизовав все силы, взяться за новую, изрядно претящую его натуре работу.

Дела, за которые он теперь отвечал, отравляли жизнь не только Аркадию Аркадьевичу, но и многим куда более значительным людям — персонам государственного масштаба. И главное — ни отказаться, ни увильнуть от этих дел он просто не мог, поскольку заслуженный его родитель скоропостижно скончался, а вместе с ним — и прежние высокие связи… Приходилось выпутываться самому. А именно этого, в силу своего характера, Аркадий Аркадьевич, как назло, делать не умел. И потому вынужден был бессильно плыть по течению, рискуя при малейшей оплошности быть безжалостно выброшенным на берег.

Положение его в немалой степени осложнялось еще и мучительными семейными проблемами. Если с женой у Аркадия Аркадьевича всегда были мир и любовь, то единственная и, к несчастью, горячо любимая дочь вот уже добрый десяток лет преподносила родителям сюрприз за сюрпризом. Изрядно избалованная и почти неуправляемая, она, задолго до совершеннолетия, превратилась для Аркадия Аркадьевича в постоянную головную боль, с которой он бессилен был что-либо поделать. Сколько сил и средств было потрачено, чтобы девчонка с грехом пополам закончила школу и поступила в институт, сколько нервов! Так нате вам — едва закончив первый курс, эта маленькая стерва наотрез отказывалась учиться дальше, связалась с настоящим человеческим отребьем и безоглядно покатилась прямиком в пропасть.

Если к неизбежным закидонам переходного возраста несчастным родителям еще кое-как удалось привыкнуть, то последние «достижения» дочери окончательно ввергли их в беспросветное отчаяние. Мало им было бесконечных мальчиков, с которыми дочка путалась едва ли не с тринадцати лет, многодневных исчезновений из дома, украденных у родителей и беззаботно растраченных денег, скандалов и оскорблений, неизбежно сопровождавших семейные сцены. Теперь ко всему этому добавились еще и наркотики! И мало того — совершенно немыслимое и вопиющее бесстыдство, угрожавшее не только основам семьи, но и самой карьере Аркадия Аркадьевича. Дело в том, что после многочисленных любительских фотопроб, от которых у бедного отца чуть было не случился инфаркт, а мать надолго слегла с нервным расстройством, нежно любимая дочь заявила, что намерена стать фотомоделью. И какие-то услужливые мерзавцы уже организовали ей протекцию в российском издании скандально знаменитого «Пентхауза»!

Этого, при всей своей природной мягкости, Аркадий Аркадьевич просто не вправе был допустить. И с помощью своего нового начальника решил во что бы то ни стало предотвратить назревавшую катастрофу…

Разумеется, будь у него возможность, полковник Сошников предпочел бы сохранить свое горе в тайне. Но беда в том, что таковой возможности в Аркадия Аркадьевича не было. Вернее, ее откровенно и безоговорочно отнял у него нынешний шеф, надежно наживив безропотную жертву на крючок.

Это был совершенно непроницаемый и непредсказуемый человек старорежимной большевистской закалки. Ни при каких обстоятельствах Аркадий Аркадьевич не способен был бы сказать наверняка, что творится в тяжелой розово-лысой голове нового начальника, а равно и предугадать его ближайшие поступки. Старик был хитер, как лиса, и коварен, как Макиавелли. При этом бесцеремонно груб, изощренно безжалостен, совершенно беспринципен и, как назло, обладал огромными связями. Но самое отвратительное для Аркадия Аркадьевича заключалось в том, что, раз обнаружив его тайные слабости, новый начальник цинично играл на них, прикрывая свою игру эдакой снисходительно-отеческой заботой о подчиненном. Чего стоило одно это возмутительно-насмешливое «Аркаша»!

Неуместно интеллигентские черты характера доставили полковнику Сошникову немало хлопот за годы работы в органах. Но если раньше дело ограничивалось почти необидным подтруниванием, то теперь жить и работать становилось попросту невыносимо. А работать было нужно. И не только потому, что Аркадия Аркадьевича отнюдь не радовала вполне реальная перспектива оказаться безработным в сорок с небольшим лет. Но еще и оттого, что его порядком затянуло то дело, которое он нынче вынужден был вести и которое вконец его измучило. Да-да, затянуло!

Что ни говори, Аркадий Аркадьевич был натурой увлекающейся. Каждое новое поручение он исполнял так, словно писал захватывающий детективный роман, где сам был и главным действующим лицом и автором. И хоть желанной литературной славы занятие это ему не приносило, Аркадий Аркадьевич с неизменным интересом всякий раз доводил дело до конца, убеждая себя в том, что приобретает и шлифует необходимый писательский опыт. Что ни говори, а сюжетов для творчества у него было предостаточно. И каких сюжетов!

Взять хотя бы этот, последний. Совершенно головокружительный сюжет, со множеством неожиданных поворотов, с непредсказуемым исходом, тем более тревожным, Что на карту была поставлена его собственная многолетняя карьера.

Итак: в одном из швейцарских банков (теперь уже окончательно ясно, в каком именно) Аркадию Аркадьевичу предстояло ювелирно открыть сейф, содержащий нечто такое, отчего у очень высокопоставленных мужей начиналось болезненное головокружение. Не стоит упоминать, скольких невероятных усилий стоили полковнику Сошникову поиски этого злополучного сейфа. Он, к счастью, расплачивался здесь только нервами, а ведь кто-то — и собственной жизнью! Разумеется, Аркадий Аркадьевич не имел отношения к грязной изнанке этого опасного дела. За всю свою жизнь он и мухи не обидел. Но, будучи одним из ответственных за исход всей операции, вынужден был направлять разящие удары своих «мухобоев».

Сюжет осложнялся тем, что после многочисленных и досадно затянувших все дело промахов, полковник Сошников просто не имел больше права на ошибку, о чем ему однозначно дали понять в высоком кабинете с портретом президента России. И, наконец, самое трудное заключалось в том, что ключом к проклятому сейфу был — человек! Не исключено даже, сам ничего об этом не подозревающий…

Тот, кто задумал и блестяще разыграл весь этот виртуозный гамбит, давно гнил в могиле — участь, которую, необходимо признаться, вполне заслужил. Прояснить же сложившуюся на доске неразрешимую комбинацию способны были очень немногие; и этих немногих, увы, по ходу дела оставалось все меньше. Так что комбинация прояснялась лишь частично. Остальное — и самое главное — Аркадий Аркадьевич должен был доделать сам. В чем к настоящему моменту у него наметились и неоспоримые успехи. Недоставало одного — ключа. Вернее, ключей было несколько. Полковнику Сошникову предстояло не ошибиться в выборе.

Удобно устроившись в кресле, Аркадий Аркадьевич задумчиво закурил и рассеянно оглядел разложенные на столе материалы дела. Чего тут только не было: бесчисленные бумаги, документы, фотографии, журналы и газеты, архивные папки, мелкие вещдоки и видеокассеты. Слева, под рукой, удобно располагался кассетный магнитофон, с тщательно подобранными записями, и японский моноблок, на экране которого беззвучно крутилась очередная пленка.

Разумеется, Аркадий Аркадьевич давно уже знал наизусть содержание этих неотрежиссированных фильмов. Как помнил и все бесконечные разговоры на аудиокассетах. Но ясности в деле от этого не прибавилось. Наоборот, неизбежно возникали сомнения и путаница. Необходимо было сосредоточиться и хорошенько подумать. С этой целью он даже удалил из кабинета всех своих подчиненных и распорядился без крайней необходимости его не беспокоить. Однако желанной ясности в голове по-прежнему не было. С мучительной грустью Аркадий Аркадьевич возвращался в мыслях к дочери, думал о жене, которая из-за всей этой мерзости до срока издергалась и постарела. Может быть, все дело в том, что сам он уже почти два года не был в отпуске? Одно отчасти скрашивало безрадостную картину его нынешнего существования: недавно в свободное от работы время полковник Сошников наконец взялся писать давно задуманный детективный роман, который, в случае неблагополучного исхода операции и неотвратимых последствий, намеревался предложить какому-нибудь из многочисленных издательств, тиражирующих подобного рода чтиво. Роман получался как будто неплохо. Беда только — времени не хватало. Зато с каким удовольствием и одобрением помогала жена, набиравшая текст на компьютере и вносившая необходимую правку в его произведение. Эх, если бы у него появилась возможность бросить все и основательно засесть за сочинительскую работу! Аркадий Аркадьевич был уверен, что с его опытом и знаниями он в короткий срок сделал бы себе в литературе имя и, что немаловажно, изрядно поправил бы неустойчивое финансовое положение семьи… Мечты, мечты — где ваша сладость?..

На экране видеомагнитофона в различных мизансценах то и дело появлялся один и тот же человек: средних лет неулыбчивый крепкий мужчина с простым русским лицом и настороженными пронзительными глазами. Вот уже несколько месяцев этот молодчик с блеском подлинного профессионала водил за нос десятки его подчиненных и самого Аркадия Аркадьевича. Он как будто издевался над ними! Чего стоили хотя бы переставленные в туалет подслушивающие устройства! А сколько раз он играючи уходил из поля зрения всевидящих видеокамер или от бдительных глаз наружки! Поистине это был мастер. Матерый и скрытный волк. Самое же досадное состояло в том, что этот опытный хищник не делал ровным счетом ничего подозрительного! Просто гулял в свое удовольствие и наслаждался жизнью. Дело нехитрое, особенно, если звенят в кармане дармовые денежки…

Правда, после своего возвращения в Москву из родных палестин, где он самозабвенно предавался ностальгическим воспоминаниям и тонул в мутных волнах самогона, парень успел снюхаться кое с кем из ближайших людей и охранников некоторых крупных мафиози, но опять-таки не предпринимал никаких действий. Очевидно, предвидя скорый конец своего легкого богатства, заранее зондировал почву насчет работы. Благо многие из его прежних сослуживцев теперь успешно ошивались в этих сомнительных сферах. Туда ему и дорога. Рано или поздно неизбежно получит пулю, которая на каждого из них уже отлита. Если, конечно, не придется до этого разбираться с ним с помощью хладнокровных «мухобоев». А это при нынешнем положении дел могло случиться в любую минуту.

Сказать по-правде, этот самоуверенный тип изрядно Аркадию Аркадьевичу надоел. Но, похоже, у старика были относительно него свои, далеко идущие планы. Ну и черт с ним! И полковник Сошников с раздражением выключил видеозапись. В любом случае Катаргин не мог быть невольным ключом к швейцарскому сейфу — с его помощью можно было этот ключ лишь раздобыть. Однако нельзя сказать, чтобы хитроумный волчара стремился помочь следствию…

После минутного раздумья Аркадий Аркадьевич, затушив сигарету, взял со стола и запустил другую видеокассету. На сей раз героиней была женщина. Красивая и молодая. Из тех, в которых можно было запросто влюбиться без памяти. Впрочем, подобное в планы Аркадия Аркадьевича отнюдь не входило.

Со времени первого, еще заочного знакомства с ней, полковник Сошников узнал об этой особе куда больше, нежели она сама о себе знала. Как и полагалось, он перво-наперво изучил ее дело, которое было оперативно сколочено его бравыми орлами. Картина выходила, мягко выражаясь, занимательная.

На первый взгляд все выглядело вполне заурядно. Бывшая учительница английского языка. Ныне — скромная переводчица в небольшой торговой фирме. Никаких подозрительных связей, знакомств, поступков. Тишь да гладь, если не считать личной жизни. Недавно похоронила мать и развелась с мужем. Имеет дочь восьми лет. Невинная овечка, и только!

Но, если копнуть поглубже, если присмотреться, если подумать, то милая эта овечка не представлялась больше такой уж белоснежно-невинной.

Начать с того, что была она дочерью изменника родины. Незаконной дочерью, о существовании которой папаша, скорее всего, и не подозревал. Правда, теперь подобное происхождение преступным не считалось, но тень по-прежнему отбрасывало изрядную. Аркадий Аркадьевич уже распорядился проверить, чем занимается ныне ее отец, мирно живущий себе в славном городе Нью-Йорке, и с интересом ожидал результатов.

Чем же так необъяснимо подозрительна была ему эта особа? Да именно тем, что среди других подозреваемых казалась самой незаметной!

Тщательно запротоколированная и основательно изученная история ее знакомства с объектом могла бы послужить идеальным сюжетом для любовной мелодрамы. Главным образом, — именно потому, что на первый взгляд выглядела вполне невинно. Просто роковая случайность! И во время единственного допроса Аркадий Аркадьевич даже поймал себя на мысли, что почти готов в эту трогательную сказку поверить. И поверил бы, будь он писателем, а не ответственным сотрудником государственной безопасности. Но должность обязывала его к сомнениям. И сомнения эти заставляли полковника Сотникова снова и снова просматривать надоевшую видеозапись.

Вот она выходит из дома — бывшего дома, у метро «Коломенская», — озабоченная, пасмурная. Одета скромно, но со вкусом. Походка легкая, изящная. Во всем ее облике вообще неуловимо сказывается порода. Девица-то из бывших! В прежние времена с ней, разумеется, не стали бы церемониться. Одна родословная могла бы послужить идеальным основанием для ареста и более чем пристрастного допроса. Старик в молодости в одночасье выбил бы из нее правду, это несомненно. Но времена нынче не те. И при каждом ответственном шаге необходимо оглядываться на шутовскую вывеску демократии…

Вот гуляет во дворе с дочерью. Увлекшись, как девчонка, самозабвенно лепит вместе с нею снежную бабу. Какая идиллия! А между тем, в семье уже назревает развод. Вот надменная самодовольная физиономия ее мужа. Неужели девчонка не догадывалась, что этот кретин так откровенно и нагло ей изменяет?! В таком случае, как сказано в одном известном романе, она либо святая, либо дура…

Кстати, негласное наблюдение за мужем не принесло никаких результатов. Равно как и анализ его личного дела. Нет, гражданин Квашнин К. С. может быть однозначно вычеркнут из списка вероятных сообщников подозреваемой. Странный он человек: променял молодую красивую жену на перезрелую великосветскую мегеру с весьма сомнительной репутацией. Но это, как говорится, дело вкуса. Впрочем, со временем его, несомненно, ожидает изрядный и неожиданный сюрприз…

Подозреваемая курит в больничном дворе. Очевидно, неминуемая смерть матери доставляла ей глубокие и мучительные страдания.

Похороны… Зачем это снимали? Аркадии Аркадьевич невольно испытал сочувствие горю молодой женщины. Не стоило все-таки так откровенно заглядывать в ее личную жизнь. Тем более, что она ничего не скрывала.

На последних кадрах появилось окно дома, где теперь жила подозреваемая. Вот она отрешенно сидит у окна. В лице ни кровинки. В глазах — бездна отчаяния. О чем она думала? Конечно, не о своих отношениях с объектом, которых, в сущности, не было. Смерть матери — страшное горе. Полковник Сошников знал это по себе.

Стоп! Отчего произошла такая странная перемена в ее настроении?! Подозреваемая даже немного улыбнулась. Что она вспомнила? Чему радуется? Может быть, в предвкушении долгожданной встречи с папашей?! Не исключено, что тот заявится за ней из Америки. Изменник родины…

Глядя на экран, Аркадий Аркадьевич сожалел лишь о том, что нынешняя техника, при всем ее совершенстве, пока не позволяет проникнуть в сокровенные мысли человека, основательно и всесторонне прощупать его изнутри и разом во всем разобраться. Ну, ничего, доживем и до этого…

Выключив видеомагнитофон, Аркадий Аркадьевич еще долго проглядывал стенограмму памятного допроса. Неторопливо перебирал большие глянцевые фотографии подозреваемой, сделанные очень профессионально, в самые ответственные моменты ее жизни. Или просто случайные. На всех снимках она была проста и естественна. Никаких воровских взглядов, никаких тайных мыслей. Удивительно! Разумеется, в последнее время вокруг нее была создана необходимая атмосфера. Но и в этих незаурядных обстоятельствах она вела себя как совершенно невинный человек. Но чем более очевидной представлялась стороннему наблюдателю ее полная невиновность, тем больший интерес — профессиональный, конечно, вызывала подозреваемая у Аркадия Аркадьевича.

Пожалуй, теперь пришло время серьезно поговорить. После смерти матери подозреваемой дали немного оправиться. Несмотря на трудности, она сумела в одиночку основательно устроить свою жизнь, что несомненно свидетельствовало о наличии у нее твердого характера. Что ж, попробуем еще раз. А если заупрямится, придется применять чрезвычайные меры…

Как человек, не лишенный интеллигентности, Аркадий Аркадьевич был убежденным противником всякой чрезвычайщины. Но что ж делать, если обстоятельства неумолимо вынуждают его… В конце концов, он действует не по своей воле. И вся ответственность за последствия целиком и полностью ляжет не на него, а на вышестоящие, как говорится, инстанции. Одно плохо: что бы ни случилось, виноват будет он, стрелочник, исполнитель. Значит, необходимо действовать как можно более хладнокровно и обдуманно.

И все-таки странно, почему эта женщина необъяснимо вызывает у него симпатию?!

2

Глеб вдруг почувствовал, что охвачен весенним настроением.

Быть может, причиной тому было долгожданное тепло, с приходом которого бесследно исчезли грядные следы опостылевшей зимы; или проклюнувшаяся на деревьях яркая зелень; или необъятное синее небо, распахнувшееся вширь над ожившей и помолодевшей землей; или прогремевшая сегодня над Москвою первая гроза…

Или, может, просто в жизни его наступил перелом, когда горести и тяготы минувших дней понемногу забываются, а будущее постепенно приобретает светлые и волнующие очертания, как солнечно-дымчатые весенние дали?

С неиспытанной доселе силой ему захотелось жить. Не уныло существовать в одинокой клетке безрадостных будней, но вдохнуть полной грудью головокружительный воздух жизни, очертя голову броситься в ее стремительную реку.

К черту опротивевшее болото, в которое его зашвырнула судьба. Все к черту! Начать новую жизнь никогда не поздно. Даже если тебе за сорок.

Поездка на родину окончательно убедила Глеба, что невозможно идти вперед, глядя назад. Что ему по силам все в своей жизни изменить. Главное, не предаваться унынию и сомнениям. И тогда надежда — этот компас земной, — обязательно выведет тебя на новую, неизведанную дорогу.

На руинах родного гнезда Глеба с неожиданной силой пронзила мысль о том, как прекрасен и непомерно велик окружающий его мир, а он до сих пор не видел даже и десятой его части!

Вольная ширь родной великорусской равнины необъяснимым образом сделалась ему тесной. И вернувшись в Москву, Глеб впервые с удивлением подумал, что, в сущности, ничто не мешает ему бросить все и уехать за границу. Разумеется, на время. Ибо всерьез даже помыслить не мог о жизни без России.

Деньги у него, пусть и небольшие по мировым масштабам, но были. При желании он легко мог бы заработать и еще. А все остальное — это, как говорится, дело техники. Во всяком деле прежде всего необходимо решиться. И Глеб был уже на грани подобного решения.

Одно вынуждало его томительно медлить: по сей день Глеб так и не узнал, какое дело намеревался поручить ему Князь незадолго до своей смерти. В существовании такого дела он почти не сомневался. Князь никогда не бросал деньги на ветер. И хоть Глеб за верную службу был достоин и большего, выданный ему щедрый аванс несомненно не являлся последним княжеским подарком.

Изо дня в день, из месяца в месяц Глеб терпеливо ждал. Бессмысленное это занятие порядком изматывало его, и душа и тело нетерпеливо жаждали действия. Но время тянулось, а никто по-прежнему не выходил с ним на контакт. И, похоже, вовсе не интересовался им. Если, конечно, не считать тех безмозглых шерлокхолмсов, которые тщетно пытались его пасти, наивно, видимо, полагая, что он не замечает их неотступной опеки.

Как бы не так! Глеб просто от нечего делать подыгрывал им. То и дело позволял себе без особой необходимости уходить от слежки, разжигая тем самым пылкий охотничий азарт преследователей и приятно щекоча себе нервы. Они были перед ним все равно что слепые щенки, наглые и самоуверенные. Но все равно такая рискованная игра доставляла Глебу своеобразное удовольствие.

Это для них он сделал вид, что снюхался с известными мафиози — так, безо всякой конкретной цели. Пусть ребятки поломают себе головы, какого черта ему это понадобилось. Сделав молниеносный бросок, он зарывался в логово и выжидал. А связи, пусть и весьма поверхностные, могут пригодиться в любом случае.

В тот день он в каком-то весеннем угаре бесцельно колесил по городу. Гроза застигла его на Самотечной площади, и Глеб с приятным волнением наблюдал полнокровное буйство стихии. Все Садовое кольцо в одночасье превратилось в реку. С помраченного неба самозабвенно хлестал обломный ливень. Поминутно сыпались отовсюду громовые раскаты. И от всего этого стало необъяснимо весело.

Свернув на Цветной бульвар, Глеб прижался к бровке тротуара и припарковал машину. Кругом творилось что-то немыслимое. Ошалевший народ метался под дождем в тщетных поисках укромного места. Но найти его удавалось немногим. Косые зигзаги молний нервно полосовали небо. Было темно и жутковато. Но где-то за кулисами этой стихийной вакханалии уже угадывалось ликующее победное солнце.

И через каких-нибудь десять минут внезапно наступило просветление Рассеченные пронзительными лучами дождевые космы рассеялись, и обновленный мир предстал перед Глебом в свежей пленительной красоте. Заблистали стекла и крыши. С облегчением вздохнули насытившиеся влагой деревья. Весело и шумно засуетились вылизанные до глянцевитого блеска толпы разноцветных машин, упрямо преодолевавших мутное половодье. И светлые беспричинные улыбки появились на лицах людей: тех, что с комфортом наслаждались зрелищем в своих машинах, и тех, что еще несмело выбирались из случайных укрытий.

Две озорные, насквозь промокшие девчонки, держа в руках туфельки, с визгом и хохотом неслись вскачь через гигантскую лужу. Длинные волосы их слиплись. Выстиранные дождем юбки и блузки бесстыдно облепили тугие гибкие фигуры.

Сам не зная почему, Глеб весело им посигналил и с улыбкой призывно поманил рукой. Хохотушки оказались не из робких, и, поскольку дождь еще лил, с бесшабашным шумом юркнули к нему в машину.

Сказать по правде, Глеб даже не ожидал от себя подобного мальчишества. Но ни минуты не раскаивался в своем поступке. Ибо внезапно ощутил, как годы, несносимым бременем лежащие у него на плечах, бесследно улетучиваются, словно побежденные солнцем грозовые облака.

Знакомство вышло сообразно моменту веселым и непринужденным. С первого взгляда Глеб без труда определил, чем занимались в жизни эти беззаботные создания. Но с облегчением подумал, что неожиданное приключение как нельзя лучше скрасит остаток этого во всех отношениях замечательного весеннего дня.

Новые подружки Глеба словно сошли со страниц соответствующего привозного журнала: красивые, гривастые, длинноногие, полногрудые с блудливыми озорными глазами и поистине непомерными запросами. Один вечер с ними обошелся Глебу дороже, чем все его мимолетные увлечения последних месяцев. Но девчонки того стоили. В сущности, писюхи были еще совсем зеленые. Обоим на вид не больше двадцати. Но дело свое знали профессионально. В чем Глеб очень скоро получил возможность убедиться. Но для начала решил основательно разогреть и душу, и тело.

Прежде всего он выдал своим мокрым русалкам чистое махровое полотенце, которое давно купил и на всякий случай возил с собою в машине. Затем тут же, на Самотеке, более чем щедро затарился шампанским — поступок, заслуживший у Вики и Веры, поочередно вытиравших насухо свои роскошные гривы, восторженное одобрение. Предстояло лишь определить маршрут совместного нескучного путешествия. Но тут мнения разделились. Девицы, перебивая друг друга, бурно заспорили, разрываясь между дискотекой и рестораном. В конце концов, сытый по горло их бестолковой куриной перебранкой, Глеб вынужден был решительно взять дело в свои руки и предложил с ветерком прокатиться за город.

Пикник на обочине удался на славу. По дороге пришлось несколько раз остановиться, чтобы запастись продуктами. Кроме того, Глеб зачем-то купил хохотушкам дурацкие воздушные шары, которые едва поместились в машину: одной — круглого поросенка, другой — Микки-мауса. И, конечно, не забыл о сладостях и мороженом.

Километрах в тридцати от Москвы Глеб уверенно зарулил в могучий сосновый лес и после бесшабашной тряски по изуверской лесной дороге интуитивно нашел просто изумительное место: солнечную зеленую поляну на берегу живописного небольшого озера, чистую, а главное, совершенно безлюдную.

Вскоре посреди ее уже полыхал огромный костер. Глеб, усевшись на пенек, вдохновенно священнодействовал, нанизывая на ореховые прутья сочную мякоть купленных в кулинарии шашлыков. Из открытой нараспашку машины пронзительно гремела музыка. Вооружившись туристским топориком, девчонки учинили неподалеку сокрушительный лесоповал, сопровождавшийся взрывами хохота и визгом. Потом принялись за первые весенние цветы, которыми была щедро украшена прогретая солнцем лесная поляна.

День уже клонился к закату, когда над пламенеющим углями костром хлопнула первая бутылка шампанского, и начался пир. Глеб, заслуживший восторженное одобрение за великолепный шашлык, изрядно разошелся и безудержно травил неугомонным подружкам крепкие анекдоты и подобающие случаю застольные тосты — в этом он был непревзойденный мастер. Вика и Вера оказались на удивление компанейскими девчонками. Глебу оставалось лишь сожалеть, что, будучи за рулем, он волей-неволей должен был придерживаться хоть умеренной, но трезвости.

Ближе к вечеру, после того, как совместными усилиями была истреблена едва ли не половина наличного продуктового запаса и примерно треть спиртного — на поляне, в кровавых сполохах догорающего костра, начались танцы, неизбежно перешедшие в откровенный стриптиз. Несмотря на явный недостаток публики, подогретые шампанским озорные красотки исполнили перед Глебом какое-то вакхическое действо с вопиюще лесбийским оттенком. Девчонки старались вовсю. Ни один мужчина при виде их не сумел бы остаться равнодушным. Глеб с трудом преодолевал настойчивое желание к ним присоединиться.

А пока он решался, подружки совместными усилиями решительно затащили его в озеро, вода которого была еще порядком холодна, и, на ходу стаскивая со своей жертвы одежду, уже намерились было заняться любовью, как неожиданный свет фар ощупью подбиравшейся к противоположному берегу автомашины спугнул всю честную компанию.

Усадив стиптизерок в машину, Глеб с азартом прирожденного автогонщика повез их к себе домой. Перебравшаяся вперед Вика, смакуя огромный банан, то и дело норовила скользнуть непрошеной рукой Глебу в джинсы. То же самое, обливаясь шампанским, с которым ей было непосильно расстаться, пыталась проделать и Вера, чувствовавшая себя одиноко и неуютно на заднем сидении. И только чудо да отменное мастерство Глеба спасли гуляк от неминуемой автокатастрофы…

Прибыв на место, все трое, чумазые и прокоптившиеся у костра дружно плюхнулись в ванну. И тут уж Глебу пришлось не на шутку жарко. Блаженствуя в душистой, пахнущей дорогим шампунем горячей воде, среди зыбких сугробов пузырящейся мыльной пены, он чувствовал себя настоящим восточным владыкой, в райской нирване своего гарема. Новоявленные молодые наложницы наперебой изощренно ублажали его с таким неудержимым пылом, будто немало лет подряд не имели дела с мужчинами. Между делом его успели помыть и щедро напоить шампанским. Из переполненной ванны, где шумная троица так замечательно проводила время, поминутно хлестала водопадом вода. К счастью, квартира располагалась на первом этаже, значит, неизбежному затоплению рисковали подвергнуться только подвальные крысы.

И вот, в самый разгар веселья Глеб каким-то неизъяснимым чутьем уловил совершенно неразличимые в шуме и гаме телефонные трели. Его нынешний номер знали лишь несколько человек, и то с ними Глеб, по взаимному соглашению, связывался сам. Неужели это от Князя?!

К невыразимому огорчению неугомонных подружек, Глеб решительно выбрался из ванны, завернулся в хозяйский халат и поспешно зашлепал в комнату.

— Слушаю… — глухо прогудел он в трубку не своим голосом.

— Гамарджоба, братишка! — необъяснимо близко усмехнулся в ответ, точно воскреснув из небытия, знакомый голос с кавказским акцентом.

— Резо… — вздрогнув от неожиданности, удивился Глеб. — Ты?!

И тотчас в Голове бешено закружился хоровод мыслей.

— А ты думал кто, ха-ха! Господь Бог, что ли?! — обрадовался грузин. — Здравствуй, дорогой… Как я рад, что ты жив, слушай…

— Резо! — с тревогой спохватился Глеб. — Погоди!..

— Не суетись, дорогой, — уверенно перебил близкий голос. — Я все знаю… Ты мне лучше расскажи, как живешь, хорошо устроился?

— Да неплохо вроде, — взволнованно ответил Глеб. — Слышь. Резо, телефон у меня что-то барахлит, — попытался он предупредить собеседника им обоим известным приемом. — Может, я тебе перезвоню?

— Зачем беспокоишься, дорогой? — невозмутимо усмехнулся собеседник. — Хорошему человеку телефон не помеха… Так где ты живешь? — Глеб озабоченно ответил. — А… Хорошее место… На набережной, говоришь… Молодец, братишка… А из окна у тебя как, хороший вид? — неожиданно спросил грузин. — Небо из окна видно?

— А как же! — смекнув что к чему, улыбнулся Глеб и осторожно подошел к окну.

— Это хорошо… — обрадовалась трубка. — Надо жить так, чтобы из окна всегда было видно небо… И горы…

В комнате было темно; Глеб, не рискуя выдать себя, тихо отвернул занавеску и тотчас заметил стремительный силуэт припаркованной у обочины набережной иномарки. В ответ машина коротко блеснула фарами. Вот оно что! Ну, слава Богу…

— Слушай, братишка, — с сожалением вздохнул грузин. — Я тут проездом… Времени у меня нет… Больше говорить не могу… Позвоню тебе как-нибудь еще… Если живой буду… — И, усмехнувшись, добавил: — Как я буду рад тебя видеть, слушай… Ну, будь здоров!.. — И повесил трубку.

Едва не споткнувшись о телефонный провод, Глеб поставил аппарат на место и принялся лихорадочно одеваться. Необходимо было успеть прежде, чем эти шерлокхолмсы вычислят, откуда был сделан звонок. И Глеб уложился быстро, как по сигналу тревоги.

Прежде чем выскочить из квартиры, он напоследок заглянул в ванную. Утопая в сугробах истаивающей мыльной пены, девчонки самозабвенно целовались. Вот и славно. Значит, пока обойдутся без него. И, незамеченный, прикрыв за собою дверь, Глеб, словно кошка, стремительно выскользнул на улицу.

Правая передняя дверь иномарки — кажется, это была БМВ, — была уже заранее приоткрыта. Бесшумной тенью юркнув в темный салон, Глеб, замирая от волнения, сразу узнал знакомый улыбчивый блеск черных глаз. И тотчас угодил в могучие объятия грузина.

— Ну, здравствуй, братишка… — с облегчением вздохнул, обнимая его, хозяин машины.

— Гамарджоба… — глухо ответил Глеб. И оба крепко, по-братски расцеловались.

Через минуту, стремительно сорвавшись с места, новенькая БМВ уже птицей летела вдоль набережной. Потом резко повернула на оживленный ночной проспект и растворилась в море огней Москвы.

3

Среди ночи Настю опять разбудил внезапный телефонный звонок.

Резкий, хотя и приглушенный звук — аппарат у мамы был старый, — дребезжащим сверлом вонзился в ее дремлющее сознание и буквально подбросил Настю на постели. Спящая Зайка недовольно захныкала во сне. Но прежде, чем она успела проснуться, Настя лихорадочно сдернула трубку и… Ответом на ее затянувшееся бездыханное молчание была леденящая душу зловещая тишина.

Так продолжалось уже вторую неделю. Сначала Настя решила, что это обычная телефонная история. Подобное нередко случалось с нею и раньше, в квартире Константина Сергеевича, и бывший муж с ворчанием выдирал аппарат из розетки. Но пугающие молчаливые звонки стали раздаваться все чаще: то через день-два, то каждую ночь. Неизвестный хулиган как будто знал, что отсутствие в Настиной квартире телефонной розетки не позволяет ей выключить аппарат, и безнаказанно пользовался этим. Пораженная откровенной наглостью телефонного террора, Настя поначалу негодовала. Но, позвонив на станцию, где ей равнодушно отказались помочь, поняла, что дело серьезное. И происходящее вскоре перестало казаться ей просто ночным хулиганством.

Выход был прост: надо купить розетку и без промедления ее установить. Однако осуществление этого плана натолкнулось на неожиданные препятствия. Приобрести необходимую вещь Насте удалось без труда, а вот установить розетку в квартире оказалось значительно сложнее. И не только по причине Настиной технической безграмотности.

Несколько дней подряд на телефонной станции ей отвечали, что мастер непременно придет и даже указывали время. Затем стали удивляться и раздражаться. И наконец, заявив, что заказанная работа давно выполнена, недвусмысленно посоветовали не морочить людям головы.

Это было уму непостижимо! Изо дня в день, прибегая к различным хитроумным уловкам, Настя отпрашивалась с работы и ждала телефонного мастера. Но тот упорно не появлялся. И каждую ночь она вскакивала в холодном поту от очередного молчаливого звонка.

Настя оказалась в дурацкой ситуации. Столько нервов из-за какого-то пустяка! Можно было как всегда обратиться за помощью к Игорю. Но в конце апреля охранник внезапно уволился из «Клариссы». Вдобавок ко всему, у него заболела жена. И Насте, которая и без того злоупотребляла расположением парня, показалось совестно беспокоить его в такое время…

Кто бы ни был звонивший, он без труда добился своего. Вскоре Настина жизнь стала сплошным кошмаром. На работу она приходила издерганная и невыспавшаяся. Соображала и переводила рассеянно, как сомнамбула. И ежедневно рисковала вылететь на улицу. Рассчитывать на милосердие нового шефа по-прежнему не приходилось. А в таких нелепых обстоятельствах и подавно! Слава Богу, что выручала ее Лида — молодая и отзывчивая коллега-переводчица, недавно пришедшая в «Клариссу».

Убедившись, что происходящее не просто невинное хулиганство, Настя совершенно утратила душевный покой. Угрозы самозваных инквизиторов, похоже, начинали сбываться. Какие-то темные силы неотвратимо плели вокруг Насти свою сеть, а ей как назло не к кому было обратиться за помощью! Разумеется, она боялась не за себя, хотя вряд ли ей когда-то было хуже. Но Зайка… «Поймите, Анастасия Юрьевна, речь идет не только о вашей собственной судьбе, но и о судьбе ваших близких…» И эти прощальные слова молодого инквизитора жгли ее изнутри, словно каленое железо.

Только теперь Настя поняла, что та зловещая угроза была более, чем серьезной. Если с ней самой что-то случится — какая участь ждет ее бедную девочку?! После смерти Натальи Васильевны, они с Зайкой остались совершенно одни! Разумеется, был жив-здоров и вполне благоденствовал Константин Сергеевич. Но представить себе дочь в роли нелюбимой падчерицы в новой семье своего родного отца, было для Насти хуже мучительной смерти.

Ежедневно, расставшись с Зайкой, Настя тряслась, как в лихорадке. Ведь девочка вынуждена была одна возвращаться домой из школы и порой проводить долгие часы в пустой квартире. Со слезами на глазах Настя умоляла родителей новых Зайкиных подружек присматривать за девочкой. И хоть это были добрые, сердечные люди, они все же были чужими, и по вполне понятным причинам не в состоянии были уделять Зайке столько же времени, сколько и собственным детям.

Последние тягостные часы рабочего дня Настя неизменно проводила у телефона. Она постоянно звонила Зайке домой или к соседям, дабы лишний раз убедиться, что с дочерью ничего не случилось. Но куда страшнее были неотступно преследовавшие Настю кошмарные видения, где главной и единственной жертвой почему-то всегда оказывалась Зайка. К несчастью, у Насти с раннего детства было удивительно живое воображение…

Единственным человеком, которому удавалось благополучно сохранять хладнокровие в этой жуткой ситуации, была, как ни странно, сама Зайка. Смерть бабушки, которую, несмотря на все уловки, невозможно было долго от нее скрывать, подействовала на девочку неожиданным образом. Она как будто повзрослела и насторожилась, поняв, что у жизни, помимо светлой, есть и другая, неведомая ей, темная сторона. Но вместо детского страха у Зайки начал вырабатываться не по возрасту философский взгляд на вещи. К слову сказать, она уже легко и довольно быстро читала, главным образом, благодаря настойчивости Натальи Васильевны, которая, едва внучке исполнилось пять лет, начала увлеченно учить ее различать и складывать буквы. В первом классе Зайка заметно опережала многих своих сверстников, и вообще, чтение очень рано сделалось одним из ее излюбленных занятий. В этом девочка очень походила на свою маму и бабушку.

Однажды, вернувшись домой пораньше, Настя с ужасом обнаружила Зайку в слезах, а на столе — раскрытый первый том «Войны и мира»! Поначалу от неожиданности у нее даже язык отнялся. Но разговорившись с дочерью, Настя убедилась, что девочка действительно сумела невесть каким образом этот том прочитать, и теперь безутешно оплакивала смерть любимого ею князя Андрея! Чтобы утешить ребенка, Настя невольно была вынуждена разрешить Зайке читать дальше и убедиться самой, что ее любимый герой выжил. Как жаль, что подобное чудо не могло произойти с бабушкой! Но, очевидно, благодаря этой книге, девочка перенесла ее смерть удивительно мужественно, и больше не задавала Насте наивных детских вопросов.

Дочь оказалась превосходным конспиратором. При мамочке она делала вид, что самозабвенно читает сказки. Но, оставшись в одиночестве — состояние, в котором девочка, к сожалению, пребывала часто, слишком часто, — неизменно украдкой совершала экскурсии в притягательный мир взрослой литературы. По этой причине Насте пришлось изрядно перетасовать обширную мамину библиотеку, которая в свое время служила и ей таким же запретно притягательным средством к познанию мира. Пришлось спрятать на антресоли некоторые любовные романы, в том числе Золя, Мопассана и, конечно «Любовника леди Чаттерлей». Впрочем, едва ли подобные меры предосторожности способны были надолго остановить Зайку. И Настя решила, что лучше уж она сама рано или поздно «откроет» их дочери с соответствующими объяснениями…

Начало телефонного террора застигло Настю как гром среди ясного неба. За прошедшее после смерти матери время она понемногу успокоилась и втайне лелеяла надежду, что мрачные тучи, невесть почему сгустившиеся вокруг нее за эту зиму, начинают рассеиваться. Но не тут-то было! Вскоре Настя была окончательно убеждена, что в ближайшее время в покое ее не оставят. Но хуже всего было то, что никто не мог сказать ей, сколько все это может продлиться.

Настя стала нервной, подозрительной, замкнутой. Необъяснимое чувство беззащитности перед какой-то зловещей всевидящей силой ни на минуту не оставляло ее. Эта темная сила, казалось, преследовала Настю повсюду. Никогда прежде ей не приходилось настороженно коситься на окружавших ее людей; с опаской оглядываться — не преследует ли ее кто-нибудь на темной улице; не заглядывает ли в окна или, прикрывшись газетой, не изучает ее тайком в вагоне метро… Каждый случайный взгляд, жест, необъяснимая усмешка незнакомого человека вызывали у Насти сердцебиение. А истерический визг тормозов остановившейся неподалеку автомашины или обступившие ее у края платформы подземки угрюмые бритоголовые молодчики в кожаных куртках и вовсе повергали ее в дрожь. Порой Насте начинало казаться, что ее незаметно, но целенаправленно сводят с ума, лишают малейшей воли к сопротивлению, ничего при этом не предпринимая. Преследуют, как преступницу или иностранную шпионку! А ведь так и до палаты номер шесть недалеко…

Но страшнее всего были ночи. Долгие. Бессонные. Одинокие. Малейший звук: будь то рваный хлопок подъездной двери ли тяжелые шаги на лестнице, поскрипывание половиц наверху или шорох ветра в кустах под окном, — выводили ее из равновесия. А теперь еще эти ужасные звонки! Уповать оставалось, пожалуй, только на Бога. И лежа в холодной постели, Настя с замиранием сердечным шептала молитвы.

В ту ночь, едва она успела дрожащей рукой положить трубку и выйти на кухню покурить, как тотчас раздался повторный звонок. Настя в ужасе метнулась к телефону. Несносный аппарат как будто намертво приковывал ее к себе постоянной угрозой разбудить Зайку. Господи, что угодно, только не это!

Затаив дыхание, Настя осторожно сняла трубку и поднесла ее к уху. В ночной тишине слышалось лишь отдаленное потрескивание и глухой волнообразный шум, будто кто-то молчаливо дышал в трубку.

Внезапно, когда Настя уже подняла руку, намереваясь робко нажать на рычаг и накрыть телефон огромной маминой подушкой, в трубке послышался язвительный злобный смешок, и необыкновенно близкий незнакомый мужской голос презрительно бросил:

— Молчишь, стерва?.. Ну, молчи, молчи… Скоро совсем заткнешься!..

И тотчас посыпались короткие гудки отбоя.

Похолодевшая и неподвижная, Настя долго стояла с трубкой в руке, борясь с непосильным головокружением, предшествующим обмороку. Потом кое-как добралась до аптечки и судорожно накапала валокордина.

Звонков в эту ночь больше не было. Но и заснуть она больше не могла. Впрочем, Настя даже и не предпринимала таких попыток. Завернувшись в дубленку поверх ночной рубашки, она до рассвета просидела в каком-то бесчувственном оцепенении на кухне. Мыслей не было. Только мертвенная свинцовая усталость обреченной жертвы.

Наконец с нею заговорили. Наконец она внятно услышала голос своих мучителей. Наконец ей однозначно предрекли неизбежную участь. И, трясясь в бессильном ознобе, Настя молила небо лишь об одном: чтобы мучения ее поскорее закончились…

В этом полугипнотическом состоянии, будто в ожидании казни, Настя провела весь долгий и бессмысленный день. А возвращаясь домой, посреди улицы споткнулась на ровном месте и упала. До онемения ушибла правое колено. Какие-то добрые люди подняли ее, усадили на скамейку. Настя не помнила, каким чудом она добралась до дома. Кажется, кто-то едва ли не под руку сопровождал ее от «Измайловского парка», где случилось несчастье. Она даже не запомнила: мужчина это был или женщина?

Пока Настя тщетно искала в развороченной сумочке ключ, которого там и быть не могло, поскольку он лежал в кармане ее модной ветровки, наверху послышались шаги. И вскоре по лестнице не спеша спустился высокий невзрачный мужчина с дешевым дипломатом.

— Здравствуйте. Вы здесь живете? — приветливо спросил он, глядя в бескровное Настино лицо. Ключ выпал из ее онемевшей руки и жалобно зазвенел.

Незнакомый мужчина тотчас нагнулся и мягко вложил его в Настину руку.

— А я с телефонной станции, — невесть почему улыбнулся он. — Уже заходил к вам сегодня… Дома девочка, но она мне не открыла… — добавил он, пожав плечами. — И правильно сделала. Мало ли кто по подъездам шатается… Вы позволите войти? — очень любезно осведомился мужчина.

Постепенно до Насти дошел смысл его слов: «А я с телефонной станции…» И хоть мастера она уже несколько дней не вызывала, Настя принялась машинально отпирать дверь, потом отступила и позволила незнакомцу войти в квартиру.

В прихожей стояла Зайка с недоверчиво ворчащим Томми на руках. И, увидев ее, Настя вздохнула с облегчением. Встретив недоуменный взгляд дочери, она тихо сказала:

— Зоя, дай дяде тапочки…

Дело в том, что, войдя в квартиру, телефонный мастер, вопреки обыкновению, принялся смущенно расшнуровывать ботинки. И это почему-то успокоило и отрезвило Настю.

— Пожалуйста… — сказала Зайка, выполнив просьбу матери.

Незнакомец в ответ улыбнулся и деловито спросил:

— Ну, так где у вас телефон?

По-прежнему не выпуская из рук Томми, Зайка проводила его к аппарату, рядом с которым уже не один день лежала на тумбочке злополучная розетка.

— Тю! — усмехнулся мужчина. — Да это пара пустяков… Пять минут — и все будет готово!

Оцепеневшая Настя молча наблюдала за ним из прихожей. Кажется, это действительно был телефонный мастер. Во всяком случае, глядя на то, как он невозмутимо раскрыл свой дипломат, вынул оттуда отвертку, перочинный ножик и моток изоляционной ленты, Настя поймала себя на мысли, что по-видимому, незнакомец вовсе не собирается ее убивать. По крайней мере, в ближайшие минуты.

— Что с тобой, мамочка? Тебе плохо?! — спросила Зайка, озабоченно взирая на нее снизу вверх.

Настя вздрогнула и наконец-то расслабилась.

— Да… То есть, нет… Все хорошо, детка… — ответила она, пытаясь улыбнуться. Но дочь, похоже, все равно ей не поверила.

Телефонист, как и было обещано, без особого труда управился с работой если не за пять, то самое большее за десять минут. Вынул и снова вставил вилку в розетку. Потом небрежным пальцем навертел на диске сотню и проверил свои наручные часы.

— Все в порядке! — с мягкой улыбкой сказал он, взглянув на Настю. — Теперь в случае чего вы сможете его выключить…

Все это время Настя стояла, не шелохнувшись, у стены.

Это улыбчивое «в случае чего» неожиданно заставило ее вздрогнуть. Пока незнакомец деловито собирал свой дипломат, она с затаенным волнением вглядывалась в его лицо, пытаясь понять: где она могла видеть этого человека раньше?!

Внезапно телефонный мастер вскинул голову, и Настя снова встретила взгляд его водянистых цепких глаз, в которых по непонятной причине больше не было льда, а светились искреннее дружелюбие и… необъяснимое сочувствие к ней!

«Нет… Не может быть!» — холодея, подумала Настя.

Это был один из ее инквизиторов.

— Все в порядке, Анастасия Юрьевна, — приветливо улыбнулся он, приблизившись к ней. — Но, прежде чем уйти, я вынужден буду задать вам несколько вопросов… Кстати, может быть, мы с вами чайку попьем?

Проглотив комок, Настя опустила глаза и обреченно прошла на кухню.

4

Они беседовали уже долгих два часа; беседовали вполне мирно, почти по-домашнему. Настя ужасно устала и с трудом подбирала слова, с трудом понимала то, что ей говорили, о чем спрашивали. Все это время ее не покидало странное чувство абсурдности происходящего, его полной бессмысленности. О, если бы все это был сон! Единственное, о чем она тогда бы могла мечтать — это поскорее проснуться. Но абсурд и реальность настолько перепутались в Настиной голове, что разобраться в них, по крайней мере теперь, не было никакой возможности.

Представившись Аркадием Аркадьевичем, незваный гость заговорил с Настей на удивление мягко и дружелюбно, так что застольная их беседа ничем не напоминала предшествующий мучительный допрос. Для начала он обезоружил Настю неожиданным подтверждением своего к ней сочувствия.

— Почему вы не позвонили нам, Анастасия Юрьевна? — с печальной улыбкой упрекнул ее он. — Ведь у вас неприятности… По долгу службы мне удалось узнать, что какие-то неизвестные лица терроризируют вас ночными звонками… Вам угрожали?

Настя тяжело вздохнула и опустила голову на руки.

— Я понимаю, — согласился он. — Вам неприятно, что мы вынуждены были… Но это необходимо для вашей же безопасности… В прошлую нашу встречу мой коллега предупредил вас, что человек, с которым вы имели несчастье познакомиться, чрезвычайно опасен. Вернее, был опасен, — не без удовлетворения подчеркнул он. — Но даже его смерть не в состоянии предотвратить непредсказуемых последствий этого опрометчивого и опасного знакомства…

Настя молча хрустнула пальцами. В самом деле, почему она им не позвонила?! Ведь ей настоятельно советовали, почти по-дружески предлагали искреннюю помощь! Беда лишь, что помощь эта была бы отнюдь не бескорыстной…

Подняв на гостя потухшие, измученные глаза, Настя, чуть не плача, прошептала:

— Прошу вас… Я ничего… Ничего не понимаю…

— Не сомневаюсь… — мягко кивнул гость. — Даже нам очень нелегко разобраться в этом сложном и крайне запутанном деле. Именно поэтому мы и решили вновь обратиться к вам за… помощью.

Слова эти прозвучали столь убедительно, что Настя невольно уже готова была поверить в их искренность. Одно необъяснимо поразило ее: если эти люди знали, что вокруг нее происходит, то почему медлили? Почему так долго не делали ничего, чтобы прекратить этот вопиющий кошмар?! И словно угадав ее мысли, Аркадий Аркадьевич предпринял запоздалую попытку оправдаться:

— Конечно, — сокрушенно вздохнул он, — мы могли бы и раньше попытаться оградить вас от разного рода беспокойства… Но в таком случае нам было бы трудно напасть на след злоумышленников…

— Вы их задержали? — с надеждой спросила Настя.

Аркадий Аркадьевич неопределенно покачал головой.

— Те мерзавцы, которые донимали вас ночными звонками — это всего лишь мелкая сошка. Куда большую опасность представляют для вас совершенно другие люди, которых ни вы, ни мы пока не знаем…

Опустив дрожащие ресницы, Настя продолжала нервно ломать тонкие пальцы.

— Господи… — всхлипнула она. — Когда все это кончится? За что?!.. Я ничего не знаю… Ни в чем не виновата!..

Гость по-отечески возложил ей участливую руку на плечо.

— Мы и не сомневаемся в полной вашей невиновности… Все вышло случайно… Просто роковое стечение обстоятельств… Но изменить ничего уже нельзя… Поймите, Анастасия Юрьевна, у вас есть единственная возможность раз и навсегда покончить со всем этим… — Настя вскинула на него туманные от слез отчаянные глаза. — Совершенно верно, — продолжал гость. — Надо попытаться еще раз все нам рассказать. В мельчайших подробностях. Уверяю вас, в этом деле каждая мелочь имеет огромное значение! И наконец, есть еще один вид помощи, которую вы можете нам оказать… И себе в первую очередь…

От напряжения у Насти невыносимо разболелась голова. Каждое вновь произнесенное им слово было для нее теперь как удар молота. Вдобавок ко всему, бубнил за стеной телевизор, который она включила на полную громкость, чтобы Зайка не особенно развешивала уши, и плаксиво повизгивал у закрытой двери на кухню бедняга Томми.

Покопавшись в сумочке, она отыскала маленькую красную жестянку с вьетнамским бальзамом и торопливо натерла виски. Гость терпеливо ждал. Похоже, он не собирается оставлять ее, не добившись того, что ему нужно. Господи, дай ей силы!..

Когда Настя с горем пополам в состоянии была снова продолжать беседу, Аркадий Аркадьевич мягко попросил ее повторить все сначала и время от времени перебивал цепкими осторожными вопросами.

Опять с невыразимой мукой пришлось путано пересказывать всю ее злосчастную историю. Опять у нее заныло в груди при воспоминании о Ницце. Опять она чувствовала, что слова ее, искренние и правдивые, необъяснимым образом не вызывают доверия ее собеседника.

— Так куда именно он предлагал вам уехать? — допытывался Аркадий Аркадьевич.

Настя обреченно закрыла руками лицо.

— Я не знаю… Кажется он хотел купить остров… Где-то в океане… Мечтал все бросить и уехать…

— И настаивал, чтобы и вы бросили семью и уехали вместе с ним?

— Он не настаивал, — покачала головой Настя. — Просто предложил мне… — Он предложил стать королевой его души, но эти слова Настя так и не сумела выговорить.

— Заманчивое предложение, — усмехнулся гость и добавил: — Так почему же вы отказались?

Невыносимо! Неужели и это ей придется объяснять?!

— Мне… Я же его совсем не знала…

— Но ведь мужа вы не любили. Происшедший вскоре развод был неизбежен. И вы понимали это. Что остановило вас? Любовь к родине?!

Неуловимый сарказм, сквозивший в этих тихих словах, поразил Настю в самое сердце. И собравшись духом, она твердо ответила:

— У меня есть дочь. Не могла же я ее бросить…

Гость с усмешкой развел руками.

— Ну, такому обеспеченному человеку ничего не стоило вывезти за границу и ее…

Настя вскинула на него горящие глаза и сказала холодно:

— Я знаю… Я чувствую… Вы считаете, что каждая женщина — это просто низкое алчное животное, и непременно должна броситься на шею тому, кто только поманит ее сладким куском…

Гость невозмутимо повел плечом.

— Я этого не говорил.

— Вы это подумали, — твердо сказала Настя. — Но я вынуждена разочаровать вас: женщина — это прежде всего человек. И тоже имеет право на собственный выбор… И свободу.

Эта неожиданная твердость, казалось, несколько смутила ее преобразившегося инквизитора, и с доброжелательной улыбкой он предпочел сменить тему:

— Он не говорил вам о наличии у него крупных банковских вкладов, именных сейфов — продолжал Аркадий Аркадьевич.

— Нет… Только мимоходом упомянул, что его состояния вполне достаточно, чтобы купить остров…

Гость саркастически усмехнулся.

— Ох, уж эта страсть к райским идиллиям… Какая, в сущности, пошлость… — И тотчас снова перевел разговор в другое русло.

Создавалось впечатление, что прошлое убитого интересовало его больше, нежели мимолетная Настина встреча с ним в Ницце. Во всяком случае, ей долго и безуспешно пришлось объяснять, как немногословен он был в том, что касалось его прошлого. Но инквизитор с ласковыми водянистыми глазами определенно ей не доверял. Не доверял потому, что она женщина женщины всегда и неизбежно лгут. Так уж они устроены, стервы.

— Ну, хорошо, — заключил гость. — Предположим, все это истинная правда. — И цепко взглянув на Настю, удивленно спросил: — Неужели вам самой не кажется странным, что такой во всех отношениях могущественный и обласканный жизнью человек вдруг раскрывает свою душу первой встречной, совершенно незнакомой женщине?! Выходит, единственное, что ему было нужно — это родственная душа! Не власть, не богатство, не любовь — а просто элементарное сочувствие, сострадание?!

Настя взглянула на него с жалостью и удивлением. Пожалуй, правду говорят, что на этой земле немало людей, у которых действительно нет сердца. И один из них как на беду сидел сейчас перед ней.

— Во взаимопонимании и сочувствии нуждается каждый человек. Кем бы он ни был. Или каким бы ни хотел выглядеть. Это так просто… Нужно только иметь сердце и сердцем чувствовать боль других людей…

Инквизитор потупился и философски вскинул брови.

— Сердце, безусловно, прекрасный инструмент… Но кроме этого необходимо иметь и разум… — И, пронзив Настю цепким взглядом водянистых серых глаз, неожиданно спросил: — Скажите, Настя, вы действительно верите, что могли быть счастливы с ним где-нибудь на райском острове посреди океана?

Настя твердо выдержала этот пристальный взгляд. Но глаза ее против воли озарились сокровенным внутренним светом.

— Я не знаю… Но если бы какое-то чудо в состоянии было все вернуть, я сказала бы ему «да»…

Аркадий Аркадьевич почему-то опустил глаза.

— Потому что самое страшное, — добавила Настя, печально улыбнувшись, — это однажды изменить своему сердцу…

Гость задал ей еще немало вопросов, на первый взгляд, не имеющих отношения к интересующему его делу. Настойчиво пытался вникнуть во что-то совершенно для себя непостижимое, но, очевидно, не особенно преуспел в этом. В глазах его снова появился прежний ледяной инквизиторский блеск. Голос был по-прежнему мягок, звучал, казалось, сочувственно, но был уже далек и непроницаем.

Настя неожиданно поняла, что своим заявлением она опрометчиво подписала себе приговор. Безоглядной готовностью разделить участь преступника невольно подтвердила, что являлась и продолжает являться тайной его сообщницей. А посему не может рассчитывать на снисхождение. Но вместо безвольного страха это наполнило ее сердце теплом и уверенностью в себе. Она не солгала. Что бы ни ожидало ее впереди — она встретит все со спокойной душой и чистой совестью. Ибо самое отвратительное в жизни — это ложь. И даже перед лицом неминуемой смерти надо найти в себе мужество устоять и не покориться этой всеразрушающей темной силе…

Напоследок самозваный телефонист предложил Насте оказать следствию неоценимую услугу.

— Это нужно не только нам, Анастасия Юрьевна. Но прежде всего и вам тоже… Видите ли, может случиться так, что на контакт с вами внезапно попытаются выйти интересующие нас люди… Будут предлагать деньги. Большие деньги… Предположим, за какую-нибудь необременительную услугу. К примеру, небольшое путешествие за границу. Или передача из рук в руки небольшого письма или посылки… Вас попросят помочь под каким-либо вполне невинным предлогом. Ну, хотя бы в память о погибшем… И поэтому я прошу вас, — инквизитор заискивающе заглянул в глаза Насте. — Что бы там ни было… Соглашайтесь, Анастасия Юрьевна. Соглашайтесь! Только в этом случае мы способны будем раз и навсегда покончить с этим темным делом. И, разумеется, гарантировать вам и вашей дочери полную безопасность…

— А если я откажусь? — устало спросила Настя.

— То есть, как откажетесь? — переспросил изумленный инквизитор. И, помрачнев, добавил: — Речь идет о вашей жизни. Поймите это. Своим отказом, Анастасия Юрьевна, вы не просто свяжете нам руки. Вы…

Он ушел, так и не сумев понять того, что она сказала. Это просто не укладывалось у него в голове. Его разум упорно отказывался поверить, что человек — это жалкое жизнелюбивое животное, — может вдруг заупрямиться и с риском для жизни предпочесть реальности вымысел, розовую бесплотную сказку!

Разумеется, Настя обещала сохранить в тайне их разговор, как и сам факт этого визита. Ей было уже все равно. Если на роковых весах судьбы душа ее взвешена и найдена слишком легкой, значит, так тому и быть! Никто не в силах бороться со злым роком. Но даже самый слабый способен сохранить в этой неравной борьбе свое человеческое достоинство. По крайней мере, должен попытаться сделать это. Хотя бы попытаться.

Уложив Зайку спать, Настя долго сидела на темной кухне — оцепеневшая, неподвижная. Потом, вспомнив невинные детские глаза дочери, глядевшей на нее с полным доверием и беззаветной любовью, обреченно уронила голову на руки и разрыдалась. Почему за ошибки одних всегда расплачиваются другие? Самые невинные?!

Угрюмо насупившись, Аркадий Аркадьевич воровато уселся в машину.

Шофер, выбросив сигарету, поднял на него преданные собачьи глаза.

— Куда ехать-то, товарищ полковник? — недоуменно спросил он после затянувшейся паузы.

Очнувшись от завладевших им мыслей, Аркадий Аркадьевич рассеянно огляделся и со вздохом махнул рукой:

— Домой…

Паршивая девчонка оказалась неожиданно упрямой. Более того, даже попыталась учить его жизть! И, казалось, открыто не желала признать, что ее жалкая жизнь всецело была в его железных руках. При необходимости он мог раздавить ее, словно муху! Даже мокрого места не осталось бы. А эта трепещущая муха, оказывается, еще смеет философствовать!

Сам не зная почему, Аркадий Аркадьевич покорно поддался своему мрачному настроению. Такое иногда случалось с ним. Особенно, когда кто-то пытался учить его жить, или сам он задумывался всерьез о своей жизни. Несмотря на все его отчаянные усилия, дело не продвинулось ни на шаг. Полной ясности в сложившейся на доске шахматной комбинации по-прежнему не было. Да уж, непростым орешком оказался этот покойный гроссмейстер «Фишер»! Вдобавок ко всему болталась под ногами и путала след эта никчемная девчонка!

Стало быть, хочет он этого или не хочет, а придется надавить на нее покруче. Прижать так, что ночные звонки покажутся ей просто невинной шуткой. Возможности для этого у Сошникова были. И возможности немалые. Ведь игра давно уже шла по крупному. И ставкой в этой игре служила его собственная карьера. Поэтому хватит церемониться, хватит гуманизма. Как гласил первый железный закон рыцарей госбезопасности: каждый человек — это просто грязь! Грязь, и больше ничего! И, если надо, топчи эту грязь без всякой жалости до тех пор, пока, будто кровавые пузыри, не полезет из нее настоящая подноготная правда…

После долгих часов сегодняшнего утомительного разговора у Аркадия Аркадьевича даже появилась какая-то зацепочка. Мало того, что девчонка откровенно и нагло призналась в любви к покойнику! Произнесенное Аркадием Аркадьевичем магическое слово «подарок» вызвало у нее тайное, хотя и тщательно скрываемое смятение. К сожалению, так и не удалось от нее добиться, что означал подаренный Славинским огромный букет алых роз. Пока не удалось. И потом, кто сказал, что все ограничилось только розами?! Девчонка явно что-то не договаривает. И это «что-то» начало внушать Аркадию Аркадьевичу интуитивную уверенность в том, что именно она и была главной шахматной фигурой во всей этой основательно запутанной партии. Таинственная и прекрасная королева. Случайная избранница одинокого и обреченного короля. Как и следовало ожидать, корона его оказалась дребезжащей жестянкой. Но королеву свою он сумел сохранить и замаскировать так, что Аркадий Аркадьевич и иже с ним добрых полгода в упор не замечали ее на изрядно опустевшей клетчатой доске. Но теперь с сомнениями покончено. Нужны твердость и настойчивость. И, конечно, разум. В запасе у него лишь несколько последних ходов. Ошибиться он не имеет права. Тем более, что ошибок в этой игре не прощают. Предстоит основательно обдумать комбинацию и сделать решающий ход. Мат королю и шах королеве. Впрочем, отступать ей уже некуда.

— Товарищ полковник, — усмехнулся шофер, покосившись на его постепенно прояснившееся лицо. — Мне тут такой новый анекдот рассказали…

— Валяй, Дорожкин, мочи! — встряхнулся Аркадий Аркадьевич.

Через несколько минут он уже с облегчением хохотал во все горло, смахивая невольные слезы.

5

В угловой квартире на втором этаже кирпичной пятиэтажки, выходящей торцом на набережную, вот уже несколько месяцев жили трое мужчин. Они не были родственниками, ответственными или временными квартиросъемщиками, ни даже представителями сексуальных меньшинств. Жили на удивление скромно и незаметно. И если бы в окнах по вечерам не зажигался свет, соседи, возможно, так и не узнали бы, что в этой, подолгу пустовавшей квартире, кто-то есть.

Днем и ночью при помощи различной хитроумной техники вели они пристальное наблюдение за окнами однокомнатной квартиры на первом этаже соседнего дома. По возможности фиксировали на видеопленку все происходящее внутри, перемещения хозяина и его случайных гостей, а также записывали все телефонные разговоры. Работа была серьезная и ответственная. Посему трудились мужчины посменно: пока один отдыхал, другой неотлучно нес вахту в соседней комнате, где никогда не зажигался свет, присматривая за сложной и бдительной аппаратурой, которая, впрочем, была снабжена автоматикой; третий неизменно находился снаружи, чаще всего сидел в припаркованной за кустами машине с затемненными стеклами, готовый при необходимости немедленно броситься в погоню.

Сказать по правде, объект, за которым велось столь настойчивое наблюдение, за прошедшее время успел изрядно намотать нервы всем троим соглядатаям. Это был плечистый крепкий мужчина, немного старше их самих, с повадками и опытом матерого разведчика. Таковым он по сути и являлся, и все трое порой болезненно завидовали блестящему его мастерству. Требовалось поистине ангельское терпение, чтобы без злобы сносить многочисленные его примочки и увертки. Временами мужчинам даже казалось, что объект с наслаждением издевался над ними, при этом неизменно делая вид, что не замечает слежки. Чего стоили одни эротические шоу, которые он им устраивал, нарочито не заботясь о том, чтобы наглухо зашторить окно, или беззаботные пиршества и попойки с такими сексапильными красотками, что у злосчастных соглядатаев начиналось томительное окостенение членов. Со временем они, разумеется, привыкли. Но своего поднадзорного невзлюбили так, что по первому приказу готовы были буквально разорвать его на куски. Беда только, что приказа все не было и не было.

Наблюдатели основательно устали и вымотались. Время от времени их сменяла другая команда, покидавшая свой пост с такой же затаенной злобой. Таким образом, на стороне невольных зрителей было явное численное преимущество. В сущности, ребят можно было понять: пока обнаглевший объект вовсю наслаждался жизнью, разбазаривая дармовые денежки, они зарабатывали на хлеб поистине в поте лица своего…

Было раннее утро. Во дворе оголтело горлопанили весенние песни воробьи. Тускло догорали и блекли ночные фонари вдоль набережной. За углом с размашистой ленцой пыльно расшаркивалась одинокая метла.

У окна угловой квартиры, с замаскированной среди домашних растений бессонной аппаратурой, смачно уплетал огромный бутерброд с яичницей хмурый небритый мужчина. Со вчерашнего вечера у него и остальных соглядатаев было на редкость паршивое настроение.

Дело в том, что накануне проклятущий объект опять подложил всем троим изрядную свинью. Случилось это совершенно неожиданно, очевидно, и для него самого тоже. Ближе к вечеру, заявившись домой с загородного пикника в компании двух сногсшибательных девиц, он издевательски перенес очередное эротическое шоу в ванную, заставив соглядатаев уныло наслаждаться лишь бесплотным звуковым сопровождением. К несчастью, именно в это время передавали по ящику решающий футбольный матч. И все трое, будучи заядлыми болельщиками, вопреки инструкции не удержались, чтобы не понаблюдать за тем, как наши мужественно сражаются с голландцами. Как и следовало ожидать, отчаянная и острая игра в одночасье всех захватила, и дозорную службу самостоятельно несла лишь бдительная техника, автоматическая и бесстрастная, тем более, что смотреть на сей раз было не на что.

Но посередине футбольного матча случилось ЧП. Объекту внезапно позвонили. И через несколько минут он, как кошка, стремительно выскользнул из квартиры. Разумеется, аппаратура зафиксировала и короткий звонок, и собственно исчезновение объекта из берлоги. А отсутствие в машине наружника способствовало тому, что, выйдя из подъезда, объект словно сквозь землю провалился…

Какой тут поднялся переполох! Все трое едва не передрались, сваливая вину друг на друга. Вдобавок ко всему, наши как назло проиграли.

Просмотрев запись и прослушав телефонный звонок, одураченные сыщики тотчас опознали характерный голос звонившего, который с начала зимы находился в розыске по этому проклятому делу, и это открытие окончательно повергло их в безнадежно мрачное уныние.

Как доложить о случившемся нетерпеливому и злопамятному начальству? Да за такой промах их просто с дерьмом смешают! И подобное наказание будет еще относительно мягким, учитывая важность той долгожданной встречи, которая состоялась у их объекта минувшей ночью.

Стоит ли говорить, что в эту злополучную ночь все трое почти не спали?! Под утро, посовещавшись, они пришли к единственному и неизбежному выводу: необходимо уничтожить компрометирующие их записи и сделать вид, что ровным счетом ничего не случилось. В конце концов, своя шкура дороже. А с этим молодчиком у них еще будет шанс разобраться. Дождаться бы только приказа…

Дожевывая бутерброд, хмурый мужчина у окна мучительно боролся со свинцовой бессонной усталостью. Глаза у него слипались. Голова разболелась и отяжелела. Не улучшало настроения и то, что он был старший в команде, а следовательно, нес самую большую ответственность. И хоть записи были уже уничтожены и не стоило опасаться скорого разоблачения, на душе у него все равно было неспокойно. Мало ли какую подлянку готовит им своим неожиданным исчезновением ненавистный объект?!

В коридоре послышались шаркающие полусонные шаги. Шумно изверглась вода в унитазе. И вскоре в комнату, пошатываясь, заглянул сменщик, такой же невыспавшийся и угрюмый.

— Ну, че, Серый, где этот козел? — зевая спросил он.

— А хрен его знает, — буркнул небритый мужчина у окна.

Оба с раздражением закурили и уставились на темные окна однокомнатной клетушки в соседнем доме. Девицы до сих пор были там. Не иначе, дрыхли стервы. Что ни говори, работенка у них была не из легких. Впору требовать за вредность талоны на молоко. Блин — заполучить бы этих красоток сюда! Уж втроем они закатили бы им эротическое шоу! Но куда там… На таких никакой зарплаты не хватит. И потом инструкция, будь она неладна…

— Слышь, Серый, — почесываясь спросонья, щербато зевнул сменщик. — Да ну его на… Поди, покемарь часок…

Небритый мужчина, вытерев сальные руки о бока старого свитера, зыркнул на него с ненавистью.

— Да пошел ты… — и, выстрелив окурок в форточку, пробурчал глухо: — Заварили кашу… А отвечать кто будет? Снова Лагутин?!

Сменщик виновато потупился. Но особого раскаяния, а равно и осознания вины на его таком же небритом лице не отразилось.

Внезапно проснулся и призывно запищал стоявший на подоконнике «уоки-токи».

Старший судорожно схватил его и нажал кнопку.

— Ангар-I на связи…

— Внимание, — раздался из переговорного устройства озабоченный угрюмый голос наружника. — Ангар-I, принимайте трейлер под загрузку…

— Ясно… — злорадно усмехнулся небритый. — Открываем ворота…

Оба с волнением приникли к холодному окну.

Через минуту из-за угла появился объект. На сей раз он был явно не при параде: в пятнистой офицерской куртке без погон и фирменных джинсах; обут соответственно в белые кроссовки за сотню баксов. Пиж-жон! Не спеша, вразвалочку пересек двор. Воровато зыркнул по сторонам и на соседние окна. И бесшумной тенью скрылся в темном подъезде.

Соглядатаи переглянулись и озабоченно приникли к аппаратуре.

6

Глеб заявился домой лишь под утро.

По его просьбе темно-серый БМВ с непроглядными стеклами остановился возле метро «Сходненская». Дальше Глеб добирался пешком. Упустившие его шерлокхолмсы наверняка давно спохватились и с нетерпением караулили появление своего «объекта». Что ж, пусть пасут его до поры, если делать больше не хрена. А вот грузину светиться было совершенно незачем.

Поблескивавшая утренней свежестью и новизной тачка Глеба мирно почивала под окнами. Попробовал бы кто-нибудь ее угнать — от установленной им сигнализации поднялся бы набат на весь микрорайон.

Не было в окошке и старушки, божьего одуванчика. На боевой пост она обычно заступала не раньше девяти часов, досмотрев очередной сон в духе социалистического реализма.

Зато назойливые шерлокхолмсы, несомненно, впились в него раздраженно-угрюмыми взглядами. Глеб почти физически вдруг ощутил на себе их напряженное внимание. Разумеется, он успел раскусить, откуда все это время они вели за ним наблюдение. Угловая квартирка на третьем этаже соседнего дома была просто идеальным местом. При необходимости он и сам выбрал бы ее для подобной цели.

Войдя в квартиру, Глеб невольно удивился царившему в ней бедламу. На кухонном столе кисли обильные остатки вчерашнего царского пиршества. Под ногами раскатывались пустые бутылки от шампанского. И только заглянув в комнату, Глеб понял, наконец, что к чему, вспомнив события минувшего вечера.

Повсюду в беспорядке было разбросано женское тряпье. Ажурные полупрозрачные черные трусики почему-то свисали с настольной лампы. Точно такой же лифчик оказался на серванте. На кресле и стульях привольно раскинулись юбки и блузки. На полу, будто змеиная кожа, извивались бесплотные чулки. И наконец, в белых сугробах развороченной холостяцкой тахты, любовно обнявшись, покоились во сне две восхитительные нагие русалки.

Взглянув на них, Глеб невольно усмехнулся. «Ну, вот и все… Отгулял свое, товарищ донжуан…» — не без сожаления подумал он и отправился на кухню чего-нибудь выпить.

В холодильнике обнаружилась лишь непочатая банка пива. Изнывая от усталости, Глеб небрежным тычком откупорил ее и жадно приник к животворному источнику. Покурил, задумчиво пуская в потолок клубящиеся струи голубоватого дыма. Дожевал подсохший недоеденный бутерброд с красной икрой. И, решительно кашлянув, отправился будить отключившихся девчонок.

Вскоре он уже выпроводил их за дверь. Очень вежливо, но безоговорочно. Как и подобает деловому человеку. Подружки были не против продолжить приятное времяпрепровождение, но Глеб остался неумолим и обещал позвонить через несколько дней.

Оставшись один, он прежде всего основательно зашторил окна, в которые уже ломился пыльный солнечный луч. Потом расстегнул слегка полнящую его маскировочную куртку и принялся небрежно выгружать из нее на стол запечатанные пачки стодолларовых купюр. Пачек было много. Казалось, Глеб минувшей ночью основательно почистил какой-нибудь банковский сейф. Места в куртке оказалось явно недостаточно, и некоторую часть добычи пришлось рассовать по карманам рубашки. Какое счастье, что ранним утром никто не вздумал его хорошенько потрясти. С таким грузом ему было бы нелегко отбиваться от внезапного нападения. А если бы прицепилась милиция?!

К счастью, все закончилось благополучно. Напоследок Глеб выложил на стол мини-диктофон с наушниками и небольшой наглухо запаянный пакет из черного пластика. Аккуратно вскрыл его ножницами и с интересом принялся изучать содержимое. Тут были оригиналы документов швейцарского банка. Кредитные карточки и копии счетов. Паспорт гражданина республики Кипр на имя Липицкого Вадима Николаевича, но с его, Глеба, фотографией. И еще один паспорт, с женским именем, только без фотографии. Однако этот недостаток при необходимости вполне можно было устранить. Работа была выполнена ювелирно. Установить подделку способны были, пожалуй, лишь специалисты в самых высоких инстанциях. Но с этими инстанциями Глеб отнюдь не собирался сталкиваться.

Основательно изучив документы, Глеб снова убрал их в черный пластиковый пакет и наглухо заклеил его скотчем. Теперь с этим пакетом ему нельзя будет расставаться ни на минуту. Сложив бабки в свой верный вещмешок, Глеб невольно подумал, что теперь ему придется открыть еще один счет в банке. Но сделает это, разумеется, уже не Глеб Катаргин, а другой человек.

Потом взял в руки диктофон, но внезапно раздумал включать его и вместо этого врубил «Панасоник». С диктофоном в руке устало повалился на тахту и со вздохом закрыл глаза.

Сколько неожиданных событий приключилось за последние несколько часов! Сколько обрушилось на него новостей… Наконец-то проклятое ожидание кончилось. И хоть дело, которое ему предстояло провернуть, казалось не таким уж пустяковым, Глеб втайне радовался уже тому, что больше не придется сидеть сложа руки.

Молодец грузин! Как ловко и быстро он осуществил этот долгожданный контакт. Глеб был убежден, что настырные шерлокхолмсы по какой-то непонятной причине не сумели их вовремя засечь и теперь наверняка кусают себе локти. Во всяком случае, он не почувствовал ни малейших признаков опасности. А его превосходное волчье чутье до сих пор ни разу еще не подводило.

Минувшим вечером, едва Глеб уселся в машину, они тотчас рванули из Москвы и просидели всю ночь в каком-то неприметном коттедже среди облюбованного «новыми русскими» подмосковного леса. Место было тихое и укромное. Соседи, как и подобает серьезным людям, меньше всего интересовались тем, что происходило за их забором. Кроме того, вся территория минигородка бдительно охранялась. И Глеб с первого взгляда понял, что без труда сумеет подружиться с молодыми и отнюдь не наивными охранниками.

С грузином их связывала настоящая многолетняя мужская дружба. Как-то раз, под хорошим хмельком, они даже побратались кровью. Было время, когда плечом к плечу они вместе охраняли интересы своего Князя. Провернули немало крутых и опасных дел, не имевших, впрочем, того мафиозно-криминального характера, каким отличались темные дела их конкурентов. И почти всегда выходили из них победителями. Обоих неоднократно пытались перекупить. Сулили несметные бабки за передачу секретов Князя. Даже подсылали киллеров… Но все напрасно. В конце концов хозяина просто и откровенно подставили, а его верная дружина распалась. Кого-то замочили. Кто-то ушел на дно. Потом Глеба решили сгноить за решеткой. А на грузина устроили охотничью облаву…

Теперь Глебу было известно во всех деталях: кто, а главное, за чем охотился. Изгнанный с позором из страны, Князь сумел хорошо насолить своим недругам. Но возмездие ограничилось пока лишь первым актом. И кое-кто наверху, похоже, успел наложить в штаны в неизбежном ожидании второго. Оттого и действовал так топорно.

Грузин не преувеличивал: времени у него действительно было немного. Ради этого мимолетного свидания с кровным братом он всерьез рисковал собственной жизнью. Но таков был последний приказ Князя. И потом гордый кавказец никогда не был ни трусом, ни предателем.

— Слушай, дорогой, как я рад тебя видеть! — радовался он, наливая Глебу водки. — Выпьем аз встречу, братишка…

Ночной разговор получился долгим и обстоятельным. Как и было ему поручено, Резо передал Глебу последние устные инструкции Князя. Затем вручил деньги, черный пластиковый пакет и крошечную аудиокассету.

— Остальное он тебе расскажет сам… — вздохнул грузин и вдобавок во всему передал Глебу мини-диктофон с наушниками. — Возьми, братишка… Я тут тебе приготовил…

После недолгого молчания выпили, не чокаясь, еще по одной — за Князя. Будь ему земля пухом. Чужая земля…

Оставалось лишь обговорить детали. Глеб задумчиво вертел в руках диктофон. Не верилось, что скоро он услышит живой и такой знакомый голос Князя. В душе его угрюмой волной вскипало желание мести. Черт побери — он сумеет довести это дело до конца! Даже если ему суждено сложить голову. Таков был суровый рыцарский закон чести. Закон для настоящих мужчин.

Под утро грузин на своей машине отвез Глеба обратно в город.

— Жаль расставаться, братишка, — невольно вздохнул он. — Кто знает, когда теперь увидимся?

— Живы будем — не помрем, — сквозь зубы решительно ответил Глеб.

Все было заранее решено и основательно обговорено. Каждая мелочь намертво отпечаталась у Глеба в памяти. Когда он начнет действовать, у него будет все необходимое. Грузин об этом уже позаботился. Но прежде необходимо тщательно все обдумать. И подготовить. Никакой спешки. Никакой самонадеянности. Минер ошибается только раз. Это железное правило Глеб никогда не забывал. Да к тому же был превосходным минером.

— Ну, будь здоров, братишка, — без улыбки, глухо сказал грузин. И они снова крепко обнялись, как кровные братья. — А обо мне не беспокойся, — добавил он в ответ на озабоченный взгляд Глеба. — Земля такая большая… А человек такой маленький…

— И нужно ему так мало, — усмехнулся Глеб и вышел из машины. Усталые черные глаза грузина печально блеснули ему вослед.

Сорвавшись с места, темно-серый БМВ мощно загудел и стремительно помчался за город…

Нащупав у изголовья тахты початую пачку «Мальборо», Глеб задумчиво закурил и, уронив голову на подушки, осторожно надел наушники. Потом мягко надавил на маленькую плоскую клавишу и напряженно замер, приготовившись слушать.

Сначала послышался глухой отдаленный шум, подобный вольному дыханию моря. Затем короткий щелчок и… мягкий, обаятельно артистический голос Князя со вздохом произнес:

— Глебушка, друг мой, здравствуй…

И Глеб в тот же момент как будто увидел его воочию.

Высокий, стройный, седой Князь стоял посреди широкой, вознесенной над морем террасы своей роскошной виллы и, держа возле губ неприметный микрофон, тихо разговаривал с ним. Из бессмертия. Низкое закатное солнце густо обагрило его задумчивое благородное лицо с резкими складками горестных морщин. Обагрило кровью. Предвидя скорый и неизбежный конец, Князь обращался к нему как к другу. Это было даже не ответственное поручение, а просто просьба, которую только один Глеб мог выполнить. Должен был выполнить во что бы то ни стало. Ибо это была последняя воля мертвого. Убитого и неотомщенного друга.

В тихом голосе Князя звучала невыразимая грусть. Такая же, как в те памятные минуты, когда он загадочно и проникновенно читал Глебу старинные китайские стихи. Удивительные стихи. Пронзительные и воздушные, как дымчатые китайские акварели. Как назло, Глеб не запомнил ни единой строки. Потому что в эти минуты он затаенно наслаждался звучанием незабываемого голоса Князя, повествовавшего о великой и вечной тайне любви, тайне жизни и смерти…

— Прости, Глебушка, — напоследок произнес Князь. — Я знаю, что не имел права так поступать, но… У меня не было другого выхода. Доверяю тебе распорядиться этим по своему усмотрению. И верю, что ты один сумеешь исправить мою ошибку. Если мне суждено покинуть этот мир не по своей воле, меньше всего я хотел бы умереть с мыслью, что из-за меня могут пострадать совершенно невинные люди. Надеюсь на тебя, друг мой. И да поможет тебе Бог…

Диктофон с легким щелчком давно выключился, а Глеб все лежал и неподвижно глядел в потолок. То, что он услышал, в который раз подтвердило его высокое мнение о незаурядном уме и проницательности Князя. Он виртуозно предусмотрел все. Даже собственную смерть. Одного лишь предусмотреть не смог — что она наступит так скоро…

Вынув кассету, Глеб упрятал диктофон вместе с наушниками в свой рюкзак и отправился на кухню. Тонким лезвием швейцарского перочинного ножа ловко разобрал крошечное звуковое письмо Князя, вынул ленту и тщательно сжег ее в пепельнице. Содержание письма, со всеми именами и деталями, он запомнил наизусть с первого раза. В недавнем прошлом его профессионально тренированная память скрупулезно фиксировала и куда большую информацию. Потом тщательно размельчил пепел и, завернув в конфетную обертку, сунул в карман, чтобы выбросить где-нибудь незаметно и подальше от дома. Пустые половинки кассеты в пакете от апельсинового сока отправились в мусорное ведро. Чтобы найти их, злосчастным шерлокхолмсам придется основательно перетрясти весь доверху набитый мусором бак во дворе, чего они, разумеется, делать не станут.

Теперь ему предстояло не спеша обмозговать дело со всех сторон. Лучше всего это получалось у Глеба на колесах. Пожалуй, стоит немного отдохнуть и снова прокатиться за город. Посидеть где-нибудь в лесу, у озера. Пошевелить извилинами. Дело предстояло рискованное и деликатное. Не исключено даже, что ему понадобится помощь. И единственным человеком, которому Глеб мог вполне доверять, был только Батя. Погода в эти дни стояла отменная. Значит, Федор Степанович по обыкновению отводил душу на своей подмосковной даче. Надо полагать, едва ли это вызовет у его опекунов подозрение, если Глеб в ближайшие дни выберется навестить старика. Первая заповедь разведчика: никогда не пороть горячки. Необходимо выждать время. И по-прежнему не привлекать к себе внимания. Неделя-другая уже ничего не решает. Тем более, что навестить старика все равно придется. И не только его одного. Кто знает, когда они увидятся снова? И увидятся ли вообще…

Прежде чем, отправиться спать, Глеб разложил перед собою на столе все свои документы. Здесь была целая история жизни. Длинный послужной список. «Сколько же ты всего успел, Катаргин Глеб Александрович… — подумал он. — Впору писать мемуары. И вообще, не пора ли тебе, братец, на свалку? Набегался, волчара…»

Потом он принял душ и не без удовольствия забрался в теплую, пахнущую дорогими духами и бабами развороченную постель. Долго ли ему осталось тут нежиться? Теперь, пожалуй, недолго. И со всей прежней беззаботно разгульной жизнью, похоже, надолго будет покончено. Не исключено даже, что и навсегда. А впрочем, может быть, это и к лучшему. Сказать по правде, жизнь эта ему изрядно осточертела.

Так думал Глеб, постепенно засыпая под отдаленный будничный шум солнечного весеннего утра. Напоследок он подумал: а вдруг снова приснится море? И проснется он уже не в этой, насквозь опостылевшей и бессмысленной жизни, а в другой — новой, светлой, волнующей! Привольной и необъятной, как само это призрачное море…

7

— А, Дубровина… — мрачно процедил шеф, на мгновение оторвав холодный взгляд от бумаг. И безоговорочно отрезал: — Вы уволены. Пишите заявление…

От неожиданности у Насти едва не подкосились ноги. Вызванная с утра пораньше на «ковер», она и не предполагала, чем все это закончится. Ее нисколько бы не смутил очередной унизительный выговор, сверхсрочная дополнительная работа или известие о понижении зарплаты. Но такое…

Шатаясь от внезапного головокружения, Настя оглушенно вышла в коридор. До нее долго не доходил смысл сказанного. Случившееся было тем более непостижимо, что в последнее время Настя буквально лезла из кожи вон, чтобы не подавать повода для неудовольствия сумрачного начальства. И это ей почти удавалось. Так в чем же дело?!

Когда Настя понемногу пришла в себя и машинально закурила, ее снова охватило давнишнее мучительное ощущение полной беспомощности. Казалось, из-под ног у нее уходит земля. И нет никакой возможности задержать это неотвратимое падение в бездну отчаяния.

По горькому опыту своих коллег Настя знала наверняка, что оправдываться, спорить, стремиться доказать свою правоту — было так же бесполезно, как пытаться пробить лбом стену. Бетонная стена в груди нового шефа была непробиваемой, а приговор — окончательным и обжалованию не подлежащим.

Кое-как собравшись с силами, Настя вернулась в приемную и бесчувственной рукой написала заявление об уходе. Разумеется, по собственному желанию. Молоденькая волоокая секретарша равнодушно сделала вид, что напрочь не замечает ее. Затем молча взяла заявление и отнесла его шефу на подпись. Насте оставалось лишь получить расчет.

Войдя в бывший свой кабинет, где в одночасье все сделалось для нее чуждым и неприступным, Настя встретила тревожно-сочувственный взгляд Аиды. Девушка сразу все поняла и смущенно опустила глаза. Быть может, она ожидала, что Настя наконец-то даст волю слезам? Но ничего подобного. Приговоренная была спокойна и холодна. И только руки у нее неприметно дрожали.

За последнее время Настя понемногу невольно приноровилась стойко переносить несчастья, которых обрушилось на нее неожиданно много, и конца им по-прежнему не было видно. В результате этих испытаний ее наивная вера в людей давно и опасно пошатнулась. Все чаще Настя ловила себя на мысли, что жизнь всецело подвластна лишь безжалостным звериным законам. Впрочем, даже звери бывали порой куда милосерднее друг к другу. Не убивали без крайней необходимости. И, конечно, не мучили слабых ради того, чтобы просто насладиться их безысходными страданиями.

Склонившаяся над компьютером Лида внезапно расплакалась, словно увольнение постигло ее, и Насте, вдобавок ко всему, пришлось ее успокаивать. Девушка оказалась излишне чувствительной. Успев после школы познать горький вкус безработицы, она трепетно дорожила своим местом, и сама возможность его потерять приводила ее в ужас.

Эти невольные слезы подействовали на Настю отрезвляюще. Семейные дела у Лиды были — хуже некуда. При этом девушка, хоть и была значительно моложе, отнюдь не отличалась Настиной стойкостью и крепким здоровьем.

— Я не могу… Не хочу жить… — всхлипывала девушка на плече у Насти. — Кругом одна грязь… Все отвратительно… Гадко… Ужасно…

— Все хорошо, милая, — успокаивала ее Настя. — Пожалуйста, не преувеличивай. В жизни нам часто бывает трудно, но необходимо бороться. Со временем ты поймешь, что человек может многое, очень многое вынести… Главное — сохранять достоинство…

Настя знала, что примерно год назад, пережив несчастную любовь и бездну разочарований, Лида опрометчиво попыталась вскрыть себе вены, после чего долго пролежала в больнице. Нет, сама она никогда не позволит себе ничего такого. Просто не имеет права. Хотя бы потому, что у нее есть дочь. И Настя обязана ее вырастить.

Успокоив девушку, Настя не спеша собрала свои вещи и простилась. Оставаться здесь было бессмысленно и… противно. Уж лучше бесцельно побродить по улицам. В трудную минуту это всегда ее успокаивало.

— Та такая хорошая! Такая сильная… — взглянув на нее туманными от слез глазами, сказала на прощание Лида. И смущенно добавила: — Я… Я горжусь тобой… Это правда…

— Спасибо, малыш, — с трудом сдерживая слезы, попыталась улыбнуться Настя. — Что бы ни случилось — никогда не сдавайся! — И по-сестрински расцеловала девушку.

Уже на лестнице, когда Настя проходила мимо задымленной курилки, к ней, с опаской оглянувшись по сторонам, неожиданно подошла пожилая женщина из соседнего отдела, которая однажды здорово выручила Настю с переводом. К счастью, вокруг никого не было. И, сочувственно взяв Настю за руку, женщина тихо, но твердо сказала, глядя ей прямо в глаза:

— Вы должны знать… — Она снова настороженно оглянулась. — Вас уволили по звонку…

Настя изумленно округлила глаза.

— Вчера, когда я сдавала ему работу, — женщина сделала презрительный кивок в сторону кабинета шефа, — кто-то позвонил. Я не знаю, откуда и почему. С этим вам предстоит разобраться самой… Я заметила, как он вздрогнул и записал ваше имя на календаре. А потом поспешно сказал: «Да-да. Завтра же…» Можно подумать, ему звонили из министерства…

Тупая ноющая боль внезапно пронзила Настю под сердце.

— Спасибо вам… — сдавленно прошептала она. — Спасибо за все…

И сомнамбулически зашагала вниз по лестнице.

Это неожиданное известие окончательно выбило Настю из равновесия. Выйдя на улицу, она долго не могла справиться с оцепенением. Потом нервно закурила и попыталась взять себя в руки.

Что все это значит?! Кто с высоты своей непоколебимой власти мог отдать ее шефу подобный приказ? Едва ли этот звонок был сделан из руководства фирмы, где о существовании Насти наверняка даже не имели понятия. Тогда откуда? По рассказам матери и многих других людей Настя знала, что в недавнем прошлом такое явление считалось почти заурядным. Но в любом случае для изгнания человека с работы требовалась какая-то серьезная причина! Например, его политические убеждения. Неужели за прошедшие годы в этой стране так ничего и не изменилось?! В это было трудно поверить. Однако иного объяснения случившемуся Настя не находила.

Она бесцельно брела по улице и лихорадочно пыталась понять, какое ее высказывание или поступок способны были спровоцировать подобные действия. Никто и никогда не интересовался ее политическими убеждениями, которые она сама едва ли сумела бы точно определить. Эта сторона жизни Настю совершенно не интересовала. Политику она инстинктивно считала грязным делом и сторонилась всего, что было с нею связано. В конце концов, она просто женщина, мать. У нее есть иные, куда более важные заботы!

Но ведь за что-то ее выгнали. Выбросили на улицу в тот самый момент, когда Насте жизненно необходима была работа. После смерти матери у нее не осталось никаких сбережений. И мыслимое ли дело — откладывать что-то в наше время? Не было у нее ни состоятельных родственников, ни вообще людей, способных при необходимости оказать Насте материальную помощь. Полученная на прошлой неделе зарплата была уже наполовину растрачена. А так называемый расчет явился скорее символическим жестом. Настя с ужасом поняла, что очень скоро ей неизбежно понадобятся деньги. Гораздо раньше, чем она сумеет найти новую работу. При том, что это было непросто! Ох, как непросто! Не обращаться же за милостыней к бывшему мужу?!

За те несколько месяцев, что они с Константином Сергеевичем не виделись, он продолжал исключительно исправно выплачивать Насте алименты. Деньги по нынешним временам были неплохие. Из чего с легкостью можно было заключить, что бывший супруг отнюдь не бедствовал. Настя целиком тратила эти деньги на Зайку. Девочка продолжала неудержимо расти. И очень скоро одних алиментов Насте уже не хватит. Господи, где же выход?!

Настя брела по улице и заглядывала в лица. Повсюду кипела шумная будничная жизнь. Все казались озабочены своими проблемами. На первый взгляд, у каждого встречного была работа, или по крайней мере какое-то неотложное дело. Только она бесплотной тенью бродила по городу и не находила себе места.

Внезапно Настя с особенной силой ощутила свою беззащитность перед этой безжалостной жизнью. Лишившись работы, она действительно превратилась в тень. Она была лишней. Абсолютно никчемной в этом человеческом водовороте. Никому не было до нее дела. Но самое страшное — она опять не чувствовала под ногами твердой земли. Потеряла уверенность в завтрашнем дне, которую дают только работа и деньги. Будь они прокляты.

Конечно, при строжайшей экономии того, что у нее осталось, должно было с грехом пополам хватить на неделю-другую. А дальше что? Значит, неизбежно придется продавать вещи. Продавать за бесценок, что самое обидное. Ведь так всегда бывает в подобных случаях. Настя уже готова была без сожаления расстаться с дубленкой. Продать несколько особенно модных платьев. Золота, кроме маминого обручального кольца, у нее не было. Стало быть, скоро дойдет очередь до заветной шкатулки с семейными реликвиями. О памятном браслете, привезенном ею из Ниццы, Настя все это время старалась не вспоминать. Спрятанный в надежном месте, он как будто и не существовал вовсе.

В наэлектризованной толпе возле «Бауманской» кто-то с размаху налетел на нее, больно ушиб плечо. Настя невольно поморщилась. Но этот неожиданный толчок, казалось, вернул ее к действительности. Необходимо действовать, а не слоняться по улицам! И, спустившись в подземелье, Настя решила немедленно ехать на биржу труда.

В низком полуподвальном помещении районного департамента занятости было полно народу. Настя сразу заметила на лицах ожидавших своей участи людей такое же, что и у нее, обреченное выражение растерянности, никчемности, безысходности. И это отчасти успокоило ее — в таком же положении, как она, находилось немало людей; и у каждого из них, несомненно, была своя жизненная драма.

Сотрудники департамента, как и подобает тем, кто надежно огражден от неожиданностей стабильной зарплатой, работали с равнодушной ленцой. Очередь продвигалась мучительно медленно. И за время ожидания Настя, сама того не желая, наслушалась душераздирающих историй о бессмысленных поисках работы. С такими мыслями лучше было бы и вовсе сюда не приходить, думала она, отчаянно стараясь держать себя в руках. Но это удавалось ей плохо. И Настя то и дело выходила на улицу покурить.

Когда ее вызвали, и Настя наконец вошла в просторный компьютеризованный кабинет, сердце у нее неожиданно упало, и неотвязная мысль, что никакого толку от этого визита не будет, постепенно превратилась в уверенность.

Молодая женщина с ухоженными выбеленными кудряшками равнодушно пролистала Настины документы и сообщила, что уход по собственному желанию значительно осложняет дело. Чтобы получить желанное пособие по безработице придется собрать немало различных бумажек. Но даже и они не являются гарантией государственного обеспечения.

— Нечего было уходить, — бесстрастно пожав плечами, заметила женщина. — Странные люди. Сами будто не знают, что теперь творится… — И неохотно натюкала Настины данные на клавишах компьютера.

Настя раздосадованно прикусила губу. Нечего было и думать, чтобы попытаться объяснить, что стоит за словами «по собственному желанию».

Вняв униженным мольбам просительницы, инспектор по кадрам без особого энтузиазма запустила компьютер, продемонстрировав Насте длинный список наличных вакансий. Повсюду Требовались рабочие различных квалификаций, особенно строители, шоферы; требовались техники и администраторы. При желании сильному полу было из чего выбирать. На долю женщин оставалась лишь незавидная участь гувернанток, посудомоек, уборщиц, изредка повара или секретаря. Но в последнем случае следовало убийственное ограничение по возрасту: не старше двадцати пяти…

Настя впервые с ужасом поняла, что ей без малого тридцать! И хоть по внешности она легко могла дать сто очков вперед любой из желторотых претенденток, над нею все неотвратимее нависало клеймо безнадежной и никчемной старухи. Несколько вариантов она тут же поспешно себе переписала. Требования были неизменны: яркая внешность, знание компьютера, английский язык, делопроизводство и, конечно, не старше 25! Но с этой бедой Настя надеялась как-нибудь справиться на месте. Одно обстоятельство изрядно ее удручало: повсюду сумма первоначального оклада была значительно ниже той, что она получала в «Клариссе».

Покинув ненавистную контору, Настя буквально готова была кусать себе локти от запоздалого раскаяния, что в последнее время не удосужилась завести сколько-нибудь полезные знакомства! Ну что ей стоило записать домашний телефон хотя бы того же Сукачева?! Ловкий пройдоха при желании в два счета нашел бы Насте новую работу. В конце концов, стиснув зубы, она вполне могла бы переспать с ним. Тем более, что парень слыл весьма искусным любовником и, по слухам, всегда щедро благодарил своих девочек… Или незабвенной Космачевой, чей телефон Настя опрометчиво выбросила в мусорное ведро, хотя Светка неоднократно предлагала ей свою помощь.

Рассчитывать на помощь тех, кого она хорошо знала и с кем ей не противно было иметь дело, Насте не приходилось. Все это были люди очень среднего достатка, с ограниченными и заурядными связями. При таком раскладе недолго оказаться и на панели! И Настя тотчас с саркастической усмешкой представила себя в сексапильной мини-юбке, грациозно вышагивающей между столиками какого-нибудь ресторана или ночного клуба. Тьфу!..

— Мама! Мамочка! — воскликнула от радости Зайка, когда Настя вернулась домой в тот день значительно раньше обычного.

Омрачившая ее душу смута сомнений и тревог молниеносно рассеялась, разогнанная светлыми лучами бескорыстной любви, которую питали к ней маленькие, но верные сердца Зайки и Томми.

И на время позабыв обо всем, Настя наконец-то отправилась с ними гулять в старинный Измайловский парк с остатками белокаменных хозяйственных построек бывшего царского двора, утонувшими среди пышной молодой зелени, и могучим тяжеловесным собором, с чудом сохранившимся дивным изразцовым узорочьем работы знатного мастера Серафима Полубеса.

Не сдаваться! Ни при каких обстоятельствах не отступать! Опять напомнила себе Настя новый житейский девиз. И эти бесстрашные слова наполнили ее душу теплом и необъяснимой уверенностью, что все будет хорошо. Рано или поздно.

8

«Господи, дай мне силы…» — повторяла Настя в начале каждого дня той неравной битвы, которую ей пришлось вести; казалось, весь мир ополчился против нее, все подспудно управляющее им необоримое зло. И чтобы победить, да что там — просто устоять в этой борьбе, — требовались поистине нечеловеческие силы. Но таких сил у Насти, разумеется, не было. Ведь она была всего лишь женщиной. Слабой и беззащитной.

Какая-то неделя бесплодных поисков работы обернулась для Насти сплошным кошмаром. Неудачи неизменно преследовали ее, куда бы она ни обращалась, и повсюду ожидали бесконечные унижения, а то и откровенный цинизм. В первые дни Настя еще как-то, с грехом пополам, держалась. Но очень скоро необходимость куда-то ехать, кого-то просить начала вызывать у нее нестерпимое отвращение.

В первой же конторе, куда Настя имела несчастье обратиться, ей, не обременяя себя объяснениями, попросту указали на дверь. В другом месте Настю поверг в состояние мучительного оцепенения единственный заданный ей вопрос: «Сколько вам лет?» Солгать оказалось значительно сложнее, чем она думала. В третьем случае Насте пришлось пройти через конкурс в числе нескольких десятков других претенденток. Происходящее напоминало скрупулезный отбор статисток на какой-нибудь киностудии. В мрачных коридорах и на лестнице старинного дома в центре Москвы взволнованно толпились, с опаской поглядывая друг на друга, девушки и молодые женщины. Счастье получить работу могло улыбнуться только одной из них. Поэтому все постарались прийти во всеоружии своего женского очарования. Оставалось лишь догадываться, какими долгими и взыскательными были для каждой приготовления к этому дню. В ход пошли косметика, изысканные духи, аляповатые и зачастую безвкусные украшения. Были основательно перерыты собственные шкафы и гардеробы ближайших подруг. А некоторые, не особенно щепетильные молодые особы, выглядели так, будто намеревались вот-вот начать сеанс стриптиза. Глядя на эти бессмысленные ухищрения, Настя невольно с жалостью подумала о том, сколько еще несчастных женщин мыкается, так же как она, в унизительных поисках работы вместо того, чтобы сидеть дома и воспитывать детей. Закончилось все довольно банально. Сытые и холеные сотрудники фирмы, с усмешкой поглядывая на конкурсанток, просто раздали им размноженные на ксероксе одинаковые анкеты. В нелепой сутолоке несчастные тотчас принялись поспешно их заполнять, устроившись кто как мог: сидя на лестнице или подоконнике, придерживая коленом сумочку или устроив анкету на перилах, либо вовсе на спине друг у друга. Настя тоже принялась было за нее, но вскоре обнаружила, что анкета составлена с изуверским коварством; заглянув через плечо одной конкурсантке, другой, она поняла, что все женщины при заполнении анкеты неизбежно делают одну и ту же неприметную, но весьма существенную ошибку. Свидетельствуя о невнимательности претендентки, эта ошибка явится прекрасным поводом для отказа. Не дожидаясь оглашения результатов, Настя скомкала свою анкету и гордо ушла, испытывая такое чувство, будто на нее выплеснули целое ведро помоев.

Вскоре Настя перестала досадовать на ежедневные неудачи. Словно бесчувственный автомат, она покупала газеты с объявлениями о трудоустройстве, часами вертела диск телефона, моталась из конца в конец Москвы. Повсюду результат был практически одинаков. Если ее не выставляли сразу, то отвечали неизменно: «Мы вам позвоним». Эта медленная пытка стоила Насте нервов и, разумеется, каких-то трат. Но каждое утро она едва ли не силой заставляла себя начинать все сначала.

Где она только не побывала! Каких не навидалась людей! Чего не наслышалась! О ее злоключениях с успехом можно было бы написать сентиментальную мелодраму, с той лишь разницей, что в реальной жизни хэппи-энд — счастливый конец, Насте отнюдь не был гарантирован.

Но хуже всего были мужчины. Наглые, самодовольные кобели! Один из них после пяти минут разговора весьма недвусмысленно потянулся к Настиной груди. Другой, выяснив Настино семейное положение, предложил ей свой безотлагательный визит. Омерзительнее других проявил себя третий. Когда поначалу он усадил Настю за компьютер и принялся проверять ее в деле, она решила, что у нее наконец появился шанс получить место. Работодатель был явно доволен уровнем Настиного профессионализма и не мешкая подошел ко второй части своего «тестирования»: заметив, что Настя даже вспотела от напряжения, он без затей предложил ей быстренько раздеться, чтобы не терять драгоценного рабочего времени…

В эти ужасные дни окончательно рухнула Настина и без того пошатнувшаяся вера в людей, а вместе с нею и ее последние наивные надежды устроить свою жизнь.

Впрочем, этому способствовало и еще одно происшествие…

Где-то на окраине Москвы Насте чудом удалось отыскать небольшую строительную контору, в которой ее приняли на удивление вежливо и даже — ну, кто бы мог подумать?! — проявили некоторое сочувствие. Серьезный и обстоятельный разговор с местным начальником, оказавшимся вполне порядочным человеком, принес окрылившие ее результаты. Насте была твердо обещана работа. Пусть и не такая высокооплачиваемая, как прежняя, но значительно легче и, главное, спокойнее. Одно несколько омрачало Настину радость: чтобы попасть в контору к началу рабочего дня, ей пришлось бы вставать не позднее шести часов утра. Но это, если разобраться, были просто пустяки, по сравнению с тем, что она пережила, будучи безработной. Когда же на другой день Настя в приподнятом настроении примчалась на работу, обходительный начальник внезапно со смущением сообщил ей, что накануне ему позвонили с ее предыдущего места и настоятельно рекомендовали упомянутой особе отказать… Пораженная этим сокрушительным известием, Настя запомнила только одно слово: «позвонили». И в слезах отправилась домой.

Опять эти загадочные звонки! Настя уже не сомневалась, что таинственная темная сила, превратившая всю ее жизнь в кромешный ад, будет сводить ее с ума до тех пор, пока Настя действительно не лишится рассудка. И было от чего! После второго визита человека, которого она мысленно называла инквизитором, ночные звонки прекратились. Однако Настя не верила, что это конец, каким-то обостренным чутьем она угадывала, что это лишь временная передышка. Что «они» хотят взять ее измором. Все происходящее было тем ужаснее, что она так и не знала: кто и почему?

До сих пор ее лишь предупреждали — недвусмысленно угрожали, провоцировали. И кто? Те, кто по долгу службы призван был ее защищать! Впрочем, с чего это она взяла, что те люди действительно работали в милиции? А что, если они принадлежат к тем могущественным мафиозным кругам, которым Настя, сама того не желая, невольно перешла дорогу?! Или уже все ее злосчастья — своеобразная инквизиторская месть за то, что она посмела отказаться от сотрудничества с ними? В любом случае, все вокруг так основательно перепуталось, что у Насти уже не осталось даже надежды на чудо, которое могло бы ее спасти.

А чудо было ей решительно необходимо. И оно действительно произошло, когда Настя нашла в очередной рекламной газете телефон небольшого частного издательства, которому срочно требовались переводчики со знанием английского языка. Какая удача! Почему она до сих пор не подумала об этом? Ведь в Москве было столько разнообразных издательств — она вполне могла бы применить там свои знания и опыт…

На следующий день, предварительно созвонившись с главным редактором, Настя отправилась разыскивать издательский офис. Хорошо, что поиски ей пришлось вести в самом центре, в районе Патриаршьих прудов.

Настя без труда нашла указанные улицу, дом. Но странное дело: никакого издательства поблизости не оказалось. Никто из опрошенных Настей случайных прохожих и местных жителей никогда даже не слышал о его существовании, и тем более понятия не имел, где находится так называемый офис! Не было нигде и соответствующей таблички. Две-три респектабельные конторы, куда она имела смелость заглянуть, даже отдаленно не напоминали издательство. И, вежливо выставленная отовсюду, она почувствовала себя полной идиоткой. Она даже подумала, что не иначе как в этом знаменитом районе, овеянном славой «Мастера и Маргариты», до сих пор творятся удивительные вещи! Но чем она-то могла досадить мессиру Воланду и его свите? Напротив, Настя с давних пор невольно симпатизировала всей этой лихой компании и не раз в студенческие годы наведывалась в мрачный подъезд «дома № 302-бис», ставший своеобразным музеем поклонников великого Мастера; замирая, останавливалась перед обитой жестью дверью нехорошей квартиры на пятом этаже, где неизменно пламенел сделанный губной помадой пронзительный крик души: «Остановите Землю! Я выйду…»

В конце концов, позволив ненасытным телефонным автоматам проглотить несколько жетонов, Настя сумела с горем пополам дозвониться до загадочного издательства и получить более конкретные координаты.

Продолжив поиски в ближайшем вонючем и захламленном дворе, она осторожно спустилась по выщербленным ступенькам в сырой полутемный подвал и толкнула разбитую дверь. Ну, слава Богу! Наваленные вдоль обшарпанных стен стандартные типографские пачки с книгами убедили Настю, что она на правильном пути. Вскоре она уже сидела в тесном, загроможденном техникой и переполненном взвинченными людьми полуподвальном помещении, гордо именуемом «издательство», и с облегчением беседовала с его главным редактором.

Это оказался средних лет представительный мужчина той подчеркнуто интеллигентной наружности, которая не оставляла сомнений в его абсолютной порядочности. Казалось, он обрадовался приходу Насти даже больше, чем она тому, что нашла наконец хоть какую-нибудь работу.

Итак, вы переводчица? Великолепно! Нет, никаких документов не требуется. Порядочные люди должны верить друг другу на слово. А теперь к делу. Вот книжечка. Да, это заурядный англоязычный бульварный роман. Любовная пастила. Словесная жевательная резинка с патокой. Перевести ее для профессионала просто раз плюнуть! Нет, целиком ее вам мы не дадим. В целях экономии времени мы разорвем этот шедевр на несколько частей и дадим разным переводчикам. Представляете, всего неделя — и у нас готов перевод! Вы согласны? Вот и славно. В таком случае, подпишем договор. Увы, ставки небольшие, но разве у вас есть другие предложения? Значит, через неделю мы ждем вас с переводом. Отпечатаете его на машинке в единственном экземпляре. Укажете сверху свою фамилию и номера переведенных страниц. О прочем не беспокойтесь. Для этого у нас имеются виртуозные редакторы и литобработчики. Тоже, разумеется, по договору. Желаем удачи, Анастасия Юрьевна! Какое у вас милое имя…

В тот день Настя прилетела домой как будто на крыльях. Какая удача! Если все пойдет хорошо, и ей, как обещали, действительно без промедления выплатят обещанный гонорар, она сможет и дальше неплохо подрабатывать переводами в этом, а также в других издательствах. Главное — ей не придется ежедневно ходить на службу. Терпеть. Унижаться. Считать часы… Решено, она засядет дома и станет переводчицей художественной литературы! И эта заманчивая перспектива на время вернула Насте хорошее настроение.

Выпросив у подруги пишущую машинку, она без промедления засела за перевод. И только тогда поняла, что несколько переоценила свои возможности и взяла на неделю такой основательный кусок, на который при иных обстоятельствах ей понадобилось бы, как минимум, две. Но выбирать не приходилось. И, обложившись словарями, которые, впрочем, ей не потребовались, Настя с головой погрузилась в бульварный роман.

Разумеется, она понятия не имела о его содержании. Не знала ни характера взаимоотношений главных героев, ни времени и места действия. Выбранный ею фрагмент начинался посредине абзаца с безоговорочного вступления: «Because» — «потому что». О том, что предшествовало этому, приходилось только догадываться. Равно как и о том, каков будет неведомый финал. Но трудности не смущали Настю. Напротив, подогревали ее измученный долгим бездействием энтузиазм.

За неделю самоотверженной изнурительной работы Настя благополучно справилась с переводом и вполне могла бы получить почетное звание ударницы коммунистического труда, если бы подобное по-прежнему продолжало существовать. Увы, ее привлекали только деньги, которых день за днем катастрофически не хватало. И неизвестно, как бы они с Зайкой выжили, не пришли им Константин Сергеевич алименты. Забыв обо всем, Настя трудилась и днем и ночью. Спала в сутки не более четырех часов. Почти не бывала на воздухе. Совсем запустила домашнее хозяйство, пришедшее бы в окончательный упадок, если бы не Зайка. Девочка варила маме кофе. Самостоятельно выгуливала во дворе Томми. Иногда ходила в ближайший магазин. И даже по мере возможности заменяла Настю у плиты.

Легкая на первый взгляд, работа оказалась на удивление коварной и утомительной. Герои романа высокопарно именовавшие себя джентльменами и леди, изъяснялись на чудовищном, суконном языке, с горячностью прирожденных плебеев истерически выясняли отношения и параллельно совершали множество импульсивных и совершенно немотивированных поступков, призванных усилить и без того вулканический накал страстей. Написано было из рук вон плохо. И Насте фактически пришлось переделывать все заново. К счастью, она никогда не страдала отсутствием литературного вкуса и воображения. И хоть работала из последних сил, вдохновляла ее возможность незамедлительного получения гонорара.

Перевод она сдала точно в срок. Обрадованный редактор многословно благодарил ее, суля в будущем куда более выгодные заказы. Как назло был не банковский день, а имевшейся в его распоряжении наличности явно не хватало, чтобы незамедлительно выплатить гонорар всем самоотверженным переводчикам.

— Знаете что, позвоните мне завтра, Анастасия Юрьевна, — успокоил ее редактор. — Часиков в двенадцать. Думаю, деньги уже подвезут…

И распрощавшись, Настя с легким сердцем вернулась домой. Мысленно она уже прикидывала, что им с Зайкой необходимо будет купить в первую очередь. Список казался ей бесконечным. И Настя начала раскаиваться в том, что опрометчиво отказалась от следующего бульварного романа, который настойчиво предлагал ей любезный редактор, чтобы она не теряла зря времени.

Назавтра его неожиданно не оказалось на месте. Послезавтра по какой-то необъяснимой причине денег не привезли. А после послезавтра Настю и вовсе попросили позвонить не раньше, чем через неделю.

Стоит ли говорить, чего стоило ей это томительное ожидание! Когда деньги безнадежно кончились, а брать кредиты у ближайших подруг Насте было уже совестно, она невольно вынуждена была выставить на продажу кое-какие украшения из маминого наследства.

В оговоренный день и час к ней на собственном шикарном авто зарулила надменная самоуверенная матрена неопределенного возраста, которую Насте снисходительно посватали знакомые ее знакомых. Украшенная золотом и камнями наподобие витрины ювелирного магазина, она по-хозяйски развалилась в кресле и принялась оценивающе перебирать пухлыми пальцами скромную Настину коллекцию. Потом небрежно свалила все в шкатулку и, помедлив, назвала сумму. В первую минуту Настя решила, что ослышалась. Но ничего подобного! Цена была названа окончательная и обсуждению не подлежала. Зарумянившись от бессильного гнева, Настя отняла у гостьи дорогую сердцу шкатулку и упрятала ее в шкаф.

— Напрасно, милочка, — невозмутимо усмехнулась покупательница. — В ломбарде вам не дадут и половины…

И, не попрощавшись, величественно удалилась.

На другой день Настя помчалась на Патриаршьи пруды. Неизменно любезный редактор встретил ее обворожительной улыбкой, которая, впрочем, несколько поблекла, едва разговор коснулся денег.

— К сожалению, Анастасия Юрьевна, — пожаловался он, — у нас возникли непредвиденные трудности… Если не возражаете, могу предложить вам еще один перевод…

Настя возражала. И возражала неожиданно для себя жестко. Нимало не смущенный редактор обходительно убеждал ее, что денег, по независящим от него обстоятельствам, в издательстве нет. Уговаривал не беспокоиться и немного подождать. Возмущенная до глубины души его сытой елейной улыбочкой, Настя вынуждена была сказать всю правду. Но и это не подействовало. Да, он искренне сожалеет, что ей нечем кормить ребенка. Однако и у него есть дети, которых тоже надо кормить…

В конце концов Настя твердо заявила, что без денег она из этого подвала попросту не уйдет! На что последовал совершенно неожиданный и невозмутимый ответ:

— А вы подавайте на нас в суд, Анастасия Юрьевна, — без тени беспокойства предложил редактор. — Действительно, подавайте! — и, пожав плечами, вздохнул: — Нам стыдиться нечего. Пусть краснеют те, кто поставил и нас, и вас в это возмутительное положение…

Понемногу опомнившись, Настя попросила выдать ей справку, подтверждающую, что работу она выполнила и сдала точно в срок.

Редактор с сожалением развел руками.

— Никаких справок мы не выдаем… У вас имеется договор. Или подавайте в суд, или ждите-с… А мы непременно вам позвоним…

Когда Настя, шатаясь, выбралась из проклятого подвала, солнечный весенний день безнадежно померк в ее глазах. Она с ужасом представила себе Зайку, которая, скуксившись, дожевывает черствый батон, потому что, если так пойдет дальше, кроме такого батона в доме скоро ровным счетом ничего не будет, и едва не зарыдала от отчаяния.

Подумать только — этот человек, представлявшийся ей во всех отношениях порядочным, член Союза писателей, международного Пен-клуба и клуба писателей-фантастов, как он сам себя отрекомендовал, — откровенно и беззастенчиво обманул ее! Обманул как последний наперсточник, совершенно убежденный в безнаказанности своего низкого и подлого обмана! Понятие «совесть» для подобных людей просто не существовало. Оно было им решительно ни к чему, поскольку являлось досадной помехой в безоглядном стремлении обогащаться на чужой беде! Господи, дай ей силы…

Впервые Настя окончательно убедилась, что бездна человеческой подлости оказалась на деле такой же глубокой, как и пресловутая финансовая пропасть, в которую, как известно, можно падать всю жизнь, но так и не достичь дна. И, заглянув в эту бездну, она судорожно отшатнулась…

Вдруг кто-то осторожно взял ее под локоть и участливо произнес:

— Простите, милая барышня. Мне кажется, вам необходима помощь…

Сквозь туманную пелену слез Настя не сразу разглядела того, кто добровольно захотел ей помочь. Это был невысокий забавный старичок, с виду почти бомж, с мудрой, слегка даже плутовской физиономией.

— Похоже, мы с вами коллеги по несчастью? — улыбнулся он. — Позвольте полюбопытствовать, вы какую книжицу переводили? А… Понятно. И вам, разумеется, тоже обещали позвонить… — Настя смущенно вытирала платком безутешные слезы. — Ради всего святого, прошу вас: не отчаивайтесь! Никакой обман еще никому бесследно не проходил. Как сказал боговдохновенный пророк Иеремия: «Горе тому, кто строит дом свой неправдою и горницы свои — беззаконием, кто заставляет ближнего своего работать даром и не отдает ему платы его!..» Да, милая барышня… И слова эти непреложны, как и глаголы того, кто изрек: «Се оставляется дом ваш пуст…» Успокоились? Вот и славно. А теперь давайте отряхнем прах этого места с ног своих и пойдем себе с миром… Кстати, вам в какую сторону?

Бок о бок с этим забавным человеком, который невесть почему вызывал у нее симпатию, Настя долго просидела в знаменитой аллее перед не менее знаменитым прудом. Не исключено даже, что на той самой скамейке, где в свое время изволил сиживать Воланд. Ее неунывающий собеседник, назвавшийся Михаилом Иванычем, а заодно и дальним родственником бывшего всесоюзного старосты, изрядно ее повеселил всевозможными остроумными байками. Сам он оказался таким же горе-переводчиком и с переменным успехом промышлял на жизнь в различных издательствах.

— Обман, Настенька, в наше время явление заурядное. Как, впрочем, и две тысячи лет назад. Недальновидные люди стремятся алчностью и обманом устроить свое земное счастье, забывая о неизбежности иного суда. Уверяю вас — оч-чень объективного и… страшного! — и хоть речи доморощенного философа звучали весьма внушительно и грозно, плутовские его глаза ласково улыбались. И эта дружелюбная улыбка окончательно успокоила Настю.

Вручив ей нацарапанные на обрывке сигаретной пачки телефоны и адреса других, более или менее порядочных издательств, Михаил Иваныч неожиданно вызвался погадать Насте по руке. И стоило девушке смущенно доверить ему узкую ладонь, увлеченно склонился над нею и, что-то бормоча, принялся разгадывать таинственный узор розоватых линий Настиной судьбы.

— Так… — печально вздохнул он, подводя итоги. — Ясненько, милая барышня. У вас неприятности. И немалые. Временами вам будет казаться, что они непреодолимы, но запомните: главное не предаваться отчаянию!.. Вы понесли невосполнимые утраты… Развод… Вы одиноки и беспомощны перед жизнью… Но и это еще не все… Ой… То есть, я хотел сказать: что бы ни случилось, будьте уверены, все кончится хорошо… — И с плутовской усмешкой добавил: — Скажу вам по секрету: уже в этом году вы снова… Да-да, выйдете замуж!

Настя искренне, от души расхохоталась. Только этого ей не хватало для полного счастья. Но старичок, похоже, нисколько не сомневался в своих пророчествах, стал вдруг совершенно серьезен и напоследок предрек Насте дальнюю дорогу. Что ж, пусть будет дальняя дорога, согласилась Настя. Лишь бы не унылое бесцветное существование. Живая могила!

Они простились тут же, посредине знаменитой аллеи, сердечно пожелав друг другу всего самого хорошего. Как чудесно, что не перевелись еще на свете добрые бескорыстные люди! Слава тебе, Господи…

Вернувшись домой, Настя аккуратно переписала в записную книжку телефонные номера рекомендованных ей издательств, где Михаилу Иванычу, по его собственным словам, порой что-то перепадало. Теперь она будет умнее. Больше она не позволит зарвавшимся пройдохам обмануть себя как желторотую девчонку! Обидно только, что безработных гуманитариев в Москве было не перечесть, и оборотистые наперсточники от бульварного слова беспардонно пользовались этим…

Единственное доказательство совершенного над нею глумливого обмана — злосчастный договор, на котором, к слову сказать, даже не оказалось печати, — Настя без сожаления порвала и выбросила в мусорное ведро.

Потом, рассеянно перебирая сумочку, внезапно обнаружила среди женского своего барахла смятую десятитысячную бумажку, которой она могла поклясться, поутру в этой сумочке не было!

И заплакала. Но на этот раз от счастья.

9

Полина Брагина вернулась домой по обыкновению заполночь. Ей и всегда-то были присущи смелость и находчивость, граничившие с бесшабашностью. А уж с тех пор, как она начала брать уроки каратэ и однажды с успехом применила свои знания, — Полина не боялась ни пустынных ночных улиц, ни темных подворотен, ни зловещих теней в пустынном подъезде.

Виктор подвез ее домой на своем «джипе-чероки». Это был высокий, симпатичный, головастый и, конечно, крутой парень — как раз то, что ей надо. Они познакомились всего неделю назад, в гостях у ЛИС’Са, и оба явно испытывали друг к другу нечто большее, чем просто физическое влечение. После первой же их ночи Полина с удовольствием отметила, что и в сексе у нее до сих пор было немного таких замечательных партнеров, как Виктор. Ну и, наконец, ей просто было с ним интересно. По его собственным словам, он занимался бизнесом, и Полина сразу без труда догадалась, какого рода этот бизнес. Но даже это ее не смущало. В конце концов, завязать никогда не поздно. Главное, был бы человек хороший. А Виктор, если отбросить в сторону его занятия, был во всех отношениях отличный парень.

Не без сожаления высвободившись из его магнетических объятий, Полина взлетела на лифте на девятый этаж и открыла дверь своим ключом.

Едва она переступила порог, на лицо ее навернулось обычное брезгливое выражение. Что же еще может испытывать нормальный человек, попадая в столь вопиющий бардак?! Впечатление было такое, будто в этой квартире не убирались годами. Вдобавок ко всему стойко и отвратительно пахло кошатиной.

Впрочем, черный, лоснящийся от непомерной толщины кот Блэки был в этом доме единственным существом, которое Полина искренне любила. И, разумеется, пользовалась взаимностью. Выскользнув из кухни, кот тотчас с самодовольным урчанием бросился ее целовать. Ласков он был на удивление. Прильнул к девушке льстивым обволакивающим телом, потерся об ее ноги.

Из комнаты матери доносилось глухое бормотание телевизора, приглушенный смех. Очевидно, дорогая родительница со своим нынешним супругом как всегда смотрели очередной видеошедевр. Обоим было без малого по пятьдесят. Что, однако, не мешало им, как каким-нибудь сопливым тинейджерам, обожать бездарные мордобойные боевики и безудержную эротику. Но хуже всего было, что Полине поневоле приходилось со всем этим мириться.

Сбросив кроссовки, она прошла на кухню. С отвращением покосилась на груду немытой посуды в раковине. Наложила бедному коту «Вискаса», о чем мать в угаре семейного счастья, конечно, позабыла. Потом прихватила из холодильника пакет апельсинового сока с вставленной в него соломинкой и отправилась к себе.

Подумать только, если бы те, кто взахлеб читал ее нашумевшие бойкие статьи, мог знать, в каких идиотских условиях она вынуждена жить! Известная журналистка, взрослая и самостоятельная молодая женщина до сих пор не имела собственного угла. То есть, угол у нее, конечно, был. Даже не угол, а отдельная небольшая комната. Но находилась она на приватизированной сорокаметровой территории, которой безраздельно владела дражайшая матушка.

Уже немало лет — с тех пор, как ее мать и отец развелись, а сама Полина под влиянием переходного возраста начала проявлять неуправляемую самостоятельность — в этой квартире с переменным успехом шла холодная война, временами переходящая в горячие локальные конфликты. Даже после совершеннолетия дочери мать упрямо не желала слышать само слово «разъезд». Великолепные трехкомнатные апартаменты, отвоеванные ею у бывшего мужа немалой кровью, были для нее поистине смыслом существования. С неугомонностью стопроцентной мещанки, мать год за годом набивала квартиру разнообразным модным барахлом, благо, работала она в ресторане и никогда не испытывала нужды, — и совершенно не заботилась о том, чтобы поддерживать в доме элементарный порядок. В силу этой, а также многих других причин, их взаимоотношения с дочерью даже отдаленно нельзя было назвать мирным сосуществованием. Комната Полины была настоящим государством в государстве, с собственными законами и непререкаемыми границами, которые мать и ее очередной супруг в последнее время уже не решались нарушать. И все же втайне Полина мечтала об одном: навсегда уехать из этого опостылевшего вертепа.

Стены ее жилища по-прежнему украшали несколько старомодные красочные плакаты: Фрэди Меркьюри с незабвенной командой, Пол Маккартни, «Роллинг Стоунз»… Они напоминали Полине о бурной юности, и наверное потому девушка не торопилась их снимать. На письменном столе пестрели под стеклом многочисленные фотографии. На стене красовался весьма экзотический портрет Полины, выполненный несколько лет назад влюбленным в нее художником-авангардистом, а также шедевры других непризнанных гениев. На одной из полок основательно забитого книжного шкафа скалил желтые зубы настоящий человеческий череп в островерхой германской каске времен Первой мировой войны. Полина любовно звала его Гансик. Поверх ковра над ее постелью висели цыганская гитара, роскошный китайский веер и основательно навостренная офицерская сабля. В углу, под стопкой отзвучавших пластинок, пылился старый проигрыватель, давно уступивший первенство японскому музыкальному центру, водруженному поверх книжного шкафа. Раскладное кресло-качалка баюкало груду растрепанных эротических журналов. В свободное время при помощи ножниц Полина выкраивала из них весьма остроумные коллажи. Кое-какие у нее даже купили несколько издательств. Это началось несколько лет назад, когда девушка окончательно убедилась, что ей явно не хватает таланта, чтобы сказать свое гениальное слово в живописи. Кроме того, главное место в ее нынешней жизни всецело занял портативный компьютер, который Полина недавно приобрела взамен отслужившей свое реликтовой пишущей машинки.

Пока девушка переодевалась в домашнее, телефонный автоответчик, как заведено, выдавал ей накопившуюся в ее отсутствие информацию. Звонило как всегда бесчисленное множество народа. Тут были коллеги по работе, друзья, знакомые, знакомые знакомых, расторопные информаторы и просто случайные идиоты. Как всякой знаменитости, Полине неизбежно приходилось нести и это бремя. Помимо деловых звонков, были и другие случайные: то ей обещали какой-нибудь бронебойный материал, оказывавшийся на поверку блефом, то предлагали сняться в эротическом клипе, то откровенно навязывались в друзья или любовники… Черт бы побрал всех этих кретинов! И как они только умудрялись раздобыть ее домашний номер?!

Внезапно, среди бодрого напора ее заочных собеседников, раздался смутно знакомый, подавленный безжизненный женский голос, невольно заставивший Полину озадаченно сдвинуть брови.

— Здравствуй, Полина… Это Настя… Надеюсь, ты меня вспомнишь… Прошлой осенью мы вместе путешествовали по Средиземному морю… — Зябко обняв плечи ладонями, Полина настороженно присела возле автоответчика и принялась внимательно слушать. — Извини за то, что я тебя побеспокоила… Но тогда ты сама оставила мне свой телефон, и вот я… — Голос взволнованно пресекся. — Мне необходимо с тобой поговорить, это очень важно… Может быть, ты сумеешь мне помочь. — Полина затаила дыхание. — Прошу тебя, — обреченно продолжал голос, — пожалуйста, позвони мне, как только сможешь… Я должна рассказать тебе все… У меня изменился телефон. Запиши, пожалуйста, номер…

Полина лихорадочно схватила ручку и какой-то случайный листок. Конечно, она тотчас вспомнила и это случайное знакомство и задумчивую девушку с васильковыми глазами и роскошной золотистой косой. Кажется, тогда у них вышла размолвка. Но Полина была незлопамятна и давно позабыла ее причину.

Этот неожиданный звонок не на шутку ее взволновал. Судя по голосу, у ее случайной знакомой что-то случилось. И что-то очень серьезное. Иначе, с какой стати она стала бы обращаться к ней? Полина хорошо знала, что для человека, попавшего в беду, журналист становится чем-то вроде исповедника и частного детектива одновременно. Полина была журналисткой азартной, она испытывала прямо-таки наслаждение, когда по ходу ее журналисткой работы ей приходилось распутывать разного сюда детективные истории.

На часах была половина второго ночи. Нет, звонить Насте прямо сейчас, пожалуй, не стоит. Ведь у нее, помнится, был маленький ребенок. Нужно подождать до завтра. Возможно, ей даже придется не пойти в редакцию. Тем более, что завтра Полину там не особенно ждали. Если дело окажется и впрямь таким серьезным, она вынуждена будет отменить и запланированные на следующий день неотложные встречи и дела. Но это все мелочи. Какое-то чувство подсказывало Полине, что ее ожидает нечто необыкновенное. И даже, может быть, реальная возможность написать долгожданный бронебойный материал. Хотя сейчас и непонятно, как это может сочетаться: тихая скромница Настя и шумный, скандальный материал.

Полина долго не могла уснуть. Беспокойно ворочаясь в своей одинокой постели, она впервые за всю неделю не подумала с сожалением о том, что рядом с ней нет мужественного и нежного красавца Виктора. Позабыла свою обиду на мать. Даже неотвязный квартирный вопрос на время оставил ее в покое. Черт побери, рано или поздно у нее непременно будет собственный дом! Она добьется своего, чего бы ей это ни стоило. Даже если придется связать себя на время с каким-нибудь сомнительным миллионером. Сумрачно взиравший на нее с книжной полки Гансик саркастически скалил зубы…

Назавтра, около полудня, Полина была на станции метро «Измайловский парк» и, следуя указаниям Насти, отправилась разыскивать ее новое жилище.

Они созвонились рано утром. Полина едва узнала голос своей случайной подруги. Явственно прозвучавшие в нем обреченные интонации подстегнули ее ехать немедленно. На всякий случай бросив в сумочку диктофон, она наскоро перекусила и выбежала из дома.

Место, где жила теперь Настя, было Полине отдаленно знакомо. Несколько лет назад вместе со своими бесшабашными друзьями-художниками она по выходным часами торчала в аллеях старинного парка, где тогда устраивались шумные вернисажи с распродажей. И хоть продать ей удалось очень немного, Полина всегда с улыбкой вспоминала это веселое беззаботное время. Господи, сколько же всего пережила она за свою недолгую жизнь! Чем только не занималась, пока наконец не обрела себя в журналистике. Занятия живописью, балетная школа, безудержные ночные гонки на мотоциклах и свирепые «рок-металлические» тусовки, бесконечные игры в любовь и мучительные аборты… Единственное, чего у нее до сих пор не было — это нормальной человеческой жизни, с тихим семейным счастьем и трогательными женскими заботами. И, думая об этом по дороге, Полина невольно завидовала Насте, которой выпала радость настоящего женского счастья.

Пройдя через парк, мимо угрюмого могучего собора с сумрачными куполами, Полина одолела небольшой мостик и почти без труда отыскала среди провинциально-мирного микрорайона заурядную пятиэтажку из серого кирпича. Пожалуй, она и сама не отказалась бы жить в ней. Место было тихое. Воздух на удивление чистый. Рядом живописный парк и пруд. Что еще нужно человеку для счастья?..

Открыла ей незнакомая женщина в измятом летнем платье. Бледная. С безжизненно потухшими глазами. Короткие золотистые кудри взбудораженно всклокочены. К ногам ее пришиблено жался и тонко скулил серый карликовый пудель. В первое мгновение Полина даже подумала, что это Настина мама. Но, приглядевшись, едва не ахнула от изумления! Еще большее изумление ожидало ее в квартире, куда девушка осторожно вошла вслед за похожей на тень безмолвной хозяйкой. Увиденное так поразило ее, что Полина поспешила присесть, хотя отнюдь не была слабонервной.

В доме царил чудовищный, неописуемый разгром. (Как в Кремле после нашествия французов, — подумала Полина.) И начинался он прямо от порога. Мебель опрокинута и переломана. С покосившегося карниза свисают лохмотья изодранных портьер. Новенькие кремовые обои не то заляпаны краской, не то изъедены кислотой. Телевизор разбит вдребезги чем-то тяжелым. Поверженный замертво холодильник с отбитой дверцей истекает жидкостью. Под ногами сплошное хрустящее месиво битого стекла, клочья истерзанной одежды, обломки домашних вещей и светильников, обрывки фотографий, сваленные в кучу разодранные книги, мертвые детские игрушки. И все — в каких-то грязных вонючих пятнах, перемешанное, униженное, попранное…

— Господи… — только и смогла чуть выдохнуть Полина.

Настя безмолвно замерла у двери комнаты. В ее потухших глазах не было ни удивления, ни слез. Лишь бездонная пропасть отчаяния.

Машинально подняв с пола раздавленного грязным башмаком милого плюшевого мишку, Полина невольно поднесла его к груди и едва не задохнулась от внезапно нахлынувших на нее ужаса, сострадания и боли.

— Ты… Ты звонила в милицию?! — потрясенная, глухо спросила она.

Вместо ответа Настя нервно запрокинула голову и начала медленно сползать по стене, зябко вздрагивая, не то от истерического смеха, не то от сдерживаемых рыданий.

Полина еле успела ее поддержать. При этом до крови рассекла себе руку обо что-то острое, но не обратила на случайную рану внимания.

Как Полина и опасалась, у Насти началась истерика. Несомненно это была запоздалая реакция на пережитое потрясение. Беспомощно скорчившись у нее в объятиях, Настя судорожно вздрагивала и жалобно вскрикивала, словно безутешный ребенок. Успокоить ее не было решительно никакой возможности. От волнения у Полины даже затуманились глаза и похолодели руки. Поистине, в этой квартире царил какой-то беспросветный ужас. И бедная Настя была его беззащитной жертвой.

Внезапно спохватившись, Полина, против собственной воли, принялась наотмашь хлестать Настю по щекам.

— Твой ребенок!.. Где он?.. Что с ним?.. Его украли?! — исступленно кричала она, почти не надеясь дождаться ответа.

Но тут мучительная Настина истерика неожиданно стала затихать. И на ее бескровном лице вдруг проступило даже какое-то подобие улыбки.

— Слава Богу… — понемногу успокаиваясь, зашептала она Полине, — с дочерью все в порядке, она у соседей…

Но только лишь через полчаса Полине наконец удалось узнать, что же произошло здесь накануне. Заглянув в ванную, где все было так же безжалостно перебито и опрокинуто вверх дном, она схватила полотенце, смочила его холодной водой, льющейся из свернутого крана, и положила Насте на голову. Потом заставила ее проглотить две таблетки тазепама, который всегда имела при себе в сумочке. Прикурила и вставила в дрожащие Настины губы сигарету…

Путаный и немногословный Настин рассказ потряс Полину до глубины души. Похоже, со времени их памятного круиза вся Настина жизнь превратилась в одну цепь бесконечных несчастий. Сначала у нее умерла мать. Затем она развелась с мужем. Потом ее выбросили с работы. Так что в последнее время Настя вынуждена была подрабатывать грошовыми переводами в различных бульварных издательствах. И вот, наконец, вчера…

— Мы поехали с дочерью в зоопарк, — продолжала Настя. — Я получила небольшой гонорар и решила порадовать ее… Даже не помню, сколько лет я там не была… Все было так замечательно… Там ведь все переделали…

— Да-да… Я знаю! — взволнованно кивала Полина.

— Зайке так понравилось, что она не хотела уходить… Особенно медведи… Такие милые… Она даже расплакалась, когда нас стали выгонять. Я купила ей мороженое, самое дорогое, и мы отправились домой… Слава Богу, что сначала она попросилась зайти к соседям, чтобы рассказать про зоопарк своей новой подружке. Я ее проводила… Это в соседнем доме… А сама вернулась сюда… — Спазм сжал Насте горло. Но продолжать дальше было, в сущности, уже незачем.

— Она и сейчас там? — тихо спросила Полина.

Настя с облегчением кивнула.

— Зайка ничего не знает… Я предупредила Свету и Диму, чтобы ничего ей не рассказывали… Они… хорошие люди, — с заметным усилием произнесла Настя, — и согласились пока оставить дочь у себя…

Полина спросила осторожно:

— Ты знаешь, кто… кто это сделал? И почему?! И вообще: что все это значит?

Настя со вздохом взглянула на нее бесслезными глазами великомученицы.

— Это долгая история…

— Но ведь ты сама хотела мне все рассказать! — удивилась Полина. — И потом, я никуда не спешу… Я просто не уйду отсюда, пока не разберусь, что с тобой происходит! — решительно заявила она.

— О, как бы я сама хотела во всем этом разобраться… — обреченно вздохнула Настя. И минуту помедлив, начала: — Прошлой осенью в Ницце… во время нашего круиза… я познакомилась с одним человеком…

Когда Полина возвращалась через Измайловский парк обратно к метро, ее буквально трясло от нервного напряжения. То, что ей довелось услышать, без преувеличения походило на крутой детективный роман. Она никогда особенно не интересовалась политикой, но по роду своей профессии нередко бывала в кругу весьма известных государственных лиц, общественных деятелей и крупных бизнесменов, подобных тому, о ком рассказывала Настя.

Услышав его имя, Полина поначалу не поверила собственным ушам.

— С кем, с кем ты познакомилась?! — изумленно переспросила она.

Но ошибки быть не могло. Равно как и розыгрыша. Настя не только верно назвала имя, но и безошибочно указала характерные приметы этого известного на всю страну человека, с которым Полина, разумеется, не была знакома лично, однако нередко в свое время сталкивалась на различных мероприятиях. А уж наслышана о нем была более чем достаточно.

Неожиданный Настин рассказ поразил ее несомненной искренностью и трогательной грустью. Как бы она сама хотела оказаться на ее месте! Даже несмотря на все ужасные последствия этого случайного знакомства…

Анализируя в голове эти поистине роковые последствия, Полина загорелась неудержимым желанием распутать начавшуюся в Ницце детективную историю. В случае удачи — а в удаче Полина никогда не сомневалась, — из этого мог бы получиться не просто бронебойный, а вулканический материал! Легко можно было догадаться, что дело здесь отнюдь не ограничится простым журналистским расследованием с небольшим скандалом в центральной печати. Хитроумные нити, волею судьбы оказавшиеся вдруг у Полины в руках, вне всяких сомнений, уходили вверх, в непроницаемые заоблачные высоты государственной власти. Тема вожделенная и притягательная едва ли не для каждого журналиста.

Даже на самый поверхностный взгляд нельзя было объяснить все пережитое Настей ни чем иным, кроме как хорошо спланированной, целенаправленной акцией. Загадочные инквизиторы, с их многозначительным предостерегающим допросом. Не имеющие обличья таинственные силы, буквально опутавшие бедную Настю своей изуверской паутиной. Настойчивый телефонный террор. Неожиданное увольнение с работы. Властные распорядительные звонки по инстанциям. Визит телефониста-инкогнито. Опять настойчивые предупреждения и угрозы. Невыносимая атмосфера постоянной слежки, тревоги, беззащитности. И наконец этот вопиющий погром. Неизвестные громилы работали методично и хладнокровно. Не приходилось сомневаться, что Настины соседи, как водится, ровно ничего не слышали. Бедный карликовый пудель с перепугу успел забиться под ванну. Только это его и спасло…

Прежде чем расстаться, Настя отвела Полину к своей дочери. И эта не по годам серьезная кроха рассказала, что накануне, в отсутствие матери, которая отлучилась в магазин, ей неожиданно позвонил какой-то неизвестный дядя и с усмешкой велел девочке спросить у мамы: хочет ли она жить?

От возмущения у Полины даже задрожали руки: Конечно, она сразу же поняла, что мафия, о которой толковали Насте ее инквизиторы, здесь совершенно ни при чем. Там работали куда проще и эффективнее. По рассказам старших коллег девушке был неплохо знаком этот иезуитский безнаказанный почерк. Она столько слышала обо всем этом, что ее нельзя было удивить, когда подобные методы воздействия применялись к взрослым. Но впутывать в это грязное дело ребенка?!

Насте необходимо было срочно помочь. Ссудить ей денег. Раздобыть хоть какую-нибудь работу. Разгрести последствия учиненного в ее квартире жуткого разгрома. Полина сразу решила отдать ей свою старую пишущую машинку взамен той, что была взята Настей у подруги и безжалостно разбита негодяями. Жаль, что хлопотать обо всем ей придется самой. Дело, несомненно, слишком серьезное и посвящать в него кого-то еще было явно небезопасно.

Единственный человек, с которым Полина решила встретиться незамедлительно, был, конечно, Даня Ливнев. Известный и опытный журналист с огромными связями. Только бы его не услали в какую-нибудь срочную командировку. В случае чего, он один способен был раскрутить эту историю до конца, либо обеспечить Полине необходимое прикрытие. Плохо, что Настя не позволила ей воспользоваться диктофоном. Впрочем, Полина никогда не страдала провалами в памяти.

Трясясь в переполненном вагоне подземки, Полина дрожала от возбуждения и бессильного гнева, а еще — сгорала от стыда за страну, где до сих пор может безнаказанно твориться такое. Она с отвращением заметила сейчас, как смиренно бесстрастны окружавшие ее люди. Жалкие. Обманутые. Обворованные. Соотечественники, мать вашу, опомнитесь! Сколько можно мириться с беспределом?! Не сегодня-завтра вас опять спеленают колючей проволокой и поведут как безвольных младенцев в очередное светлое будущее! Неужто вы снова будете молчать и терпеливо мостить дорогу своими трупами?! Поистине верно сказал поэт: умом Россию не понять…

«Черт побери! — с возмущением думала Полина. — Россия — это даже не страна, а просто огромная мертвецкая, где по живому извечно кромсают человеческие души!.. Эх, Родина-мать… Родина-мать…»

10

— А протопи ты мне баньку, хозяюшка… Я от белого свету отвы-ык… — Густой генеральский басок разомлел от умиротворения и самодовольства. — Угор-рю я, и мне, угорелому, пар горячий развяжет язы-ык…

В чистой, жарко натопленной баньке клубились облака белого пара. Сварливо шипели облитые студеной водой раскаленные камни. Духовито пахло распаренным березовым веничком.

Словно заправский банщик, Аркадий Аркадьевич самозабвенно, наотмашь охаживал широкую, рыхло розовеющую генеральскую спину. Старался на совесть. Как и велено было.

— Эх, хорошо! — покряхтывал от удовольствия старик. — Поддай еще, Аркаша!..

Совершенно выбившись из сил, с легким головокружением от непривычных жары и пара, полковник Сошников тяжело рухнул на гладко выскобленную широкую деревянную полку. Поистине это милое времяпрепровождение было для него сущей пыткой.

— Каково, родимый, — не унимался генерал. — Славно забирает!

Сидя на полке, грузный, с медно-красным лицом и лукаво поблескивающими глазами, он продолжал как ни в чем не бывало лениво обмахиваться веничком, с наслаждением вдыхал деревенский банный запах и басовито напевал:

— И хлещу я бер-резовым веничко-ом по наследию мрачны-ых време-ен…

Затем пришла очередь Аркадия Аркадьевича.

Разложив на полке его подневольное, бледное тело горожанина, хозяин баньки тщательно выбрал свежий веничек, смочил его и, поплевав на ладони, с усмешкой начал экзекуцию.

— Хорошая банька, Аркаша, это просто праздник и для тела, и для души, — приговаривал он, яростно метеля эту жидкую городскую спину. Несмотря на возраст, старик был коренаст и крепок, как несгибаемый дуб. И Аркадий Аркадьевич обреченно подумал, что, еще немного, и хозяин непременно засечет его до смерти. — Держись, родимый! — язвительно усмехался генерал. — Это тебе не в паршивой ванне бултыхаться! Баня, она настоящих мужиков любит. Да не рыпайся ты! Чай, не помрешь, ха-ха… Мужик ты, или не мужик?!

Когда эта изуверская пытка наконец закончилась, Аркадий Аркадьевич, завернувшись в чистую простыню, шатаясь, перебрался вслед за стариком в опрятную горенку в неизменном деревенском стиле и с облегчением уселся за стол. И дернул же черт приехать на эту проклятую дачу! Впрочем, разве мог он отказаться от приглашения?

Сияющий от блаженства гостеприимный хозяин, откупорив небольшой деревянный бочонок с пивом, щедро наполнил им огромные глиняные кружки. Судя по характерному рисунку, сувениры из Баварии. Зашипев, густой шапкой перевалилась через край зыбкая ароматная пена. Радушным жестом подложил гостю самую крупную серебристую воблу.

— Чего сидишь, родимый? Налегай на угощение!

Аркадий Аркадьевич неловко принялся обламывать чешую с одеревеневшей рыбины.

— Знатная вобла! — нахваливал генерал, обстоятельно обстукивая закуску о выскобленный добела деревянный стол. — В прошлом году сам наловил… Пиво, Аркаша, оно без воблы, что баба без задницы… Ну, будем, родимый!..

Каменисто клацнули глиняные кружки. От заледеневшего пива у полковника Сотникова пронзительно заныли зубные руины. Сколько раз жена уговаривала его их залечить. Подыскивала по знакомству хороших специалистов. Но беда была в том, что с раннего детства Аркадий Аркадьевич мучительно боялся зубных врачей.

Зато у старика зубы были здоровые, желтые, как у волка. Цепко вгрызаясь в очищенный рыбий хребет, он насмешливо поглядывал на гостя, который деликатными пальцами бестолково мусолил неподдающуюся чешую. Эх, ты, задница… Цветочек городской.

Между делом перешли к серьезному разговору. Собственно, ради этого разговора Аркадий Аркадьевич сюда и приехал. А вовсе не затем, чтобы корчиться от удушья в парной душегубке и с благодарной улыбкой грызть пересоленную воблу. Пиво же он и вовсе никогда не любил.

— Какого же черта он заявился? — сузив пронзительные стальные глаза, размышлял вслух генерал. — Когда такой стреляный волк невесть почему сам суется в капкан, зная, что живым может оттуда и не выбраться, это ведь наверняка неспроста… Как думаешь, родимый?

Аркадий Аркадьевич уже доподлинно знал, к кому приезжал в Москву неуловимый Георгадзе, которого его верные орлы добрых несколько месяцев тщетно ловили по всей Европе. Одно оставалось по-прежнему тайной — зачем?

Узнав о мимолетном появлении в Москве проклятого грузина, полковник Сошников сразу заподозрил неладное. Хоть и был он по язвительному замечанию старика безмозглый «городской цветочек», но все же по части профессионализма значительно превосходил многих своих коллег. Выработанная годами чуткая интуиция несомненно подсказывала Аркадию Аркадьевичу, что целью хитрого грузина был не кто иной, как наглец Катаргин. И по всему было видно, что эти матерые волки Бог знает каким чудом, но сумели-таки снюхаться.

Обеспокоенный непредсказуемыми последствиями такой встречи, полковник Сошников с присущей ему хладнокровной жесткостью надавил на своих орлов, которые явно что-то скрывали. И, как и ожидал, в конце концов убедился, что тайная встреча состоялась. И как только эти идиоты умудрились ее прошляпить?! Вдобавок ко всему, они бездарно уничтожили компрометирующие их записи. Просто немыслимо! Аркадий Аркадьевич, стиснув зубы, едва удержался, чтобы не стереть этих безмозглых ослов в порошок. Но выбора у него не было. Теперь предстояло либо раскрыть все старику, рискуя остаться без погон, либо, прикрывая своих орлов, продолжать опасную игру в молчание. И полковник Сошников после мучительных раздумий выбрал наконец второе.

Разумеется, старик тоже заподозрил, что неуловимый Георгадзе мог встречаться в Москве с Катаргиным. Но никаких доказательств тому у него не было. А «блестящий профессионал» Катаргин продолжал вести себя совершенно невозмутимо, как будто никакой тайной встречи к него и впрямь не было.

В последнее время этот наглый молодчик сидел у Аркадия Аркадьевича, словно кость в горле. Полгода было убито на то, чтобы ни днем, ни ночью не спускать с него глаз, не оставлять без внимания ни одного телефонного разговора, случайного шага, контакта. И надо же было такому случиться, что непредвиденный сбой произошел в самый ответственный момент! Просто чертовщина какая-то…

А ведь на Катаргина старик возлагал большие надежды. Был почти уверен, что безработный разведчик рано или поздно приведет их к проклятому сейфу в швейцарском банке. Как же — держи карман шире! Даже после встречи с бывшим коллегой «блестящий профессионал» по-прежнему упрямо гнул свою линию. Прохлаждался в ночных клубах. Незаметно снюхивался со своими дружками, прибившимися к различным мафиозным группировкам. Торчал на подмосковной даче у Свешникова. Или все это были отвлекающие маневры, призванные усыпить бдительность Аркадий Аркадьевича? Чтобы в нужный момент одним прыжком оторваться от погони — и концы в воду?!

В любом случае Катаргину недолго было отпущено ходить по этой земле. А теперь, после встречи с грузином — и подавно. Как бы искусно ни петлял этот матерый волчара, полковнику Сошникову не оставалось ничего иного, как со дня на день отдать своим мухобоям приказ: как-нибудь ненароком его прихлопнуть. Например, банальнейшая автомобильная катастрофа. Да мало ли что может случиться с человеком в наше беспокойное время? Главное, убедить старика, что все вышло само собой. А вот это как раз будет непросто. Ох, как непросто…

Хрен с ним, с Катаргиным. После того, как несколько дней назад с помощью немыслимых ухищрений Аркадий Аркадьевич окончательно выяснил, на чье имя был переписан злополучный сейф, уже незачем было возиться с этим «блестящим профессионалом». Необходимо срочно и детально разработать тонкий и виртуозный план, как при содействии живого ключа наконец-то открыть стоивший столько нервов и сил хитроумный тайник. И полковник Сошников, мучительно напрягая свой профессиональный интеллект, уже работал над этой, заключительной стадией операции. Старику он решил рассказать все подробно в самый последний момент. Когда не станет пустозвона Катаргина. И когда в руках у него появится хоть какая-нибудь зацепочка, как заполучить шифр от этого недоступного пока сейфа.

Подлив гостю еще пивка, хозяин дачи отуманился тошнотворным своим «беломором» и бесстрастно выслушал уклончивые предположения Аркадия Аркадьевича. Разумеется, он ему не поверил. За свою долгую и непростую жизнь генерал Кудимов вообще разучился верить людям. Даже если жалкая их правота казалась ему неоспоримой. Каждый человек, кем бы он ни был, оставался всего лишь слепком из грязи и лжи. Лжи и грязи. И ничего больше. Вопрос заключался в том, давить ли эту лживую грязь незамедлительно, или можно повременить еще немного. Нет, в данном случае, пожалуй, повременим. А там видно будет…

— Да, не вышло рыбалочки… — задумчиво произнес хозяин дачи. — Живец-то у нас вроде как полудохлый оказался, а родимый? Только на одно и годится, чтобы баб конопатить… — и, подозрительно зыркнув на Аркадия Аркадьевича, веско добавил: — Но ты гляди, Сошников. Не упускай его из виду… Покуда солнышко не село. Может, еще придется нам напоследок потолковать с ним хорошенько. Глядишь, на «вертушке»-то и поразговорчивей станет…

Аркадий Аркадьевич основательно глотнул терпкого пива. Именно этого он и опасался! Если Катаргин заговорит — ему с верными орлами мигом повыщиплют перья. Не приходилось сомневаться, что старик найдет дедовский способ развязать язык бывшему разведчику. Раньше у него и не такие соловьем разливались. Необходимо действовать. И действовать незамедлительно. Катаргин должен исчезнуть. Один черт, старик его уже приговорил. Такая уж судьба у живца. Тому, кто побывал на крючке, обратно в речке не плавать.

— Слышь, Сошников, — неожиданно оживился генерал. — А как там туристочка твоя поживает? Сестрица Аленушка, мать ее распротак. Еще не запросилась под охрану?

Следуя полученным указаниям, Аркадий Аркадьевич вынужден был слегка надавить на строптивую девицу. Подобно старику, он не сомневался, что очень скоро девчонка сама обратится за помощью куда следует. Прибежит как миленькая. Никуда не денется. Тут-то мы ее с распростертыми объятиями примем и задушевно побеседуем. Сама все расскажет. И про «Фишера». И про неведомый подарочек. Все равно неровен час придется говорить. Так лучше уж по добру…

Но подозреваемая проявила неожиданную стойкость. Мало этого: после последнего отеческого внушения опрометчиво связалась с прессой в лице одной небезызвестной молодой особы. Поступок неожиданный и опасный. Главным образом, для нее самой. Что же касается журналистки, с которой «туристочка», кстати, познакомилась во время знаменательного круиза, то это, судя по ее публикациям, была еще та стерва. Не мешало бы окоротить ее хорошенько. И желательно без лишнего шума. Допустить огласку этого щепетильного дела — все равно что собственной рукой подложить под себя бомбу! И Аркадий Аркадьевич обстоятельно доложил обо всем этом непосредственному начальнику.

— Ай-яй-яй… — покачал головой розово-лысый генерал. — Такая хорошая девочка… Стало быть, застучала, стерва, да не туда, куда следует?.. Нехорошо… — И, сумрачно взглянув на Сотникова, многозначительно усмехнулся: — Придется ее маленько наказать… Как думаешь, родимый? — Аркадий Аркадьевич неопределенно пожал плечами. — Ты у нас большой специалист по воспитательной работе, ха-ха! Вот и займись… Помозгуй, как нам это непутевое дитя приструнить… А заодно не мешало бы и надежного человечка к ней приставить…

Помрачневший хозяин дачи хрустко переломил пухлыми пальцами рыбий хребет. Повертел в руках и отшвырнул на край стола безглазую высохшую голову. И внезапно угрюмо спросил:

— Как говоришь, фамилия этой писюльки-то?

— Брагина. Полина Брагина, — с готовностью повторил Аркадий Аркадьевич.

— Слыхал как будто… — заметил генерал. — Это не та, что по военным делам промышляет?

— Она самая. Коллеги из Министерства обороны просто стонут… — подтвердил Сошников. И добавил: — Злоупотребления на местах… Поставки оружия третьим странам… Взятки и все такое… Часто бывает на виду. Встречается с крупными бизнесменами. Отдельными политиками. Деятелями науки и культуры. Имеет обширные и разнообразные связи. В прошлом году привлекалась к суду за клевету… Отделалась условным приговором…

— Любопытная, значит… — задумчиво протянул хозяин дачи. — Только ее нам теперь и не хватало…

Аркадий Аркадьевич невольно подумал, что на сей раз для этой любознательной молодой особы дело едва ли ограничится судом, и как всегда оказался прав.

— Слышь, Сошников, — усмехнулся генерал. — У меня на старой квартире кошка жила, ласковая такая, сибирская. Так все ее, дуреху, тянуло посмотреть, чего у соседей на балконе происходит? Ну, однажды и пошла по карнизу. А карниз такой узенький был… Одним словом, любопытство сгубило… Так что не бери в голову, Аркаша. Кошка — она только с виду страшный зверь. А тоже высоты боится…

И тотчас перевел разговор на другую тему.

Напоследок угостив гостя сытным ужином, радушный хозяин, похожий в белой своей простыне на римского сенатора, проводил Аркадия Аркадьевича до крылечка. Вечерело. В неподвижном разогретом за день воздухе гнусаво ныли первые комары. Лето обещало быть жарким. Пахло сосновой свежестью ожившего леса. В полутьме уютно светила хрустально чистыми окнами огромная генеральская дача, выстроенная в помпезно-безвкусном стиле. Широкие бледные квадраты окон ложились на аккуратно подстриженную траву, благоухающий пышный газон, выложенные плиткой дорожки.

— Ну, бывай, Аркаша, — сказал на прощание хозяин. — Не забывай меня, старика. Если что — звони…

Цепко хлопнула дверца машины. Мощно загудел заждавшийся мотор. Выхваченная из темноты яркими щупальцами вспыхнувших фар, промелькнула у ворот плечистая фигура охранника в защитной форме. И тотчас посыпались мимо сплошным частоколом сосновые стволы. Ровно зашуршали по гладко заасфальтированной дороге колеса.

— Сигареткой не угостите, товарищ полковник? — зевая спросил шофер. — Мои, блин, как назло кончились…

Аркадий Аркадьевич сунулся в карман за початой пачкой «Мальборо». Но вынуть ее не успел. Потому что в это мгновение внезапно проснулась и призывно заверещала лежавшая на передней панели портативная радиостанция.

Выдернув из кармана руку, полковник Сошников тотчас подхватил ее и включил на прием.

— Что? — недоверчиво переспросил он. — Ты в своем уме, Лагутин?!

И с раздражением сделал знак шоферу остановиться.

По мере разговора лицо Аркадия Аркадьевича постепенно прояснилось. Отдав короткие распоряжения своим орлам, он выключил радиостанцию и сунул ее в карман.

— Сигаретку бы, товарищ полковник, — осторожно напомнил шофер.

— А… Да… — и, передав запоздалую пачку, Сошников потер ладонью вспотевший лоб. Потом, как будто спохватившись, решительно приказал: — Валяй обратно, Дорожкин!..

Через несколько минут, взлетев по ступенькам на резное крыльцо освещенной генеральской дачи, Аркадий Аркадьевич уже без стука вошел в баньку, в знакомую горенку.

За столом, тесно обнявшись, сидели двое. Завидев вошедшего, полная глазастая молодка смущенно запахнулась в белую простыню. Хозяин дачи угрюмо сдвинул кустистые брови.

— Никак вернулся, родимый? Случилось чего? — без особого радушия спросил он.

— Случилось, товарищ генерал, — невозмутимо ответил Сошников.

— Слышь, голубка, — улыбнулся старик. — Ты поди пока, покури… На воздухе. Нам тут с коллегой маленько потолковать надо…

Ядреная молодка в импровизированной тунике, под которой играло обнаженное сдобное тело, молча встала и удалилась, мимоходом бросив на Сотникова высокомерно презрительный взгляд.

— Ну, говори, зачем пожаловал… — раздраженно прогудел генерал, вскинув на незваного гостя полуприщуренные стальные глаза.

Аркадий Аркадьевич кашлянул и с неприметным облегчением выдохнул:

— Товарищ генерал… Михаил Васильич, — поправился он. — Катаргин убит…

— Так… — задумчиво протянул хозяин дачи. И, запахнув на волосатой груди простыню, сделал вошедшему приглашающий жест: — Садись, родимый. Рассказывай, что к чему…

11

Лес был пронизан птичьими трелями. Утреннее солнце поднималось все выше в безоблачном небе. Неподалеку слышался монотонный гул оживленного шоссе. Ночью прошумел дождь, и капли его блестели среди освеженной зелени, словно осколки радуги.

Выбираясь из машины, Аркадий Аркадьевич неловко вляпался щегольскими лакированными туфлями в расхлябанную дорожную колею и с раздражением бросил шоферу:

— Завез, мать твою!..

— А че я-то? — виновато пожал плечами Дорожкин. — Грязища такая…

С самого утра у полковника Сошникова было отвратительное настроение. Причины тому имелись, и причины серьезные. Минувшим вечером старик не на шутку разошелся, ругая Аркадия Аркадьевича на чем свет стоит за то, что его орлы проворонили убийство Катаргина. И хоть толку от этого молодчика не было ровным счетом никакого, Сошников давно не видел своего патрона в таком сокрушительном гневе. Ясно было, что генерала взбесил не сам факт убийства, которое только ускорило развязку, сколько полная беспомощность его людей перед этим «блестящим профессионалом».

Как выяснил Аркадий Аркадьевич, накануне Катаргин в очередной раз от них оторвался. В шестнадцать сорок пять он вышел из дома Часа полтора бесцельно колесил по Москве. Потом вырулил на кольцевую и с ветерком рванул по …скому шоссе. Была пятница. В бесконечном потоке направлявшихся за город машин постоянно держать в поле зрения его голубой «жигуленок» было очень сложно. И ребята маленько отстали. Благо электронный жучок, незаметно помещенный в машине Катаргина, исправно сообщал направление его движения. Однако, на тридцать пятом километре неожиданно врубились мощнейшие помехи, и матерый волк ускользнул. Словно в воду канул! И неясно было: его это работа, или омафиозившихся его побратимов.

Ночью Аркадий Аркадьевич почти не сомкнул глаз. Разве уснешь, когда погребальным звоном отзывается в ушах площадная брань взбесившегося генерала?! Вдобавок ко всему некстати разболелись зубы. Проклятое пиво! Подлый старый Торквемада! Жалкая опостылевшая жизнь! Одним словом, будь оно все проклято.

Не дожидаясь рассвета, полковник Сошников поднял по тревоге своего шофера и велел незамедлительно доставить его на место происшествия. Накануне вечером патрульный вертолет до темноты кружил над предполагаемым квадратом, где столь бесследно исчез Катаргин. Но ни его самого, ни даже следов машины так и не было обнаружено. Странно, ведь, судя по телефонным переговорам, никаких подозрительных встреч у него на этот вечер не планировалось. Тем более за городом. Впрочем, этот ужом ускользающий гад вполне мог договориться обо всем заранее. Но с кем, черт побери, с кем?!

Размяв затекшие ноги, Аркадий Аркадьевич нетерпеливо закурил. Любопытный в этом месте был воздух: пахло свежим вымокшим лесом и одновременно чем-то гнусаво тяжелым, тошнотворно грязным. Это и не удивительно…

Из жиденькой лесопосадки по другую сторону дороги к нему угрюмым увальнем уже ковылял Лагутин, небритый, злой, в потертой кожаной куртке военного летчика. Оттуда же ощутимо тянуло смолистым дымком. Очевидно, ребята, которых Сошников заставил прохлаждаться здесь до его приезда, всю ночь жгли костер. Дармоеды.

Хмуро поздоровавшись, Лагутин повел такого же сумрачного, как и он сам, начальника к месту происшествия. Вскоре показалась небольшая поляна; на ней — споткнувшийся, с беспомощно отвалившейся дверью «жигуленок» Катаргина; рядом, возле заглохшего костра, две помятые фигуры провинившихся наружников.

Выплюнув сигарету, Аркадий Аркадьевич занялся скрупулезным осмотром. Под взглядом опытного профессионала вскоре явственно нарисовалась картина разыгравшегося накануне странного убийства.

Катаргина здесь ждали. На это определенно указывали следы стоявшей неподалеку автомашины. Судя по рисунку протектора, несомненно, иномарки. Ждали его долго. Влажная почва была податлива, и тяжелые покрышки замечательно отпечатались. Потом кто-то из ожидавших, очевидно, вышел из машины и встал посреди дороги. Оружия у него, конечно, не было. Скорее всего, дружеская улыбка. Подъехавший Катаргин сначала перемолвился с ним парой слов и вынужден был свернуть в сторону припаркованной на полянке машины. Вот тут-то в него и шмальнули. Внезапно и без предисловий. Похоже, выстрел был сделан из открытого окна иномарки. Стрелял, как водится, профессионал. Изучив пулевые отверстия на треснувшем лобовом стекле машины Катаргина, полковник Сошников пришел к выводу, что первая пуля скорее всего попала ему в голову, а вторая в грудь. Подголовник и сиденье водителя были изрядно заляпаны кровью. Затем тело немедленно вытащили, а в машине устроили шмон. Что они искали, один черт знает. Но забрали решительно все: деньги, документы, вещи из бардачка. Это было странно. Обычно в подобных случаях ребятишки брезговали мелочевкой. Сделали свое дело — и ищи ветра в поле. Значит, вскоре после убийства машину успели бегло прошмонать местные аборигены. К счастью, вовремя подоспели отставшие орлы. Иначе бедную тачку до утра разнесли бы по винтикам.

На первый взгляд все было ясно. Кроме причин. С этим еще предстоит разбираться. Но дальнейшее расследование натолкнулось на непреодолимое препятствие. А именно — неожиданное отсутствие трупа. Единственного и безоговорочного доказательства, что все это не тщательно продуманная и разыгранная инсценировка. Куда, черт возьми, подевался труп? Не ушел же он отсюда своими ногами?! И тут Аркадия Аркадьевича поджидало еще одно неутешительное открытие.

С восходом солнца его верные орлы основательно прочесали место происшествия и нашли в лесу редкую цепочку почти неприметных пятен крови, а также высыпавшуюся из карманов убитого рублевую мелочь. Убийц было двое. Это подтверждали их обнаруженные следы. Выходит, они тотчас зачем-то подхватили и спрятали тело. Но где? Невнятный след с каплями крови прослеживался вплоть до края лесопосадки, а дальше…

А дальше, продравшись сквозь ежовые рукавицы хватких молодых елочек, Аркадий Аркадьевич оказался лицом к лицу с бескрайней, затуманившейся смрадными испарениями городской свалкой, над которой с криком металось тучами воронье, и бродили средь мусорных Гималаев смутные фигуры здешних старателей.

Вот так номер! Полковник Сошников искренне недоумевал, зачем понадобилось этот никчемный труп прятать?! Факт убийства был налицо и почти не вызывал сомнений. Не исключено, что убийцам просто приказали замести следы, что они, хотя и наспех, но добросовестно проделали. Кое-что несомненно осталось. И подъехавшие вслед за Аркадием Аркадьевичем следопыты уже до вечера представят ему подробный отчет о происшедшем. Но в любом случае отсутствие трупа останется полнейшей загадкой.

Лучшего места для того, чтобы упрятать концы в воду, невозможно было придумать. В самом деле, не станешь же из-за одного паршивого трупа перекапывать всю эту необъятную тошнотворную свалку?! И собака здесь не поможет. А главное, неизвестно, в какой стороне они его прикопали. Ни о каких следах больше и речи быть не могло. Посему продолжение поисков становилось совершенно бессмысленным. И оглядевшись вокруг, полковник Сошников брезгливо поморщился. Какое отвратительное место! Поистине, достойная могила для «блестящего профессионала». Если, конечно, он не решил таким экстравагантным способом разом порвать со своим прошлым и настоящим, чтобы объявиться в будущем неизвестно где и невесть под каким именем. В сущности, матерый волк вполне был на это способен. Особенно, памятуя о загадочной его встрече с Георгадзе. Что ж, поживем — увидим. В какую бы овечью шкуру этот хитрый зверь ни вырядился — след он неизменно будет оставлять волчий…

Весь день полковник Сошников методично анализировал поступающую информацию. Как он и ожидал, неутомимые следопыты раскопали немало интересного. Прежде всего, стреляных гильз на месте преступления обнаружено не было. Очевидно, они остались в машине, где сидел убийца. По рисунку протекторов установили, что это был БМВ. Но какой модели? Обуты убийцы были в итальянские ботинки. Тоже никакой зацепочки. Стреляли скорее всего из пистолета Макарова. Но где его искать, этот пистолет?! На поверхности машины и внутри ее было найдено несколько отпечатков. Но идентифицировать их не представлялось возможным. И наконец, самое главное: произведенный анализ однозначно подтвердил, что пятна крови в машине и в лесу принадлежат Катаргину. Кроме того, на чехлах сидений обнаружены мельчайшие ворсинки от его прострелянной куртки. И хоть главного доказательства по-прежнему не предвиделось, можно было предварительно заключить: Катаргин Глеб Александрович, 195.. года рождения, уроженец Воронежской области, бывший кадровый офицер ГРУ — мертв. И точка.

С его загадочной смертью, неважно, мнимая она или подлинная, окончательно терялись в тумане некоторые небезопасные для Аркадия Аркадьевича подробности этого щекотливого дела. Тем более, что появились иные многообещающие шансы его закончить. И спасти тем самым свою профессиональную честь. Оставалось лишь поблагодарить невольного коллегу за то, что вовремя вышел из игры.

Разумеется, Аркадий Аркадьевич распорядился продолжать поиски. Хорошенько допросить обретающиеся на свалке человеческие отбросы. Для отвода глаз покопаться там немного. Через свои каналы осторожно прощупать контактировавшие с убитым мафиозные круги. Провести экспертизу. Другую бесполезную работу. Но в глубине души полковник Сошников уже закрыл эту страницу изрядно надоевшего ему дела. Как говорил один незабвенный товарищ: «Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет и проблемы…»

На исходе этого суматошного дня, тщательно взвесив все «за» и «против» Аркадий Аркадьевич снял трубку телефона спецсвязи и, минуту помедлив, велел соединить его с подмосковной дачей, где со вчерашнего вечера неотступно ожидали срочного звонка. К нему постепенно возвратилась утраченная в последние дни уверенность в себе. И когда в трубке наконец послышался густой раздраженный басок, полковник Сошников решительно кашлянул и не спеша детально доложил обстановку. Ответом ему было угрюмое молчание. Но в молчании этом неуловимо чувствовался, пусть и неодобрительный, но все же знак согласия, которого так не хватало Аркадию Аркадьевичу.

Положив трубку, он с облегчением закурил и даже принялся тихонько мурлыкать себе под нос какую-то популярную мелодию. Теперь можно было вздохнуть заметно свободнее. Загадочный покойник, мертвой хваткой сдавивший горло полковника Сошникова, бесславно и бесследно канул в небытие. Скатертью дорожка! А мы немного передохнем и будем решительно добивать другие насущные проблемы.

12

Давно у Полины не было такой хлопотливой, сумасшедшей недели. Еще в бытность свою начинающей журналисткой она поняла, что человека ее профессии кормят, как и волка, главным образом, ноги. С тех пор Полина напрочь разучилась спокойно сидеть на месте. Ее жизненным кредо было непрестанное движение. Неважно куда и с какой целью. Главное — не засиживаться. Потому что так и прокиснуть недолго.

Популярность у читателей и успех среди собратьев по перу дались ей нелегко. Специального образования у Полины поначалу не было. Зато налицо был редкий талант прирожденного и вездесущего репортера. Поступить на факультет журналистики она решила только начав сотрудничать в молодежной газете, где ее вскоре заметили и буквально завалили работой. Но первая попытка поступить ей не удалась. И виной всему были проклятые запятые, которые Полина еще с бесшабашных школьных лет основательно невзлюбила и, разумеется, с полной взаимностью. Подумаешь — даже Горький писал с ошибками, а равно и многие другие. Главное как писать! Но приемная комиссия отнюдь не разделяла такого мнения. Пришлось Полине в свободное от беготни время тщательно штудировать справочник по орфографии и пунктуации Розенталя, проклиная на чем свет стоит его самого и приемную комиссию.

В университет она все-таки поступила. Причем кое-кто из строгих экзаменаторов даже отметил у абитуриентки удивительную врожденную грамотность. Потерянный год Полина вовсе не считала таковым. За это время она приобрела необходимый профессиональный опыт, опубликовала немало материалов, вызвавших многочисленные читательские отклики и одобрение главного редактора, а также завела разносторонние полезные знакомства. Сходилась с людьми она на удивление легко, кем бы они ни были. Никогда не терялась в самых неожиданных ситуациях. Была полна энергии, остроумна, весела. Невольно становилась душой любой компании. Любила между делом расслабиться: выпить и поболтать с хорошими людьми. Пользовалась у сильного пола вполне заслуженным интересом. И с неизменным оптимизмом верила в свою звезду.

И звезда ее действительно взошла на небосклоне центральной печати, когда Полине было немногим больше двадцати лет. Но сначала девушке пришлось основательно попотеть. Полина до сих пор с ужасом вспоминала первые свои внештатные годы в молодежной газете. Это был сплошной безудержный бег, с многочисленными препятствиями и коварными поворотами. Временами ее неудержимо тянуло все бросить. Не раз Полина срывалась, впадала в отчаяние и едва на заработала нервное истощение. Впору было запить с горя. Единственный плюс этой сумасшедшей работы состоял в том, что Полина днем почти не бывала дома, а значит, была избавлена от непосильных контактов с дражайшей матушкой. По этой же причине она сама напрашивалась в командировки, объездив за несколько лет едва ли не всю страну, с ее былой безграничной географией. Где она только не побывала! Чего не насмотрелась! О чем не писала! А по возвращении тотчас отправлялась в новую поездку.

Начав карьеру, как водится, скромной внештатницей, Полина вскоре сделала себе имя, известное далеко за пределами Москвы. Поток читательских писем на ее имя в редакции заметно увеличился. О ней заговорили. Начали приглашать на телевидение. Полина стала желанной гостьей и на всяких бомондных междусобойчиках. Как неизбежное бремя популярности, у нее появились настойчивые и многочисленные поклонники, а также тайные и явные завистники, недоброжелатели и даже враги. Приключилось несколько нашумевших скандалов, но к счастью девушке удалось выйти сухой из воды.

Спасибо Димке Савину. Тогда он был заместителем главного редактора. Умный, добрый, замечательный парень. Не самовлюбленный честолюбец и не высокомерный сноб. Это он в первые дни заметил Полину, поднатаскал ее в журналистском мастерстве, опекал и прикрывал, всячески способствуя восходу ее звезды.

Что греха таить — отношения их отнюдь не были платоническими. Димка был старше Полины на десять лет. И хоть даже отдаленно не напоминал мужчину ее мечты, девушка испытывала к нему вполне искренние нежные чувства. Бедняга успел дважды вступить в законный брак и оба раза неудачно. Отношения с третьей женой были у него на редкость сложные и мучительные. Однако развестись с ней Димка не мог, поскольку безмерно любил своего маленького сына, которого эта стерва открыто грозилась у него отнять. Эти запутанные отношения временами доставляли парню невыносимые страдания. И озорная взбалмошная девчонка-внештатница стала для него желанной отдушиной.

Их отношения продлились несколько лет. Полина давно не испытывала по этой части никаких комплексов. Но заниматься любовью на редакционном столе, когда не удавалось воспользоваться чьей-либо квартирой, было все же несколько утомительно. За эти годы у нее было немало других мимолетных любовных встреч, которым Полина по обыкновению не придавала значения, не особенно беспокоясь об устройстве собственной семьи. Чтобы не на шутку влюбиться, ей нужен был не просто интересный мужчина, но во всех отношениях незаурядная личность. Именно таким человеком и был для нее Даня Ливнев.

Они познакомились на каком-то шумном междусобойчике. Вернее, не познакомились, а впервые заговорили друг с другом наедине. Потому что Полина, как и тысячи других безымянных почитательниц, и раньше заочно знала этого высокого, похожего на Робин Гуда бородатого красавца с ироничными блестящими глазами и тайно вздыхала о нем. Мимоходом слышал о ней и он. Даже что-то читал и неожиданно одобрил на страницах популярнейшей газеты, в которой работал многие годы. Нельзя сказать, что к моменту памятной встречи Полина была всерьез влюблена в этого героя пера. Но совершенно точно, что в тот вечер она влюбилась в него с первого взгляда.

Беда заключалась в том, что Даня был женат. Мало того — любил свою талантливую молодую жену-художницу. Их брак был во всех отношениях счастливым. И Полина с горечью чувствовала себя коварной разрушительницей чужого счастья. Поначалу Даниил почти не обратил на нее внимания. Похвалив ее статьи, посмеялся вместе с Полиной за бокалом шампанского. Тем дело и кончилось.

Однако для Полины эта встреча не прошла бесследно. Никогда прежде она не испытывала ничего подобного. Ни один мужчина, какими бы достоинствами он ни обладал, не способен был увлечь ее настолько, чтобы Полина с волнением думала о нем и днем и ночью. Даня оказался именно таким. Всесторонне незаурядным и… желанно недосягаемым. Каких только ухищрений не предпринимала Полина, чтобы хоть на мгновение оказаться с ним рядом! Все было тщетно. И эта безответная любовь стала для Полины сущим проклятием. Хуже всего было, что Даниил не то, чтобы вовсе не замечал ее — напротив, они быстро сделались искренними друзьями, но как бы не воспринимал ее чувства всерьез. Разумеется, и он был десятком лет старше ее, мудрее, опытнее. И без труда разгадав ее невысказанную тайну, относился к девушке по-братски. Эдакий неприступный Онегин! И Полина неустанно ломала себе голову над тем, как наконец добиться его взаимности.

Развязка была совершенно неожиданной. Однажды Даниил, оказавшись по делу в ее редакции, от имени главного редактора вдруг предложил Полине перейти работать в свою газету. Это было невероятно! И девушка долго не могла поверить своему счастью. По степени напряжения и ответственности предложенная ей работа была не чета нынешней. Однако Полина без колебаний согласилась. Ведь теперь она сможет видеться с ним ежедневно! И одно это представлялось ей величайшим счастьем.

На новом месте ее приняли совершенно как свою. Полина смутно подозревала, что в этом была и Данина заслуга. Жить и работать стало заметно веселее. Даже отношения с матерью уже не раздражали Полину так, как раньше. Звезда ее сияла в полную силу. Многочисленные внештатницы едва успевали разбирать адресованный ей поток читательских писем. Но вовсе не это окрыляло и вдохновляло Полину.

Как-то раз их послали вместе в ближнюю командировку. Поехали они на Даниной машине и неплохо провели время. Полина была просто на седьмом небе от счастья. Говорить вслух о своих чувствах она даже и не пыталась, заранее зная о бесплодности таких попыток. В конце концов, она не какая-нибудь стерва и не намерена строить свою жизнь на чужой беде. На обратном пути остановились на живописном берегу Оки близ старинной Коломны. Купались и резвились, словно дети. И вовсе не был он так неприступен, этот знаменитый Ливнев! И когда в блаженном изнеможении они лежали бок о бок на солнечном безлюдном берегу, и Полина уже Готова была просто и безоглядно открыть Дане свои чувства, случилось непостижимое. Перебирая артистичными пальцами ее спутавшиеся мокрые волосы, он внезапно признался ей в любви сам! И откровенно сказал, что давно уже разрывается между этой любовью и своим чувством к жене. Объяснение это поразило ее как гром среди ясного неба. И, не заботясь о последствиях, девушка исступленно бросилась ему навстречу. В тот день на солнечном речном берегу ей было так невыразимо хорошо с Даней, как ни с одним мужчиной. Какое это безмерное счастье — любить! Даже если у твоей любви нет будущего. Главное, чтобы это не мешало наслаждаться настоящим.

А будущего у них с Даней не было. И Полина прекрасно это осознавала — даже после того, что произошло, ей и в голову не приходило пытаться разрушить его семью. Пусть уж все остается как есть. Случайные встречи, торопливые объятия. Даня сам затаенно страдал от всего этого. Несомненно догадывалась о появлении соперницы и его жена, с которой Полина однажды познакомилась, не на шутку поразившись ее незаурядной красоте, уму и таланту. И поневоле связанные воедино, все трое бессильны были одолеть эту муку.

И все же наступали дни, когда Полине бывало так больно от сознания безысходности своей страсти, что она безоглядно бросалась в объятия каких-то случайных друзей, кружилась в бешеном водовороте яркой и мишурной жизни… Покоя или облегчения это ей не приносило. Зато позволяло хоть на время отрешиться от мрачных мыслей. В один из таких трудных периодов она и познакомилась с Настей.

Эта красивая, хотя и несколько старомодная, не в меру скромная девушка сразу пришлась Полине по сердцу. И когда после полугода молчания Настя неожиданно попросила у нее помощи, Полина бросилась ей помогать со всей безоглядной искренностью, на какую только оказалась способна.

Как и намеревалась, она раздобыла для Насти денег. Обеспечила интересными и хорошо оплачиваемыми переводами. Привела бескорыстных людей, которые помогли навести элементарный порядок в разгромленной Настиной квартире. А самое главное — Полина добилась определенных успехов в расследовании того загадочного и опасного дела, жертвою которого невольно стала ее новая подруга.

Как жаль, что Даню срочно услали в заграничную командировку! С его помощью расследование, несомненно, продвигалось бы куда быстрее. И потом, ему было значительно легче запросто войти туда, куда Полина проникала с помощью разнообразных хитроумных ухищрений. Впрочем, она и без него кое-что сумела выяснить. И надеялась к моменту возвращения Дани представить ему полную картину.

Вся загадка этого дела заключалась в одном магическом слове: «выборы». И хоть процесс народного волеизъявления в очередной раз остался позади, тайные струны предвыборных страхов и страстей продолжали по-прежнему ощутимо вибрировать.

Тщательно изучив узкий круг бывших друзей случайного Настиного знакомого, Полина обнаружила удивительные факты. Оказывается, некоторые из них, прежде чем стать по воле народа у кормила государственной власти, немало лет занимались определенно не такими уж невинными делишками! Чего тут только не было: финансовые махинации, сокрытие доходов, откровенное воровство, взятки, — разве все перечислишь?! И хоть никаких по-настоящему весомых доказательств этих преступлений налицо, как водится, не было, на кристально чистой репутации многих новоявленных государственных деятелей явственно угадывались темные пятна.

В этом Полина постепенно убедилась, когда ее негласное расследование стало натыкаться на невидимые, но весьма существенные препятствия. Кто-то, несомненно, был не заинтересован в том, чтобы правда о давно позабытых грязных делах получила огласку. И хотя открыто ей до сих пор не угрожали, Полина с каждым днем все отчетливее чувствовала смутную опасность.

Какой же информацией располагал человек, о котором ей со слезами на глазах и душевным трепетом рассказывала Настя, ее добрый волшебник. По роду своих занятий он знал очень много и об очень многих. Знал то, что сами они безусловно хотели бы забыть. Возможно, даже имел компрометирующие документы. И немало. Ведь недаром как гром среди ясного неба разразился памятный финансовый скандал, в результате которого этот известный человек вынужден был уехать за границу оплеванным. Сколько грязи вылили на его голову бывшие друзья и компаньоны! Постарались на совесть. А он благородно промолчал. Хотя любому непредвзятому наблюдателю было очевидно, что большинство выдвинутых против него обвинений — на деле не что иное, как мыльные пузыри, что его, опытного уже бизнесмена, но неопытного политика нагло и откровенно подставили. Пожалуй, мечтали и убить. Но почему-то не рискнули.

И вот тут-то и начиналось самое интересное. Когда нашумевший финансовый скандал начал понемногу забываться, а интересы его зачинщиков всецело сосредоточились на предвыборном самобахвальстве, на страницах различных центральных газет стали появляться весьма любопытные материалы. Фамилии прямо не назывались, но угадывались вполне отчетливо. Недоставало лишь компрометирующих документов. Но, судя по отдельным деталям этих материалов, обнародование таких документов было лишь делом времени.

Можно предположить, какой тут поднялся переполох! Кое-кого из кристально чистых кандидатов загодя хватил инфаркт. Кто-то поспешно снял свою кандидатуру. Остальные до срока затаились, вынашивая планы мести. Это и понятно: не сегодня-завтра народ должен вручить им такое вожделенное кормило, а тут, представьте, появляются на свет эти документы, и в очередной раз обманутый народ убеждается, что короли-то голые! Допустить такое — равносильно тому, чтобы собственноручно подписать себе приговор…

Но не успевший разгореться пожар по российскому обыкновению закидали шапками. А между делом взмахнули кистенем — выстрел в Ницце как бы подтвердил, кем были инициированы нашумевшие публикации. Пламенные материалы были притушены хладнокровными опровержениями, состоявшими из вдохновенной лжи и подтасовки фактов. Личность убитого надежно оградили от любопытства непробиваемой стеной гробового молчания. Так надежно, что лишь одна не в меру самостоятельная газета решилась опубликовать некролог — впрочем, тоже весьма двусмысленный.

Но каким боком тут была замешена Настя? Этого Полина пока не могла четко определить, хотя интуитивно ощущала, что по каким-то причинам ее новая подруга, сама того не ведая, стала едва ли не ключевой фигурой во всей этой детективной истории. Лучше бы она и в самом деле с ним уехала! Один черт, жить в этой стране — все равно, что висеть на дыбе. А с таким человеком, как Настин «волшебник», даже на необитаемом острове скучно не станет.

И все же: какую же страшную тайну он невольно успел ей открыть?! Из рассказа Насти Полина поняла, что разговор на вилле был самым невинным. Как и подарки: букет алых роз и золотой браслет, который Настя невесть почему тщательно спрятала и только теперь обещала по секрету Полине показать. Но что браслет, не в браслете же, в самом деле, была заключена тайна загадочного убийства?! И все же Полина чувствовала: тут, где-то тут запрятан ключ к той сокрушительной правде, которой так опасаются сильные мира сего.

Полина с нетерпением ждала возвращения своего тайного друга. Возможно, с приездом Дани — с его умом, его знанием сильных мира сего, — все это наконец прояснится. Насте она пока ничего не рассказывала. Но в один из ближайших дней — непременно после того, как она увидит этот странный браслет, Полина намеревалась это сделать. Уж втроем-то они непременно разберутся во всем!

В тот день она говорила по телефону с Даней. Сознавшись, что страшно по ней скучает, он сообщил о новых делах, которые задерживали его за границей еще на некоторое время. Не удержавшись, Полина вкратце поведала ему, чем сейчас занимается и почему ей срочно необходимо его увидеть. Но получила в ответ неожиданно строгое предупреждение не пороть горячки. По крайней мере до возвращения самого Даниила.

— Малыш, прошу тебя — выбрось все это из головы! — не на шутку озабоченно повторил он. — Хотя бы на время…

— Но я уже почти… — пыталась возражать Полина.

— Никаких но! — твердо отрезал Даниил. — Или я зацелую тебя до полусмерти…

Неожиданный запрет продолжать расследование изрядно обескуражил Полину. Очевидно, Дане были известны некоторые детали этого дела. Ведь он много и беспощадно писал о вчерашних кристально чистых кандидатах, которые теперь, во всеоружии государственной власти, затаили на него лютую злобу. Расправиться с ним, они, конечно, не решатся. Даня был слишком знаменит и чрезвычайно осторожен. И потом у него имелись многочисленные надежные связи, которых у Полины пока не было.

Будь что будет! Как невозможно в одночасье остановить бешено мчащийся поезд, так никакие запреты, даже исходящие от любимого человека, не в силах были притормозить ход начатого Полиной расследования. Напротив, это только подогрело ее азарт.

В середине дня в редакции, где Полина дописывала очередную статью для завтрашнего номера газеты, неожиданно раздался звонок, и незнакомый человек, назвавшийся другом Дани, несколько смущенно предложил ей встречу.

— Я слышал, вы занимаетесь одним делом, — неуверенно сообщил он. — У меня есть кое-какие материалы… Если хотите, я мог бы вам их передать…

Полина насторожилась. Ни один посторонний человек, кроме Даньки, не знал и не мог знать о начатом ею расследовании. Разумеется, знали о нем и те, кто всячески чинил девушке разнообразные препятствия. Как известно, сильные мира сего не особенно жалуют пронырливых журналистов. Особенно тех, что копаются без спроса в их грязном белье.

Но поговорив с незнакомцем, Полина к облегчению своему выяснила, что тот накануне минувших выборов работал в Центризбиркоме и вполне мог владеть интересующей ее информацией. Там же этот человек познакомился с Даней, о котором очень хорошо и дружелюбно отзывался. И вообще, говорил он безусловно искренне, хотя и несколько смущался. Несомненно это был порядочный человек. И поговорив с ним, Полина окончательно отбросила всякие подозрения.

Встретиться решено было вечером на платформе «Моссельмаш», близ которой жил незнакомец. Это было тем более удобно, что оттуда ходил прямой автобус, который мог доставить Полину в ее Бескудниково.

От нечего делать Полина тотчас позвонила Насте. Поболтала с ней о том, о сем, передала привет Зайке. Велела держать выше нос и между прочим назначила на завтра, посреди Тверского бульвара, встречу по интересующему их вопросу. Настя охотно согласилась. О золотом браслете не было сказано ни слова. Но подруги прекрасно друг друга поняли.

Дописав статью, Полина напоследок прошлась по разным отделам суматошной редакции. Потрепалась с ребятами и девчонками. Наслушалась новых хохмочек. Похохотала. Положила статью на стол неуловимому главному редактору и, припудрив нос, вышла на улицу.

Она пересекла шумную, запруженную нескончаемым водоворотом людей и машин, невпродых загазованную площадь 1905 года. Прежде чем спуститься в метро, купила аппетитный шоколадный батончик «марс», который, как известно, замечательно поддерживает всякого труженика, особенно журналиста, в течение долгого и полуголодного рабочего дня. Остановившись у киоска, рассеяно поглазела на пестрые обложки глянцевитых модных журналов, кричащие заголовки газет, медоточивые названия любовных бульварных романов. И, забыв обо всем, невольно залюбовалась пронзительными красками вечернего неба, средь которого уже появилась и слезно поблескивала одинокая звезда. Конечно, это была ее звезда. Заветная и негасимая. И что бы ни случилось — она всегда будет так же гореть, сиять в этом прекрасном и загадочном небе. Звезда по имени — Полина.

13

День начался неожиданно удачно. Давно Настя не просыпалась в таком умиротворенном, почти безоблачном настроении. Даже жалкое состояние ее разгромленной, опоганенной квартиры, где до сих пор удалось навести лишь поверхностный порядок, в это утро не подействовало на Настю угнетающе. Пережитый кошмар не забылся, но как бы потускнел в торжествующих лучах июньского солнца, вонзавшихся в полуприкрытое истерзанными портьерами окно. Во дворе стоял неумолкающий птичий гомон. И от этих беззаботных трелей невесть почему становилось легко на душе.

От всего, что случилось за последнее время, впору было если не лишиться рассудка, то всерьез заболеть нервным расстройством. И только бескорыстная помощь Полины и ее друзей спасла Настю от неизбежного срыва. Она не сломалась, но как бы впала в оглушенное душевное оцепенение. Тихая и безучастная, она что-то делала, с кем-то говорила, даже машинально начала новый перевод. Но все происходящее было словно во сне — зыбким, отстраненным, призрачным.

Лишь по прошествии недели Настя вновь начала ощущать прежнее свое единство с окружающим миром. Ее затуманенный взгляд прояснился. Обрывки случайных мыслей постепенно связались воедино. Сердце, бесчувственно похолодевшее в груди, оттаяло и потеплело. В это утро она впервые по-настоящему проснулась к жизни. И настоящее, заваленное никчемными обломками прошлого, уже не казалось ей пустым и бессмысленным.

Наступающий день обещал быть хлопотным. Помимо неотложных хозяйственных дел Насте необходимо было встретиться с Любой, давнишней ее институтской подругой, с которой они дружили уже немало лет, и передать той гостинцы для Зайки.

Узнав о постигшем Настю несчастье, Люба тотчас предложила ей забрать девочку к себе на дачу, чтобы не травмировать Зайку зрелищем их разгромленного жилища.

Предложение пришлось весьма кстати. Тем более, что Любина дача располагалась в замечательно живописном месте и относительно недалеко. Там были лес, речка, простор, уютный маленький домик и веселая компания: Любины дети — Саша и Даша, и шотландская овчарка Герда. Главное же, увидев все собственными глазами, Люба и ее муж деликатно не стали Настю ни о чем расспрашивать, а эта молчаливая поддержка была для нее теперь самым лучшим и необходимым видом помощи.

Примчавшись на следующее утро, ребята на своей машине отвезли Зайку к себе на дачу, где они обычно проводили лето всей семьей. Напуганная происходящим, девочка поначалу наотрез отказалась расставаться с мамой, и только твердое обещание Насти приехать через несколько дней, помогло им расстаться без слез.

Уже через день Зайка освоилась в новой обстановке и, по свидетельству Любы, была совершенно счастлива. Через подругу Настя передавала дочери скромные гостинцы: сладости, фрукты, новую книжку с картинками. Но ее собственный приезд на дачу до поры откладывался, и это было единственное, что омрачало беззаботное настроение Зайки. Но завтра, или в крайнем случае послезавтра, Настя твердо решила к ней приехать.

Кроме того, в этот день на Тверском бульваре она должна была встретиться с Полиной. От этой встречи Настя ожидала многого. Прежде всего, Полина намекнула, что наконец расскажет ей о первых результатах своего расследования, и Настя с волнением ожидала, что это хоть немного прояснит ситуацию. Сама она уже ничего не понимала и с трудом находила в себе силы переносить все новые и новые несчастья. Слава Богу, что нашелся хоть один человек, способный не просто пассивно помочь Насте, но активно выступить на ее защиту. В глубине души Настя осознавала, что вмешательство в это загадочное дело для Полины небезопасно. Но Полина была защищена своей известностью, а кроме того, она была удивительно бесстрашна; и Насте так хотелось надеяться, что с помощью Полины весь ее бесконечный кошмар закончится благополучно для них обеих.

Полина была единственным человеком, которому Настя решилась показать привезенный ею из Ниццы памятный золотой браслет с китайскими иероглифами. Если бы у нее спросили, почему по возвращении в Москву она не только отказалась его носить, но тщательно от всех спрятала, в том числе и от мамы, Настя наверное не сумела бы определенно ответить. Конечно, в то время ей даже и в голову не приходило, какие непредсказуемые последствия повлечет за собой ее случайное знакомство в Ницце; конечно, Настя долго думала о заочно врученном ей дорогом подарке. Вкладывал ли в него ее волшебник какой-нибудь еще смысл, кроме желания сделать ей приятное? Так и не найдя ответа, она, еще на обратном пути в Одессу решила сохранить в тайне и свою встречу, и сделанный ей неожиданный подарок. И, как оказалось, правильно сделала.

Быть может, ее посетило предчувствие? Или просто сказалось нежелание объяснять: от кого, а главное, за что она получила такой замечательный подарок?! Пожалуй, и то и другое. Главное — она и помыслить не могла открыться кому бы то ни было. Когда же зловещие инквизиторы впервые попытались заставить ее сделать это, холодными руками потрошителей принялись беззастенчиво копаться в ее душе, Настя замкнулась наглухо и сделала вид, что никакого браслета, никакого подарка и вовсе не было.

Саму вещицу Настя спрятала довольно оригинальным способом, просто и надежно, как это умеют только женщины. В студенческие годы она довольно успешно изготавливала из обрезков кожи различные модные украшения: кулоны, серьги, ремешки, заколки для волос, которые затем щедро раздаривала своим подругам и однокурсницам. Выйдя замуж, она вынуждена была оставить это занятие, поскольку Константин Сергеевич нашел его примитивным, но навык у нее остался изрядный. Среди прочих трогательных безделушек, мама бережно хранила в специальной коробке множество Настиных поделок. Мама собирала все — начиная с детских рисунков и кукольных платьиц, сшитых на уроках труда, и кончая ее кожаными украшениями.

Вернувшись в Москву, Настя тотчас раздобыла потертый лоскуток тисненой коричневой кожи, на досуге украдкой обшила ею браслет и незаметно подложила в одну из маминых коробок. Все было рассчитано верно. Никому бы и в голову не пришло, что сердцевиной этой никчемной вещицы могло быть золото! Кроме того, в беспорядочной мешанине спутавшихся кожаных украшений, которые Настя давно перестала носить, замаскированный браслет совершенно не бросался в глаза. А нежная мамина любовь к осколкам прошлого служила надежной гарантией, что он не будет случайно потерян или попадет в чужие руки.

Готовясь ко встрече с Полиной, Настя извлекла дорогой ее сердцу подарок из старой сувенирной коробки от конфет, которую неизвестные громилы почему-то не тронули, а просто зашвырнули в угол, и положила его в сумочку. Срезать заранее кожу Настя благоразумно не рискнула, полагая, что это она всегда успеет сделать в каком-нибудь укромном месте, где они с Полиной в конце концов уединяться, чтобы спокойно поговорить. Только на всякий случай прихватила с собою маленький скальпель, которым в свое время пользовалась при изготовлении украшений.

Прежде чем выйти и дома, Настя еще раз взыскательно посмотрела на себя в зеркало. Едва ли теперь кому-нибудь могло прийти в голову назвать ее по старинке сестрицей Аленушкой. За последние полгода из ее облика окончательно исчезли последние девичьи черты, и Настя не знала, как относиться к этому: грустить или радоваться? Все течет, все изменяется. То, что вчера казалось ей привычным и неизменным — сегодня бесследно рассеялось, как предрассветный туман. Растаяли в небе воздушные замки. Осыпались пеплом девичьи мечты. Обманули пустые надежды. И Настя осталась одна на обломках прошлого, как сказочная старуха у разбитого корыта. А ведь ей не было еще тридцати! Неужели все самое лучшее в ее жизни безвозвратно кануло в Лету?!

В эти минуты, глядя на себя в зеркало, Настя впервые с горечью осознала, что до сих пор она просто плыла по течению. Странствуя душой в придуманном ею сказочном мире грез, ходила по земле отрешенной тенью и в сущности почти не задумывалась о том, как бы она хотела на этой земле жить. Странная цепь случайных событий и обстоятельств, которые она принимала как должное, от рождения приковало ее к этой стране, этому городу, этой убогой квартире. А ведь она даже испугалась, когда ее волшебник из Ниццы предложил ей эту постылую цепь разорвать. Нет, сейчас бы она не испугалась…

Настя вышла из дома со смутным предчувствием чего-то нового, неожиданного и неизбежного, что вскоре должно было случиться и чему она в глубине души даже радовалась. Она не задумывалась: будет это хорошо или плохо, но коснувшееся ее подспудное желание необратимых перемен становилось в душе все настойчивее.

До встречи с Любой было еще два часа, и Настя не спеша прошла к метро через старинный парк. Рассекая голубую рябь Измайловского пруда, плыла вдоль берега самодовольная утка с целым выводком милых игрушечных утят. В разогретом воздухе завороженно кружились невесомые хлопья тополиного пуха, заметали траву и дорожки. Ласкали лицо и липли к волосам. Настя любила эти колдовские летние метели. В такие дни она ощущала необычайную легкость, точно сама становилась на время бесплотной пушинкой, гонимой ветрами судьбы в неведомую солнечную даль. Только бы не померкло, не покинуло ее это щедрое животворящее солнце!

Возле станции метро, за низким раскладным столиком с яркими билетами моментальной лотереи безнадежно скучал скромный парнишка-очкарик с тополиным пухом в волосах. Рассеяно взирая на прохожих, он упавшим голосом заученно повторял:

— Не проходите мимо… Не упустите своего счастья… Вы можете выиграть…

Но шумная равнодушная толпа огибала его стороной.

Встретившись глазами с Настей, он неожиданно оживился и, улыбнувшись ей, как своей знакомой, почти умоляюще предложил:

— Девушка, купите счастливый билет!

И Настя купила. Она и сама не поняла, как это вышло. Просто, не задумываясь, раскрыла сумочку, протянула обрадованному продавцу смятую пятитысячную бумажку, бесстрастной рукой взяла со стола билет…

— Поздравляю вас! — улыбнулся парень, который сам охотно вызвался его проверить. — Вы выиграли сто долларов!

Настя даже не поверила своим ушам. Лишь когда в руках у нее оказалась новенькая зеленая бумажка, она осознала наконец, что произошло, и от изумления растерялась.

— Вот видите, — смущенно глядя на нее снизу вверх, радовался парень, точно это ему, а не Насте выпал счастливый выигрыш. — Вы такая красивая… Я же говорил, что вам непременно повезет!..

Поистине это было похоже на чудо. Никогда прежде Насте не везло в лотереях, будь то «Спортлото» или «Лото-миллион», в которые она иногда пробовала играть. Нежданное счастье неизменно обходило ее стороной. И хоть кому-то по нынешним временам выигранная ею сумма могла бы показаться просто смешной, случившееся казалось Насте счастливым предзнаменованием.

Вскоре, трясясь в переполненном вагоне метро, она уже деловито обдумывала, как ей рациональнее распорядиться столь своевременным подарком судьбы. Пожалуй, стоит купить Зайке какую-нибудь обновку. Замечательная идея! И Люба незамедлительно передаст девочке мамин подарок. Представив на мгновение, как обрадуется ее малышка, Настя повеселела и невольно улыбнулась своему отражению в вагонном стекле.

Люба жила на Селезневке, близ станции метро «Новослободская», в старинном внушительном доме, построенном сотню лет назад каким-то богатым купцом. Домой она должна была заехать на какие-то полчаса: полить цветы и встретиться с Настей, чтобы затем снова вернуться на дачу.

Выбирая для Зайки подарок, Настя позабыла о времени. В результате, по выходе из метро ей пришлось наверстывать упущенное почти бегом. Зато она купила дочери изумительный летний костюмчик: красивый и относительно недорогой. Перед тем, как завернуть его в пакет и передать подруге, Настя подложила в карманы несколько ярких шоколадок, леденцов на палочке, пластинок жевательной резинки с наклейками из разных мультфильмов, которые Зайка коллекционировала. В детстве мама тоже любила делать ей такие неожиданные подарки, и Настя по собственному опыту знала, как это были приятно.

Увидев на лице у Насти улыбку, Люба с облегчением вздохнула:

— Ну, слава Богу… А то мы с Игорем беспокоились — когда же ты оживешь?

В отличие от Насти, ее подруга была жгучей брюнеткой, с озорными девчоночьими глазами и ямочками на пухлых щеках, но даже несмотря на это неизменно выглядела женщиной зрелой и солидной. Дружба их началась в беззаботные студенческие годы и со временем только окрепла. При заметной разнице характеров они всегда испытывали искренний интерес и симпатию друг к другу. И хотя, выйдя замуж, могли не перезваниваться полгода, обе никогда не забывали о старой дружбе. Хлопоча по хозяйству, Люба напоила гостью чаем и между делом рассказала о последних проделках Зайки и ее новых друзей.

— Ты не представляешь, что они вытворяют! Носятся целый день как угорелые. Играют в индейцев. Димка сделал им из орешника луки. Я его предупреждала: не заводи детей, потом сладу не будет. Так что ты думаешь — они поймали соседскую курицу и чуть не ощипали ее наголо! Хорошо, соседка не видела. В общем, всыпала я им по первое число. Пусть лучше по яблоням лазят, чем стрелять друг в дружку. Еще глаза себе повышибают. Ой, дети это ужас какой-то. И твоя между прочим, у них заводила!..

Настя слушала и улыбалась, предвкушая, что очень скоро она и сама с удовольствием присоединится к этой неугомонной команде. Она всегда с легкостью находила с детьми общий язык и несмотря на возраст ее принимали как равную в любую компанию. Как было бы хорошо на время снова ощутить себя беззаботным ребенком! Бегать, прыгать, кричать. Кататься на лодке или играть в индейцев…

Закончив свои дела, Люба стала собираться в дорогу. Еще раз проверила хозяйственные сумки и пакеты с продуктами. Уложила в один из них Зайкин подарок, который ей очень понравился. Закрыла окна и выключила газ. Затем они с Настей вместе погрузили вещи в машину.

Глядя на Любину «Оку», Настя всякий раз удивлялась, как в такой крошечный, прочти игрушечный автомобильчик, может поместиться столько всего?! Но Люба всякий раз наглядно опровергала любые ее сомнения. Конечно, «Ока» — это не «мерседес», но тоже кое на что годится. «Мал золотник да дорог» — приговаривали ребята, без устали расхваливая свою шуструю букашку, которая была у них полноправным членом семьи. И Настя с робкой надеждой думала, что если бы ее жизнь сложилась немного удачнее, она тоже наверное купила бы такую забавную машинку и, как Люба, научилась бы ее водить.

— Автомобиль, мать не сложнее пылесоса, — с усмешкой любила повторять подруга. — Главное включить. А остальное дело техники…

Серьезная и хладнокровная, Люба никогда не терялась в самых неожиданных обстоятельствах, а уж за баранкой и вовсе чувствовала себя как рыба в воде.

— Ну, куда тебя подвезти? — спросила она, когда Настя неловко уселась в машину.

— В центр… Я должна встретиться с одним человеком, — ответила она, взглянув на часы.

— Надеюсь, это мужчина? — с интересом осведомилась Люба. Однако Настя лишь покачала головой. И взглянув на нее, подруга с сожалением заметила: — Господи, когда же ты наконец повзрослеешь?..

Пока они лихо пробирались в ревущем потоке машин к центру, Настя смутно ощутила, что Любе очень хочется ее о чем-то спросить, и с затаенным волнением напряглась, ожидая ее вопросов. Притормозив на Тверском бульваре, Люба поцеловала ее на прощание и обещала хорошенько присматривать за Зайкой.

— Это не девчонка, а просто бес в юбке! Хотя знаешь, мы все кажется влюбились в нее. Даже Герда… — Помолчав подруга выжидательно взглянула на Настю и со вздохом сказала: — Может, когда-нибудь ты все же расскажешь, что с тобой стряслось?

Настя поспешно опустила глаза.

— Расскажу… Обязательно… Только не сейчас…

Спустя мгновение маленький красный автомобиль, провожаемый взмахом ее руки, уже прытко припустил по бульвару вниз и скрылся в сплошном потоке машин.

Настя неторопливо прошла до небольшой открытой площадки посредине знаменитого бульвара, где на ухоженных клумбах, радуя глаз, разноцветно пестрели яркие цветы, уселась в уголке на свободную скамейку и приготовилась ждать. Полина обещала появится к пяти, если какие-нибудь срочные дела немного не задержат ее в редакции. Но Настя решила дождаться ее во что бы то ни стало.

Ее скучающий взгляд невольно обратился к розовой колоколенке маленькой полуразрушенной церкви, в выходящем на бульвар тихом переулке. Сколько ей было лет? Двести, а может быть, триста? Церковь, похоже, начали восстанавливать. Хорошо бы зайти туда и посмотреть ее изнутри. Поставить свечку за упокой маминой души…

Внезапно с обновленной колоколенки веселой дребеденью посыпался восхитительный звон. Скоро должна была начаться вечерняя служба. Или сегодня был праздник?

— Дребеди-дребедень! Дребединь-динь-дон! — заливались колокола. И сердце в груди у Насти сладостно сжималось от волнения, такими родными и чудными казались ей эти непривычные средь городского шума радостные звуки.

«А может, все еще будет… — затаенно думала она. — Все переменится к лучшему… Может, как он говорил, моя жизнь еще только начинается? И самое главное в ней — впереди?! Все впереди…»

14

Настя вернулась домой, объятая тревогой и недоумением. По меньшей мере два часа провела она на Тверском бульваре — прогуливаясь по аллее ли сидя на скамейке, — но все было тщетно. Полина не пришла. Не на шутку обеспокоенная, Настя терзалась противоречивыми предположениями.

Телефона редакции у нее при себе не оказалось. Как назло Настя позабыла дома свою записную книжку. И потом Полина вовсе не собиралась там задерживаться. Или она внезапно вынуждена была изменить свои планы? Какая-нибудь срочная работа, встреча, совещание?! Настя вполне готова была допустить такое. Но сердце ее тревожно замирало от необъяснимо недоброго предчувствия. Неужели с Полиной что-то случилось? С каждой минутой эта мучительная догадка все более походила на правду.

Настя прекрасно знала, что разыскивать Полину по телефону, было, в сущности, пустое дело. Особенно вечером. Оставалась единственная надежда: постараться успокоиться и терпеливо ждать ее звонка. Если с ней все в порядке, Полина непременно позвонит. И Настя еще долго томилась у телефона в бесплодном ожидании.

По телевизору обильно пенилась очередная мыльная опера. И хоть Настя никогда их не смотрела, приглушенно звучащие в доме человеческие голоса действовали на нее сейчас успокаивающе. За окном темнело. Одинокий и зловещий приближался вечер. Звонка по-прежнему не было. «Господи, только не это, — думала с волнением Настя, предполагая самое ужасное. — Только не это… Пожалуйста!»

Около девяти часов вечера как бомба взорвался пронзительный телефонный звонок. Настя стремительно метнулась к аппарату и нервно сдернула трубку. От волнения она не сразу разобрала, кто с ней говорит.

— Что с тобой, мать? — озабоченно спросила Люба, которая звонила по обыкновению из правления дачного товарищества. — У тебя все в порядке?

— А?.. Это ты… Нет, со мной ничего… — с упавшим сердцем ответила Настя.

Сообщив, что она доехала без приключений и у них все хорошо, Люба передала трубку Зайке.

— Мама! Мамочка! — услышала Настя нетерпеливый озорной голос дочери. — Ну, когда ты плиедешь? Я по тебе соскучилась…

Настя попыталась улыбнуться.

— Приеду, детка… Обязательно приеду… Завтра… Нет — послезавтра!

Зайка очевидно начала кукситься, и Настя поспешила переменить тему.

— Ну, расскажи, чем вы там занимаетесь? Тетя Люба говорит, что ты ее не слушаешься…

Девочка увлеченно начала рассказывать о своих приключениях, и от ее родного беззаботного голоса у Насти немного отлегло от сердца.

— Купаетесь? Очень хорошо, — кивала она, поглядывая между делом на экран телевизора, где по столичному каналу уже начались вечерние новости. — Только не сиди слишком долго в воде. Не хватало еще чтобы ты просту…

Закончить она не успела. Потому что в эту минуту, сменив бесстрастное лицо ведущего, на экране внезапно появилась фотография Полины. Отложив трубку, Настя молниеносно оказалась перед телевизором и прибавила громкость.

— Как мы уже сообщали, — сдержанно продолжал за кадром голос диктора, — минувшим вечером на платформе «Моссельмаш» трагически погибла известная журналистка Полина Брагина…

И в тот же миг Настю как будто хватили обухом по голове. В глазах у нее потемнело. Ноги подкосились. Похолодев, она бессильно опустилась на краешек дивана.

— По предварительной версии это был несчастный случай. Одна из работниц станции подтвердила, что за несколько минут до трагедии она видела на безлюдной платформе девушку с каким-то неизвестным мужчиной. Но как журналистка попала под проходивший товарный поезд, никто не заметил. — Фотография Полины снова сменилась бесстрастным лицом диктора. — Таким образом печальный список журналистов, погибших при невыясненных обстоятельствах с начала нынешнего года, пополнился еще одной фамилией… — Замершую от волнения Настю постепенно охватил озноб. — Начато расследование, о первых результатах которого милиция пока не сообщает… — И после небольшой паузы ведущий добавил: — Только что к нам в студию приехал коллега и друг погибшей, популярный журналист Даниил Ливнев, буквально час назад срочно прилетевший из зарубежной командировки… Передаю ему слово…

И тотчас на экране появилось знакомое Насте по многочисленным фотографиям волевое лицо красивого немолодого мужчины со шкиперской черной бородкой и лихорадочно блестящими глазами. Нервно перебирая по столу артистичными пальцами, он слегка покачнулся и взволнованно произнес:

— Пользуясь случаем, я хотел бы заявить… То, что случилось с Полиной — это не несчастный случай. Это — убийство!

— У вас имеются доказательства? — осторожно спросил ведущий.

Чернобородый мужчина болезненно поморщился.

— Что бы там ни утверждала милиция, как свободный человек, я имею право на собственное мнение. И повторяю еще раз: это было убийство…

Да, неоспоримых доказательств у меня нет. Пока нет… К сожалению, убийца мне их не предоставил. — Мужчина саркастически усмехнулся. — Но у меня есть серьезные основания для такого рода заявления… Уже будучи за границей, я случайно узнал, что Полина самостоятельно начала журналистское расследование одного чрезвычайно темного и опасного дела… Подробности мне неизвестны… Но уже сегодня мне удалось выяснить, что все собранные ею материалы — а их, надо полагать, было немало, — бесследно исчезли! Работники нашей редакции случайно обнаружили, что минувшей ночью в рабочем столе убитой журналистки был произведен негласный обыск. То же самое сообщила мне и мать Полины, в отсутствие которой у нее дома побывали «гости». Надеюсь, теперь ни у кого не останется сомнений, что вчерашнее происшествие на платформе «Моссельмаш», — это не просто трагическая случайность. Кому-то очень хотелось, чтобы начатое ею расследование не было доведено до конца… Полину убили! Убили талантливую журналистку и моего друга… Я обращаюсь к вам, господа заказчики этого подлого преступления: не надейтесь, что и на сей раз вам это безнаказанно сойдет с рук! Правда, особенно пролитая кровь, не умирает! Можно убить человека, но заглушить голос правды не удастся никому! И пока живы я и мои коллеги, мы сделаем все возможное, чтобы эта правда стала вашим приговором!..

Передача внезапно оборвалась, и на экране как ни в чем не бывало блаженно заулыбалась реклама. Счастливые клерки и их беззаботные жены упоенно наслаждались лучшими в мире шоколадными батончиками, полоскали мозги и волосы в душистой пене лучших в мире шампуней, безудержно взбадривали себя лучшим в мире кофе и другими крепкими напитками, и покупали, покупали, покупали все самое лучшее и необходимое для полного счастья… Цивилизация счастливых клерков — высшее достижение человечества!

Телефонная трубка по-прежнему безответно лежала возле аппарата. Отрешенно взяв ее в руку, Настя услышала сквозь удушливый треск тревожный Любин голос:

— Алло! Настя? Ты меня слышишь? Алло! Что там у тебя происходит?!

— Ничего… — безжизненно ответила Настя. — У меня все… Хорошо… Пожалуйста, перезвони мне завтра… — И медленно положила трубку.

Руки у нее неудержимо дрожали. В сдавленной болью голове погребальным звоном звучало одно ужасное слово: «убийство»! Чувствуя, что еще немного, и она упадет в обморок, Настя машинально оделась и вышла на улицу вслед за беззаботно скачущим Томми.

Темнело. В неподвижном остывающем воздухе, полном разнообразных городских запахов, восторженно звенели цикады. Огненными роями мельтешила под фонарями мошкара. Мирно светили разноцветные квадраты приоткрытых окон. В купоросном небе слезно поблескивали безымянные звезды.

Засидевшийся дома пудель по обыкновению увлек Настю по любимому маршруту на остров. Она шла за ним бездумно и отрешенно, как сомнамбула. Окружающий мир, казалось, подернулся душным пепельным туманом. Сердце в груди у Насти обреченно замерло. И только по щекам ее неудержимо сбегали горячие слезы.

В пустынном парке было темно. Мрачно громоздились в вышине тяжелые купола старинного собора. Смутно белели шатровые башенки и стены царского двора. Издалека шепеляво накатывали приглушенные волны городского шума.

Обогнув собор, Настя вслед за Томми вышла на противоположный берег острова. Где-то у берега, за сплошной стеною ивняка и кустов, ворчливо картавили утки. Смутно поблескивали металлом отполированные снаряды устроенной тут небольшой спортивной площадки. По утрам здесь охотно занимались спортсмены-любители, которых в этом районе было на удивление много. И немудрено: ведь рядом находились стадион и спортивная школа.

Похрустывая по песку босоножками, Настя пересекла площадку и под сенью раскидистых кленов опустилась на гулкое днище перевернутой металлической лодки. Машинально закурила, завороженно глядя на ярко дышащий оранжевый глазок сигареты. Мучительная боль в висках понемногу утихла. Но в груди намертво засел тяжелый и холодный камень. И вся она словно окаменела — оцепеневшая, бесчувственная.

Неунывающий Томми свободно резвился, не забывая мимоходом о своих неотложных делах. Вообще-то он побаивался темноты и больших собак, но молчаливое присутствие хозяйки придавало ему смелости.

Внезапно позади покосившегося деревянного сарайчика для спортивного инвентаря, близ которого сидела Настя, послышался осторожный шорох. И вскоре у нее за спиной обрисовались две невнятные тени.

Настя ничего не заметила и даже не повернула головы. Место было тихое и уединенное, где даже дети по вечерам могли не опасаться хулиганов. Сигарета у нее в руке безжизненно угасала. И уронив ее на песок, Настя запустила руки в карманы ветровки, где лежали пачка «столичных» и зажигалка.

Все произошло стремительно и бесшумно. Настя не только не успела закричать, но даже не сразу поняла, что с ней случилось. А когда спохватилась, было уже поздно.

Чья-то стальная рука в молниеносном захвате стиснула ее шею и резко вскинула Настю на ноги. И тотчас безжалостным рывком ей заломили руки за спину, и что-то колючее больно уперлось ей в живот. В смятенной темноте лихорадочно блеснули зловещие глаза:

— Только пикни! — угрожающе прошипел у нее над ухом низкий мужской голос.

Один из нападавших, стоя у нее за спиной выкручивал Насте руки и одновременно зажимал ей ладонью рот. Другой поднес к ее глазам выкидной нож и злорадно ухмыльнулся:

— А ну, стерва, покажи нам свои сиськи!

В темноте Настя не видела его лица, но сразу почувствовала, как холодное лезвие неторопливо распарывает сверху вниз ее легкое платье. Вокруг была сплошная стена деревьев и кустов. Кричать и вырываться не имело ни малейшего смысла.

— Ого! Тут есть за что подержаться… — глумливо усмехнулся насильник, и бесстыдной рукой принялся больно и нетерпеливо мять ее груди.

Настя задрожала от нестерпимого отвращения и страха. Только теперь она в полной мере осознала, что происходит. Между тем липкая похотливая рука неудержимо скользнула ей в трусики, и в тот же миг, рассеченные взмахом ножа, они слетели на песок к ее ногам. Небрежным рывком расстегнув брюки, насильник нетерпеливой ладонью сжал свою неокрепшую плоть и глухо зарычал, запустив вторую руку Насте под живот. И содрогнувшись от боли и омерзения, она отчаянно рванулась, пытаясь укусить грязную руку, зажавшую ей рот, но тотчас получила от второго насильника сокрушительный удар по почкам. Со сдавленным стоном Настя безвольно обмякла и на мгновение потеряла сознание.

Очнулась она уже на прибрежной траве под кленами. Заломив ей руки за голову, один из насильников уселся ей на грудь, наглухо залепив ей ладонью рот. Другой, глухо рыча, безуспешно пытался разжать ее заголенные, отчаянно брыкавшиеся ноги. Вцепился в них судорожными пальцами и по-звериному осклабившись, страшным рывком наконец развалил их в стороны. Напрягая надломленные силы, Настя сделала последнюю отчаянную попытку освободиться.

— Мать твою! Ч-чертова стерва… — прохрипел один из насильников.

— Не суетись, Витек… — с усмешкой успокоил его второй. — Спешка нужна только при ловле блох да при поносе… А ну, дай-к я.

Неторопливо вставая, он на мгновение ослабил тяжесть своей душной руки и, воспользовавшись этим, Настя яростно мотнула головой и сдавленно вскрикнула:

— Помоги!..

В ответ на нее обрушились тупые безжалостные удары. Распаленный гневом насильник сокрушительно ударил ее пудовым кулаком по лицу и, перехватив горло, начал душить. Второй остервенело бил ее ногами. Все трое тяжело хрипели, шумно сражаясь в темноте. Бессильный помочь хозяйке, вокруг с пронзительным лаем метался Томми.

Дальнейшее Настя помнила смутно. Оглушенная сыплющимися на нее ударами, она успела разобрать лишь, что в безобразную свалку неожиданно вмешался кто-то еще. Послышались стоны, хриплая брань. В суматохе заметались над ней какие-то смутные тени. И вскоре все стихло. Не в силах разомкнуть веки, под которыми полыхало багровое зарево, она услышала радостный скулеж малыша Томми и с облегчением почувствовала на своем горящем от боли лице его холодный слюнявый язычок.

Потом кто-то мягко подхватил ее и осторожно усадил на примятой траве под деревьями. С трудом разлепив отяжелевшие веки, Настя не сразу разглядела склонившееся над нею озабоченное лицо молодого мужчины в спортивном костюме. Поддерживая Настину голову, он незаметно запахнул на девушке обрывки разодранного платья и, бережно взяв ее за руку, уверенно и спокойно произнес:

— Не бойтесь… Все уже позади…

Настя лишь тихо и беспомощно застонала.

Вынув из кармана чистый платок, незнакомец аккуратно промакнул ее разбитые в кровь губы, легким дуновением смахнул с глаз спутанные пряди взбудораженных волос. И опустившись на колени, покрыл Настины дрожащие плечи своей спортивной курткой.

— Успокойтесь, пожалуйста… Никто вас больше не тронет, — повторил он, участливо обнимая Настю за плечи. — Вы можете идти?

Вместо ответа она бессильно уронила ему голову на грудь и судорожно разрыдалась.

15

Всем известно, что деньги выгоднее всего хранить не в тумбочке, откуда их почти наверняка украдут, а в коммерческом банке, где если и случится что-нибудь подобное, то уж, во всяком случае, не только с вами.

Именно так очевидно рассудил средних лет представительный мужчина, который в конце июня решительно переступил порог филиала одного из крупнейших в столице коммерческих банков.

Как и подобает солидному человеку, он был одет с иголочки: изысканный белый костюм, не менее изысканный галстук, в руке — солидный новый дипломат. Всем своим видом он с первого же взгляда вызывал безоговорочно почтительное уважение. Его шелковистые выбеленные волосы были аккуратно зачесаны назад. Ярко-голубые полуприщуренные глаза за стеклами дымчатых очков в тончайшей золотой оправе поблескивали с лукавым самодовольством. Гладко выбритый волевой подбородок красноречиво свидетельствовал о непоколебимой уверенности в себе и силе. Вдобавок ко всему незнакомец благоухал самым изысканным мужским парфюмом.

Встреченный должным образом, представительный мужчина обрадовал сотрудников банка своим намерением незамедлительно открыть счет и с достоинством водрузил на глянцевитую стойку свой импозантный дипломат, не оставлявший никаких сомнений о характере его содержимого.

Молодой, безупречно вышколенный клерк с рекламной улыбкой испросил у него паспорт и тотчас отбарабанил на клавишах компьютера имя нового клиента.

— Липицкий Вадим Николаевич, — вслух повторил он, продолжая улыбаться так, точно звучание этого имени доставляло ему невыразимое удовольствие.

Покончив с необходимыми формальностями, сотрудник банка скрупулезно принялся пересчитывать пачки новеньких стодолларовых банкнот, которые новоявленный клиент небрежно извлекал из своего дипломата.

Расстались они уже совершенно искренними друзьями.

Провожаемый равнодушно-почтительными взглядами бритоголовых секьюрити в одинаковых серых костюмах, представительный мужчина неторопливо прошествовал к выходу и, шагнув в заранее распахнутую перед ним зеркальную дверь, растворился в ликующем свете солнечного июньского полдня.

Под неодобрительно косыми взглядами случайных прохожих, обремененных суетными житейскими заботами, самодовольный красавчик в белом не спеша уселся в темно-серый сверкающий БМВ с непроглядными стеклами и спустя миг лихо рванул с места, как бы подтверждая безоговорочно очевидную истину нашего времени, а именно: кто едет — тот и правит…

Но вместо шикарного офиса, куда он несомненно должен был отправиться, представительный субъект вскоре вырулил на …ское шоссе и почему-то поехал за город. Скорости он, в отличие от своих собратьев на иномарках, не превышал и в ревущем потоке машин, проносившихся мимо настороженно угрюмых гаишников, держался подчеркнуто и корректно.

Километрах в двадцати пяти от кольцевой, лоснящийся БМВ неожиданно повернул на уходящую в лес безупречно заасфальтированную узкую дорогу и вскоре, въехав на охраняемую территорию не по-российски ухоженного мини-городка, остановился перед комфортабельным двухэтажным коттеджем, утонувшим среди яркой молодой зелени.

С помощью дистанционного управления мужчина распахнул автоматические ворота подземного гаража и аккуратно загнал туда свою машину. Затем закрыл ворота. Скользнул хозяйским взглядом по красочным цветущим газонам. И, подхватив дипломат, вальяжно зашагал к дому.

Жил он на удивление скромно и незаметно. Привычные ко всему состоятельные соседи, как говорится, с глубоким удовлетворением отметили, что новый хозяин этого долго пустовавшего коттеджа оказался напрочь лишен склонности к необузданным душевным порывам, столь свойственным новым русским, что основательно укрепило мнение о нем, как о человеке во всех отношениях достойном и порядочном. Что ни говори, богатые не только плачут, но и тоже хотят жить спокойно. Совсем как люди.

Не успел мужчина войти в просторный и прохладный холл с экзотическими растениями, как с лица его тотчас исчезло напускное выражение пресыщенного самодовольства. С раздражением сбросив с плеч модный белый пиджак, он нетерпеливо сдернул и зашвырнул в угол свой изысканный галстук. Затем расстегнул на могучей груди рубашку и, распахнув огромный холодильник, жадно приник к ледяной жестянке с баварским пивом. И этот благословенный напиток в одночасье вернул ему прежнее хорошее настроение.

Спустя несколько минут, он поднялся наверх, уселся за полированный столик перед тройным зеркалом, наподобие гримерного и, невесть чему усмехнувшись, принялся за более чем странную операцию.

Для начала осторожно вынул из-под век нежно-голубые контактные линзы, в результате чего неожиданно стал сероглазым. Но это бы еще куда ни шло. Потому что в следующее мгновение чуткими пальцами он начал запросто сдирать с лица кожу! И наконец, отнюдь не испачкавшись кровью, с облегчением вынул изо рта вставную белозубую челюсть.

— Здорово, братишка! — усмехнулся Глеб и заговорщицки подмигнул своему отражению в зеркале. По всему было видно, что он не только не собирался умирать, но напротив, несомненно пребывал в самом цветущем состоянии.

Приняв душ в отделанной зеркалами и перламутрово-мерцающим кафелем просторной ванной комнате, которых, к слову сказать, в этом коттедже было несколько, Глеб тщательно вытерся надушенным махровым полотенцем и царственно завалился на огромную, необыкновенно мягкую кровать, где с комфортом могло бы поместиться еще человек десять.

Несмотря на безжалостную жару, в комнате тихо гудел кондиционер, и царила блаженная прохлада. В целом, обстановка была, пожалуй, несколько уютнее, нежели в его прежней квартире на «Сходненской». Кроме того, сквозь застекленную крышу мансарды, было прекрасно видно знойное безоблачное небо. Одним словом, здесь было все, что жизненно необходимо человеку для полного счастья.

Но именно счастья Глеб, как это ни странно, почему-то не испытывал. Вот уже несколько дней, возвращаясь из Москвы, он вот так же валился на эту роскошную кровать и, заложив под голову ладони, задумчиво уходил неподвижным взглядом в сияющую небесную высь. И хоть дни стояли ослепительно солнечные, мысли Глеба были неизменно тяжелы и мрачны, словно грозовые тучи. Что греха таить — даже в этом суперкомфортабельном раю ему явно было не до отдыха.

Через каких-то полчаса, набросив на голое тело шелковистый легкий халат, Глеб наскоро перекусил найденными на кухне заморскими полуфабрикатами, затем извлек из своего представительного дипломата завернутую в хрустящий пакет видеокассету и с пультом дистанционного управления в руке уселся в уютное кожаное кресло. Проглотив кассету, в мгновение ока вспыхнул и заполосил стоявший в углу огромный японский моноблок с суперплоским экраном. И вскоре Глеб уже целиком погрузился в свои мысли, навеянные ежедневным видеосеансом.

Выхваченное из толпы цепким глазом скрытой камеры, перед ним в различных ракурсах проходило одно и то же лицо — измученное лицо молодой женщины с грустными васильковыми глазами. С первого взгляда можно было легко заметить, что женщина эта постоянно чувствовала какую-то необъяснимую тревогу; она то и дело беспокойно оглядывалась и подозрительно косилась на окружающих. Даже дома она не находила себе места и то и дело, подойдя к окну, осторожно выглядывала наружу.

За последние несколько недель Глеб узнал об этой женщине очень и очень много. Именно она и ее неразрешимые проблемы неизменно занимали его мысли и чувства все последнее время. И на фоне этих проблем собственные приключения Глеба могли бы показаться просто забавной шуткой. В сущности, ради этой незнакомой женщины он и затеял всю эту хитрую и опасную игру с собственной гибелью. Затеял не по собственной воле. И вглядываясь в это лицо, Глеб с каждым днем неизъяснимо чувствовал, что, даже если бы Князь каким-то чудом внезапно отменил свой приказ, он все равно, не на шутку рискуя собственной жизнью, непременно довел бы это дело до конца. Так отчаянно и безмолвно взывали к нему васильковые глаза этой задерганной, ни в чем не повинной девчонки.

До недавних пор Глеб только незаметно наблюдал за ней; с помощью скрытой камеры производил видеосъемку, с немыслимыми ухищрениями стараясь не попадаться на глаза тем штатным наблюдателям, которые и без того ни на минуту не оставляли ее в покое. Сами того не ведая, эти молодчики находились под его пристальным контролем. Глеб готов был вмешаться в любую минуту, особенно после убийства журналистки, но к счастью, до сих пор в этом не было необходимости. Спасибо дружбану Сереге — благодаря ему Глеб был прекрасно экипирован. Бойцы невидимого фронта, судя по всему, даже не подозревали, что кто-то — эх, знали бы они кто! — неотступно сидит у них на хвосте и с помощью разнообразных миниатюрных игрушек детально посвящен в их ближайшие планы. Порой у Глеба неудержимо чесались руки, так хотелось ему пересчитать ребра этим зарвавшимся молодчикам. Мужественные невидимки как всегда были на высоте. Это и понятно: ведь они имели дело с достойным противником. Или попросту говоря — с одинокой и беззащитной женщиной.

Их последняя выходка едва не взбесила Глеба. Мало того, что они не постеснялись безжалостно разгромить ее скромную нищенскую квартиру, не моргнув глазом замочили не в меру любопытную журналистку, которую, в сущности, можно было нейтрализовать куда гуманнее — так вдобавок ко всему эти герои в лучших уголовных традициях затеяли жутковатую попытку изнасилования. И, скорее всего, это была не такая уж невинная инсценировка. Отложив прибор ночного видения, Глеб уже готов был уложить их на месте. Но тут в импровизированном спектакле неожиданно появилось новое действующее лицо, с успехом заменившее Глеба.

Кем был этот спортивного вида молодчик? Именно этой проблемой Глеб и был в последние дни время чрезвычайно озабочен. Слишком уж подозрительным сразу показалось ему это неожиданно своевременное благородство. Ну, да ничего! Как говаривал незабвенный Шарик — сову эту мы непременно разъясним. И притом, в самое ближайшее время. Не родилась еще такая премудрая сова, что сумеет уйти от хватких когтей настоящего матерого волка!

16

Всякий сколько-нибудь удачливый сыщик — это прежде всего артист. И как заправский артист, он должен постоянно примерять разнообразные личины, чтобы сохранить в тайне свое истинное лицо, а главное — истинные свои намерения.

Несмотря на то, что Глеб, выбирая жизненную дорогу, отнюдь не намеревался стать преемником Шерлока Холмса, кое-что из профессионального арсенала великого сыщика ему, несомненно, пригодилось.

Незадолго до того, как братишка грузин передал ему звуковое письмо от Князя, Глеб уже ощутил всей шкурой, что жизнь его висит на волоске, что невидимые кукловоды, навязавшие ему роль обреченного живца, готовы вынести бывшему разведчику окончательный приговор. Как бы то ни было, он в любом случае должен был без промедления от них оторваться и кануть на дно. Так что долгожданное письмо от Князя подоспело как нельзя более кстати.

Перебрав в голове несколько вариантов, Глеб очень скоро пришел к выводу, что для того, чтобы выжить, Катаргин Глеб Александрович неизбежно должен был умереть. А поскольку смерть дело серьезное, то и организовать все необходимо было соответствующим образом.

Не слишком оригинальный, но вполне убедительный сценарий созрел у него незамедлительно, и Глеб, не откладывая, поспешил поделиться своими соображениями с Батей.

Выслушав его, старый разведчик недоверчиво покачал головой и задумчиво произнес:

— Опасное дело затеваешь, сынок… Очень опасное…

Но зная Глеба, старик прекрасно понимал, что пытаться отговорить его было, в сущности, бесполезно.

— Потому и пришел я, Батя, — твердо произнес Глеб. — Помощь мне нужна… Одним словом, это для меня дело чести…

Старик помолчал, свесив седую голову на грудь. Но Глеб знал, что Батя со всех сторон обдумывает его просьбу.

— Воля твоя… — вздохнул наконец Федор Степанович и, встретив настойчивый взгляд Глеба, с печальной улыбкой добавил: — А за то, что пришел, душевное тебе спасибо… — В глазах его блеснули слезы.

За долгую бессонную ночь они детально обсудили подробности предстоящего спектакля, в успехе которого Глеб отныне не сомневался. Ведь зритель, он же и противник, был не на шутку серьезный, и малейшая оплошность способна была все погубить. Давно отрешенный от подобных дел, Батя незаметно загорелся прежним азартом. Тщательно взвесив все за и против, старик высказал Глебу несколько дельных советов и обещал переговорить со своим надежным человеком в ФСБ. И хотя тот работал в совершенно другом отделе, можно было не сомневаться, что с его помощью у Глеба будет верная крыша и вся необходимая информация.

— Я хорошо знаю Кудимова, — сказал напоследок Батя. — Человек старой закалки. Как бронепоезд, в любом деле будет переть напролом, пока не добьется своего…

— Вот и славно, — загадочно усмехнулся Глеб. — Пусть себе прет! А мы его на полном ходу — и под откос…

На прощание они крепко обнялись и от всего сердца, как родные, расцеловались.

— Береги себя, сынок… — пряча глаза, глухо произнес Федор Степанович. — Если с тобой чего случится, нам со старухой больно будет… Очень больно…

— Будем жить, Батя… — дрогнувшим от волнения голосом глухо ответил Глеб. — Где наша не пропадала!

Глядя друг другу в глаза, оба, как могли, старались не думать, что, возможно, видятся на этой земле в последний раз.

Еще одним человеком, которого Глеб без опасения мог посвятить в свои планы и получить необходимую техническую помощь, был, конечно, Серега. Встретиться с ним наедине, так чтобы «хвост» ничего не заподозрил, оказалось очень и очень непросто. Но Глеб блестяще справился и с этой задачей. В своем новом деле Серега был уже изрядный специалист. Кроме того, в случае непредвиденных осложнений, он вполне мог бы прикрывать Глеба, сам при этом оставаясь незамеченным. На том и договорились.

И уж вовсе неоценимую помощь оказал Глебу грузин. Перед тем, как исчезнуть из Москвы, он оставил ему свою машину и передал в полное распоряжение новый, еще не «засвеченный» коттедж одного из своих многочисленных друзей, который неплохо проводил время за границей. Именно в этом коттедже Глеб надеялся безопасно отсидеться в первые дни после своей «смерти», а затем уж приступить к делу. Вскоре все разнообразные хитроумные аксессуары его будущей роли были тщательно приготовлены, и Глебу оставалось лишь получить новые документы да сделать последний шаг. Или попросту говоря, умереть.

В назначенный день и час он покинул свою обжитую квартирку на «Сходненской», почти не сомневаясь, что вернуться туда ему уже не суждено.

Едва Глеб вырулил на оживленную улицу, как верные наружники тотчас решительно сели ему не хвост. Бедолаги — своими выходками он за последнее время изрядно их доконал. Главное, чтобы они не получили приказа замочить его именно сегодня. Помимо того, что Глеб теперь вовсе не собирался в мир иной, ему было бы искренне жаль не исполнить главную роль в том весьма занимательном спектакле, который он с таким трудом подготовил. Судя по всему, роль эта должна была стать его лебединой песней. И Глеб с нетерпением ожидал своего выхода.

Как и было запланировано, в железном потоке моторизованных дачников ему постепенно удалось вырваться из поля зрения своих соглядатаев. Разумеется, Глеб превосходно знал, что установленный в его тачке электронный жучок исправно сообщает им направление его движения, и заранее приготовил самонадеянным сыщикам небольшой, но очень эффективный сюрприз.

Километрах в пяти от места назначения Глеб с усмешкой пустил в ход мощный генератор звуковых помех, и шпионский жучок благополучно и надолго заглох.

Затем он незаметно юркнул в лес, воспользовавшись одним из многочисленных диких поворотов и через четверть часа безудержной тряски по непролазной дороге оказался на неприметной лесной поляне, где на братишкином БМВ его уже дожидался Серега.

Место было безлюдное и глухое — замечательно подходившее для кровавой мафиозной разборки. Тяжелые лапы огромных угрюмых елей надежно прикрывали импровизированную сцену от неизбежных посторонних глаз с воздуха.

Дальнейшее было разыграно как по нотам. Когда появился Глеб, Серега уже стоял посреди раскисшей дороги с увесистым мешковатым гостинцем. В нескольких шагах от братишкиной тачки Глеб сбросил скорость и позволил своему «жигуленку» вслепую слегка налететь на небольшой пень, скособочиться и остановиться. Затем, отвалив дверцу, перебрался на соседнее сиденье и поспешно переоделся и переобулся. После чего завернутый в пятнистую Глебову куртку гостинец был осторожно установлен на водительском месте.

Забравшись в БМВ, Серега выставил из окна взятую напрокат новенькую «пушку» с глушителем и с саркастической усмешкой произнес:

— Прощай, друг…

Стоявший в сторонке приговоренный Глеб лишь обреченно вздохнул, когда на лобовом стекле его верного «жигуленка» одна за другой вспыхнули вдруг лучистые, осыпающиеся брызгами звезды.

Серега был стрелок виртуозный. И без лишнего шума уложил «братишку» наповал.

Вдвоем они аккуратно извлекли «мертвеца» из машины и сокрушенно похоронили в багажнике Серегиной тачки. Это был завернутый в пятнистую офицерскую куртку сухой березовый чурбак с бескровными пулевыми отметинами. Оставалось лишь тщательно осмотреть салон «жигуленка», в котором, к счастью, не осталось никаких нежелательных следов.

Остальное было уже делом техники. Покончив с «трупом», Глеб тотчас откупорил небольшой стеклянный пузырек с предварительно набранной из вены собственной кровью и ловко внес в общую картину убийства последние самые убедительные штрихи. Затем вместе с Серегой, который походя рассеивал в траве рублевую мелочь, они совершили стремительный марш-бросок в сторону благоухавшей неподалеку огромной свалки и надежно упрятали концы в воду. С облегчением плюхнулись в БМВ и ударили по газам. Обернувшись, Глеб печально проводил взглядом свою брошенную и расстрелянную тачку, которая, в сущности, была ни в чем не виновата и до сих пор служила ему верой и правдой.

— Не горюй, старичок, — лихо выворачивая руль, скалил бесстыжие зубы Серега. — Все равно новую купишь!..

Через полчаса, сидя у лесного костра километрах в десяти от места преступления, они уже вовсю обмывали покойничка свежим холодным пивом. Негромко балагурили и хохотали. При этом Глеб, как ослабевший от потери крови, смачно наворачивал красную икру столовой ложкой.

Как это ни прискорбно, но отныне Катаргин Глеб Александрович, бывший кадровый офицер ГРУ был бесславно и безвременно списан в расход. Но увы — некому было сожалеть о его трагической смерти. За исключением доблестных филеров, которым, несомненно, придется изрядно поломать свои мудрые головы над тем, как это несчастье произошло. Ну и хрен с ними! На то они и бойцы невидимого фронта, чтобы сражаться с невидимым врагом.

По окончании поминок, когда раскаленное солнце наконец-то провалилось за лес, Глеб немного облегчил ребяткам задачу и выключил установленный в БМВ генератор помех. Пожалуй, теперь доблестным сыщикам недолго осталось продолжать поиски. Тем более, что неподалеку упорно рыскал над лесом патрульный вертолет.

Злополучный березовый чурбак и посмертные шмотки Глеба, брошенные в заправленный бензином костер, постепенно догорели. Разворошив курящуюся золу, друзья старательно разметали погребальный костер и присыпали его землей. Забросали еловыми лапами. В прошитых комариными нитями косматых сумерках не спеша вытянули по последней сигарете и, погрузившись в тачку, рванули обратно в Москву…

В тот же день, около полуночи, на глухом пятачке возле Битцевского парка с погашенными огнями остановился темно-серый БМВ. Спустя несколько минут, коротко просигналив фарами и получив такой же лаконичный ответ, к нему бесшумно подкатила черная «волга». Оказавшись лицом друг к другу, сидевшие за рулем мужчины, негромко обменялись приветствиями. Затем из рук в руки из черной «волги» быстро перешел в БМВ небольшой бумажный пакет.

— Все как договаривались, — хладнокровно пояснил низкий мужской голос. — Документы, загранпаспорт, копия личного дела… — И со вздохом облегчения добавил: — Ох, и задал же ты мне работу, капитан… Проверь, может, еще что-нибудь нужно?

В темноте Глеб от души стиснул протянутую ему крепкую руку.

— Спасибо, браток… Ежели чего, я сам тебя найду…

— Желаю удачи, — запустив мотор, по-дружески произнес водитель черной «волги».

— К черту! — трижды сплюнул через левое плечо Глеб и, помедлив, добавил: — Вот что, Вячеслав Иванович… Ты того… Передай Бате, чтоб шибко за меня не беспокоился… Ему сердце беречь надо… И вообще — он же меня знает…

— Непременно передам, — улыбнулся человек в черной «волге». — Гляди в оба, капитан… Кудимовские орлы шутить не любят…

— Ничего, — усмехнулся Глеб. — Мы, брат, тоже не пальцем деланные…

И обе машины бесшумно разъехались в разные стороны.

А над Москвой, купаясь в рассеянных лучах ночных фонарей, хрустальными брызгами переливались яркие летние звезды. Постепенно замирая, отходил во тьму еще один безвозвратно прожитый день. И вместе с ним обрывалась навеки безвестная нить одинокой человеческой судьбы, так и не обретшей под этими звездами своего счастья. А может быть, это и к лучшему?

17

— Ну что, Сошников, как поживает твоя разлюбезная шалава? Когда ты к растакой матери вытрясешь мне из нее этот проклятый шифр?!

Настороженно опустившись в удобное кожаное кресло перед огромным министерским столом, Аркадий Аркадьевич поморщился и негромко, но веско возразил:

— Михаил Васильич, я выяснил совершенно точно, что Дубровиной шифр неизвестен. — Литературные пальцы полковника нервно затеребили по глянцевитой коже его верной папки для бумаг. — И вообще, по моему глубокому убеждению она действительно случайно была вовлечена в это дело…

Коренастый человек за столом неодобрительно насупился и с язвительной усмешкой заметил:

— Любопытно… А не рановато ли ты, родимый, к ней в адвокаты записываешься? Что, приглянулась стервочка — может быть, сам хочешь ее попробовать, ха-ха!?

Аркадий Аркадьевич невольно поджал бледные губы.

— И с какой это стати наш дорогой «Фишер» на нее глаз положил? Баб ему что ли не хватало?! Как думаешь, Сошников? — саркастически продолжал генерал. — Или, может, у нее между ног какая-нибудь золотая жила?

С обреченным вздохом Аркадий Аркадьевич ослабил впившийся в шею тугой узел своего модного галстука.

— А ты не спеши, Аркаша. Помозгуй хорошенько. Ты ведь у нас человек с воображением. Книжки разные пишешь…

Полковник Сошников даже вздрогнул от неожиданности, что, конечно, не укрылось от цепких полуприщуренных глаз генерала.

— Почем мы знаем — вдруг он ей все свое состояние отвалил? Любопытно только, за какую такую услугу?..

— Это совершенно исключено, товарищ генерал, — глухо возразил Аркадий Аркадьевич. — У них с Дубровиной ничего не было. Просто случайное знакомство…

«Черт побери, — с ужасом думал полковник Сошников. — Откуда ему известно про книгу?! И шагу нельзя ступить, чтобы этому мерзавцу не заложили…» От волнения и лихорадочных мыслей он внезапно побледнел.

— Ладно, родимый, не бери в голову… — сменив гнев на милость, дружелюбно усмехнулся генерал. — Неровен час, все и устроится, — загадочно заметил он, только неясно о чем. — И вообще, знал бы ты, как мне это проклятое дело осточертело! Полгода топчемся на одном месте, как дядя Степа-милиционер. Лучших людей под напрягом держим, будто нам заняться больше нечем. А результат — пшик…

Аркадий Аркадьевич неуверенно пытался возразить, но человек за державным столом небрежно перебил его безоговорочным жестом.

— Скажи спасибо, родимый, что эти ребятишки наверху вроде как маленько поутихли. В роль вошли. Подкормились. Согрели местечки — и очко как будто дрожать перестало. Народные высранники, мать вашу… Эх, будь моя воля, я бы их всех мигом вывел на чистую воду! И непременно с показательным процессом. Народ должен знать своих героев. Как мыслишь, Аркаша? Ведь сказать по правде, каждый из этих гаденышей давно заслужил четвертак без права переписки. А мы им с тобой кланяемся. Чего изволите, Иван Васильич, да как прикажете?! Тьфу!.. Ч-чертово время…

Аркадий Аркадьевич машинально кивнул. Уж он-то знал наверняка, что эти слова не были пустым звуком. Слава Богу, времена изменились. И похоже, всерьез и надолго. Иначе — кто знает, где бы он теперь был со своим стихийным гуманизмом?!

— В общем так: слушай сюда, Аркадий, — деловито оборвав прекраснодушные мечтания, начал генерал. — Пора нам с тобой кончать эту тягомотину! Бери свою туристочку за филейные части и выколачивай из нее все как на духу! Хватит со стервы церемониев…

— Но, Михаил Васильич, — неуверенно перебил Сошников. — Мы уже ввели в действие очередной план… Я не сомневаюсь — просто уверен в успехе! Но… Потребуется еще время…

— Опять время, мать твою! — с напускным раздражением распалился генерал. — Да за тот срок, что ты с этим делом канителишься, можно было десять заговоров раскрыть, ха-ха, международных! А ежели там, — он пренебрежительно ткнул мясистым пальцем в потолок, — снова кому вожжа под хвост попадет? Что прикажешь мне им рапортовать?! Работаем, уважаемые господа товарищи! Трудимся в поте лица! Разгребаем лопатами ваше дерьмо!..

Возникла напряженная пауза.

— Ладно. Хрен с тобой, пис-сатель… — угрюмо процедил человек под портретом президента России. — Даю тебе еще месяц… Но не больше! И чтобы из-под земли достал мне этот чертов шифр! Очень уж любопытно взглянуть, что за досье собрал на своих дружков товарищ «Фишер»…

Аркадий Аркадьевич с облегчением перевел дух.

— Наш человек уже вступил в Дубровиной в контакт, — поспешно пояснил он. — Еще немного, и у нас будет вся необходимая информация… Я уверен… Ручаюсь за это…

Человек за столом лишь устало отмахнулся.

— Это на бумаге у тебя все гладко выходит. А на деле… — И промакнув лысину, неожиданно предложил: — Закурим что ли, родимый?

Полковник Сошников незамедлительно извлек из кармана неизменные «Мальборо», но задымить не спешил, соблюдая субординацию.

Тяжеловесно повернувшись в кресле, генерал мучительно охнул и скорчил обиженную гримасу.

— А, мать твою!..

— В чем дело, Михаил Васильич? — участливо поинтересовался Аркадий Аркадьевич.

— Да геморрой, будь он неладен! — скорчился от боли человек государственного масштаба. — Ты ведь у нас молодой. Еще не нажил эту оказию, о-ох… Скажу по секрету, родимый: хуже нет, когда в разгар, так сказать, жизненного процесса, у тебя начинает вдруг в заднице свербить! Сущее пекло… Свету белого видеть не захочешь. А уж бабу и подавно…

Аркадий Аркадьевич едва удержался, чтобы не признаться, что несмотря на относительную молодость, он прекрасно понимает своего начальника. И как товарищ по несчастью, искренне сочувствует его страданиям. Но спохватившись, промолчал. Пусть старый хрен убедится, что хотя бы в этом он не имеет перед ним преимущества…

К счастью, пораженный в самое уязвимое место, беспрекословный начальник не стал по обыкновению навязывать Аркадию Аркадьевичу свой тошнотворный «беломор». И воспользовавшись ситуацией, полковник Сошников почтительно откланялся.

Однако настроение у него было решительно испорчено. Какое отвратительное, поистине чудовищное вмешательство в частную жизнь человека! То, что он является ответственным сотрудником государственной безопасности, еще не дает никому права… Но тут Аркадий Аркадьевич впервые с горечью осознал, что и сам в подобных случаях ни у кого разрешения не спрашивал. Просто выполнял приказ. Как выполняли его те, кто совершенно бесцеремонным и возмутительным образом тайно шпионил за ним самим! Нет, эта работа положительно его доконает.

Вернувшись к себе, полковник Сошников задумчиво закурил и всецело отдался овладевшему им мрачному настроению. В последнее время оно изрядно усугублялось еще и тем, что Аркадию Аркадьевичу мучительно не давала покоя мысль о трагической смерти поневоле вляпавшейся в это дело журналистки. Ведь это была еще совсем девчонка… К счастью, ее загробная тень его пока не посещала. Но на душе у Аркадия Аркадьевича все равно было сумрачно. Разумеется, совесть его осталась как и прежде незапятнанной. Несчастная сама безоглядно избрала свою судьбу. А окончательное решение относительно ее участи было, как водится, принято наверху… Но почему же, в результате, так беспросветно мерзко было на душе у него — полковника ФСБ Сошникова Аркадия Аркадьевича?!

Проклятая работа! Уж лучше бы он в свое время действительно ушел из родительского дома. Жил, любил, писал так, как подсказывала ему собственная совесть, а не руководящая и направляющая воля отца! Теперь поздно… Сорок два года — не самый подходящий возраст для радикальных перемен. Прав был старик: это только на бумаге его измученный сомнениями литературный герой нашел в себе силы сделать решительный шаг. Бросил проклятую работу и занялся любимым делом. Бумага, как известно, все стерпит.

И все же дальше так жить нельзя, как принято теперь говорить. Можно годами упрямо глушить в себе неумолимый голос совести, но собственноручно задушить свою живую душу нельзя, бесполезно, Преступно! Надо найти в себе мужество жить не по лжи не только на бумаге. Чтобы не приходилось запоздало сожалеть о бессмысленной смерти ни в чем не повинных девчонок. Не скрипеть зубами, в очередной раз подчиняя себя чужой руководящей и направляющей. Не кромсать по-живому свою мучительно стонущую подневольную душу.

«Будь что будет, — после долгих раздумий решил наконец Аркадий Аркадьевич. — Доведу это проклятое дело и брошу все к чертовой матери! А там — пусть меня хоть к стенке ставят…»

И тотчас с облегчением подумал, что времена нынче, слава Богу изменились.

18

Как неожиданно удачны бывают порой случайные встречи!

Безуспешно сражаясь с насильниками, Настя почти не надеялась, что на выручку ей так своевременно явится добровольный спаситель. И уж тем более не могла предполагать — кем в действительности окажется этот человек…

Сказать по правде, именно эта случайная встреча помогла Насте с минимальным душевным потрясением пережить то жуткое состояние, в которое ввергли ее кошмарные события последних дней, завершившиеся нападением в Измайловском парке. Вспоминать об этом было невыносимо. И Настя отчаянно старалась навсегда вычеркнуть происшедшее из своей памяти.

Физически она пострадала значительно меньше, нежели душевно. Уже на третий день обильно украсившие ее желтушные синяки начали понемногу бледнеть. Но малейшее воспоминание о пережитом неизменно повергало девушку в содрогание и ужас.

Хуже всего было другое: смерть Полины, невольной виновницей которой Настя считала себя, доставляла ей невыразимые душевные страдания.

Теперь случившееся с нею самой представлялось Насте расплатой за гибель ни в чем не повинного человека, причем, расплатой еще мягкой, божеской. За короткое время после возобновления их знакомства Настя прониклась к молодой журналистке искренне дружеской симпатией. Помимо того, что она успела для нее сделать, Полина на своем примере показала ей, что можно открыто бросать вызов опасности, не сдаваться и не отступать — не только на словах, но и на деле…

Как трудно, почти невозможно было поверить в ее смерть! Порой Насте начинало казаться, что вот-вот в дверь ее квартиры позвонят — и войдет Полина, живая и невредимая; войдет и скажет со своей обычной озорной улыбкой:

— Привет! Ты чего такая кислая? А ну, выше нос!

Предупреждавшие Настю инквизиторы говорили сущую правду. Загадочная история, в которую она была поневоле втянута минувшей осенью, оказалась не просто опасной, но опасной смертельно! При всем при этом Настя до сих пор ровным счетом ничего не понимала в происходящем.

Накануне своей гибели Полине несомненно удалось кое-что разузнать. И она уже готова была поделиться этим с Настей. Но вмешательство зловещей темной силы вновь низвергло Настю в бездну неведения и страха. И она была благодарна судьбе за то, что в этот критический момент не осталась одна.

В тот роковой вечер Настя даже на разглядела своего спасителя толком. Лишь инстинктивно почувствовала, что он молод, полон уверенности и здоровья. И разумеется, она так и не узнала его имени — в ее тогдашнем состоянии подобная забывчивость являлась вполне простительной.

Проводив потрясенную девушку домой, незнакомец велел ей немедленно выпить успокоительного, что она тотчас и проделала, проглотив лошадиную дозу тазепама. Только оказавшись дома Настя наконец ощутила себя в относительной безопасности. И странное дело: присутствие этого незнакомого человека вовсе не пугало ее, но напротив, необъяснимым образом действовало лучше пресловутых таблеток.

По ее просьбе незнакомец посидел рядом с Настей на кухне. Напоил девушку чаем, который сам же и заварил — как выяснилось, удивительно вкусно! Говорил ей какие-то тихие добрые слова, которых Настя не запомнила, но само звучание его ровного и уверенного мужского голоса постепенно возвращало ее к жизни. В нем звучало искреннее сочувствие, поддержка сильного. Это мог быть голос отца, брата, друга. И слушая его, Настя постепенно перестала дрожать. Овладевшие ею страх, потрясение, боль, — понемногу притупились. И проводив гостя, который обещал назавтра непременно к ней заглянуть, Настя бессильно провалилась в глухое забытье.

Проснулась она около полудня. Все тело безжалостно ломила тупая ноющая боль. Кружилась голова. Движения были замедленными, как у лунатика.

Взглянув на себя в зеркало, Настя едва не грохнулась в обморок. И было от чего. Насильники разукрасили ее как задиристого алкаша в уличной потасовке. Теперь, пока не сойдут синяки и не затянется в душе саднящая рана, она неизбежно вынуждена будет несколько дней безвыходно просидеть дома. Давно обещанный приезд на дачу снова на неопределенное время откладывался. И поразмыслив, Настя поняла, что, во избежание трудных вопросов, она должна будет вечером попытаться внушить Любе, будто ей неожиданно предложили очень срочный и выгодный перевод. Только бы подруга во время очередного наезда в Москву не вознамерилась сама нанести ей визит!

Обращаться в милицию Настя благоразумно не стала. Не приходилось сомневаться, что это, как водится, было практически бесполезно. Зато с легкостью могло причинить ей дополнительные душевные страдания.

Вызванный ею врач, тщательно осмотрев Настю, многозначительно заявил, что последствия падения с велосипеда, как она объяснила свое состояние, могли быть куда плачевнее, но в целом девушке несомненно повезло.

Следующие несколько часов этого дня Настя провела словно в тумане. Она пыталась заснуть. Но стоило только закрыть глаза, как перед ее внутренним взором появлялось окровавленное лицо Полины. Пробовала заняться домашним хозяйством, но все валилось у нее из рук, Настя даже разбила свою любимую чашку. Смотреть взятый напрокат у соседей крошечный чернобелый телевизор, с экраном не больше почтовой открытки, ей оказалось больно. А музыки в этом доме больше не было. Во время недавнего погрома мамина радиола была разбита чем-то тяжелым, а Настин неразлучный стереоплейер раздавлен каблуком непрошеного башмака.

От невозможности хоть ненадолго забыться, Настя едва не расплакалась. Но тут в дверь ее квартиры позвонили. И вздрогнув от неожиданно резкого звука, Настя с замирающим сердцем метнулась к глазку.

За дверью терпеливо стоял какой-то незнакомый мужчина. И хоть Настя не запомнила лица своего вчерашнего спасителя, она сразу безошибочно почувствовала, что это был именно он!

— Здравствуйте, — смущенно улыбнулся незнакомец.

В ответ на живописном лице Насти на мгновение вспыхнула легкая измученная улыбка.

— Ой, как хорошо, что вы пришли, — сказала она. — Проходите, пожалуйста…

Наконец-то Настя сумело толком разглядеть своего спасителя! Это был высокий, спортивного вида, приятный мужчина, немногим старше ее самой, но выглядел он очень уверенно и солидно. Лицо его, скорее заурядное и не выделяющееся из толпы, не особо кривя душой можно было даже назвать красивым. По крайней мере, ему были присущи те особые мужественные черты, которые часто так нравятся женщинам: гладко выбритый волевой подбородок, выразительные чувственные губы, орлиные брови… Темные волосы незнакомца, с неприметной сединой на висках, были аккуратно подстрижены. Вместо вчерашнего спортивного костюма на нем были белая импортная рубашка с коротким рукавом и серые безупречно отутюженные брюки. И только глаза его — карие, непоседливые, с хладнокровным блеском, — необъяснимо вызвали у Насти странное чувство. Где-то она уже встречала прежде такие глаза. Или это ей просто померещилось?

Пройдя вслед за Настей на кухню, незнакомец раскрыл цветастый пластиковый пакет и принялся невозмутимо выкладывать на стол продукты.

— Что это?.. Зачем?! — от души удивилась Настя.

— Не можете же вы, в самом деле, разгуливать по магазинам в таком виде, — с мягкой улыбкой ответил незнакомец. — Вот я и решил вам немного помочь…

Настя невольно потянулась за кошельком.

— Ни в коем случае! — решительно воспротивился гость. — Деньги я беру только со своих клиентов, — заметил он и загадочно добавил: — Да и то не всегда…

Усадив гостя, Настя наскоро накрыла на стол и с грехом пополам приготовила кофе.

— Может быть, теперь мы с вами познакомимся? — непринужденно спросил он и открыл яркую коробку с шоколадными конфетами.

— Ой! В самом деле… — смутилась Настя. — Простите…

— Не за что, — недоуменно пожав плечами, заметил гость. И слегка склонив стриженную голову, представился: — Добровольский. Валерий Михайлович… Впрочем, если не возражаете, можно обойтись и без отчества.

— Да… Конечно! — поспешно кивнула она и тотчас опустила глаза. — А я Настя… Анастасия…

— Замечательное имя, — улыбнулся он. — Редкое и красивое… Кстати, с таким именем вам была бы очень к лицу коса.

— Коса? — насторожилась Настя. — Да, я носила косу… А вы откуда знаете?!

— Просто догадался, — развел руками проницательный гость. — Профессиональная интуиция, в некотором роде… А кофе у вас великолепный. Бразильский, если не ошибаюсь?..

Разговорившись со своим спасителем, Настя вскоре выяснила, что живет он в соседнем квартале, возле церкви, и неизменно совершает на острове свои ежевечерние пробежки.

— Это просто чудо, что вы оказались рядом, — с облегчением вздохнула она. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна…

— Скажите спасибо вашей собачке, — похрустывая бисквитным печеньем, скромно заметил гость и потрепал за ухом тотчас сиганувшего ему на колени малыша Томми. — Если бы не он — я, скорее всего, и не свернул бы к берегу…

Чтобы не бередить Настину рану, гость деликатно перевел разговор в другое русло, и еще добрых полчаса они мирно беседовали о разных пустяках. Например о том, как поскорее избавиться от неуместных синяков. Как и подобает воспитанному человеку, Валерий не задал Насте ни одного бестактного вопроса. Совсем не интересовался ее семейным положением, но самое главное, даже не спросил: чем вызвано столь плачевное состояние Настиной квартиры? Держался он подчеркнуто вежливо и непринужденно. И буквально излучал непоколебимые спокойствие и уверенность в себе. Но с каждой минутой Настя все отчетливее чувствовала, что пришел он как будто не за этим, и ему есть что сказать ей помимо ничего не значащих пустяков.

Немного рассказав о себе, Настя в свою очередь как можно равнодушнее спросила:

— Ну, а вы чем занимаетесь?

— О, у меня довольно редкая и занимательная профессия, — с загадочной улыбкой ответил гость. — В некотором роде, я помогаю людям успешно решать самые неожиданные и неразрешимые проблемы…

Сердце в груди у Насти взволнованно забилось.

— К примеру, — продолжал гость, — не станете же вы в самом деле утверждать, что в ваше отсутствие по этой квартире промчался эдакий миниатюрный ураган…

Нервно хрустнув пальцами, Настя обреченно покачала головой.

— Я не могу… Просто не имею права вам это рассказать…

— Напрасно, — с легким разочарованием заметил гость.

Отодвинув пустую чашку, Настя в изнеможении прикрыла неприметно задрожавшей ладонью глаза.

— Нет… Прошу вас… — сдавленно прошептала она. — Это очень долгая и… ужасная история… Из-за меня… — Настя судорожно проглотила комок. — По моей вине уже погиб один человек… Моя подруга… — И усилием воли взяв себя в руки, безнадежно вздохнула: — И потом, я сама ничего… Ничего в этом не понимаю…

— Именно поэтому вам просто необходимо все, решительно все мне рассказать! — безоговорочно заявил гость. И мягким движением отведя в сторону Настину руку, пристально заглянул в ее полные смятения и слез, блестящие глаза. — Это действительно чудо, что вы познакомились со мной, — задумчиво произнес он, сделавшись в одночасье очень серьезным. — И уверяю вас: вы об этом не пожалеете… Потому что я… Частный детектив…

19

«А казачок-то ведь засланный…»

К такому выводу почти без труда пришел Глеб, припомнив крылатую фразу из популярного фильма времен своей юности.

«Казачок», будь он неладен, действительно оказался липовый. Надо отдать должное бравым чекистам: они подыскали в своих железных рядах вполне незаурядного парня. Во всяком случае, в своей очередной роли этот самоуверенный шерлокхолмс выглядел довольно убедительно. Разумеется, лишь для неискушенной и затравленной девчонки, которую он, воспользовавшись ситуацией, должен был виртуозно обвести вокруг пальца.

С первых же минут его появления в игре Глеб интуитивно заподозрил неладное. Слишком уж ловко и расчетливо все было разыграно. Разметав непутевых насильников, которые, к слову сказать, почти не оказали ему сопротивления, благородный спортсмен едва ли не на руках отнес несчастную жертву домой и еще добрых два часа всячески ухаживал за ней и успокаивал.

Притаившись на темной лестничной площадке соседнего дома, Глеб сквозь приоткрытое окно пристально наблюдал за ними с помощью мощного бинокля. Квартира его подопечной располагалась на первом этаже. И не было ничего проще, чем подобраться к окну и прилепить на стекле крошечную электронную игрушку с великолепным слухом. Но делать это сейчас было очень и очень опасно. Не приходилось сомневаться, что за упомянутой квартиркой присматривал не только он один. И если этот мускулистый герой на деле окажется самозванцем — бдительные филеры едва ли простят Глебу его неуместное любопытство.

Нет, лучше всего было по-прежнему числиться мертвецом и терпеливо ждать. Тем более, что развязка этой детективной истории явно была уже не за горами, и Глеб со всей очевидностью это чувствовал. Нападение в парке несомненно означало, что несговорчивость девчонки надоела бойцам невидимого фронта хуже горькой редьки, и к ней решили применить более действенные методы. Если же им ненароком удастся развязать ей язык, то в самое ближайшее время они сумеют добраться и до сейфа в швейцарском банке! А именно этого Глеб ни при каких обстоятельствах не должен был допустить. Во всяком случае, пока он жив — такое уж точно не случится!

Но разъяснить самозваного «казачка» Глебу удалось только на следующий день. Пока он с величайшими предосторожностями выбирался из своего укрытия, благородный спаситель вышел из поднадзорной квартиры и бесследно исчез. Либо он жил в этом же доме, либо…

Назавтра, в то время, как девчонка, наглотавшись снотворного, отсыпалась после пережитого потрясения, Глеб в новом своем обличье успел смотаться в банк и, вернувшись в свое подмосковное логово, тщательно обмозговал создавшуюся ситуацию. С какой стороны ни взгляни — риск ненароком раскрыть себя был слишком велик. Но и отсиживаться здесь до бесконечности тоже не имело смысла. И прихватив все необходимое, Глеб вскоре снова сорвался в Москву.

Припарковав свою тачку возле облюбованного им соседнего дома, Глеб, в скромном джинсовом костюме, с неказистой хозяйственной сумкой в руках, вошел в вонючий подъезд и единым духом взлетел на пятый этаж. Затаившись на мгновение, прислушался и, незамеченный, осторожно поднялся по ведущей на крышу металлической лестнице в расположенную там небольшую укромную «голубятню» с разнообразным хозяйственным барахлом.

Минут через десять из того же подъезда, в засаленном тряпье и разбитых башмаках, появился на свет Божий угрюмый неприметный мужичок, с виду типичный бомж: чумазый, с кустистой бородой и всклокоченной шевелюрой, и, прижимая к животу облезлый пластиковый пакет с вожделенной стеклотарой, не спеша отправился в обстоятельный обход соседних дворов.

Покопавшись в мусорных баках, беспаспортный гражданин взыскательно примерил извлеченное оттуда старое мужское пальто и, похоже, остался доволен обновкой. Любовно подобрал и опустил в свой пакет несколько зеленоватых пивных бутылок с запекшейся пеной. Затем стрельнул у случайного прохожего сигарету и, на ходу смакуя ее, двинулся через глушь кустов под окнами ближайшей пятиэтажки, мимоходом присматриваясь к тому, что по-российскому обыкновению было запросто выброшено из этих окон…

В свое время, в разведшколе, с интересом приглядываясь к новичку, Батя обнаружил у Глеба редкий и жизненно необходимый человеку его будущей профессии талант: органично и убедительно принимать любые, порой самые неожиданные личины. Помнится, то ли в шутку, то ли всерьез, даже советовал ему не идти по стопам Джеймса Бонда, а поступить в какой-нибудь театральный институт. Может, и в самом деле, не стоило зарывать в землю свое истинное призвание? По крайней мере, теперь, к своим сорока годам, Глеб, с присущими ему неутомимой энергией и умением сходиться с людьми, вполне мог бы стать знаменитым актером, пусть не мирового, но хотя бы местного масштаба. Повергал в слезы чувствительных поклонниц, вдохновенно играл бы князя Мышкина и дядю Ваню. Бесконечно мотался по гастролям и время от времени снимался в кино. А в свободные минуты интимно беседовал бы со смазливенькими журналисточками о судьбах великого театрального искусства. Одним словом, вел бы необременительно приятный образ жизни заслуженного служителя муз.

Но, единожды сделав выбор, Глеб безоглядно отправился в путь по другой, куда менее привлекательной и куда более тернистой житейской дороге, конец которой и вовсе терялся во мраке неизвестности. Годы напряженных тренировок и беспощадных передряг помогли ему стать не просто органически талантливым лицедеем, но выковали из Глеба действительно блестящего профессионала, как без тени лицемерия говорил о нем Батя. Его профессиональное мастерство отшлифовывалось до совершенства не на театральной сцене, но под пулями, в затяжном прыжке отчаянных спецкомандировок, откуда далеко не каждому из его товарищей суждено было вернуться живым на родную землю. И то, что Глеб уцелел, определенно свидетельствовало о наличии у него незаурядного таланта. А впрочем, быть может, ему просто повезло?

Похоже, и на сей раз все сошло гладко. Во всяком случае, напоследок прошвырнувшись по двору с дурацким пакетом в руках, Глеб не заметил ничего подозрительного. Пронзительная и чуткая интуиция как правило не подводила его в подобных ситуациях. Недаром он всегда безоговорочно ей доверял.

Вернувшись в «голубятню», Глеб с облегчением сбросил с плеч долой отвратительное тряпье. Упрятал в сумку характерные парик и бороду из богатого своего арсенала. Наспех сполоснул из заранее приготовленной бутылки руки и лицо. Вскоре в прежнем своем джинсовом костюме он уже невозмутимо вышел из подъезда и не спеша закурил.

Спешить ему действительно было некуда. Если бдительные филеры ухитрились-таки ненароком его раскусить, спасти Глеба могло разве что настоящее чудо. К счастью, у этих бойцов, как видно, была за плечами другая школа — куда милосерднее чем та, которую проходил он. Только это и оставляло Глебу пусть небольшой, но вполне реальный шанс.

Украдкой оглянувшись, он уселся в машину и нетерпеливо включил подслушивающее устройство. Есть контакт! Глеб отчетливо различил шаркающие шаги на кухне, к окну которой он мимоходом прилепил миниатюрный электронный жучок, шум льющейся из крана воды и внезапный звон разбитого стекла. Теперь остается только ждать. А действовать будем согласно обстановке. И разумеется, никакой горячки…

Не прошло и часа, как в дверь прослушиваемой квартиры вкрадчиво позвонили. Вздрогнув, Глеб выстрелил окурок в приоткрытое окно и прислушался. Устало шаркая шлепанцами, девчонка отправилась открывать. Потом загудели в прихожей невнятные голоса — чтобы прощупать всю квартиру, Серегина игрушка была все же несколько слабовата. И наконец разговор переместился на кухню.

От волнения Глеб неловким движением зацепил проводок миниатюрного наушника, и тот внезапно выпал ему не колени.

— Ядрена-матрена!.. — смачно выругался Глеб и, поспешно вставив наушник обратно, тотчас отчетливо услыхал низкий самоуверенный голос долгожданного гостя.

— …Вот я и решил вам немного помочь, — улыбчиво заявил тот после небольшой паузы.

Поудобнее устроившись в кресле, Глеб запрокинул голову на подголовник и машинально закурил следующую сигарету.

«Пой, ласточка, пой, — злорадно подумал он. — А мы послушаем…»

Как и предполагал Глеб, песенка эта оказалась прелюбопытной и порядком его встревожила. Под конец кухонного разговора он уже почти не сомневался, что лукавый «казачок» на деле засланный, и вчерашнее грязное действо было разыграно исключительно затем, чтобы под шумок позволить ему втереться к девчонке в доверие и ввернуть ей свою хитроумную «дезу». Расчет был безошибочно прост и верен. Кому же эта замордованная дуреха еще поверит, как не своему благородному спасителю?! И паренек как нельзя лучше соответствовал своей роли.

— Частный детектив… — сквозь зубы зловеще прошипел Глеб. — Ах, ты с-сука…

Но в последний момент все неожиданно развернулось к лучшему. Проглотив откровенную «дезуху», несчастная девчонка, сославшись на усталость, попросила отложить ее исповедь на завтра, и самозваный сыщик вынужден был поневоле с ней согласиться.

Едва этот сладкоголосый молодчик встал и принялся галантно прощаться, Глеб без промедления выскользнул из машины, под покровом сгустившихся сумерек незаметно пересек двор и осторожно выглянул в соседний переулок, куда выходил подъезд поднадзорной квартиры.

Так и есть! Неподалеку стояла у обочины черная «волга», в которую, выйдя из подъезда тотчас уселся самозванец. Не опасаясь засветиться — да и кого ему остерегаться? Бойцы невидимого фронта действовали по обыкновению нагло и открыто. Какой бы очередной народный благодетель ни царствовал нынче за Кремлевской стеной — именно они всегда были и будут в этой стране истинными и полными хозяевами. Цари — уходят. Опричники — остаются. Так уж у нас из века в век складывается…

Необходимо было срочно что-то предпринять. Доморощенный психолог от госбезопасности завтра же без труда расколет девчонку. И в неизбежности этого Глеб почти не сомневался. Предварительно тот обещал ей позвонить и договориться о встрече. Значит, по крайней мере, в первой половине дня у Глеба будет возможность вмешаться. Но что он мог сделать? Как этого профессионального подонка остановить?!

И тут в лихорадочной голове Глеба блеснула неожиданная идейка. Удивительно простая — как и все гениальное.

20

Что делать?

Этот извечный русский вопрос неотступно донимал Настю с самого утра. Перед нею стоял трудный, но неизбежный выбор. Или терпеть и дальше свое положение беспомощной жертвы необъяснимых обстоятельств, или, собрав остатки хладнокровия, попытаться разорвать опутавшую ее порочную цепь.

В лице Валерия Михайловича судьба нечаянно свела Настю с человеком, помощь которого могла дать ей определенный шанс. Подумать только: частный детектив! Мужественный и бесстрашный профессионал с огромными связями. Человек благородный, решительный, сильный… Могла ли Настя рассчитывать на подобную удачу? Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Однако в душе у нее невесть почему пробудились необъяснимые сомнения.

Трагическая судьба Полины убедили Настю, что опрометчивая попытка посвятить в эту загадочную историю человека постороннего, пусть даже и одержимого самыми благими намерениями, была, в сущности, равносильна неумышленному убийству! И хотя ее новый знакомый всячески уверял девушку, что за последние годы побывал в таких крутых переделках, какие ей и не снились, и, в некотором роде, благополучно уцелел, Настя обреченно осознавала, что просто не в силах будет дальше жить под бременем еще одной трагической смерти.

При этом Настя все острее испытывала настоятельную потребность облегчить душу, выговориться, освободиться от тяжкого груза страха и неизвестности. И что уж греха таить, как слабая женщина, втайне питала надежду, что рано или поздно кто-нибудь ей поможет.

Рассказать все Валерию — означало не только вновь разбередить в душе незаживающую рану. Это означало и роковую неизбежность произнести вслух, открыть постороннему человеку правду о существовании золотого браслета. Последнее, что она еще таила на сердце от всей ее встречи в Ницце. Какое-то шестое чувство смутно подсказывало Насте, что эта дорогая вещица была не просто памятью о приятном вечере — мимолетным даром богача приглянувшейся соотечественнице. Но что с этим браслетом была несомненно связана какая-то загадка, быть может — опасная тайна, проникнуть в которую Насте было не под силу. Случайно ли въедливых ее инквизиторов так интересовало, какие именно подарки получила она в тот незабываемый вечер? Оставалось лишь надеяться, что Валерий поможет ей во всем этом разобраться.

Но можно ли ему довериться, вот в чем вопрос. Ведь если взглянуть на вещи трезво, то Настя совершенно не знала этого человека! Да, он спас ее от рук насильников. Несомненно даже рисковал собственной жизнью, поскольку у этих негодяев был нож. Без колебаний он поступил так, как на его месте обязан был поступить порядочный мужчина. И наконец, он искренне предлагал ей свою помощь. Но что-то по-прежнему мешало Насте принять его настойчивое предложение. Может быть, как раз эта настойчивость?

Не в силах и дальше томиться в плену безысходных сомнений, Настя неожиданно поняла, что ей попросту невыносимо тесно в стенах ее разгромленной квартиры, и, чтобы прийти в себя, она должна срочно, хотя бы совсем недолго, побыть на улице, на людях. И тотчас с тревогой припомнила, что за эту квартиру, между прочим уже давно подоспел срок заплатить!

Устроившись перед осколком зеркала, Настя как можно тщательнее припудрила синяки на лице. Наспех переоделась и закрутила волосы. Потом заполнила расчетные книжки и, уложив их в сумочку, нетерпеливо вышла за порог.

Был один из первых бездыханно неподвижных июльских дней. Разомлевшее знойное небо дышало предчувствием сокрушительной вечерней грозы. Редкие прохожие стремились укрыться под милосердным покровом освежающей тени.

Пройдя полквартала в сторону расположенного неподалеку Сбербанка, Настя с волнением обнаружила, что невольно старается обходить стороной всех встречных мужчин, в каждом из которых ей по вполне понятным причинам мерещился недавний насильник. И хоть были это в большинстве своем вполне заурядные безобидные люди, Настя то и дело с замиранием ловила на себе их скользящие мимолетные взгляды. Господи, что же это за незавидная участь — быть женщиной! И, поминутно осознавая свою слабость, трепетать от мысли, что тебя могут, словно безвольную куклу, просто и бесцеремонно изнасиловать…

Несмотря на изуверскую жару, в Сбербанке было полно нетерпеливых распаренных пенсионеров, и Насте пришлось бесконечно долго дожидаться своей очереди. Страдая от головокружения, обалдевшая от душной толчеи и бесцеремонного хамства, она уже готова была уйти восвояси, но тут какой-то крепкий мужчина с весьма самоуверенной бородкой, в скромном джинсовом костюме и дымчатых очках, неожиданно вступился за Настю и, буквально прикрывая ее собственной грудью от разъяренных ветеранов героического прошлого, позволил ей, наконец расплатиться без очереди и вырваться на свободу…

Этот самоотверженный поступок несколько загладил невольную вину всего сильного пола перед Настей. На мгновение она даже ощутила легкое чувство стыда, отчего не нашла в себе сил задержаться и поблагодарить своего добровольного защитника. Видит Бог — встречаются и среди мужчин нормальные порядочные люди!

Не спеша возвращаться домой, где ее неизбежно ожидали прежние сомнения и муки, Настя еще некоторое время бесцельно побродила по магазинам. Сидя на скамейке в прохладной тени на оживленной Измайловской площади, выкурила подряд две или три сигареты. И чувствуя, что деваться ей все равно некуда, обреченно потянулась к дому.

И тут произошло событие, которое словно взорвало Настю изнутри, и все ее противоречивые сомнения в одночасье улетучились.

Перед тем, как убрать в ящик стола расчетные книжки, Настя по обыкновению на всякий случай их просмотрела. Внезапно прямо ей на колени выпал лежавший между страницами сложенный вдвое бумажный листок. Судя по всему, вырванный из небольшого блокнота в клеточку. Развернув его, Настя поначалу даже не поверила собственным глазам и от волнения невольно потянулась за сигаретами.

Это было анонимное письмо.

Усилием воли взяв себя в руки, Настя с замирающим сердцем прочла выведенные синей шариковой ручкой каллиграфические печатные буквы. Письмо было лаконично и безоговорочно. Как приказ.

«Прочитав эту записку, вы должны незамедлительно ее сжечь!

Вы в опасности!

Не доверяйте тому, кто слишком интересуется вашим прошлым. Этот человек не тот, за кого себя выдает.

По возможности не рассказывайте никому о полученном вами ценном подарке. Запомните главное: вы ничего не знаете об истинном его предназначении! Только в этом ваше спасение.

Будьте готовы к тому, что в ближайшее время вам с моей помощью придется уехать из России.

Ваш друг из солнечной Ниццы».

Остановившийся взгляд Насти был бездумно прикован к записке до тех пор, пока догоревшая сигарета не обожгла ей пальцы; вздрогнув от пронзительной боли, девушка уронила окурок на пол.

Спохватившись, Настя задушила его носком туфельки и, машинально скомкав записку, поспешно сожгла ее в пепельнице.

Неизвестно, какой реакции ожидал от девушки анонимный автор, который, несомненно, был прекрасно осведомлен не только о существовании загадочного браслета, но и об отчаянном положении его хозяйки. Быть может, этот человек действительно был ее тайным другом и намеревался помочь Насте. Но то, что вскоре с нею началось, определенно напоминало тихую истерику.

Из всего текста неведомыми путями попавшего ей в руки неожиданного письма в сознании Насти намертво отпечаталось единственное слово: «уехать»!

Это спасительное слово она еще некоторое время лихорадочно твердила про себя, пока, будто в поисках выхода, исступленно металась по квартире из угла в угол.

Как просто! И почему она раньше до этого не додумалась?!

Конечно, им с Зайкой необходимо было срочно уехать. Куда угодно! Лишь бы оказаться подальше от того бесконечного кошмара, в который невесть почему превратилась в последнее время Настина жизнь. Ведь опасность угрожала не только ей, но и дочери! И Настя с каждым днем все сильнее в этом убеждалась.

Уехать…

Но куда?!

Да хотя бы к тете Люсе, в Санкт-Петербург! Родная сестра Настиной бабушки, старушка жила одна в коммунальной квартире на Невском проспекте и уже много лет безуспешно звала их с Зайкой к себе погостить. Правда, в последние годы тетя Люся сильно состарилась и ослабела. Поэтому и не смогла приехать на мамины похороны. Тем вернее обрадуется она молодым и заботливым помощницам! А уж места им в тетиной комнате за глаза хватит. Судя по маминым рассказам, тетушка жила, ну, совершенно по-барски!

Решено — они едут в Санкт-Петербург!

Но тут, поспешно пересчитав свою жалкую наличность, Настя едва не разрыдалась от отчаяния. Господи, где же ей взять столько денег?! Старинные украшения, которыми Настя так дорожила и могла при крайней необходимости продать, бесследно исчезли после незабываемого погрома. Просить в долг столь солидную сумму ей было решительно не у кого. Последнюю возможность осуществить замысел оставлял Насте лишь памятный золотой браслет, истинного предназначения которого она по-прежнему не знала и не желала знать!

И без лишних колебаний Настя решительно вынула из коробки с самодельными безделушками этот драгоценный подарок и при помощи миниатюрного скальпеля принялась аккуратно срезать с него кожаную оболочку.

Сделанный из литого полновесного золота браслет несомненно стоил дорого. Продать его — и разом все забыть! Или, может быть, лучше заложить в ломбард? Соседи говорили, что где-то неподалеку, кажется, на Пятнадцатой парковой, успешно работает подобное заведение. Блестящая идея! Настя была уверена, что даже в том случае, если ей удастся избавиться от браслета за полцены, этих денег им с Заикой должно хватить надолго.

Вскоре, бдительно прижимая к бедру свою сумочку, Настя снова вышла из подъезда и нервно зашагала к троллейбусной остановке. Медлить или сомневаться ей было попросту некогда. Отчаяние и надежда неудержимо подталкивали девушку к действию. Любой ценой она должна была срочно раздобыть деньги. И Настя почти не сомневалась в успехе своего предприятия.

А вечером она позвонит в правление дачного товарищества и попросит передать Любе, что приедет завтра и заберет Зайку. Как хорошо, что девочку удалось оградить от всего этого кошмара!

И наконец, необходимо связаться с тетей Люсей и заранее обо всем договориться.

«Господи, только бы все удалось! — сгорая от волнения, повторяла про себя Настя. — Помоги мне, Господи…»

21

— Стало быть, отказалась… — разочарованно вздохнул Аркадий Аркадьевич. И помолчав, без особой надежды спросил: — Неужели никакие разумные доводы на нее не действуют?

Сидевший напротив офицер — присланный из соседнего отдела специалист по психологической обработке, лишь недоуменно развел руками:

— Какие уж тут разумные доводы?.. — Еще накануне все шло как по маслу, — продолжал он. — Степень доверия с ее стороны была относительно высокой. И заинтересованность несомненная чувствовалась. И если бы не ее хроническая усталость… Одним словом, мы условились встретиться завтра и обстоятельно обо всем поговорить. Повторяю: я был совершенно уверен в успехе…

Аркадий Аркадьевич устало кивнул, точно и он в этом тоже не сомневался.

— Около шестнадцати часов я ей, как и было оговорено, позвонил, но дома ее не оказалось… — многозначительно подчеркнул психолог.

Полковник Сошников вопросительно покосился на развалившегося в сторонке третьего участника оперативного совещания, которое проводилось, по обыкновению, в его рабочем кабинете. Разумеется, это был не кто иной, как незаменимый Лагутин, командир специальной группы, занятой в числе прочих этим нелегким делом. Умаявшийся за день и пренебрежительно равнодушный ко всему, он бесцельно ковырял прокуренным ногтем отщепленный краешек письменного стола.

— За квартиру ходила платить, — неохотно пояснил он. — В Сбербанк… — О дальнейших похождениях подозреваемой он предусмотрительно умолчал.

— Тогда я заявился к ней без звонка примерно в половине седьмого вечера, — вернулся к своему докладу психолог. — И сразу заметил, что в ее поведении неожиданно наметилась резкая перемена. Налицо были повышенная эмоциональность и раздражительность. Скрытое недоверие и полная невосприимчивость к любым разумным доводам… Такое впечатление, что за это время кто-то целенаправленно настроил ее против меня!

— Но это совершенно исключено, — задумчиво произнес Аркадий Аркадьевич.

— Между прочим, — после выразительной паузы заметил специалист по психообработке, — я застал ее за укладыванием чемоданов!

— Что это значит, Лагутин? — угрожающе напрягся полковник Сошников. — Я же приказал не ослаблять наружного наблюдения?!

— А мы и не ослабляли, — невозмутимо пожал плечами капитан.

— В таком случае, куда же она собралась? — не унимался Аркадий Аркадьевич.

— Да в Питер, к тетке… — устало вздохнул Лагутин. — Есть у нее там дальняя родственница. Мы проверяли… — И как бы предваряя следующий неизбежный вопрос: «почему?», пожав плесами с саркастической усмешкой ответил: — Не иначе дурь в голову стукнула…

— А деньги у нее откуда? — холодно спросил полковник Сошников.

— Из ломбарда…

— Вот оно что, — понимающе кивнул психолог. — А я-то думал: почему она так долго за квартиру платила?..

— Что же нам, черт побери, предпринять? — после напряженной паузы, как бы размышляя вслух, произнес Аркадий Аркадьевич.

— А у нас разве выбор есть? — язвительно усмехнулся угрюмый Лагутин. — Колоть ее надо, и точка!

Выбора у Сошникова действительно не было — полковник это великолепно понимал. Со дня на день старик должен был вызвать его к себе с очередным докладом. А на руках у Аркадия Аркадьевича по-прежнему не было этого злосчастного шифра…

— Вот что Лагутин, — сокрушенно вздохнув, неохотно начал он. — Придется задействовать запасной вариант… Хотя, видит Бог, я этого не хотел, — точно в оправдание себе заметил Аркадий Аркадьевич. — Завтра возьми ребят и… Смотайтесь на дачу к этой, как ее, Грушницкой…

— Крушельницкой, — поправил Лагутин.

— В общем, организуйте там все… И пожалуйста, без лишнего шума…

— Разрешите идти? — с облегчением спросил, вставая, Лагутин.

— Идите… — рассеяно кивнул полковник Сошников и неожиданно добавил вдогонку: — Да, Лагутин!.. Вот еще что… Вы уж там как-нибудь поаккуратнее… Помните, что это все-таки ребенок…

— Напрасно вы так, товарищ полковник, — с обидой покосился на него Лагутин. — Мы же вроде, не звери какие… Тоже соображаем.

И выразительно громыхнув дверью, тотчас вышел.

За окнами, в кипящей полуночной тьме, бушевала долгожданная гроза. Оконные стекла зыбко дрожали под секущими плетями. Поминутно взрывались ослепительные зарницы.

— Ну, и льет, — невольно поежился психолог. — Просто всемирный потоп какой-то, а не гроза!

Аркадий Аркадьевич отрешенно кивнул.

— А вы, товарищ Зенин, все-таки попробуйте завтра еще раз ее уговорить, — вздохнул полковник Сошников. — Может быть, получится?

— Не уверен, но попытаюсь, — согласно кивнул моложавый подтянутый спец. И уже поднявшись, озабоченно заметил: — Вам бы, товарищ полковник, не мешало отдохнуть… Ведь уже, в некотором роде, четверть первого ночи…

— Да-да… Конечно, — машинально кивнул Аркадий Аркадьевич и отрешенно погрузился в свои невеселые мысли.

22

Настя выбралась на дачу только во второй половине дня. После вчерашнего импульсивного срыва она несколько успокоилась и, устроившись в уголке вагона пригородной электрички, принялась всесторонне обдумывать свое положение.

Прежде всего, у Насти появились деньги — много денег! Что само по себе служило определенной гарантией успеха ее скоропалительных планов. Накануне вечером Насте благополучно удалось сбыть с рук, и не просто сбыть, но получить за него по меньшей мере двойную цену! Причем, большую часть этой суммы ей предложено было взять в валюте… А помог ей опять-таки неожиданно счастливый случай.

Когда Настя в лихорадочном волнении примчалась в ломбард, где не оказалось даже элементарной очереди, и протянула браслет в окошечко оценщика, к ней незаметно подошел какой-то мужчина в белом и сделал вид, что внимательно изучает вывешенные рядом объявления.

Получив назад свою вещь, за которую ей посулили относительно сносную цену, Настя уже собиралась отойти к другому окошечку, чтобы оформить заклад. Но тут возле самого ее уха негромко прозвучал обволакивающе приятный, слегка насмешливый мужской голос:

— О, какая милая вещичка! Моя жена была бы от нее просто в восторге… Если вам так не терпится с ней расстаться, я мог бы предложить куда более выгодные условия…

Это был средних лет холеный блондин, очевидно, представитель преуспевающего класса новых русских, в модном летнем костюме и зеркальных солнцезащитных очках с тончайшей золотой оправой, чрезвычайно импозантный и самоуверенный. Ослепив Настю полной невыразимого обаяния рекламной улыбкой, он мягко взял ее под руку и, покосившись по сторонам, напрямую заявил:

— Колебания излишни, милая барышня… Уверяю вас — соглашайтесь!

И Настя, не раздумывая, согласилась.

Через несколько минут, тщательно пересчитав аляповатые российские кредитки и слегка зеленоватые банкноты с портретами президентов, она упрятала их в сумочку и, окрыленная, выпорхнула на улицу…

В тот же вечер, вернувшись домой, Настя так же успешно и незамедлительно утрясла все намеченные телефонные переговоры и, сняв с антресолей старый мамин чемодан, поспешно принялась укладывать вещи. За этим занятием ее вскоре и застал неожиданно нагрянувший Валерий Михайлович.

Разговора, как и следовало ожидать, не получилось. Благодаря анонимному письму, которое ей, вне всякого сомнения не померещилось, Настя внезапно решила не доверяться никому, полагаясь исключительно на собственные силы. Отныне девушку не интересовало: кто ей враг, а кто друг. Единственным ее желанием было — по возможности избавиться от всех и как можно скорее уехать.

Но вместо того, чтобы деликатно оставить ее в покое, сомнительный частный детектив с удвоенной энергией принялся уговаривать Настю доверить свои проблемы профессионалу, и не упрямиться, ибо подобное упрямство может дорого ей обойтись.

— Кстати, ведь у вас, похоже, есть ребенок, — мимоходом заметил он. — Прошу вас, подумайте, что его ждет, если…

Однако думать об этом Настя решительно не желала. Равно как не желала ничего слушать. И уж тем более не собиралась открывать кому бы то ни было свою душу.

Выдержав полтора часа увещеваний, которые только отвлекали ее от дела, Настя, оставив правила хорошего тона, недвусмысленно выставила незваного гостя за дверь. Затем приняла душ и, наглотавшись снотворного, замертво рухнула в кровать.

Проснулась она поздно. Открыв глаза, Настя увидела на полу раскрытый, наполовину уложенный чемодан и дорожные сумки, и поначалу несколько удивилась. Но вскоре мысли ее постепенно прояснились. И Настя поневоле вынуждена была признать, что ее вчерашнее лихорадочное решение незамедлительно уехать было, пожалуй, единственно верным и самым лучшим.

Не теряя времени, Настя продолжила начатые сборы. Однако уже заметно спокойнее и обдуманнее. Брать с собой надо лишь самые необходимые вещи, практично рассудила она. В результате первоначальный объем, а главное, вес багажа уменьшились едва ли не вдвое!

За этим занятием Настя провозилась несколько часов и порядком устала. А ведь еще нужно было успеть до вечера смотаться на дачу и привезти в Москву Зайку. Ну, а завтра, если все сложится удачно, они будут уже далеко отсюда…

Господи, как же она соскучилась по своей малышке! Ведь они не виделись уже несколько недель. И хоть Люба регулярно сообщала, что с девочкой все в порядке, Настя, путая себя разными страхами испытывала необъяснимую тревогу за судьбу дочери.

Оставив укладку последних мелочей на вечер, Настя поспешно переоделась в дорогу и основательно запудрила свои злополучные синяки. Только бы не было дождя! Для полного счастья ей не хватало разве что напугать девочку этими нелепыми фонарями. А еще Люба, с ее непременными вопросами… Впрочем, Настя надеялась, что все как-нибудь обойдется.

Подхватив небольшую дорожную сумку для Зайкиных вещей, она нетерпеливо открыла дверь и… оцепенела от неожиданности.

На пороге с укоризненной полуулыбкой стоял Валерий Михайлович.

— Не ждали, — невозмутимо заметил он. — В некотором роде, просто картина Репина…

Угодив взглядом в его пристальные, полные снисходительной жалости холодные глаза, Настя на мгновение ощутила себя чем-то вроде беспомощной мухи, запутавшейся в липкой паутине. Но тотчас взяла себя в руки, решительно вышла и закрыла за собою дверь, так что незваный гость поневоле вынужден был посторониться.

— Вы уверены, что так будет лучше? — несколько зловеще спросил он. — Что вы об этом не пожалеете?

Опустив глаза, Настя безоговорочно покачала головой.

— Я… Очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали, — проглотив комок, напряженно произнесла она. — Но… Если вы действительно желаете мне помочь, то… — И сорвавшись вниз по лестнице, на бегу бросила: — Оставьте меня в покое!.. Раз и навсегда!..

Всю дорогу Настя против собственного желания то и дело возвращалась мыслями к автору анонимного письма. Кем был этот ее таинственный друг из солнечной Ниццы? Или это всего лишь очередная хитроумная уловка, чтобы окончательно сбить ее с толку? Жестокая и коварная провокация? Господи, когда же все это кончится…

С трудом отогнав мрачные мысли, Настя внутренне приготовилась к предстоящей встрече с Зайкой. По крайней мере, этой маленькой радости никто у нее не отнимет. А что будет дальше — знает один Бог.

Вскоре, вместе с оживленной толпою дачников, она вышла из вагона и весело зашагала по краю соснового леса в сторону дачного поселка. По высохшей пыльной дороге, обгоняя Настю, бесшумно стлались стремительные тени облаков. Из разогретой, парной глубины леса катился густой благовонно-смолистый запах. В выгоревшей придорожной траве с синими глазками бесчисленных васильков оглушительно трезвонили и стрекотали кузнечики. И задыхаясь с непривычки от живого, головокружительно чистого воздуха, Настя невольно позавидовала тем счастливчикам, кто имел возможность хотя бы на несколько летних месяцев вырваться из постылого городского плена.

Вот и главная улица в два ряда аккуратных разноцветно игрушечных домов, утонувших среди пышной садовой зелени. Артезианский колодец, возле которого воровато лакает сочащуюся из крана воду жалкая приблудная собака. Покосившийся разбитый фонарь напротив Любиного дома. «А это кто — неужели Заяц?!» — подумала Настя, заметив выглянувшую из калитки чумазую детскую физиономию, и сердце ее тотчас взволнованно затрепетало.

Но это была Любина дочка Дашенька. И странное дело: завидев Настю, она не только не обрадовалась, но испуганно шмыгнула к дому. Не было видно и Герды, которая по обыкновению приветствовала гостей у калитки. Что бы все это могло значить?

— Привет! А вот и я! — приближаясь к дому, помахала рукою Настя. Но с каждым шагом улыбка постепенно уходила с ее лица, пока не сменилась тревожным выражением недоумения и страха.

На веранде, бледная, как полотно, стояла заплаканная Люба. Рядом в тренировочных брюках с пузырями на коленях и выцветшей спортивной майке смущенно топтался ее муж Игорь. Сквозь приоткрытую дверь позади них испуганно таращились Саша и Даша. Где-то в глубине дома жалобно скулила арестованная Герда.

— Что случилось? — почуяв неладное, с холодеющим сердцем спросила Настя. — Где Зоя?!

Люба сдавленно всхлипнула. Сделав неловкое движение, Игорь угловато спустился с веранды.

— Ты только не волнуйся… — растерянно начал он. — Гм… Дело в том…

Но еще раз судорожно окинув взглядом их потерянные недоуменные лица, Настя внезапно все поняла и, пошатнувшись, приложила узкую ладонь к застонавшему сердцу. Потом молча подошла к стоявшей под желобом огромной ржавой бочке с пахучей дождевою водой и, уронив на траву сумку, принялась зачем-то ополаскивать оцепеневшее бледное лицо. И почему эта противная теплая вода была такой соленой?!

23

Едва переступив порог обыкновенной московской квартиры, Глеб попал в волшебную страну.

Это было красочное царство дымчато-воздушных акварелей, бумажных фонариков, расписных шелков, старинного фарфора, изысканных циновок, бесчисленных статуэток… Поднебесная в миниатюре. И над всем этим рукотворным великолепием — в окружении замысловатых иероглифов, лирических пейзажей с карликовыми соснами, водопадами, райскими птицами, задумчивыми даосами — охраняя покой упитанных лукавых божеств, безраздельно властвовал экзотический огнеглазый и клыкастый дракон.

Невысокий, плотный, седой, с неприметно раскосыми глазами, хозяин квартиры, выглядевший очень картинно в пестром китайском халате, был совершенно под стать своим владениям. Намучившись с добрым десятком разнообразных хитроумных запоров и замков, он с облегчением перевел дух и, повернувшись к Глебу, виновато улыбнулся.

— Простите великодушно, любезнейший, — с легким поклоном, как бы оправдываясь, заметил он. — Время сами знаете какое… Поневоле приходится жить, как в тюремной камере. Да что же вы не проходите? Милости просим!

Пока Глеб с интересом изучал обширную коллекцию, радушный хозяин оживленно делал замечания, аккуратно поправлял некоторые вещи, рукавом халата украдкой смахивал пыль. И напоследок сказал:

— Я ведь, знаете ли, без малого двадцать лет в Китае прожил. Преподавал русский язык… Скажу вам честно: это такая страна, в которую просто невозможно не влюбиться! Одни краски, сами видите, чего стоят… — Хозяин смущенно усмехнулся. — По правде говоря, жили мы все эти годы с покойницей-то моей едва ли не впроголодь. Зато вот какую красоту ухитрились приобрести…

— Да… — понимающе кивнул Глеб. — И на душе легко, и глазу отрадно… Кстати, Вениамин Николаевич, а как у вас с языком? — как бы между прочим поинтересовался он.

— С которым, позвольте узнать, — осведомился хозяин. — Английским? Французским? Немецким?..

— Китайским, — слегка усмехнулся Глеб.

— А… — улыбчиво спохватился хозяин и тотчас бойко затараторил что-то по-китайски.

Глеб недоуменно повел плечом.

— Я сказал, что владею этим языком почти так же как родным, — с улыбкой пояснил хозяин. — Кстати, в последние годы много переводил древнюю пейзажную лирику… А вас, собственно, что интересует?

— Мне вас рекомендовали как опытного эксперта по китайскому искусству, — пояснил Глеб, раскрывая свой дипломат. — Дело в том, что я недавно приобрел одну вещицу… Не могли бы вы взглянуть на нее как специалист? — И на раскрытой ладони протянул заинтересовавшемуся хозяину изящный золотой браслет с иероглифами.

— Любопытно, — насупился китаист. — Очень любопытно.

И нацепив на кончик носа мощнейшие очки, отошел к окну, где и принялся сосредоточенно изучать браслет.

Приговор последовал незамедлительно. Покосившись на Глеба поверх увеличительных очков, хозяин печально вздохнул и развел руками.

— Простите великодушно, любезный мой…

— Вадим Николаевич, — поспешно вставил Глеб.

— …но я вынужден вас разочаровать, — продолжал хозяин. — Это всего лишь искусная подделка под старину. Да-с. Хотя и чрезвычайно симпатичная…

— Меня, в общем-то не это интересует.

— А что же, позвольте полюбопытствовать?

— Там что-то написано, — пожал плечами Глеб. — Вот я и хотел бы узнать — что?

— Только и всего?! — удивился хозяин. — Нет ничего проще!

И повертев в руках браслет, принялся монотонно бубнить что-то по-китайски. Внезапно на лице у него появилась мягкая улыбка.

— Замечательные стихи… — вздохнул хозяин. — У того, кто изготовил этот браслет, отменный вкус по части древней китайской поэзии… — И заметив недоуменный взгляд Глеба, пояснил: — Это прекрасное четверостишие по традиции приписывают одному малоизвестному, но подлинно гениальному поэту эпохи Танской династии. Впрочем, имя его вам все равно ничего не скажет… Человек с трагической судьбой, большую часть жизни он провел в изгнании. В своем роде, это китайский Франсуа Вийон. Любимый народом, он не очень-то жаловал тогдашних правителей Поднебесной. И поплатился за это… Считается, что эти стихи были написаны им незадолго до гибели… Какая пронзительная тоска по жизни! Какое неизбежное предчувствие смерти! Вот послушайте:

Полной луны отраженье светло.

Движется лодка по глади реки.

Друг мой, ответь: суждено ль мне еще

Встретить рождение новой луны?..

Весь последующий день Глеб невольно повторял про себя эти щемящие строки.

Ему необыкновенно живо вспомнился Князь. Их последняя встреча. Короткий разговор перед прощанием. Как оказалось, навсегда…

— Что такое, если разобраться, наша жизнь? — задумчиво спросил он тогда. — Просто тихий всплеск… Мимолетный след лодки на речной глади…

Ближе к вечеру Глеб по обыкновению припарковал машину неподалеку от серой пятиэтажки возле Измайловского парка. Скоро должна была вернуться домой эта непутевая девчонка. И Глеб хотел напоследок убедиться, что с нею все в порядке.

Как предусмотрительно он поступил, когда накануне, изрядно рискуя засветиться, ненароком заглянул в ее подъезд и незаметно пристроил к телефонной распределительной коробке крошечную электронную игрушку! Благодаря этому Глеб своевременно оказался в курсе ее ближайших планов. И в голове у него незамедлительно вспыхнула блестящая идея.

«Стало быть, в Питер собралась, сестренка, — подумал он. — Вот и славно. Поближе к окну Европы, ха-ха! А нам туда и надо… Что ж, посиди, родная, у окошечка. А мы тебе пока загранпаспорт организуем, как положено. И махнем все вместе — из окна, да по Европам…»

Из машины Глебу была прекрасно видна вся уходящая вниз тихая улица, на которой жила его подопечная. Чтобы попасть домой, девчонка неизбежно должна была появиться в поле его зрения. Во время вчерашней встречи в ломбарде Глеб невольно отметил, что наяву она значительно симпатичнее, чем под прицелом мощного бинокля или на экране видеомагнитофона. Славная девчонка. Того выразительно русского типа, какой особенно любил Князь. И зачем она только отрезала косу?

Внезапно, точно привлеченная его мыслями, из-за угла дома медленно показалась Настя. И заметив ее, Глеб от неожиданности вздрогнул и насторожился.

С первого взгляда он понял, что случилось неладное. На девчонке не было лица. И шла она как-то отрешенно, словно лунатичка.

Стоп! А где же ее дочь? Ведь она, помнится, за малышкой поехала?!

Едва Настя скрылась в подъезде, Глеб поспешно надел наушники и включил подслушивающее устройство. Вот негромко лязгнула замком входная дверь. Жалобно заскулил брошенный на произвол судьбы карликовый пудель. Глухо шлепнулась на пол дорожная сумка. Что же, черт побери, случилось?!

И тут в напряженной тишине прослушиваемой квартиры пронзительно взорвался телефон. Бросившись к нему сломя голову и что-то по дороге опрокинув, девчонка судорожно сдернула трубку. Глеб тотчас переключился на другой канал.

— Алло! — услышал он пересохший безжизненный голос Насти. — Я слушаю…

Трубка зловеще кашлянула. И после небольшой паузы низкий мужской голос безоговорочно произнес:

— Твоя девчонка у нас… Если ты сделаешь все, что мы тебе скажем, с ней ничего не случится… Уразумела?

— Да… — бездыханно повторила Настя.

— И не вздумай поднимать шума… Все равно не поможет… Слушай сюда: завтра в девять утра на Измайловской площади, возле книжного, тебя будет ждать машина. Темно-вишневый «мерседес». Садись в нее и не задавай лишних вопросов… Чего молчишь? Уразумела?!

— Да… — чуть слышно повторила Настя. — Я приду…

— И не забудь рожу припудрить, — злорадно усмехнулся мужчина и повесил трубку.

Глеб с раздражением выключил аппаратуру. Черт побери! Эти обнаглевшие типы его все-таки опередили. Теперь можно было не сомневаться, что завтра же они расколют девчонку по всем статьям и потребуют у нее браслет. Только бы дуреха догадалась…

Вынув из кармана злополучный браслет, Глеб задумчиво взглянул на таинственное изображение пожирающего луну зубастого дракона.

— «…A зверь этот символизирует так называемую восьмую фазу луны, — вспомнились Глебу недавние слова китаиста. — Период, когда безраздельно властвуют тьма и злые духи…»

Чутким пальцем Глеб нащупал на внутренней гладкой поверхности браслета неприметный ряд искусно награвированных цифр и угрюмо поморщился.

«Думай, голова, думай!» — приказал себе он и напряженно поджал губы. И спустя мгновение его действительно посетила спасительная идея. Помнится, Серега говорил, что Витюха Новицкий ювелиром заделался… Сменил профессию братишка… А ну, как мы к нему завтра наведаемся? Посидим. Побазарим…

И запустив мотор, Глеб молниеносно помчался за город.

24

В эту ночь Настя почти не спала. И мыслимое ли дело уснуть, когда у тебя украли ребенка?! Вдобавок ко всему, виновницей случившегося Настя считала только себя. Сколько раз ее предупреждали подумать о судьбе дочери! Но она до последней минуты оставалась беспечно глуха к этим настойчивым предупреждениям.

По словам Любы Зайка буквально не находила себе места в предчувствии долгожданной встречи и даже отказалась от завтрака. С самого утра она ежечасно бегала на станцию, встречать мамочку. Поначалу ее сопровождали Саша и Даша вместе с красавицей Гердой. Но, встретив несколько электричек, ребята остались дома. И после полудня Зайка помчалась на станцию одна. И не вернулась…

Часа через два Люба начала серьезно беспокоиться. Вместе с мужем они отправились разыскивать малышку. Однако на платформе ее не оказалось. Не дали результатов и опросы всех встречных и поперечных, а равно и жителей ближайших к станции дачных домиков. Зайка как в воду канула.

Незадолго до появления Насти во двор мимоходом заглянула пожилая соседка и удивленно спросила: что за странные люди приезжали забирать Зайку? Как выяснилось, часа два назад, собирая на краю леса грибы, эта женщина видела, как на пустынной дороге девочку нагнала машина, очевидно, иномарка, и, перемолвившись о чем-то с водителем, малышка сама в нее забралась и… уехала!

Настя смутно догадывалась — какая это была машина. Не приходилось сомневаться, что девочку заманили внутрь обманчивым обещанием немедленно отвезти к мамочке. Единственное, что по-прежнему оставалось тайно, это истинные намерения похитивших Зайку людей. Впрочем, ждать разгадки этой тайны оставалось уже недолго.

За час до назначенного времени Настя одела неброское летнее платье. Повесила на шею рядом с кипарисовым крестиком и крошечный образок святой Анастасии — небесной своей покровительницы. С беспрекословным повиновением наглухо запудрила свои злополучные синяки. В душе она была заранее готова к самому худшему. Пусть эти негодяи делают с нею все, что им вздумается. Она сумеет это перенести. Лишь бы, как и обещали, они не тронули девочку!

Без четверти девять, дрожа от волнения и страха, Настя вышла из дома и напрямую, через дворы, отправилась к Измайловской площади.

Возле книжного магазина на противоположной ее стороне лениво орудовал метелкой одинокий дворник. По пустой проезжей части рассеянно бродила стайка голубей.

Непослушною рукой Настя извлекла из сумочки сигарету. Господи, только бы они приехали! Только бы это не была очередная жестокая шутка…

Однако шутить неизвестные похитители, похоже, были явно не намерены.

Ровно в девять, с фантастической, почти военной точностью, из-за угла кинотеатра бесшумно выскользнул лоснящийся темно-вишневый «мерседес» и остановился напротив книжного магазина. Перепуганные голуби опрометью метнулись в небо.

Уронив окурок, Настя, прижимая руки к груди, завороженно зашагала через площадь и едва не угодила под машину.

— Тебе что, жить надоело, идиотка?! — крикнул ей вслед разъяренный водитель.

Но Настя ничего вокруг не слышала и не видела. Ничего, кроме неприметно приоткрывшейся при ее приближении округлой глянцевитой двери «мерседеса». И взявшись за ручку, она осторожно распахнула эту дверь и замерла.

— Ну, чего вылупилась? — послышался изнутри презрительный мужской голос. — Садись, мать твою…

Через минуту, стиснутая с обеих сторон железными плечами двух угрюмых стриженных молодцов, Настя покачивалась на заднем сидении мчавшейся во весь опор автомашины.

Прежде чем ей завязали глаза, Настя успела заметить, что похитители меньше всего походили на заурядных мафиозного типа бандитов. Молодые крепкие парни, одетые с повседневной простотой, они скорее напоминали военных, при этом основательно задерганных и невыспавшихся. Всю дорогу они негромко беседовали между собой о вполне мирных вещах. Поминали недобрым словом какого-то Аркашу, который изрядно их з… Однако ни словом не обмолвились о Зайке. Настю похитители попросту не замечали, будто ее и вовсе не было. И не чувствуя по отношению к себе ни малейшей угрозы, она понемногу успокоилась, и, превозмогая настойчивое желание спросить их о судьбе дочери, как и было велено, мужественно хранила молчание.

Ехать пришлось немногим больше часа. Не имея представления, куда ее везут, Настя лишь по доносившимся снаружи разнообразным звукам постепенно догадалась, что город остался позади и место назначения, вероятно, находится где-то в ближнем Подмосковье. Плавный поворот направо и несколько минут езды по овеянной лесными ароматами тихой дороге убедили Настю, что она не ошиблась. Вскоре, плавно покачнувшись, машина остановилась. И один из похитителей слегка толкнув Настю локтем в бок, небрежно бросил ей:

— Выходи…

Поддерживаемая под руку, Настя вслепую прошла по гладко заасфальтированной дорожке, осторожно взошла на гулкое крыльцо, и в сопровождении своих конвоиров оказалась в небольшой комнате, где, как она почувствовала, ее уже дожидались несколько человек.

— Добро пожаловать, Анастасия Юрьевна, — с печальным вздохом произнес усталый и необычайно знакомый голос. И услышав его, Настя невольно вздрогнула.

Затем ей развязали глаза, и девушка взволнованно огляделась.

Это был пахнущий свежеоструганным деревом уютный дачный домик, за окнами которого дышало бальзамическим ароматом зеленое море хвои. В основательно прокуренной комнате, куда ее приведи, выжидающе замерли несколько угрюмых плечистых молодцов, наподобие тех, что приехали с Настей. Но Зайки почему-то не было.

— Где моя дочь… Что вы с ней сделали? — задыхаясь, спросила Настя.

— Успокойтесь, Анастасия Юрьевна, — устало произнес тот же знакомый голос. — Вам же обещали, что с ней ничего не случится.

Только теперь Настя заметила вставшего из кресла-качалки высокого невзрачного мужчину с кошачьими повадками и едва не ахнула от изумления. Это был он — ее инквизитор! Он же — телефонный мастер. Он же — озабоченный судьбою Насти сотрудник милиции…

— Вы?! — потрясенно выдохнула она.

— Помнится, Анастасия Юрьевна, я вас предупреждал, — невозмутимо заметил он, — что в случае вашего упрямства подобная встреча может оказаться неизбежной. Но вы, очевидно, не придали этому значения…

— Где моя дочь?! — наотмашь, словно давая пощечину выкрикнула Настя.

Вместо ответа печальный инквизитор, поскрипывая половицами, подошел к окну и невозмутимым жестом указал на улицу.

— Как видите, она в полном здравии…

Метнувшись следом, Настя едва не высадила лбом пыльное стекло — несмотря на жару, окна в этой комнате были плотно закрыты, — и облегченно перевела дух.

На неподвижных качелях, спиной к дому, отрешенно сидела Зайка — маленькая, жалкая, потерянная. И при виде ее Настино сердце на мгновение сжалось от мучительной боли. Но тотчас в груди у нее душной волной закипела бессильная ненависть. Потому что рядом с девочкой, по-отечески возложив ей руку на плечо, стоял Валерий Михайлович! И с елейной улыбкой что-то ласково ей говорил. Интуитивно повернув голову, он внезапно встретился взглядом с Настей и со вздохом незаметно сделал свободной рукой недвусмысленный жест, как бы снимая с себя всякую вину за то, что его настойчивые предупреждения оказались тщетны.

Закрыв глаза, Настя внутренне содрогнулась от окружавших ее подлого вероломства и невозможной лжи. Кому же она могла верить? Кто ее настоящий друг? Когда весь этот бесконечный обман кончится?!

— Что… — проглотив комок, глухо спросила Настя. — Что еще я должна вам рассказать?

— Правду, Анастасия Юрьевна, — с заметным облегчением пояснил инквизитор. — Только правду… Например, какой памятный подарок вы привезли минувшей осенью из Ниццы?..

За несколько часов обстоятельного и беспрерывного допроса Настя поневоле выложила все. Иного выхода у нее попросту не было. Ибо от этого зависела жизнь ее любимой дочери. И Настя как никогда обостренно чувствовала, что коварные похитители не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего.

— Ну, что же, — с удовлетворением заключил, покачнувшись в кресле, Аркадий Аркадьевич, — полагаю, теперь вы действительно рассказали нам всю правду… Эх, Анастасия Юрьевна, — сокрушенно вздохнул он. — А ведь вы могли бы сделать это значительно раньше. И тем самым избавить и себя и многих других от чрезвычайно неприятных проблем… — И после небольшой паузы перешел к делу: — Стало быть, теперь вам остается срочно выкупить этот замечательный браслет и передать его нам… Кстати, деньги у вас есть? — мимоходом поинтересовался он.

Безжизненно бледная, Настя машинально кивнула.

— В таком случае, постарайтесь сделать это как можно скорее, — настоятельно подчеркнул он, вставая. — И не забывайте: ваша дочь вернется домой только тогда, когда эта вещичка окажется у нас… Так что не взыщите — но пока я с вами не прощаюсь. — И сделав неприметный знак одному из плечистых молодцов, хранивших гробовое молчание, усталый инквизитор, потягиваясь, вышел на веранду.

В тот же миг Насте решительно завязали глаза и довольно бесцеремонно вытолкнули на улицу. И как ни больно ей было уезжать, так и не повидавшись с Зайкой, ничего другого Насте ее мучители не предложили.

И только по дороге в Москву она осознала весь отчаянный ужас создавшейся ситуации. Ни о каком выкупе браслета не могло быть и речи! Ведь респектабельный покупатель, разумеется, не оставил Насте своей визитной карточки. А искать его наугад в многомиллионном городе было так же бессмысленно, как в темноте нащупывать иголку в стоге сена…

Скоро ее неумышленный обман неизбежно будет раскрыт! И Настя боялась даже подумать — что в этом случае ожидает Зайку. Надеяться оставалось только на чудо. Разве до сих пор не случалось в ее жизни чудес?! И мало надеяться — необходимо верить! Верить всем сердцем, всеми силами души…

И до крови прикусив губу, Настя мысленно взмолилась своей небесной покровительнице. В эти пронзительные минуты она и в самом деле не сомневалась, что вера способна двигать горы.

Угрюмые молодчики высадили ее на прежнем месте, возле книжного магазина. Взглянув на часы — было начало третьего, — Настя опрометью пустилась домой, одержимая каким-то неизъяснимым предчувствием, что чудо непременно случиться, вернее уже случилось.

И когда Настя впопыхах отпирала дверь, на грудь ей буквально с неба свалилась сложенная миниатюрной гармошкой крошечная записка. Лихорадочно ее развернув, Настя вздрогнула и ошарашено огляделась.

Очередное анонимное послание было лаконично до крайности: «Ломбард. Сегодня. 16–00».

25

Едва сдерживая нетерпеливое волнение, Настя явилась в ломбард минута в минуту, будто эта неукоснительная пунктуальность могла служить залогом ее спасения.

Лихорадочно оглядевшись, она невольно пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась ладонью о стену. Кроме трех женщин в помещении ломбарда больше никого не оказалось. Господи, неужели кто-то снова сыграл с ней жестокую шутку?! А ведь Настя уже почти поверила в чудо…

Чувствуя, что земля уходит у нее из-под ног, она обреченно повернулась к выходу и… едва не воскликнула от неожиданности! Перед Настей, со свернутой в трубку газетой в руках невозмутимо возвышался импозантный блондин в белом. Раздвоившись, на мгновение отразилось в его зеркальных очках смятенное Настино лицо. Откуда он появился?! Она могла поклясться, что минуту назад не видела его ни у входа в ломбард, ни на улице!

Гладко выбритое мужественное лицо незнакомца было каменно неприступно.

— Успокойтесь, — без улыбки негромко сказал он. — Я не привидение. — И мягко подхватив Настю под руку, властно усадил ее на банкетку для ожидающих. — И никаких вопросов…

Усевшись рядом, он не спеша развернул газету, сложил ее так, что на виду оказалась какая-то большая статья, один абзац в которой был обведен красным фломастером, и вложил ее в дрожащую руку Насти.

— Посидите тут минут пять, пока не придете в себя, — властно приказал он. — А заодно ознакомьтесь вот с этим… Когда прочтете — выходите на улицу. За углом, во дворе вас будет ждать серый БМВ с темными стеклами… — И оборвав на полувздохе готовый вырваться у Насти неуместный вопрос, коротко бросил: — Через пять минут… Да, и газетку не забудьте…

Когда незнакомец, демонстративно ей улыбнувшись, неторопливо вышел, Настя, каким-то невероятным усилием удержавшись от того, чтобы не броситься следом, заставила себя непослушными пальцами развернуть газету, рассеяно взглянула на заголовок и внезапно похолодела. Жирный, с символическими кровавыми потеками, этот заголовок гласил: «КТО УБИЛ ПОЛИНУ?»

Как оказалось, статью написал популярнейший журналист популярнейшей же столичной газеты, имя которого было Насте прекрасно знакомо. В последние годы она нередко покупала отдельные номера этого безоглядно петушиного издания со скандальной репутацией; покупала, главным образом, ради статей упомянутого автора. И кое-как взяв себя в руки, Настя принялась нетерпеливо скользить взглядом по судорожно скачущим словам и строчкам.

От волнения смысл написанного до нее почти не доходил. Но, навязав ей отсрочку, загадочный незнакомец все же добился своей цели. Спустя несколько минут Настя действительно пришла в себя и несколько успокоилась. По крайней мере, суть обведенного красным фломастером небольшого абзаца она поняла полностью.

«На первый взгляд, между двумя этими убийствами нет никакой связи, — писал популярный журналист, — но такая связь есть! Это — кровь, на которой обильно замешен строительный раствор неприступной цитадели большой политики. Убийство Ярослава Славинского было отчаянной попыткой рвущихся к власти отечественных крестных отцов предотвратить дальнейшую огласку роковой для них несмываемой правды, которой, несомненно, располагал этот незаслуженно оклеветанный человек.

Выборы давно позади. Но благополучно заняв вожделенные кресла, сановные убийцы по-прежнему не оставляют настойчивых попыток добраться до этой сокрушительной правды. Но теперь уже с помощью куда более действенных рычагов вверенного им государственного механизма. Или попросту говоря, пресловутых компетентных органов…

Смерть Полины Брагиной — это очередное зловещее доказательство, сколь непомерно высока в нашем Отечестве цена правды. Особенно, если правда эта затрагивает кровные интересы новых, демократически избранных, государственных мужей. Вставших у руля власти преступников и убийц, которых мы сами призвали владеть собою, словно легендарных варягов…»

Потрясенная, Настя осторожно свернула газету. Сказать по правде, она и не предполагала, что все может оказаться так серьезно. И хоть девушка по-прежнему не понимала: какое отношение ко всему этому может иметь она сама и подаренный ей загадочный браслет, за которым так упорно охотились ее инквизиторы. Настя лишний раз убедилась, что в одиночку из этого кошмара ей не выпутаться.

Следуя полученным указаниям, она вышла из ломбарда примерно через пять минут. Настороженно огляделась и свернула за угол.

Во дворе, в прохладной тени задыхающихся от зноя пыльных деревьев, ее, как и было обещано, дожидался темно-серый БМВ с непроглядными стеклами. И приблизившись к нему, Настя с оглядкой неуверенно уселась рядом с водителем.

— Напрасно беспокоитесь, — отобрав у нее газету, самоуверенно заметил крашеный блондин в зеркальных очках. И небрежно забросив локоть на спинку кресла, повернулся лицом к Насте. — Никто за вами больше не следит… Вы же им все рассказали. А деваться вам все равно некуда…

— Кто вы? — недоверчиво спросила Настя.

— Ваш друг, — невозмутимо ответил он. И с легкой усмешкой добавил: — Из солнечной Ниццы…

— Почему я должна вам верить? — нахмурилась Настя.

— Потому что у вас нет другого выхода… Или попытаться поверить мне, или…

Терзаясь противоречивыми сомнениями, Настя поджала губы и опустила глаза.

— Вы знали Ярослава Всеволодовича? — с надеждой спросила она.

— Знал, — печально вздохнул незнакомец. — И очень неплохо. Усталым движением он стянул с носа зеркальные очки и уронил их на колени.

И тут Настя впервые увидела его глаза: серо-стальные, с невыразимой грустью, решительные глаза настоящего мужчины. Вопросительно заглянув в их доверчиво обнаженную глубину, Настя каким-то неизъяснимым женским чутьем вдруг поняла, что в этих глазах могло таиться все, что угодно — кроме подлости. И с облегчением вздохнула.

— Скажите, — невесть почему неожиданно спросила она, — это он поручил вам…

Незнакомец выразительно повел плечом.

— У вас неплохая интуиция.

Запустив руку во внутренний карман легкого белого пиджака, он молча вынул оттуда злополучный браслет и протянул его Насте.

— Что… — не веря своим глазам, глухо спросила она. — Что я должна с этим делать?!

— То, что вам и сказали… К сожалению, теперь вам придется выполнить все их условия, — загадочно заметил он. И помедлив, твердо добавил: — Но не отчаивайтесь… В нужный момент я вас вытащу… — На губах незнакомца появилась легкая усмешка. — Если, конечно, вы доверитесь мне и будете неукоснительно следовать моим указаниям…

Поспешно упрятав браслет в сумочку, Настя еще раз исподлобья взглянула на незнакомца. Но тотчас опустила глаза и с тихой покорностью произнесла:

— Я… Постараюсь…

Под его открытым решительным взглядом она почему-то чувствовала себя беспомощной девчонкой, каковой, по сути, и была. Но признаться в этом самой себе, а тем более незнакомому человеку… Впрочем, он как будто видел ее насквозь и своей непоколебимой уверенностью внушал Насте недостающие душевные силы.

— Итак, запомните главное, — безоговорочно начал он, — что бы ни случилось, ничему не удивляйтесь и попытайтесь сохранять спокойствие. В нужный момент я буду рядом и вытащу вас из этой мясорубки…

— А моя дочь? — озабоченно заметила Настя.

— О ней не беспокойтесь, — без тени сомнения заявил незнакомец. — Она окажется на свободе даже раньше вас… — И отобрав у Насти сумочку, ловкими пальцами быстро упрятал что-то за подкладку. — Возьмите… И без лишнего любопытства, — строго приказал он. — Завтра, когда вас привезут туда, постарайтесь не выпускать эту сумочку из рук… И вообще, вам придется какое-то время с ней не расставаться. Это очень важно…

Настя растерянно кивнула.

— Что еще? — робко спросила она.

— Все, — улыбнулся незнакомец. — Идите. И ни о чем не беспокойтесь…

Машинально взявшись за дверную ручку, Настя слегка приоткрыла дверцу машины, но, внезапно спохватившись, растерянно обернулась.

— Ой… Простите я… — виновато начала она.

— Предположим, меня зовут Вадим, — с невольной усмешкой перебил мужчина в белом. И дружеским жестом слегка коснулся ладонью ее плеча. — Приятно было познакомиться…

Прежде чем выйти из машины, Настя снова с надеждой взглянула ему в глаза и тоже невольно улыбнулась. Ей неожиданно пришла в голову странная мысль, что эта дорогая машина и модный белый костюм были только маской, не имевшей решительно никакого отношения к истинному лицу этого загадочного человека. Что в реальной жизни он был куда проще, легче, веселей. А все происходящее — всего лишь нелепая и опасная игра, в которую они оба вынуждены были играть не по своей воле.

С легким сердцем вернувшись домой, Настя осторожно заглянула в пристроенный на столе зазубренный осколок разбитого зеркала и мимолетным движением пригладила взволнованно разметавшиеся золотистые пряди. Неотступно думая о Вадиме, она смущенно представила, как, должно быть, хороша была сегодня в его глазах: бледная, измученная бессонницей, с замазанными пожелтевшими синяками…

И почему она так безоглядно доверилась ему? Что в этом совершенно незнакомом человеке было такого особенного? Как он почти без труда сумел убедить ее в своей искренности?!

Этого Настя, как ни пыталась, понять не могла. Но в душе она смутно осознавала, что, хотя Вадим напрочь не соответствовал созданному ее воображением мужскому идеалу, — именно его, непонятно почему, ей невыразимо хотелось бы назвать своим настоящим и преданным другом.

26

Аркадий Аркадьевич торжествовал победу.

Проклятое дело, отнявшее столько времени и сил, и не только у него одного, похоже, подходило к концу. Была проделана грандиозная, почти титаническая работа. На фоне которой усилия, затраченные на разработку Дубровиной, казались не больше, чем каплей в море.

Теперь оставалось лишь получить золотой браслет, являвшийся ключом к тайне предусмотрительного «Фишера» и отправить людей в небольшое приятное путешествие в Швейцарию. И полковник Сошников ни минуты не сомневался, что заключительная часть операции пройдет благополучно.

Со дня на день старик ожидал от него окончательного доклада. Как он и говорил, наверху все меньше интересовались исходом этого изрядно затянувшегося дела. Это и понятно: у больших людей возникли новые, куда более занимательные насущные проблемы. Однако время от времени справляться о результатах эти господа все же не забывали. И это продолжало основательно нервировать старика.

В последнее время он неожиданно сильно сдал. Отсиживаясь на подмосковной даче, все реже появлялся в своем державном кабинете. При встречах все чаще жаловался Аркадию Аркадьевичу на старость и недомогание.

— Порой, родимый, так сердчишко прихватит, что и не продохнуть… И давление, будь оно неладно… Одним словом, я теперь материал отработанный. Доведу это дело — и на покой. Пескаришек в речке ловить… Вот оно как, Аркаша…

Кроме благополучного окончания дела, намечались в жизни полковника Сошникова и другие приятные события.

Солидное издательство, куда он после долгих колебаний решился отнести свою выстраданную книгу, приняло его с распростертыми объятиями и представило Аркадию Аркадьевичу самые благожелательные отзывы. Книгоиздательский процесс, как говорится, пошел. Выход книги был клятвенно обещан новоявленному писателю в самое ближайшее время. Разумеется, ему не забыли выплатить достойный аванс. И наконец, осчастливили заманчивым предложением написать целую серию детективных романов. Как выразился главный редактор: «Читатель-то у нас нынче пошел многосерийный…»

Но самое отрадное заключалось в другом. Блудная дочь, судьба которой лежала тяжким камнем на душе Аркадия Аркадьевича и его жены, судя по всему, хоть и с опозданием, но все же взялась за голову. На одной из разношерстных тусовок, где имела обыкновение проводить свой легкомысленный досуг эта паршивка, она случайно познакомилась с человеком, в которого совершенно неожиданно влюбилась! Человек был серьезный и перспективный — работник секретной службы известного банка. Некоторым образом, коллега. И прокамертонив его досье по своим каналам, полковник Сошников с облегчением пришел к выводу, что случайное знакомство определенно может пойти блудной дочери на пользу. Под его несомненно положительным влиянием в ее поведении уже наметилась разительная и серьезная перемена. Господи, хоть бы у этой бестолковки хватило ума выйти за него замуж и окончательно образумиться! И несчастные родители с потаенной надеждой следили за развитием наметившегося романа их заблудшего чада…

В тот день, когда должна была состояться долгожданная передача браслета, Аркадий Аркадьевич прибыл на место в самом благодушном настроении. Впервые за несколько месяцев ему наконец-то удалось полноценно выспаться! Если так пойдет дальше, то очень скоро он и вовсе придет в норму. Не исключено даже, что к радости жены, изрядно обеспокоенной его состоянием, действительно станет меньше курить.

Как хорошо, что для содержания маленькой заложницы он предусмотрительно выбрал этот казенный подмосковный домик. Место тихое и уединенное. В живописном лесу, на отшибе небольшого дачного поселка. Работать здесь было приятно и легко. И приставленные охранять девчонку ребята Лагутина тоже почувствовали заметное облегчение.

Малышка оказалась озорной и удивительно смышленой. В первый день она крайне болезненно переживала разлуку с мамочкой. Но когда Аркадий Аркадьевич привез ей целый чемодан детских книжек и красочных переводных энциклопедий, девочка заметно успокоилась. Опытный психолог из другого отдела довольно быстро установил ее нехитрые интересы. Что ж, спасибо ему и за это. Не сумев обработать мать, справился хотя бы с дочерью. Кроме того, прекрасно исполняла свои обязанности и опекавшая малышку специальная молодая сотрудница.

— Доброе утро, Ирина Леонидовна, — поздоровался с нею полковник Сошников, не спеша поднявшись на веранду. — Как наши дела?

— Дела у нас как сажа бела… — поспешно вставая, улыбнулась ему невзрачная молодая женщина в ярком спортивном костюме. И встретив настороженный взгляд Аркадия Аркадьевича, откровенно наябедничала: — Вчера вечером мы съели на грядке сырую морковку. И в результате полночи маялись животом… Еще мы подсыпали сахар в рассольник. Заперли в сортире лейтенанта Гришина. И наконец, стащили у Лагутина зажигалку и едва не подожгли весь дом…

— Однако, — понимающе кивнул полковник Сошников. И с улыбкой добавил: — Впрочем, чем бы дитя не тешилось — лишь бы не плакало… Да и вы, как я вижу, справляетесь, — одобрительно заметил он. — У самой-то детишки есть?

— Нет пока, товарищ полковник, — смущенно потупилась молодая сотрудница.

— Ничего, — с усмешкой заверил ее Аркадий Аркадьевич. — Хлебнете еще этого счастья… А где Лагутин?

Командир специальной группы, вихрастый и раскрасневшийся после утренней пробежки и ледяного душа у колодца, с залихватской удалью колол дрова по другую сторону дома. Поздоровавшись с ним, полковник Сошников невольно залюбовался, как живописно играют налитые мускулы его обнаженного торса; как, насажанные на лезвие топора, обреченно разваливаются надвое тяжелые чурбаки. Сам он, к стыду своему, едва ли управился бы с подобной нехитрой работенкой. Даже несмотря на то, что Аркадий Аркадьевич вовсе не был слабаком или белоручкой, в нем неизбежно сказалась бы непутевая городская закваска. Зато Лагутин, напротив, орудовал топором с врожденной деревенской сноровкой и явно получал удовольствие.

Угостив подчиненного сигаретой, полковник Сошников как бы ненароком спросил:

— Скажи, Сергей… А мог бы ты, к примеру, вот так же ловко мне голову отхватить?

Поплевав на широкие ладони, Лагутин снова взялся за топор и невозмутимо повел плечом:

— Будет приказ — можно и голову…

Аркадий Аркадьевич смущенно кашлянул и молча зашагал в сторону дома.

Около полудня из Москвы наконец-то привезли Дубровину. Едва взглянув на нее, полковник Сошников с облегчением понял, что дело в шляпе. Вскоре он уже держал в руках этот загадочный браслет.

— Какая замечательная работа, — любуясь витиеватым рисунком, невольно заметил он. — Похоже, это старинная вещь?

— Подделка, — равнодушно бросил один из Лагутинских орлов.

Присмотревшись ко внутренней стороне изящной вещицы, Аркадий Аркадьевич разглядел таинственный ряд награвированных там почти неприметных цифр. И торжествующе улыбнулся. Отныне тайна недосягаемого сейфа была у него в руках! Настороженно озираясь по сторонам, в двух шагах от него стоял живой ключ от этой разгаданной тайны — в лице весьма симпатичной, хотя и столь же упрямой молодой особы. А на раскрытой ладони полковника Сошникова, тускло поблескивая золотом, лежал долгожданный шифр.

— Что ж, Анастасия Юрьевна, — благодушно произнес Аркадий Аркадьевич. — Вы свое обещание выполнили. Теперь, как говорится, моя очередь… — И обратив взгляд на специальную сотрудницу, коротко распорядился: — Ирина Леонидовна, проводите гостью…

— А это куда девать? — недоуменно спросил один из сопровождавших Дубровину молодцов.

Только теперь полковник Сошников с удивлением заметил у того в руках серого карликового пуделя. И на мгновение нахмурившись, неожиданно улыбнулся:

— А это кстати… Чрезвычайно кстати! Анастасия Юрьевна, возьмите с собой вашу собачку…

Когда Дубровину увели, Аркадий Аркадьевич, собрав своих орлов, принялся деловито отдавать им новые распоряжения. В сущности, все было уже давно готово. Оставалось лишь распределить людей и дать ход заключительной фазе операции.

Совещание длилось не больше получаса. По окончании его полковник Сошников всех распустил и, самодовольно потягиваясь, не спеша подошел к окну.

На качелях, с девочкой на руках, сидела Дубровина. Вокруг весело скакал и резвился карликовый пудель.

Распахнув окно, Аркадий Аркадьевич с наслаждением вдохнул полной грудью целительный лесной воздух и деликатно прервал трогательную идиллию.

— Анастасия Юрьевна, — с дружелюбной улыбкой позвал он. — Будьте любезны! Еще на два слова…

Эти заключительные «два слова» Дубровина приняла неожиданно спокойно. Во всяком случае, куда спокойнее, нежели предполагал полковник Сошников.

— Прежде чем мы с вами благополучно расстанемся, — дипломатично начал он. — Я хотел бы попросить вас об одном одолжении. К сожалению, Анастасия Юрьевна, вы единственный человек, способный оказать нам эту неоценимую услугу. Поэтому я убедительно вас прошу не отказываться…

Расстегнув свою неизменную папку для бумаг, Аркадий Аркадьевич принялся неторопливо раскладывать на дачном столике разнообразные документы.

— Итак: вот ваш загранпаспорт и все необходимое для пересечения границы…

С тревогой наблюдая за его приготовлениями, Настя сделала взволнованное движение. Но один из плечистых молодцов тотчас положил ей пудовую руку на плечо.

— Успокойтесь, пожалуйста! — невозмутимо продолжал полковник Сошников. — Все, что вам остается сделать — это совершить с нашими людьми небольшое приятное путешествие в… Швейцарию! Вы ведь не бывали в Швейцарии, Анастасия Юрьевна? — усмехнулся он.

— Вы… Вы же обещали! — сдавленно выкрикнула Настя.

— Совершенно верно, — подтвердил Аркадий Аркадьевич. — Я обещал, что ваша дочь вернется домой, если вы безоговорочно выполните все наши условия… Не так ли, Анастасия Юрьевна?

Настя взволнованно прикусила губу.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее полковник Сошников. — Это путешествие займет у вас немногим более суток. Только туда — и обратно!

— А моя дочь? — недоверчиво спросила Настя.

— Девочка останется здесь… До вашего возвращения, разумеется, — развел руками Аркадий Аркадьевич. — Как вы могли убедиться, мы обеспечили ей прекрасные условия…

Все было разыграно, как по нотам, и Дубровиной поневоле пришлось согласиться. Однако напоследок, когда полковник Сошников уже распорядился отвезти ее домой и помочь собрать в дорогу необходимые вещи, эта строптивая девчонка, приблизившись к Аркадию Аркадьевичу, пристально заглянула ему в глаза и с презрительной жалостью спросила:

— Скажите… Вы всегда так поступаете? Вы… способны не лгать… Хотя бы самому себе?!

Уязвленный этим тихим замечанием до самой глубины души, Аркадий Аркадьевич неожиданно смутился и, не простившись, задумчиво зашагал к своей машине.

Благодушное настроение триумфатора было самым возмутительным образом надолго испорчено.

27

Доверившись Вадиму, Настя мужественно старалась при любых обстоятельствах сохранять спокойствие и по возможности ничему не удивляться. Между тем, поводов для удивления было у нее предостаточно; было отчего и струхнуть.

Дав ей возможность короткого свидания с Зайкой, зловещие похитители решительно взяли Настю в оборот. Как она вскоре убедилась, все у них было четко, почти по-военному организовано, все запланировано и выполнялось с неукоснительной методичностью. Казалось, Настя имеет дело даже не с преступной группировкой, но с великолепно отлаженной машиной, движущейся напролом к некой таинственной цели. Но цель эта совершенно не интересовала Настю. Единственное, чего она с нетерпением ждала — это когда же наконец вмешается Вадим и вырвет их с Зайкой из цепких когтей этого безжалостного и коварного чудовища.

Следуя распоряжениям полновластного инквизитора, плечистые молодцы отвезли Настю домой и довольно бесцеремонно помогли ей собраться в дорогу. Взять было позволено лишь самый необходимый минимум вещей, для укладки которых Насте вручили небольшой, но очень изящный кожаный чемодан. Впопыхах она, разумеется, о многом позабыла. Но выбирать не приходилось. И уже не принадлежа себе, Настя полностью смирилась со своей участью.

Вечером дюжие сопровождающие отвезли Настю в аэропорт и передали с рук на руки другой, хоть и небольшой, но тоже прекрасно организованной группе своих сообщников. Это были трое весьма респектабельных молодых людей в модных и дорогих костюмах — на вид куда более любезных и миролюбивых, чем предыдущие, но с такими же цепкими хладнокровными глазами. И еще красавица-блондинка Настиных лет, на удивление приятная и с большим вкусом одетая.

Перед посадкой в самолет Настю проводили в какое-то специальное помещение, наподобие гримерной, где две молчаливые женщины в белых халатах за полчаса основательно привели в порядок ее лицо и прическу. Впервые за несколько последних сумасшедших недель Настя наконец взглянула на себя в зеркало без внутреннего содрогания и жалости. И если бы не обреченная усталость, застывшая в васильковых глазах, ее без преувеличения можно было бы назвать прежней цветущей красавицей.

Вскоре, Настя, в окружении новых своих конвоиров, уже сидела в суперкомфортабельном салоне гигантского авиалайнера какой-то зарубежной компании. К самолетам ее неизменно тянуло с детства. Помнится, в школе Настя одно время даже мечтала стать стюардессой. Однако летать ей до сих пор пришлось до обидного мало. Единственный раз, — когда они с мамой выбрались на три недели в Крым. Настя было еще маленькая, но ни капельки не боялась. И впоследствии ей часто вспоминались эти незабываемые ощущения. Разумеется, тот скромный перелет из Москвы и обратно не выдерживал никакого сравнения с предстоящим ей нынешним путешествием. Жаль только, что совершалось оно при столь драматических и печальных обстоятельствах.

Когда самолет с громоподобной мощью легко поднялся в воздух, Настя устало запрокинула голову на спинку уютного мягкого кресла и попыталась забыться. Что ждет ее впереди? Какие новые испытания? И будет ли конец этому бессмысленному хождению по мукам?!

А впереди была Швейцария. Омытый утренним дождем, ослепительно сверкающий чистотой ультрамодерновой аэропорт. Стремительная гонка на огромном лимузине среди изумительно живописных горных пейзажей.

Занятая своими мыслями, Настя совершенно не интересовалась куда и зачем ее везли. Не задавала бесполезных вопросов и, удивляясь себе, любовалась дивными красками безоблачно мирного рассвета. Нежно розовеющие в дымчатых солнечных лучах, горы казались ей какой-то сказочной декорацией; безупречно аккуратные альпийские пейзажи выглядели игрушечными и неправдоподобными. После немытой и лихорадочной Москвы здешняя жизнь представала непривычно идиллической и несколько провинциальной. Поистине: трудно русскому человеку дома, но за границей еще труднее…

Через час с небольшим безостановочной езды молчаливая компания наконец прибыла в тихий пригород какого-то крупного города, очертания которого смутно угадывались на берегу раскинувшегося в огромной долине лазурного озера. Воздух здесь был поразительно чист и свеж. В невозмутимой тишине мелодично тилидонил далекий колокол.

Респектабельные конвоиры любезно проводили Настю в небольшой двухэтажный отель и позволили немного передохнуть в просторном и уютном номере с видом на озеро. И пока она, не раздеваясь, тревожно дремала на краю роскошной двуспальной постели, красавица-блондинка, устроившись в кресле напротив, зевая, перелистывала свежие французские газеты.

Настю разбудили около полудня. Раскрыв принесенные из машины увесистые чемоданы, сопровождавшая ее девушка вытряхнула из них на постель целый ворох модных вещей и, будто заправский модельер, взыскательно занялась Настиным туалетом. Казалось, в чемоданах уместился целый небольшой магазин модной одежды. Но даже это тряпичное изобилие на смогло вывести Настю из ее отрешенной задумчивости.

Перво-наперво улыбчивая блондинка повелела Насте раздеться и оправиться под душ. Споласкивая волосы выданным ей ароматным шампунем, Настя то и дело боязливо поглядывала на себя в огромное зеркало, постепенно с облегчением убеждаясь, что синяки на ее теле были уже совершенно незаметны. Только лишь с лица еще не сошли смутные следы пережитого ею кошмара.

Когда Настя, завернувшись в шелковисто-алое кимоно, вышла из ванной комнаты, неотступная красавица молча усадила ее за изящный туалетный столик, на котором за это время успела разложить миниатюрный косметический кабинет, и, словно опытный визажист, принялась сосредоточенно колдовать и хлопотать вокруг нее.

Никогда прежде Настиному лицу не уделялось столько исключительного и любовного внимания. Девушка работала методично и быстро, как и подобает подлинному профессионалу. И по мере приближения к окончанию сеанса, Насте все труднее становилось узнавать себя, прежнюю, в той изящной супермодели с безупречными чертами, которую из нее сделали.

Затем, выставив ее нагишом перед настенным зеркалом, виртуозная блондинка тщательно подобрала Насте изящный комплект соблазнительного кружевного белья, открыто любуясь ее притягательно прекрасной фигурой. И наконец приступила к самому главному.

Перепробовав несколько выразительных сочетаний, ее нежданная модельерша нарядила Настю в строгий английский костюм из легкой, с серебристым отливом, восхитительной ткани. Подобрала к нему элегантный набор соответствующих украшений. И бархатную шляпку с кокетливой вуалеткой. После чего оставила наедине с зеркалом, а сама, отойдя в сторону, сполна насладилась произведенным эффектом.

Приглашенные наконец в номер конвоиры с невольным изумлением переглянулись. Вместо заурядной миловидной московской девчонки перед ними предстала неотразимая и блестящая леди, сам вид которой вызывал к себе безусловное доверие и даже почтение.

Наскоро отобедав в расположенном по соседству уютном ресторанчике, где, к счастью, почти никого не оказалось, что как нельзя лучше помогло Насте освоиться со своей новой ролью, странная компания снова погрузилась в машину и покатила в близлежащий крупный город.

По дороге сидевший слева от Насти высокомерный субъект, который, очевидно, был в этой группе старшим, коротко давал ей необходимые указания.

— Запомните, — неторопливо и властно объяснял он. — Ваша задача не суетиться и не задавать лишних вопросов. Держите себя с достоинством и непринужденно улыбайтесь. А ну, давайте порепетируем…

Однако непринужденной улыбки у Насти почему-то не вышло.

— Что с вами, милочка? — удивленно покосившись на нее, нахмурился он. — Вы что же, разучились улыбаться?! — И обращаясь к сидевшей справа от Насти красавице-блондинке, распорядился: — Оленька, пожалуйста, покажите мадам, как это делается…

Девушка тотчас беззаботно расплылась в ослепительной рекламной улыбке. Судя по тому, с какой легкостью она это проделала, у нее, несомненно, не похищали детей.

— Ладно, — после нескольких неудачных Настиных попыток махнул рукой старший. — Не можете изобразить улыбки, так постарайтесь хотя не разрыдаться в решающий момент… И молчите. Все, что требуется, мы сделаем сами…

Между тем лимузин уже уверенно катил по опрятным улицам старинного швейцарского города. Рассеянно глядя по сторонам, Настя невольно подумала, что жить так благополучно и стерильно, как живут здесь, должно быть, невыразимо скучно. Как давно и справедливо было замечено путешествующими соотечественниками: в Европе хорошо, но у нас куда занятнее.

Вскоре лимузин остановился у стеклянных дверей одного из многочисленных швейцарских банков.

— Выходим… — напряженно распорядился старший.

Обходительный молодой человек услужливо распахнул перед Настей дверцу. Подоспевший руководитель группы церемонно предложил ей руку. И тотчас все вместе они непринужденно зашагали к сверкающим дверям. Красавица-блондинка и шофер почему-то остались в лимузине.

Их тотчас встретил радушный, лоснящийся от сытости и самодовольства безупречно вежливый молодой служащий в изящных круглых очках, придававших его румяному лицу выражение приятного удивления. Он незамедлительно сопроводил всех троих в специальное помещение, где другой столь же любезный служащий, взыскательно оглядев респектабельных клиентов, принялся задавать им обязательные вопросы.

Разговор шел по-английски, и Настя, с тихой улыбкой равнодушно озиравшаяся вокруг, прекрасно все понимала. Но даже когда смысл происходящего начал постепенно для нее проясняться, она сделала все возможное, чтобы ничем не выдать вполне закономерное удивление.

Отвечавший на вопросы руководитель группы уверенно сообщил, что мадам Дуброфинн специально прибыла из России, чтобы изъять из принадлежащего ей именного сейфа свои драгоценности, вверенные для хранения этому во всех отношениях уважаемому банку.

Ответственный служащий с улыбкой попросил представить соответствующие документы, которые и были незамедлительно ему предъявлены. Заглянув в Настин паспорт, он долго и напряженно сравнивал вклеенную там фотографию со стоявшим перед ним живым оригиналом и, очевидно, удовлетворенный определенным сходством, почтительно заявил следующее. Поскольку мадам абонировала свой сейф через посредника, для допуска в депозитарий необходимо будет уладить еще одну маленькую формальность.

Мадам, конечно, является клиенткой одного из крупных международных банков, представляющих наши интересы в России?

«Разумеется!» — тотчас убедительно подтвердил старший. Именно он, будучи доверенным лицом мадам, ведет ее финансовые дела в таком банке.

Превосходно. В таком случае, не будет ли мадам столь любезна, чтобы положить кисть руки вот на этот приборчик?

Настя вопросительно взглянула на своего доверенного конвоира, но тот с неотразимой улыбкой сам мягко положил ее руку куда следует.

Один момент, господа, один момент! Сейчас наш компьютер через специальную сеть свяжется с упомянутым банком в Москве и подтвердит идентификацию личности мадам.

Только теперь Настя начала понимать, для чего перед отправкой в аэропорт ее на несколько минут привезли в офис одного из крупных столичных банков, где и заставили проделать аналогичную процедуру.

Ответ был получен немедленно и оказался, как и следовало ожидать, вполне положительным. После чего окончательно удовлетворенный служащий встал и лично сопроводил мадам и ее доверенных лиц в святая святых своего банка.

Депозитарий находился под землей, куда их опустил небольшой лифт. Ярко освещенным коридором, оборудованным суперсовременными системами слежения и сигнализации, они дошли до массивных никелированных дверей, бесшумно разомкнувшихся перед ними, и Настя, вслед за своими спутниками, робко вступила в просторный зал наподобие камеры хранения, с длинными рядами разнообразных сейфов. Остановившись перед одним из них, оборудованным электронным табло для набора индивидуального компьютерного шифра, служащий банка обходительно раскланялся с респектабельными клиентами и, как предписывала инструкция, деликатно отошел в сторонку.

— Вашу руку, Анастасия Юрьевна, — с галантным поклоном обратился к ней старший конвоир.

Настя беспрекословно подчинилась. И освободив ее узкое запястье от памятного подарка, он принялся сосредоточенно набирать на музыкально поющих клавишах награвированную внутри браслета сложную комбинацию магических цифр.

Но вместо того, чтобы благополучно открыться, компьютеризованный механизм остался непреклонен и выдал на электронном табло совершенно невозможное слово: «Ошибка»!

— Ничего не понимаю, — раздосадованно прошептал покрываясь обильной испариной руководитель группы. И начав сначала, еще раз повторил прежнюю замысловатую комбинацию.

Результат был тот же.

— Черт побери! — переглянувшись, в один голос прошипели Настины конвоиры.

— Этого не может быть! — недоуменно сказал один.

— Неужели шифр ложный?! — спохватился другой.

Третья попытка оказалась столь же безрезультатной.

— У мадам возникли затруднения? — вежливо осведомился подошедший сотрудник банка.

Бледный, с увлажнившимся лбом и съехавшим на сторону роскошным галстуком Настин доверенный конвоир неловко развел руками и неожиданно косноязычно попытался объяснить создавшуюся ситуацию.

Ничего особенного. Это случайность. Просто нелепая случайность! Очевидно, мадам, собираясь в дорогу, по ошибке надела браслет с шифром от сейфа в другом банке. Всего-навсего не тот браслет… Но мадам необходимо срочно… Не поможет ли мсье открыть нам сейф?

К сожалению, инструкция это категорически запрещает. Вероятно, мадам придется посетить нас еще раз.

Настины конвоиры обреченно переглянулись. Старший группы со вздохом взглянул на злополучный золотой браслет и молча возвратил его Насте.

— О, какая жалость! — на безупречном английском языке неожиданно сказала она. И обращаясь к банковскому служащему, виновато улыбнулась: — Произошла ошибка… Я действительно оставила его на туалетном столике…

И тотчас с ужасом подумала о том, какими катастрофическими последствиями лично для нее может обернуться вся эта непредвиденная ситуация. Господи, только бы Вадим поскорее сдержал свое обещание!

Когда все трое в напряженном молчании вернулись в машину, старший группы, оглядев вытянувшиеся лица своих коллег, в сердцах хрястнул увесистым кулаком по расколовшейся приборной панели и, позабыв все приличия, откровенно выматерился.

28

Зайка ждала мамочку уже три дня. И с каждым часом это затянувшееся ожидание становилось все нестерпимее.

Разумеется, у девочки было все необходимое, чтобы не скучать. Взрослые дяди, затеявшие эту странную игру, привезли ей красивые и дорогие игрушки, каких у Зайки никогда не было, а также великое множество замечательных книжек. И наконец, рядом с нею неотлучно находился неунывающий малыш Томми. Но без любимой мамочки все это было решительно ни к чему. И безнадежно скучая, Зайка унылой тенью бродила по дачному участку или часами задумчиво сидела у окошка. Вдобавок ко всему испортилась погода. Вскоре после отъезда мамочки, небо замутилось серыми тучами. Тусклые и лохматые, они низко висели над лесом и сеяли вниз постылую водяную крупу. Тропинки вокруг дома и в саду раскисли. По карнизу монотонно звякали срывавшиеся с крыши редкие крупные капли.

А как хорошо было на даче у тети Любы! Каждый день Зайка с улыбкой вспоминала своих новых друзей — Сашу и Дашу. Их веселые игры и озорные проказы. Катанье на лодке. Построенный под яблоней из жердей и старого одеяла настоящий индейский вигвам. И конечно, умильно посапывавшего сопливым носиком маленького ежика Микки, который повадился каждый вечер шуршать под крыльцом и тайком воровал у Герды еду. И вовсе он был не колючий! С удовольствием лакал из блюдечка молоко и бесстрашно шел на руки…

В этом лесу тоже, наверное, жили ежики. Но ни один из них почему-то не навещал Зайку. Каждый вечер она наливала в стоявшую под верандой жестяную миску свежее молоко. Крошила туда рыхлый хлебный мякиш. Затем садилась на деревянные ступеньки и ждала. И все напрасно.

Каждый день Зайка просилась в лес, где, несомненно, было множество грибов и ягод. Но, приставленные к ней дядя Боря и дядя Женя зорко следили, чтобы девочка не выходила за калитку. А перелезть высокий забор ей было не под силу.

В сущности, это были не такие уж плохие дяди. Только ужасно скучные. И решительно не хотели играть в индейцев. Хотя лук ей сделали. Замечательный лук, с длинными оперенными стрелами. Был он такой огромный, что Зайке с трудом удавалось его натянуть. Зато бил на несколько десятков шагов. Один раз метко пущенной стрелой девочка даже напугала мирно усевшуюся на заборе ворону.

И все равно ей было нестерпимо скучно. Добрая тетя Ира как могла, старалась развлекать Зайку. Беседовала с нею о разных пустяках. Выдумывала всякие забавные игры. В глубине души девочка жалела эту некрасивую тетю, у которой не было своих детей. И втайне гордилась тем, что ее дорогая мамочка такая красавица!

Ну, почему, почему она так долго не едет?! Зайка устала ждать, ей хотелось домой. Однако домой ее тоже не отпускали.

Накануне дядя Женя зачем-то ездил в Москву и вернулся оттуда мрачный-мрачный! Весь вечер они с дядей Борей угрюмо беседовали о чем-то на веранде. Даже на время позабыли про свои карты.

Поначалу Зайка тоже садилась играть с ними в дурачка. Но взрослые дяди довольно неумело ей поддавались. А девочка хотела играть честно. Поэтому карты пришлось оставить. Уж лучше полистать детскую энциклопедию с такими страшными динозаврами, что дух захватывало!

А сегодня утром в Москву уехала тетя Ира и до сих пор не вернулась. Угрюмые дядя Боря и дядя Женя оказались совершенно не способны приготовить что-нибудь на обед. Они уже намеревались ограничиться консервами, но тут в дело решительно вмешалась Зайка и с успехом всех накормила — в свои малые годы она уже умела на удивление многое.

Весь день Зайкины надзиратели бесцельно валялись на своих скрипучих металлических койках и, скупо обмениваясь впечатлениями, со скучающим видом перелистывали глянцевые страницы каких-то ярких журналов. Само собой разумеется, что вездесущая Зайка успела тайком сунуть в эти журналы нос и с удивлением обнаружила, что содержание их было довольно странным. Они состояли из сплошных фотографий, на которых в самых неожиданных позах были запечатлены женщины, и при этом, ну, совершенно без одежды! Казалось, они нарочно кривлялись перед объективом фотоаппарата. Это случайное открытие вновь поставило Зайку перед уже известной ей загадочной проблемой. Почему взрослых дядей так интересуют голые тети? Может быть, их привлекает то, чего нет у маленьких девочек?! Определенно, за всем этим скрывалась какая-то тайна, которую Зайка бессильна была разгадать самостоятельно. Впрочем, она и не особенно стремилась это сделать.

Ближе к вечеру, когда девочка по обыкновению выпустила погулять своего беззаботно заспавшегося карликового пуделя, на участок невесть откуда неожиданно ворвалась похожая на лисицу чужая огненнорыжая собачонка. И тут началось такое, что и рассказать невозможно!

Обе четвероногих твари принялись с пронзительным лаем носиться друг за другом к явному удовольствию Зайки и глухому раздражению дяди Жени и дяди Бори. Неистовая вакханалия длилась не меньше получаса. В конце концов основательно рассерженные дяди бросились ловить рыжую бестию, чтобы выставить ее вон с участка. Но тут возле запертых изнутри проездных ворот появился еще один желающий поучаствовать в этом веселом представлении. Это был заросший разбойничьей бородой, небрежно одетый громкоголосый дядя, который, вдобавок, еле держался на ногах. Увидев, какому бесцеремонному обращению подверглась его нежно любимая Каштанка, он громоподобно заревел и угрожающе полез через забор. Подоспевшие дядя Боря и дядя Женя попытались было ему помешать. Но хозяин рыжей собачонки оказался не робкого десятка — вспыхнувшая перебранка едва не закончилась дракой. К счастью, расторопная Зайка успела поймать разошедшуюся Каштанку и тотчас возвратить ее хозяину.

Однако непрошеный гость на этом не угомонился. Мигом подружившись с Зайкиными надзирателями, он глухо о чем-то с ними перемолвился и вскоре убежал через гостеприимно распахнутую перед ним калитку. А когда вернулся — карманы его мокрой куртки тяжко оттопыривали две выглянувшие наружу бутылки водки.

Ласково попросив Зайку им не мешать, взрослые дяди засели на маленькой кухне и до темноты предавались тому странному занятию, которое на общепринятом языке именуется пьянством…

Около полуночи, когда глухое бормотание и заунывные песни на кухне стали понемногу затихать, девочка, перевернувшись на другой бок, смогла наконец попытаться уснуть спокойно. Но тут внезапно зарычал укрывшийся у нее под кроватью малыш Томми. Дверь в Зайкину комнатку осторожно приоткрылась, и на пороге выросла фигура бородатого дядьки.

Нет, Зайка почти не испугалась, она только удивленно села на постели. Вошедший незнакомый дядя уверенно нащупал в темноте настольную лампу и включил свет. И тут же, опустившись на корточки перед Зайкой, оторвал свою угрюмую разбойничью бороду и дружелюбно ей улыбнулся.

— Привет, Заяц! — тихо прошептал он, назвав девочку так, как ласково величали ее только самые близкие люди. При этом был он совершенно трезв, и глаза его лукаво поблескивали. — А знаешь, кто меня послал?

Девочка недоуменно замотала головой.

— Твоя мама… — шепотом заверил ее незнакомец. — Мама Настя… — И взяв Зайку за руку, мягко добавил: — Сказать по правде, ей необходима наша помощь… — Девочка насторожилась. — Вот я и подумал, — продолжал незнакомый дядя, — может быть, мы с тобой сейчас отсюда убежим и поедем к ней?

Блестящие глаза Зайки радостно округлились.

— Правда поедем? — недоверчиво спросила она. — А ты меня не обманешь?! — от волнения Зайка даже забыла про ненавистную букву «р».

— Разве я похож на обманщика? — обиделся незнакомый дядя и снова широко улыбнулся.

И присмотревшись к нему, Зайка тоже невольно улыбнулась. Этот странный дядя и в самом деле не походил на обманщика. Нисколечко-нисколечко!

— Тогда побежали! — взволнованно прошептала девочка и, словно заправский заяц, выпрыгнула из постели.

Сказано — сделано! Спустя несколько минут Зайка, уже одетая, подхватив на руки малыша Томми, в темноте выскользнула из комнаты вслед за незнакомым дядей, который мигом успел собрать в дорожную сумку ее немногочисленные вещи.

На полутемной кухне, бессильно завалившись на стол, зловонно храпели неподвижные дядя Боря и дядя Женя. Среди облепленных мухами объедков выстроились под столом не две — а целых шесть пустых бутылок! И откуда они только появились?

Выпустив девочку за ворота, удивительно трезвый дядя тщательно запер их изнутри и ловко перемахнул через забор.

Вскоре, усевшись в поджидавшую неподалеку машину, они уже стремительно мчались по пустынному ночному шоссе…

Днем позже, в Бресте, к длинной очереди российских автотуристов, выстроившихся перед польской границей, примкнул темно-серый БМВ с московскими номерами.

В машине сидели двое. Немолодой представительный мужчина в белом. И стриженный балованный мальчишка, примерно восьми лет, в модном джинсовом костюмчике, с веснушчатой шкодливой физиономией. Судя по всему, это были отец и сын. На заднем сиденьи непоседливо крутился и скалил зубы серый карликовый пудель.

Приблизившись вплотную к пограничному посту, мужчина на мгновение склонился к своему шустрому отпрыску и что-то тихо произнес ему на ухо. Мальчишка небрежно кивнул и сунул в рот очередную жевательную резинку.

Вскоре машину окружили польские пограничники в защитного цвета конфедератках.

— День добрый, Панове! — невозмутимо поприветствовал их самоуверенный «новый русский» за рулем.

Рассеянно кивнув, белобрысый хорунжий принялся сосредоточенно изучать предъявленные ему документы. Между тем его товарищи бдительно осмотрели салон машины, на всякий случай не забыли заглянуть и в багажник.

— Пап, ну, скоро? — нетерпеливо спросил конопатый мальчишка. — Я пи-пи хочу…

— Терпение Серега, великая вещь, — с усмешкой ответил мужчина в белом. — Тише едешь — дальше будешь…

Пристально взглянув на ребенка, белобрысый пограничник неожиданно поинтересовался:

— А мамка дзе?

— Как где? В Париже уже… — презрительно усмехнулся мальчишка. — Опять, наверно, по магазинам бегает…

Хорунжий с интересом вскинул бровь и, возвратив документы владельцу, коротко козырнул:

— Прошу пан… Можно ехать…

— Дзенькую, — невозмутимо кивнул русский медведь. И натужно взревевший БМВ решительно рванул через границу.

29

Обложенный роскошными венками, полированный, с вызолоченной фурнитурой гроб стоял на столе, поверх кровавого сукна, как будто на эшафоте.

С большой застекленной фотографии с траурной лентой безмолвно взирал на собравшихся внушительный лик государственного человека, чье мертвенно-желтоватое окостеневшее лицо, слегка возвышаясь над краем гроба, всецело принадлежало уже совершенно иному миру.

По углам, словно каменные изваяния, неподвижно возвышались четыре златопогонных мужественных полковника в парадном обмундировании.

Возле гроба, сбившись в кучку, безутешно рыдали осиротевшие родственники.

В убранном с подобающей пышностью скупо освещенном актовом зале растерянно толпилось множество народа. Тут были подтянутые военные, внушительные штатские, немало женщин в трауре. И покрывая собою неумолчный людской гул, волнами катились откуда-то сверху томительные рулады пронзительной траурной музыки.

Скромный и незаметный, в безупречном сером костюме с черной лентой на рукаве, Аркадий Аркадьевич одиноко стоял у колонны и, удрученно надломив тонкие брови, с грустью глядел на происходящее.

Подумать только: сколь жалка и нелепа суетная человеческая жизнь! А смерть еще нелепее…

Еще вчера ты мог быть облеченным властью государственным человеком, неумолимым властителем ничтожных людских судеб. Пред тобою заискивали и преклонялись. Тебя почитали и ненавидели. Словно воплощенный бог, ты был могущественнее самой смерти! И одним своим взглядом ты повергал в дрожь…

И вдруг случилось нечто неизъяснимо таинственное — и ты просто перестал быть. И от всего твоего вчерашнего величия остался лишь жалкий и никчемный труп, перед которым зачем-то разыгрывается этот нелепый спектакль, которому воздаются почести…

Об этом с затаенной грустью размышлял теперь Аркадий Аркадьевич и непослушными пальцами машинально теребил готовую вот-вот оторваться глянцевитую пуговицу на пиджаке.

Внезапная смерть старика поразила его так же, как и многих собравшихся в этом зале людей. Казалось, этот человек просто не мог умереть, как все, столь велики были его неоспоримые власть и сила. И вот надо же — умер… Да еще при каких обстоятельствах!

Подробности этой скоропостижной смерти полковник Сошников узнал одним из первых. Теперь они сделались всеобщим достоянием и с интересом обсуждались присутствующими.

Более неуместного положения для того, чтобы расстаться с жизнью, невозможно было даже придумать! Попросту говоря, старика, будто в насмешку, угораздило встретить смерть в собственном дачном сортире, оборудованном для полного комфорта, помимо импортной сантехники, еще кондиционером и стереоприемником…

Сердечный удар хватил его за крайне неотложным делом. И как назло — под музыку. Когда безмозглые охранники, заподозрив неладное, догадались выломать дверь — старик был уже мертв. По крайней мере, насладился напоследок великолепным комфортом.

И вот теперь его обряженное в парадный генеральский мундир бренное тело было безжалостно выставлено для всеобщего обозрения. И вчерашние сослуживцы с болью в голосе велеречиво перечисляли многочисленные заслуги покойного перед Отечеством. Скромно напомнили, каким во всех отношениях прекрасным он был человеком: благородным, самоотверженным, мужественным, стойким и преданным защитником горячо любимой родины, отцом и учителем подчиненных, образцовым семьянином. Проникновенно клялись мертвецу навсегда сохранить в своих сердцах благодарную о нем память. И все это неподдельно искренне. Так же искренне, как ненавидели и боялись его при жизни.

Аркадий Аркадьевич незаметно стушевался именно затем, чтобы избежать незавидной участи очередного оратора. Хоть он, мягко выражаясь, недолюбливал усопшего, но кощунственно лицемерить над раскрытым гробом — было для полковника Сошникова испытанием поистине непосильным.

К счастью, торжественная панихида закончилась. И под надрывное завывание похоронного марша медленно и печально начался вынос…

В тот же день, вскоре после похорон, на которые он, разумеется, не поехал, Аркадий Аркадьевич с неизменной кожаной папкой для бумаг деликатно вошел в кабинет своего покойного шефа.

За огромным министерским столом под портретом президента России восседал незнакомый строгий мужчина, на вид не старше его самого, с умным интеллигентным лицом и стильных очках в изящной золотой оправе, и вдумчиво перебирал в беспорядке наваленные перед ним многочисленные документы. Заметив Аркадия Аркадьевича, он неожиданно улыбнулся:

— Товарищ Сошников? — и поднявшись из-за стола, вышел навстречу, на ходу дружелюбно протягивая руку. — Будем знакомы: Голиков Павел Андреевич… Некоторым образом, ваш новый начальник.

— Очень приятно, — со смущенной улыбкой кивнул Аркадий Аркадьевич. И это была сущая правда. Потому что открытое, благородно-мужественное, умное лицо нового шефа действительно произвело на него самое благоприятное впечатление.

— Вот, — сделав безнадежный жест в сторону заваленного бумагами стола, печально улыбнулся он, — пытаюсь, знаете ли, немного разобраться во всем этом беспокойном хозяйстве… — Аркадий Аркадьевич понимающе покачал головой. — Да что же мы стоим? Прошу! Прошу садиться, уважаемый…

— Аркадий Аркадьевич, — деликатно представился полковник Сошников. И не без удовольствия опустился в массивное кожаное кресло.

— Хоть об усопших, как говорится, либо хорошо, либо ничего, но я, признаться, не ожидал встретить здесь такие авгиевы конюшни, — разочарованно пожаловался, усаживаясь за стол, новый хозяин державного кабинета.

Покосившись на переполненную корзинку для бумаг, Аркадий Аркадьевич невольно усмехнулся, заметив лежавшие сверху нераспечатанные пачки тошнотворного «беломора».

— Нет, пожалуй, пора немного передохнуть… — обреченно вздохнул новый начальник. И протянув Аркадию Аркадьевичу открытую пачку «Мальборо», гостеприимно предложил: — Прошу вас, коллега…

«Похоже, мы сработаемся», — затягиваясь ароматным дымом, с облегчением подумал полковник Сошников. И, как говорили в недавнем прошлом, с глубоким удовлетворением мысленно отметил, что очередной патрон явно не стремился подчеркнуто соблюдать дистанцию. А это определенно указывало, что он был человеком нового, демократического склада.

— Сказать по правде, — откровенно признался Павел Андреевич, — новое назначение явилось для меня полнейшей неожиданностью. Я ведь, знаете ли, занимался совершенно иными делами… Но когда узнал, с какими людьми мне предстоит работать… Одним словом, дорогой коллега, мне рекомендовали вас как во всех отношениях блестящего, незаурядного профессионала… — Польщенный Аркадий Аркадьевич смущенно пожал плечами. — А поскольку мне неизбежно понадобится заместитель, то я сразу решил предложить это место вам… Надеюсь, вы не возражаете?

Аркадий Аркадьевич не возражал. Напротив, на лице его невольно просияла благодарная улыбка.

— Вот и замечательно, — обрадовался новый начальник. — Уверен, что вместе, в тесном, так сказать, контакте, мы успешно наведем порядок в этом изрядно запущенном хозяйстве… Итак, к делу!

Добрых несколько часов они самоотверженно разбирали в беспорядке наваленную на столе груду документов. И с помощью Аркадия Аркадьевича благополучно вычистили оставленные в наследство стариком авгиевы конюшни. Таким образом, начало тесного контакта без преувеличения можно было назвать успешным.

— А теперь, уважаемый коллега, — во время заключительного перекура неожиданно заявил новый начальник, — мы с вашего позволения поговорим об одном довольно щекотливом деле…

Разумеется, Аркадий Аркадьевич тотчас догадался, о каком именно деле пойдет речь, и ощутил досадное внутреннее напряжение.

Дело в том, что упомянутое дело внезапно самым непредвиденным образом застопорилось. Более того: произошел злополучный и совершенно недопустимый срыв, грозивший свести на нет достигнутые величайшим трудом скромные результаты проделанной работы. И хоть непосредственной вины полковника Сошникова в этом как будто не усматривалось, будучи ответственным руководителем операции он с затаенным волнением ежедневно ожидал последствий столь рокового провала.

А провал, судя по всему, был полным. Посланная в Швейцарию оперативная группа внезапно столкнулась с очередной хитроумной уловкой покойного «Фишера». Шифр на браслете, за которым так мучительно долго охотились полковник Сошников и его люди, оказался ложным. При детальном рассмотрении выяснилось, что этот проклятый шифр был невероятно искусно изменен каким-то незаурядным ювелирных дел мастером, и произошло это, судя по всему на одном из промежуточных этапов операции…

Аркадий Аркадьевич решительно терялся в догадках: кто мог своим оперативным вмешательством так блестяще и профессионально разрушить всю безукоризненно спланированную операцию? И что самое досадное — на долгожданно-заключительном ее этапе?!

Непосредственное участие во всем этом самой Дубровиной представлялось Аркадию Аркадьевичу весьма сомнительным. Быть может, постороннее вмешательство произошло в том промежутке, когда с нее было на время снято наружное наблюдение? Проверив эту догадку, Аркадий Аркадьевич к ужасу своему обнаружил, что, если верить документам, никакого браслета в ломбарде на Пятнадцатой парковой попросту не было! С кем же она, черт побери, там встречалась?!

Полковник Сошников уже готов был отдать приказ срочно доставить Дубровину в Москву, чтобы решительно вытрясти из нее всю правду. Но тут произошло событие, которое пролило свет на многое, очень многое во всем этом запутанном деле.

Как выяснилось, вскоре после отъезда оперативной группы, когда Аркадий Аркадьевич был всецело озабочен совершенно иными проблемами, с их подмосковной дачи была самым бесцеремонным образом дерзко похищена удерживаемая в качестве заложницы маленькая дочь Дубровиной! И произошло это буквально среди бела дня, по вопиющей халатности оперативных сотрудников. Попросту говоря, похититель, заявившись туда под видом хмельного забулдыги, невесть каким образом ухитрился мертвецки напоить орлов-оперативников, сам при этом оставшись трезвым. А остальное было уже, как говорится, делом техники. Стоит ли упоминать, какое невероятное потрясение испытал Аркадий Аркадьевич, когда поспешно проведенная дактилоскопическая экспертиза неопровержимо засвидетельствовала, что на злосчастной даче были обнаружены отпечатки пальцев… покойного Катаргина!

Это могло бы показаться невероятным, но это был факт. Благодаря удачной инсценировке своего убийства, которой полковник Сошников не столько поверил, сколько захотел поверить, подлец Катаргин благополучно ускользнул из поля зрения бдительных органов и, затаившись, весьма удачно выбрал момент, чтобы вмешаться и разрушить все их планы. Поистине это был блестящий профессионал.

Аркадий Аркадьевич, сам того не желая, проникся к нему невольным уважением.

Необходимо было срочно объявить повсеместный розыск этого хвата. Вытрясти из Дубровиной — состоял ли он с нею в сговоре. Усилить контроль на границах. И возможно, связаться с Интерполом…

Но отдать подобные распоряжения без санкции вышестоящего начальства Аркадий Аркадьевич попросту не имел права, а внезапная смерть старика связала ему руки. Таким образом, бесценное время было непоправимо упущено, и реальные шансы поймать Катаргина катастрофически таяли с каждым часом…

Сомневаться не приходилось только в одном: кто бы ни возглавил отдел после смерти старика — вина за провал операции будет неизбежно возложена на «стрелочника», каковым как ни крути, явится полковник Сошников. И узнав о вызове в державный кабинет, Аркадий Аркадьевич уже внутренне приготовился к самому худшему.

— Я внимательно изучил ваш отчет по этому делу, — многозначительно произнес новый начальник, — и обнаружил, что ваши действия были, с профессиональной точки зрения, абсолютно…

От волнения у Аркадия Аркадьевича неожиданно перехватило дыхание и мучительно защемило сердце. Но спустя миг он уже с облегчением вздохнул, не в силах поверить собственным ушам.

— …правильными! Да, уважаемый коллега. Вы действительно сделали все возможное… — однозначно подчеркнул новый хозяин державного кабинета. И невозмутимо пожав плечами добавил: — Ну, а в том, что из этого вышло, я лично склонен усматривать, так сказать, неисповедимую волю случая… Кстати, не исключено, что это и к лучшему…

Аркадий Аркадьевич недоуменно вскинул брови.

— Я не оговорился, — подтвердил Павел Андреевич. — Более того: мне решительно непонятно, ради чего необходимо было все это затевать?! Держать в постоянном напряжении такое множество людей. Проворачивать такую гигантскую работу… Ведь это, если разобраться, просто мартышкин труд! Бессмысленное разбазаривание драгоценных сил и средств. Руководящий идиотизм, так сказать… — Но тотчас деликатно поправил себя: — Впрочем, к вам, дорогой коллега, мои критические замечания не относятся.

— Простите, — осторожно заметил Аркадий Аркадьевич, — вы не могли бы пояснить?

— Охотно! — оживился новый начальник. — Изучив дело, я окончательно убедился, что упомянутую проблему можно было уладить значительно проще и быстрее! Да-да, и не затевать всю эту никчемную детективную историю… Давайте представим следующее, — продолжал он, — а именно, что мы доподлинно знаем, какого рода информацию срочно желают получить там. — Последовал презрительный жест пальцем в небо. — Своеобразную информацию, это верно. Или попросту говоря — компромат! Так в чем же проблема? Не проще ли, чем затевать всю эту волынку, без промедления воспользоваться нашими архивами?! Ведь там, смею вас уверить как специалист, находится самая любопытная информация на этих заинтересованных товарищей. Полная и всесторонняя…

— Но… — неуверенно возразил Аркадий Аркадьевич.

— Даже если допустить, что материалы наших архивов страдают некоторыми пробелами, — решительно перебил его новый начальник, — разве мы не в состоянии заполнить эти белые пятна?! Немного вдохновения и таланта, друг мой, и дело в шляпе! Уверяю вас: подлинный профессионал способен творить чудеса даже в таком щекотливом деле, как откровенное очковтирательство… Само собой, следует позаботиться о том, чтобы вся необходимая работа была проделана крайне тщательно и… Поскольку, как следует из вашего отчета, доступа к женевскому сейфу Славинского, слава Бога, нет ни у кого, — надежно перекрыть возможную утечку информации отсюда из страны. Полагаю, мы с вами поняли друг друга, дорогой коллега?

— Разумеется… — уважительно кивнул Аркадий Аркадьевич.

— Вот и прекрасно! — с облегчением заключил новый начальник. — В таком случае, товарищ полковник, — уже официально, но как-то не по-начальственному вежливо, распорядился он, — прошу вас срочно организовать всю необходимую работу и, по возможности, скорее закрыть это ненужное дело…

— Мы с вами, знаете ли, просто не имеем права распыляться на подобного рода чепуху. Да-да, коллега, — с дружелюбной улыбкой заметил новый хозяин державного кабинета. — Нас ждут великие дела! И надеюсь, что вместе мы с ними благополучно справимся…

Полковник Сошников с легким сердцем поднялся.

— Кстати, — неожиданно задержал его Павел Андреевич. — Прошу прощения за бестактность. Но я, так сказать, краем уха слышал, что вас можно поздравить с литературным успехом?

— Да… — смущенно кивнул Аркадий Аркадьевич, почему-то не испытывая ни малейшего неудобства от того, что его сокровенная тайна раскрыта. — На днях действительно вышла книжка…

— Поздравляю, коллега! — протянул руку новый начальник. — От всей души… — И с виноватой улыбкой пояснил: — Я ведь, знаете ли, тоже в свободное время сочинительствую… И вообще: почему бы вам как-нибудь не заглянуть ко мне домой? Посидим, побеседуем… А заодно познакомимся семьями?

— С удовольствием, — ответил польщенный Аркадий Аркадьевич. И спохватившись, раскрыл свою кожаную папку. — У меня тут при себе сигнальный экземпляр… Если позволите, то я хотел бы…

— Помилуйте! — не без удовольствия деликатно возразил Павел Андреевич. — Ведь он у вас, пожалуй, единственный? Впрочем, если вы настаиваете… — И, протягивая паркеровскую авторучку, с улыбкой заметил: — Но тогда уж непременно с дарственной надписью…

Аркадий Аркадьевич покинул державный кабинет, окрыленный самыми радужными надеждами. Знакомство с новым шефом оказалось не просто приятным, но приятным решительно во всех отношениях. Меньше всего он рассчитывал встретить в качестве нового руководителя отдела такого умного, обаятельного, интеллигентного человека! Межу тем, именно такой человек был здесь поистине жизненно необходим. И не только потому, что он поспешил назначить Аркадия Аркадьевича своим заместителем.

С каким виртуозным профессионализмом он нашел самое простое и верное решение этого злополучного дела! Действительно: немного вдохновения и таланта… Да ведь и ему, полковнику Сошникову, таланта тоже не занимать. Сказать по правде, подобная мысль в свое время его тоже посещала. Но предлагать старику такое неформальное решение было, несомненно, просто небезопасно.

Наконец-то можно будет свободно расправить плечи и нормально работать! Без страха, подозрительности, неуверенности. Не опасаясь ежесекундно коварного и всевидящего вероломства. Работать так, как и подобает истинному профессионалу. И при этом иметь возможность заниматься в свободное время тем, что твоей душе угодно.

С кончиной старика, похоже, навсегда отошли в небытие зловещие тени мрачного прошлого. И очень хотелось верить, что уже никогда не вернутся.

Господи, как же много у нас в России зависит от начальства! От конкретного, облеченного всей полнотою власти человека, а в сущности, от счастливой или роковой случайности… О, тяжкое бремя врожденного холопства! И угораздило же родиться в такой непутевой стране. Впрочем, если разобраться, могло б быть и хуже…

И размышляя обо всем этом, Аркадий Аркадьевич Сошников решительно шествующий по бесконечным коридорам Большого дома в свой кабинет, от восторгов от встречи с новым начальством постепенно вернулся душой к извечной и простой русской истине. А именно: как бы хорошо ни складывались твои отношения с вышестоящим начальством, на всякий случай, никогда не следует забывать о субординации и осторожной осмотрительности. Или, попросту говоря: минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…

30

За окном белели снежными вершинами горы. Дышали густым смолистым бальзамом покрывавшие их хвойные леса. Тонко тянуло медвяными ароматами отцветающих альпийских лугов. Все чаще из-за гор, волоча за собою косые сети дождя, наползали угрюмые тучи. И тогда в укрывшемся среди лесистых склонов небольшом уютном шале становилось сумрачно и уныло. От резких порывов ветра дрожали в ознобе оконные стекла. И только разведенный в камине огонь продолжал невозмутимо выплясывать свой древний языческий танец.

Одетая в модный спортивный костюм, Настя целыми днями неподвижно лежала поперек широкой постели и остановившимся сомнамбулическим взглядом часами смотрела на горы. В надетых ей на голову стереонаушниках неумолчно вибрировали волны музыкального эфира. Но эти бойкие звуки лишь мимолетно скользили поверх ее оцепеневшего сознания, не в силах затронуть его глубины — так скользит ветер по глади уснувшего горного озера.

В этом состоянии Настя пребывала уже вторую неделю — с того самого момента, когда по возвращении из банка она неожиданно заявила своим смертельно раздосадованным конвоирам, что больше не позволит им превращать себя в покорную и безответную марионетку. Она решительно потребовала доставить ее обратно в Москву, в сердцах даже влепила удивленному руководителю группы увесистую пощечину. Возник скандал, закончившийся отвратительной сценой: обаятельные молодые денди, зажав Насте рот и заломив за спину руки, повалили ее на ковер, а улыбчивая красавица-блондинка необыкновенно ловко сделала скандалистке незаметный укол. И спустя несколько минут Настя провалилась в тусклую бездну…

Она не осознавала, как ее под руки вывели из отеля и усадили в лимузин, как долго куда-то везли по вьющейся среди гор пустынной дороге. Все происходящее вокруг напоминало туманный сон, в котором Настя была лишь безучастной и покорной зрительницей. Затем ее переодели в спортивный костюм, надели на голову стереонаушники и уложили на постель в небольшой уютной комнате с косым деревянным потолком, из окна которой открывался удивительный вид на безмолвно прекрасные горы.

Каждое утро, когда действие введенного ей наркотического препарата начинало ослабевать, опекавшая Настю блондинка делала девушке очередной незаметный укол, после которого она вновь погружалась в состояние гипнотического оцепенения. Так летели дни. Сменялись рассветы и закаты. Горы за окном то купались в благодатных солнечных лучах, то затуманивались серой пеленою дождя. А Настя все лежала и лежала на постели в пахнущей старым деревом уютной мансарде. И если бы кто-то ненароком спросил у девушки, как ее зовут — она едва ли сумела бы что-нибудь на это ответить…

Был лучистый, промытый вчерашним дождем, жаркий солнечный день. Накануне, утомленный бессмысленным ожиданием, руководитель группы в очередной раз укатил в город, чтобы связаться с Москвой и решить наконец дальнейшую судьбу пленницы. Караулить Настю остались двое приятных молодых людей и улыбчивая красавица-блондинка.

Разомлевшие от безделья и жары, мускулистые Настины охранники, в одних узеньких плавках, блаженно нежились на солнышке, развалившись в установленных на террасе полосатых шезлонгах. Их неотразимая компаньонка, покинув свой шезлонг, по обыкновению отправилась купаться в поблескивавшем неподалеку, за сквозной стеною могучих сумрачных елей крошечном горном озере. Вода в нем была так пронзительно холодна, что мысль покупаться могла придти в голову разве только самоубийце. Ну, может быть, еще моржу. Но красавица-блондинка, по ее собственным словам, даже находила в этом занятии определенное удовольствие. Купалась она нагишом. И всякий раз недвусмысленно предупреждала своих спутников не поддаваться искушению сладострастного подглядывания. И плечистые молодцы на удивление всерьез воспринимали ее улыбчивые предупреждения.

— Ну и тоска… — с хрустом заломив руки за голову, уныло вздохнул один из них. — Сколько же нам тут еще торчать?

— А тебя что, в родные грязи потянуло? — иронично усмехнулся другой. — Не умеешь ты расслабляться, Санек… Дыши себе озоном да наслаждайся жизнью…

— Разве это жизнь?! — пожаловался первый, сероглазый блондин в сделанной из французской газеты бумажной панаме. — От проклятой тоски хоть в петлю… Ну никакого тебе культурного досуга. А еще заграница…

— Ну да… — язвительно усмехнулся второй, атлетический брюнет с мужественно-волосатой грудью, в жокейской шапочке и модных солнцезащитных очках. — Вечно у тебя одно на уме: забуриться в какой-нибудь гадюшник, непременно с картами да с Девочками… И стоило ради этого сваливать из вонючей Москвы? — И лениво почесав грудь, безоговорочно заключил: — Пошляк ты, Солодов… И притом неисправимый…

— Как же, станешь тут пошляком, — обиделся первый. — Вас с Кириллычем Оленька обслуживает, а мне только и остается, что глотать озон да любоваться видами… — И внезапно оживившись, с нетерпением предложил: — Слышь, Витек, может трахнем на пару эту спящую красавицу? Один хрен, валяется тут, как бревно! Не пропадать же бабе. А Кириллыч все равно ничего не узнает…

— Не положено, — равнодушно, но твердо отрезал второй. — Ты что, Солодов, приказа не помнишь?

— Да помню я твой приказ, будь он неладен… — разочарованно проворчал первый, неохотно опрокидываясь обратно в шезлонг.

— Вот и успокойся, парень.

— Как же, успокоишься, когда яйца распирает… — И покосившись на соседа, с интересом заметил: — Блин буду, что эта телка, если ее хорошенько раскочегарить, покруче твоей Оленьки будет! Слышь, Витек, может, все-таки рискнем?

Атлетический брюнет лишь презрительно усмехнулся.

— Отдышись, Санек… А то ненароком кончишь… И вообще, я в эти игры не играю, — и блаженно потянувшись, добавил: — А Ольга Васильевна, между прочим, это класс… Интересно, где она чему научилась?

— Вот мы сейчас и проверим, чего она умеет! — решительно заявил первый, вскакивая на ноги. И сбежав босиком по разогретым деревянным ступеням, развязно зашагал в сторону озера.

— Слышь, Солодов! — небрежно спихнув на затылок жокейскую шапочку, угрожающе бросил вдогонку второй. — Не буди во мне зверя!

— А чего будет? — развернувшись и уперев в пояс кулаки, вызывающе усмехнулся сероглазый блондин.

— Да ничего особенного, — с невозмутимой уверенностью пояснил атлетический брюнет в темных очках. — Просто яйца узлом завяжу…

— Тьфу!.. — раздраженно сплюнул первый и скучающей походкой направился в противоположную сторону, к пустынной горной дороге.

Между тем, где-то в отдалении послышался приближающийся гул автомобиля, надрывный, одышливый, будто машина была неисправна. Затем ее перегретый мотор обреченно взревел, забулькал и наконец заглох.

В сомкнувшейся тишине послышался ленивый окрик брюнета с террасы:

— Санек, а Санек! Поди глянь, братишка, кого там еще принесло!

— А чего глядеть! — язвительно усмехнулся блондин. — Передвижной бардак в гости приехал… — И без особого любопытства зашагал вниз по дороге и вскоре скрылся из глаз за зеленой стеной хвои.

Посередине дороги, не дотянув до укромного шале метров пятьдесят, безнадежно застыл с разинутой пастью старенький обшарпанный «шевроле», какие давала напрокат местная туристическая компания. Возле машины растерянно топтался обвешанный фотоаппаратами средних лет крепкий мужчина в неброском спортивном костюме. Судя по всему, одинокий горе-путешественник. И похоже, американец.

— Есть проблемы? — лениво приближаясь, окликнул его по-английски молодой сероглазый блондин.

Завидев его колоритную пляжную фигуру, путешественник нисколько не удивился, но напротив, призывно замахал руками.

— Привет, мистер! — воскликнул он с явным американским акцентом. И с растерянной улыбкой пожал плечами: — Моя машина… С ней что-то случилось. А я совершенно ничего не понимаю в технике! Вы не могли бы посмотреть? Я… Я заплачу! — И нетерпеливою рукой принялся расстегивать толстый бумажник.

Смерив его изучающим взглядом, подошедший блондин неприметно усмехнулся. «Сразу видно, непутевый…» — презрительно подумал он. Между тем, горе-путешественник уже тряс перед его носом новенькими зелеными баксами.

— Я преподаю в колледже! В Филадельфии, — пояснил он. — У меня дома прекрасный автомобиль. Не то, что эта старая кляча! — раздосадованный американец с отвращением пнул ногой горячее колесо «шевроле». — Но мне никогда не приходилось заглядывать ему вот сюда! Я даже не знаю, как эта штука работает…

— О’кей, мистер! — кивнул сероглазый красавчик. — Деньги? Деньги это хорошо. Одну минуту, я сейчас посмотрю… — И с непринужденной улыбкой уверенно сунул голову под капот.

В тот же миг непутевый американец, воровато оглядевшись, молниеносно полоснул его ребром ладони. И склонившийся над мотором обнаженный молодец с коротким хрипом замертво рухнул на дорогу.

Дальнейшее произошло буквально за считанные секунды. Вынув из кармана наручники, ловкий путешественник мгновенно защелкнул их на запястьях поверженного красавчика. Затем, опустившись на колено, с неожиданной сноровкой сделал ему одноразовым шприцем укол в бедро. И оттащив бесчувственное тело в высокую придорожную траву, напоследок охотничьим ножом безжалостно рассек на нем голубые стильные плавки.

— Вот так-то лучше, ядрена-матрена, — злорадно усмехнувшись, заметил путешественник на великом и могучем русском языке. — Позагорай тут маленько, пока не очухаешься… — И поправив на широкой груди японские фотоаппараты, уверенно зашагал в сторону укрывшегося за поворотом горного шале.

— Ну, чего там, Санек?! — заслышав хрустящие шаги, лениво повернул голову атлетический брюнет в шезлонге. Но тотчас нахмурился и озабоченно встал, уперев руки в бока.

— Хэлло! — приветливо помахал ему рукой приближающийся турист в спортивном костюме. И виновато улыбнувшись, развел руками: — Извините, мистер! У меня сломалась машина… Там, за поворотом! Ваш друг ее сейчас чинит… — Угрюмый брюнет в темных очках смерил незваного гостя недоверчивым взглядом. — Извините… Пожалуйста, извините, мистер! Но у меня, кажется, кончается бензин… Не могли бы вы налить мне немного?! Я вам заплачу! — И для верности показал свой плотный бумажник.

— У вас есть канистра? — недоверчиво спросил по-английски атлетический брюнет на террасе.

— Да… Конечно! — обрадовался американец. — Я сейчас принесу! — Но развернувшись на полпути неожиданно добавил: — Может быть, вы составите мне компанию, мистер? А заодно поможете вашему другу? Кажется, с моей машиной что-то серьезное… А я совершенно ничего не понимаю в технике…

Угрюмо кашлянув, атлетический брюнет в жокейской шапочке нехотя спустился с террасы и мощной уверенной поступью не спеша зашагал за горе-путешественником.

— Какие замечательные у вас места! — восторгался тот. — У нас в Америке тоже есть горы, но, конечно, не такие красивые…

И чуть-чуть помешкав, внезапно сокрушительно врезал шагавшему впереди атлетическому брюнету ребром ладони по шее. Глухо охнув, мужественный гигант тяжело рухнул на колени, а получив еще один удар, ткнулся носом в землю.

Засим последовала аналогичная операция с наручниками и одноразовым шприцем. После чего коварный автолюбитель охотничьим ножом так же распорол его плавки и зашвырнул их в сторону. И без труда взвалив на плечо тяжелое обмякшее тело, отнес его в сарай, где и швырнул на груду старого тряпья.

Не теряя времени, липовый американец пронырливо шмыгнул в небольшой деревянный дом и спустя несколько минут участливо склонился над сомнамбулически застывшей Настей.

— Привет, сестренка! — широко улыбнулся он, но улыбка тотчас слетела с его посуровевшего мужественного лица.

— Так… Ясное дело, — со вздохом покачал головою Глеб. Заметив стоявший в углу Настин чемодан, раскрыл его и, покопавшись внутри, извлек оттуда ее памятную московскую сумочку.

— Слабоват сигнальчик, — невольно усмехнулся он, выуживая из-за подкладки миниатюрный электронный радиомаячок. — Ну, да ничего… Дело свое сделал…

Собрав Настины вещи, дерзкий ловкач взвалил бесчувственную девушку на плечо и, подхватив ее чемодан, осторожно зашагал по лестнице вниз.

Но выйти он не успел. Потому что на террасе горного шале внезапно послышался недоуменный женский голос:

— Виктор! Санька! Вы где, парни?!

И тотчас входная дверь со скрипом приоткрылась, и застигнутый врасплох похититель оказался лицом к лицу с завернутой в мокрое купальное полотенце свежей и румяной красавицей-блондинкой.

Встретив ее изумленно вспыхнувший взгляд, незваный гость невольно отступил назад, в глубину просторного сумрачного холла. Поставил на пол чемодан. Успел осторожно опустить Настю в потертое кожаное кресло у камина…

Войдя вслед за ним, удивленная красавица ослепительно улыбнулась. И вдруг, сорвав с себя купальное полотенце, нагая и прекрасная, словно воинственная амазонка, молниеносно приняла боевую стойку заправского каратиста.

— Ого… — удивленно вскинул брови незваный гость. И в ту же секунду эта обнаженная молния с визгом метнулась к нему, сокрушительным ударом ноги в грудь сбила с ног и повергла навзничь, на груду с грохотом опрокинутой мебели.

Беспомощно поворочавшись среди обломков, незадачливый похититель судорожно проглотил комок и шатко поднялся на ноги.

— Неплохо, девочка, — сплюнув кровавый сгусток, глухо прохрипел он. — А ну, покажи, что ты еще умеешь…

Отскочив на середину холла, нагая фурия снова приняла пружинистую боевую стойку, изображая гибкими руками какие-то угрожающие пассы. Затем взвизгнула и, циркулем крутанувшись в воздухе, молниеносным ударом пятки едва не вышибла дерзкому самозванцу мозги.

Запрокинув голову, он шумно отлетел в угол и, впечатавшись в стену, невольно вскинул руки, защищая себя от обрушившихся на него лосиных рогов, птичьих чучел и других настенных украшений.

— Оч-чень х-хорошо, девочка, — тяжело дыша, прохрипел он, ощупью пробираясь вдоль стены в сторону окна.

Позабытая в кресле Настя равнодушно взирала на развернувшееся у нее перед глазами побоище.

Нащупав ладонью стоявшую на камине обливную керамическую вазу, незваный гость сделал еще несколько вкрадчивых шагов вдоль стены к окну и, внезапно размахнувшись, яростно метнул в изготовившуюся к прыжку обнаженную амазонку этот довольно никчемный в качестве оружия предмет, чем только разозлил свою неукротимую противницу.

Виртуозно увернувшись, она всплеснула нагой незагорелой грудью и, разворачиваясь в очередном прыжке, метнулась на обреченного злоумышленника с победным пронзительным визгом.

Но не тут-то было! Мгновенно бросившись на пол, он ловко избежал очередного сокрушительного удара, и взбешенная фурия, с неудержимой силой вломившись в широкое окно, вместе с водопадом звенящих осколков вылетела на террасу. Без промедления сиганувший вслед за нею плечистый крепыш прыжком оседлал ее распростертое на животе окровавленное тело и разящим взмахом ладони твердо поставил последнюю точку в этом непредвиденном сражении.

Затем извлек из поясного подсумка одноразовый шприц и мастерским уколом в округлое тугое бедро закрепил успех своей нелегкой победы. Надевать на израненную русалку наручники он великодушно не стал. А вместо этого на руках отнес ее к шезлонгу и бегло осмотрел кровоточащие резаные раны.

— Такая хорошая девочка, — укоризненно произнес он, вытирая платком кровь. И не обнаружив сколько-нибудь опасных порезов, со вздохом добавил: — А туда же… Драться…

Наскоро перевязав пострадавшую извлеченным из подсумка миниатюрным рулоном бинта, победитель мимоходом взглянул на часы и не без удовольствия заметил:

— Ну, вот… Покемарите на солнышке часок-другой, и будет у вас настоящий клуб натуристов…

Спустя несколько минут, с бесчувственной Настей на плече и ее зажатым в свободной руке чемоданом, он уже, как ни в чем не бывало, шагал вниз по живописной горной дороге, мимо обреченно разинувшего пасть обшарпанного «шевроле», к следующему повороту, за которым, укрывшись под ежовыми рукавицами придорожных разлапистых елей, мирно дожидалась его другая, абсолютно исправная и полностью заправленная машина.

— А горы здесь хороши, — запуская мотор, напоследок заметил он. И с явным самодовольством добавил: — Ну, очень клевое местечко… Так бы и остался, ядрена-матрена!..

31

Настя пришла в себя в уютном номере тихого отеля на берегу лазурного озера. Она узнала Вадима и даже улыбнулась ему. Но еще несколько дней пребывала в том же слегка заторможенном состоянии.

За это время успело произойти несколько примечательных событий, почти не затронувших ее сознания, — Настя в них принимала участие лишь как бессловесная статистка.

Для начала Вадим вывел ее на прогулку по живописным окрестностям чудного озера, рассказывал что-то смешное и все время шутил. Затем проводил Настю в роскошный магазин, где ее со вкусом одели во все самое модное и дорогое. Посетила она и столь же дорогой дамский салон, откуда вышла с великолепно уложенными серебристыми волосами, преобразившись в томную романтическую красавицу. И наконец, вместе с Вадимом, вырядившимся по такому случаю в шикарный стильный костюм, они как бы мимоходом побывали в том же злополучном банке, с которого без малого год назад и началась вся эта история, и, погрузившись в машину, стремительно помчались через всю Европу к Лазурному берегу Франции.

Заметно повеселевший и расслабившийся, Глеб был вполне собою доволен. Разработанный им весьма рискованный план благополучно удался. Более того: теперь у него появилась реальная возможность начать совершенно новую жизнь. И уверенно сжимая баранку, Глеб с самодовольной улыбкой предавался безудержным прекраснодушным мечтаниям. Впрочем, были они не так уж неосуществимы, как могло бы показаться на первый взгляд.

Покидая затерянное в швейцарских горах шале, где спрятали Настю, он, разумеется, не забыл основательно перетрясти вещи ее охранников и почти без труда нашел оформленный по всем правилам Настин загранпаспорт и другие необходимые документы. Отменным дополнением к паспорту были заготовленные им по Батиным каналам безупречные визы, открывавшие Глебу зеленую улицу для беспрепятственных путешествий по всей Европе. Упустившим его бойцам невидимого фронта оставалось только бессильно кусать себе локти. Ибо даже дураку было ясно, что ловить Глеба сейчас — это все равно, что искать ветра в поле.

Сказать по правде, найти и освободить Настю оказалось довольно непросто. Немало дней Глеб безуспешно колесил по пустынным горным дорогам, пока не запеленговал слабый сигнал радиомаяка. Казалось просто чудом, что эта электронная игрушка благополучно миновала все границы и не была между делом выброшена вместе со скромной Настиной сумочкой.

Ощупывая искусно запудренные синяки и шишки, украсившие его мужественную физиономию, Глеб с неизменной усмешкой вспоминал пережитое им неожиданное приключение. За свою бурную жизнь он повидал всякое. Но драться с голой девкой ему до сих пор не приходилось. Впрочем, до настоящей драки дело, к счастью, не дошло…

Если со швейцарской «опергруппой» он управился без особых проблем, то подготовка похищения Зайки стоила Глебу немало нервов и сил. Прежде всего, стерегли девочку его собственные бывшие наружники. Для того, чтобы, не раскрыв себя, успешно обмануть их бдительность, предстояло хорошенько пораскинуть мозгами. Ведь эти молодчики прекрасно знали Глеба в лицо и с глазу на глаз вполне могли опознать его под любой, самой неожиданной личиной. Но в последний момент на помощь ему определенно пришла судьба. После отлета Насти охранников на даче сменили, и Глебу почти без труда удалось запудрить им мозги своей остроумной выходкой. Единственное, что по сей день вызывало у Глеба содрогание — навязчивое воспоминание о том, как перед выходом на дело, он вынужден был, за неимением под рукой нужных препаратов, съесть целую пачку сливочного масла — надежный дедовский способ сохранить трезвость во время любой безудержной пьянки.

Теперь все это было позади. И улыбчиво поглядывая на сказочно преобразившуюся Настю, Глеб с упоением наслаждался скоростью и полнотой одержанной победы. Скоро они будут в Ницце, где Настю ожидает сразу несколько приятных сюрпризов. Кроме того, он втайне готовил ей еще один — да такой, о котором Настя, похоже, даже и в мечтах не помышляла.

Утомленная долгим и стремительным путешествием, Настя рассеяно глядела по сторонам и вдруг начала узнавать открывавшиеся перед нею незабываемые картины. Определенно, ей был знаком этот курортный город на берегу обширной лазоревой бухты, полной белоснежных кораблей и легкокрылых яхт. Эти солнечные предгорья и вьющаяся среди роскошных садов гладко поблескивающая дорога. Вот и ворота, за которыми, сладостно благоухая, пламенели безукоризненно ухоженные кусты алых роз — несомненно это была «Софи Лорен»!

Остановив машину, Вадим по-хозяйски направил на закрытые ворота руку с лежавшим на ладони устройством дистанционного управления, и вскоре они уже плавно вкатились на устроенную перед домом просторную площадку для автомобилей.

— Приехали, сестренка, — белозубо усмехнулся Вадим и лихо распахнул дверь.

Не двигаясь с места, Настя с необъяснимым волнением следила за его удалявшейся крепкой плечистой фигурой в щегольском белом костюме.

— Мадам Доминик! — по-французски позвал он, остановившись у приоткрытых дверей памятной Насте виллы. И спустя мгновение оттуда с улыбкой появилась приятная пожилая француженка в изящном переднике.

— Бонжур мадам! — обрадовался Вадим и галантно поцеловал смущенной женщине руку. — Вы сегодня просто неотразимы!

— Благодарю вас, месье Вадим, — смущенно ответила она. — Вы очень любезны…

— А где же наша очаровательная мадемуазель Зизи? — нетерпеливо озираясь вокруг, с улыбкой спросил Вадим.

— О, мадемуазель отправилась купаться со своим маленьким другом, — пояснила француженка, сделав соответствующий жест в сторону расположенного у подножия виллы небольшого тихого пляжа.

Но тут по уходящим вниз, затененным экзотической зеленью, гладким ступеням взволнованно затопали приближающиеся детские шаги, вперемежку со звонким беззаботным лаем, и вскоре на посыпанную хрустящим гравием дорожку перед домом оживленно выпорхнула Зайка, стройная, загорелая, словно маленькая креолка, с лихорадочно блестящими глазами и, увидев Вадима, радостно взвизгнула:

— Дядя Вадим!

Следом с высунутым от жары языком весело выскочил серый карликовый пудель.

— Привет, Заяц! — ослепительно улыбнулся Вадим, подхватывая девочку на руки. — А ну, догадайся, кого я тебе привез?

С волнением оглядевшись вокруг, девочка внезапно замерла, удивленно глядя на серую дядину машину, возле которой безучастно стояла необыкновенно красивая молодая тетя с серебристыми волосами.

— Не узнаешь, что ли? — недоуменно спросил дядя Вадим, опуская девочку на землю.

Заметив ее, роскошно одетая незнакомая дама с удивительно знакомым лицом невольно вздрогнула и, прижимая руки к груди, изумленно взглянула на Зайку.

Еще минуту они, будто завороженные, неподвижно глядели друг на друга. Затем, сорвавшись с места, Зайка с протянутыми руками бросилась на шею этой неожиданной тете, едва не задохнувшись от собственного восторженного крика:

— Мама!!!

— Зоя… Заинька! — всплеснув руками, испуганно воскликнула Настя. И ощутив горячий прилив в одночасье вернувшихся к ней сил, исступленно прижала плачущую девочку к груди.

Глядя на эту счастливую встречу, месье Вадим и пожилая миловидная француженка с улыбками переглянулись.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — с облегчением произнес Вадим и тотчас повторил сказанное по-французски.

— Oui… — смахнув невольную слезу, тихо ответила добрая женщина…

32

Вызолоченное солнцем море ослепительно блестело и переливалось, словно жидкое стекло.

Поднявшись на борт пришвартованного у легкого пирса большого мореходного катера, Глеб на мгновение залюбовался его стремительными белоснежными формами и, услышав приближающиеся веселые женские голоса, поспешил отнести в каюту несколько увесистых громоздких чемоданов. Через несколько минут все было уже готово к отплытию. Оставалось лишь попрощаться с милейшей мадам Доминик да поднять якорь.

Настя без сожаления расставалась со своей нежданно воскресшей сказкой. Минул почти год с тех пор, как она посетила сей райский уголок, а сколько за это время успело произойти всевозможных событий! Здесь же, под щедрым солнцем благодатного юга, все осталось по-прежнему: лучезарное море, повитый неувядающей зеленью высокий берег и вознесенная над ним великолепная вилла, райский сад, полный цветущих благоухающих роз… Не было только ее доброго волшебника — одинокого повелителя этого сказочного царства. И никогда больше не будет. А без него все здесь казалось Насте не более чем прекрасной, но безжизненной декорацией. Трогательно незабываемой и потаенно мучительной. И в последний раз оглянувшись вокруг, она без колебаний сошла вслед за дочерью по гладким разогретым ступеням к берегу и поднялась на борт белого катера, где их дожидался Вадим.

В джинсах и вылинявшей матросской тельняшке, как оказалось, его собственной, неугомонный, с ослепительной улыбкой до ушей, он выглядел очень колоритно. Сердечно расцеловал оставшуюся на пирсе смущенную француженку и нетерпеливо взлетел на застекленный капитанский мостик. Спустя мог, повинуясь его капитанской воле, катер глухо загудел, шумно закипела за кормою вода, и маленькое суденышко, уверенно рассекая лазурные волны, взяло курс в открытое море.

— До свидания! До свидания! — размахивая руками, по-французски бойко выкрикивала Зайка. И Настя с улыбкой вторила ей, провожая взглядом одинокую удалявшуюся фигуру мадам. Высокий зеленый берег, раздвигаясь вширь, уходил все дальше и дальше. И скоро уже невозможно было разглядеть ни мадам, ни растаявшей в солнечной дымке сказочной виллы.

Вдыхая полной грудью солоноватый головокружительный воздух, Настя, затенив ладонью глаза, с надеждой взглянула на открывшиеся перед нею бескрайние морские просторы. Доморощенный философ с Патриаршьих прудов предрек ей сущую правду. Куда же ведет уготованная ей дальняя дорога? В какие неизведанные дали?!

Пока Настя с Зайкой не спеша располагались в отведенной им уютной небольшой каюте, Глеб, с удовольствием сжимая в руках штурвал, стремительно гнал всецело подвластный ему белоснежный катер в открытое море. Его давнишний памятный сон, похоже, оказался вещим. Подумать только: какие удивительные чудеса творит порою с нами всеведущая судьба! И упоенный нахлынувшими на него пленительным чувством свободы и безоглядного счастья, Глеб в эти минуты вновь с особенной силой ощутил, что жизнь его действительно начинается заново, и все самое лучшее и прекрасное в ней еще впереди. И неважно, что за плечами у него сорок тягостных лет, полных опасностей и тревог, бесприютных скитаний и мучительных разочарований. Пока жива в сердце надежда — не стоит оглядываться назад! Пусть прошлое навеки бесследно растает, как тает за кормою покинутая чужая земля…

Когда в слепящей солнечной дымке затуманился и скрылся из глаз далекий Лазурный берег, Глеб значительно сбавил ход и с лукавой усмешкой взялся за трубку установленного на мостике телефона спутниковой связи. Нетерпеливым пальцем натюкал на музыкальных клавишах знакомый московский номер и, затаив дыхание, принялся ждать. А вдруг повезет?

— Алло… Слушаю! — недовольно отозвался усталый голос Сереги.

— Здорово, братишка! — обрадовался Глеб. — Не узнаешь?!

— Глеб? — изумленно переспросила трубка. — Ты?! — и тотчас послышался облегченный вздох. — Стало быть, оторвался, волчара… Ты откуда, если не секрет?

— Да вот, по случаю подлодку угнал в Средиземном море, — невозмутимо ответил Глеб. — Сейчас готовлюсь к погружению, ха-ха…

— Ну, да, — недоверчиво усмехнулся Серега. — Хватит заливать-то!

— Еще чего — заливать… Ты же меня знаешь!

— Так ты чего, правда за кордоном?! — настаивала трубка. — А эта… Ну, как ее… Тоже с тобой?

— Где же ей еще быть? — самодовольно усмехнулся Глеб. — Море, я тебе доложу, тут просто класс! Райская жизнь, ядрена-матрена…

— Слышь, браток, — со вздохом заметил Серега, — ты что же, насовсем, выходит, с якоря снялся?

— Сплюнь, дурья голова! — решительно заявил Глеб. — Как же я без вас-то, соколики мои ненаглядные?! Одним словом, помотаюсь маленько по белу свету, подивлюсь, как там люди живут — и домой!.. Тоже придумал — насовсем…

— Ты уж смотри, — потеплев, улыбнулся Серега. — Старых друзей не забывай…

— Слушай, братишка, дело у меня к тебе есть, — озабоченно начал Глеб. — Позвони Бате… Скажи, мол, полный порядок в танковых войсках… Ну, а я ему, как все маленько поутихнет, потом откуда-нибудь звякну… По рукам?

— Ладно, — отозвался Серега. — Ты только не суетись там, путешественник. Семь футов тебе под килем!.. Слышь, старик, тут у меня Маринка трубку вырывает. Совсем осатанела баба… Так что я не прощаюсь… — И тотчас послышался взволнованный женский голос.

— Здорово, сестренка, — расплываясь в благодушной улыбке, обрадовался Глеб. — Как дела?.. Да лучше всех! Чего и вам желаю!

Разговор давно закончился, а Глеб, сжимая в одной руке штурвал, а в другой переносную телефонную трубку, продолжал с задумчивой улыбкой следить за стремительным полетом окруживших катер крикливых чаек. Потом вздохнул и, деловито кашлянув, принялся набирать другой, непривычно длинный номер. Не прошло и минуты, как ему приветливо ответил удивительно близкий мелодичный женский голос.

— Доброе утро, мисс, — переходя на английский, уверенно начал Глеб. — Вы не могли бы пригласить к телефону одного из ваших сотрудников? Мне нужен мистер Юрий Ильинский… Да-да, он родом из России…

— О, мистер Джордж Илински? — весело защебетала трубка. — Да, он у нас работает… Сожалею, мистер. Его сейчас нет. Вы могли бы перезвонить минут через тридцать? Но еще лучше, если вы оставите мне ваш номер телефона… Да! И мистер Джордж позвонит вам как только придет. О’кей?

— О’кей, мисс! — усмехнулся Глеб. — Записывайте… Кто звонил? — невольно повторил он следующий вопрос. — Передайте мистеру Илински, что с ним будет говорить его дочь…

— О! — с интересом заметила молоденькая секретарша. — А я и не знала, что у Джорджи есть еще дети… Извините, мистер, а вы…

— Я друг его дочери, — невозмутимо ответил Глеб. — О’кей, мисс! Благодарю вас. Мы будем ждать…

И с облегчением положил трубку.

Между тем на палубе появились одетая в белый открытый сарафан улыбающаяся Настя и поскакушка Зайка в цветастом купальнике. Следом, распугивая чаек пронзительным лаем, выскочил и заметался по катеру маленький забияка Томми.

Блаженно потянувшись, Глеб на время заглушил мотор и решил, что пришло время раз и навсегда покончить с опостылевшим прошлым.

Придерживая рукой развевающийся сарафан, на мостик с недоуменной улыбкой заглянула Настя.

— Что-нибудь случилось? — спросила она. — Почему мы остановились?

— Заходи, сестренка, — напустив на себя загадочный вид ответил Глеб, открывая извлеченный из банковского сейфа внушительный дипломат. — Думаю, тебе это тоже будет интересно…

И пока Зайка нежилась на солнышке, они ненадолго уединились на капитанском мостике.

— Господи… — выдохнула Настя, с изумлением глядя, как небрежно Глеб выгребает из дипломата на столик бесчисленные пачки американских денег. — Что это?!

— Да так… Пустяки! — невозмутимо отмахнулся Глеб. — А вот это уже интересно.

На дне дипломата оказались аккуратно разложенные по прозрачным пластиковым палкам разнообразные документы, письма, фотографии; аудио- и видеокассеты, а также целая коробка компьютерных дискет.

Вставив одну из них в стоявший тут же бортовой компьютер, Глеб бегло затеребил по клавиатуре ловкими пальцами, и на светящемся голубоватом экране тотчас побежали быстрые строчки.

Присмотревшись к ним, Настя с удивлением разобрала мелькавшие среди бесконечного потока информации знакомые имена весьма известных партийных и государственных деятелей, крупных банкиров, промышленников, политиков, навязшие у всех на слуху во время прошлогодней предвыборной компании. И пораженная внезапной догадкой, с тревогой спросила:

— Вадим Николаевич, это…

— Верно, сестренка, — мимоходом кивнул он, всецело погруженный в изучение компрометирующих материалов, к сбору которых тоже имел самое непосредственное отношение.

Бегло просмотрев некоторые документы, Настя с отвращением обнаружила неопровержимые доказательства некогда совершенных этими людьми хитроумных финансовых махинаций, обмана, подкупа, мошенничества. Казалось, не было такого преступления, которое они побрезговали бы совершить ради своих корыстных интересов. И рассеяно перетасовав запечатленные на глянцевитых снимках самодовольно-наглые физиономии сановных проходимцев, Настя со вздохом поднесла руку к груди и обреченно закрыла глаза.

— Какая мерзость… — сдавленно прошептала она. — Господи, а я и не знала…

— Это жизнь, сестренка, — угрюмо заметил Глеб, на которого тоже произвела впечатление вопиющая глубина этой неизменно скрываемой от посторонних глаз грязной правды. — Это жизнь… Где деньги — там и власть. А где власть — там и преступление… Ничего не поделаешь, таков извечный закон жизни… Думаешь, только у нас так? Да во всем мире такие вот неподсудные подонки потому и щеголяют в белых перчатках, чтобы никто не заметил, что у них руки в крови! А уж если кому вздумается покопаться в их грязном белье… — Глеб безнадежно вздохнул. — Одним словом: «Кто осмелится сказать солнцу, что оно лживо?», как говорили древние римляне… А тому, кто сам себе солнце — уже нет дела до собственной тени… Так-то, сестренка. И забудем об этом…

И с раздражением выключил компьютер.

Обратив задумчивый взгляд в сияющую морскую даль, Настя думала о том, что невольной причиной обрушившихся на нее несчастий, была вот эта, сокрытая в сейфе швейцарского банка ужасная правда. Как неправильно, порочно устроена жизнь, если хуже всех приходится в ней людям добрым и чистосердечным, наивно мечтающим жить в мире со своей совестью и другими людьми, но бессильным в одиночку противостоять стихийному напору властвующего в мире слепого зла… Думать обо всем этом было горько и противно. Пожалуй, и в самом деле лучше забыть. Забыть и попробовать вновь улыбнуться живому и лучезарно-доброму солнцу.

— Что… Что вы намерены со всем этим делать? — тревожно спросила Настя, глядя, как Вадим с отвращением сложил документы и дискеты обратно в дипломат и, захлопнув его, решительно взялся за ручку.

— Что делать? — язвительно усмехнулся он. — Сейчас увидишь!

И выйдя на палубу, размахнулся и швырнул тяжелый дипломат далеко в море…

— Ну, вот, сестренка, — с заметным облегчением улыбнулся он. — Довольно с нас чужих грехов! Со своими дай Бог разобраться… Все равно: в этой жизни или на небесах, каждый получит то, что заслужил! Верно?

— Верно, — с печальной улыбкой тихо ответила Настя.

— Вот и славно, сестренка! — обрадовался Вадим, вновь запуская мощный мотор покачивающегося на волнах белоснежного катера. — Жить надо так, чтобы не было мучительно больно… — Ни тебе, ни от тебя… А остальное — как Бог даст! Так-то, сестренка… — И лихо переложив штурвал, стремительно помчался по вызолоченному солнцем морю, вдрызг рассекая набегающие встречные волны.

Глядя в открытое мужественное лицо Вадима, на его полную уверенности и силы плечистую фигуру, Настя невольно поблагодарила судьбу за то, что ей наконец посчастливилось встретить такого искреннего и отважного человека. Верного друга и настоящего мужчину. Оказалось, такие еще встречаются на белом свете, хотя и довольно редко. От бодрящих порывов тугого соленого ветра, от ликующего солнечного света в незамутненной лазури небес, от пронзительного чувства необычайной легкости и свободы настрадавшееся Настино сердце внезапно наполнила безудержная детская радость. Захотелось танцевать, смеяться, петь! И верить — верить всей душою, что все горькое и мрачное в ее жизни навсегда осталось позади. Что ждет ее дальняя и светлая дорога. И кто знает — быть может на этой прекрасной дороге она больше не будет так одинока…

Со смехом подставляя лицо летящим навстречу сверкающим брызгам, Настя, воскресшая и счастливая, застенчиво покосилась на Вадима и почему-то спросила его:

— Вадим Николаевич! Вадим! А вы всех женщин называете — сестренка?

— Нет, — белозубо усмехнулся он. — Только хороших! А с плохими я не вожусь… — И невольно кашлянув, смущенно добавил:

— Вообще-то меня Глебом зовут… А Вадим — это вроде как легенда…

Настя изумленно вскинула брови и тотчас лукаво улыбнулась.

— А я Настя… Анастасия, — в шутку представилась она. — Будем знакомы, Глеб!

— Будем, сестренка! — с радостью воскликнул он.

— А откуда вы родом? — осторожно поинтересовалась Настя.

— Воронежский я… Хутор наш звался Раздольный. Только сейчас ничего от него не осталось… Родители померли. Друзья разъехались кто куда…

— И конечно, служили в армии?

— Ясное дело, служил, — пожал плечами Глеб. — В спецвойсках! А теперь вот уволен за ненадобностью…

— А живете вы где? — с интересом допытывалась Настя.

— Да где придется! Я ведь, сестренка, птица вольная… Куда захочу — туда и лечу…

— Так вы что же, — сочувственно вырвалось у нее, — совсем один?!

— Ну, это как сказать! — с усмешкой прищурился Глеб. — Раньше был один, а теперь как будто не совсем…

Почувствовав, что краснеет, Настя смущенно отвернулась к морю. Это могло бы показаться странным, но и она испытывала в эти минуты то же самое. А может, так и должно быть?

— Мама! Мамочка! Дядя Вадим! — спохватившись, воскликнула загоравшая на корме Зайка. — Там дельфины! — И вскочив на ноги, бойко прискакала на капитанский мостик. — Смотрите, они нас догоняют!

— Это к счастью, — загадочно произнес Глеб, любуясь волнообразным полетом скользящих по обоим бортам катера лоснящихся морских красавцев.

— А почему, дядя Вадим? — не унималась Зайка.

— Потому, что кончается на «у»! — передразнил ее Глеб. — А вообще — старинная морская примета!

Порезвившись вокруг, веселая стайка дельфинов постепенно отстала и вскоре скрылась из виду.

— А куда мы поплывем, капитан? — зорко всматриваясь вдаль, беззаботно спросила Зайка.

— Куда глаза глядят! — с улыбкой ответил Глеб, поворачивая штурвал. — Земля, Заяц, такая большая!..

— А можно мне попробовать? — внезапно спросила Настя и робко положила руки на штурвал.

— Валяй, сестренка, рули! — отступив немного назад, задорно отозвался Глеб.

Приняв на себя небольшое штурвальное колеса, Настя восторженно обернулась через плечо и, встретив улыбающийся взгляд Глеба, смущенно опустила длинные ресницы.

— Держи крепче, сестренка… — дрогнувшим от волнения голосом мягко произнес он. — И гляди в оба!

И в тот же миг Настя, вздрогнув от неожиданности, ощутила, как его горячие крепкие руки уверенно легли на штурвал поверх ее рук, и с замирающим сердцем почувствовала на своей шее волнующее дыхание Глеба. Но не отстранилась и не отступила. А напротив — доверчиво прильнула спиной к его могучей широкой груди и мягко запрокинула голову ему на плечо.

Поминутно ожидая телефонного звонка, Глеб, охваченный не испытанной доселе полнотою чувств, наклонился к ней, встретив полный доверчивой нежности лучистый взгляд Насти…

Как это было упоительно и прекрасно — чувствовать себя единым целым с открывшим тебе свои объятия и душу сильным искренним человеком! Никогда прежде Настя не испытывала ничего подобного. Единственное, о чем ей оставалось еще мечтать — это чтобы так продолжалось вечно. Чтобы никогда не кончалось это чудесное солнечное плавание и вовек не разомкнулись их сплетенные воедино трепетные руки…

Эпилог

И вновь пожаром заполыхало над Москвой бабье лето. В багрец и золото разукрасились ее парки и бульвары. Заалели закаты. Закружилась паутина. Новым блеском просияли маковки старинных церквей. Умиротворением и грустью дышало в неподвижном воздухе остывающее эмалево-голубое небо. Последним теплом согревали беспокойные человеческие души восковые солнечные лучи.

В один из таких проникновенно чудных сентябрьских дней в своей московской квартире самозабвенно, по русскому обыкновению, пил водку одинокий и несчастный немолодой мужчина. Был он основательно небрит и одет чрезвычайно неопрятно. Столь же неопрятно выглядела и его запущенная квартира. И нужно было хорошенько присмотреться, чтобы узнать в этом опустившемся, безнадежно спивающемся человеке бывшего преуспевающего сотрудника престижных фирм, а также неизменного любимца прекрасных дам Константина Сергеевича Квашнина.

А как же открывавшиеся перед ним безоблачно радужные перспективы? Как же пламенная любовь той, которой он безраздельно отдал свое нежное преданное сердце?

Увы — обо всем этом лучше было не спрашивать Константина Сергеевича. Ибо открывшаяся со временем неизбежная правда оказалась на поверку столь неприглядной и прозаичной, что рассказывать об этом было не только тяжело, но и совершенно излишне. Одного взгляда на нынешнее состояние вчерашнего баловня судьбы было, в сущности, вполне довольно, чтобы постичь всю горечь постигшего его разочарования.

В одночасье лишившись работы и многообещающих связей, Константин Сергеевич жил исключительно тем, что постепенно распродавал свои вещи да ежедневно лечил душу единственным подобающим случаю целебным средством. Накануне ему посчастливилось выгодно продать за полцены купленный полгода назад новенький цветной телевизор. Эта удачная сделка сулила Константину Сергеевичу еще неделю-другую спасительного забытья в тиши его опустошенной квартиры, под вечерний звон дребезжащих пустых бутылок.

Нынче поутру, отправляясь по обыкновению в ближайшую «аптеку», куда регулярно наведывались такие же одинокие и несчастные страдальцы, Константин Сергеевич неожиданно вспомнил, что сегодня у его бывшей жены, помнится, был день рождения! Но это случайное открытие не только не порадовало его, а напротив, повергло в еще большее уныние.

Вернувшись домой с двумя бутылками водки, дешевым батоном и скудным довеском вареной колбасы, он невольно взялся за старые семейные фотоальбомы, куда давненько не заглядывал, и всецело предался ностальгическим воспоминаниям.

Неужели когда-то у него действительно была молодая красивая жена, любимая дочь, скромная семейная жизнь, для сохранения которой он сделал так непростительно мало. Более того: безоглядно разрушил все своими собственными руками! Поистине, если бы не эти трогательные семейные фотографии, Константин Сергеевич мог бы решить, что все это был сон. Чудесный и обманчивый, как само неуловимое счастье.

Потом он взялся зачем-то любовно перебирать оставшиеся после развода забытые Настины вещи, с умильной улыбкой разглядывал их, роняя скупые пьяные слезы.

Внезапно в дальнем углу захламленного платяного шкафа Константин Сергеевич с удивлением обнаружил завернутый в пожелтевшую газету высохший букет цветов. Кажется, когда-то это были розы. Тот самый загадочный букет, который Настя привезла из своего заграничного путешествия. Не приходилось сомневаться, что теперь он так никогда и не узнает: кто же ей эти цветы подарил. А впрочем — не все ли равно…

Пыльный и колючий высохший букет скорее походил на веник. И чтобы не поранить руки, лучше всего было просто оставить его в газете и сунуть в мусорное ведро. Но вместо этого Константин Сергеевич невесть почему вдруг наполнил водой чудом уцелевшую цветочную вазу и бережно опустил туда свою находку.

И произошло необыкновенное! Прежде чем рассыпаться в прах, хрупкие почерневшие бутоны, казалось, на мгновение ожили. И по квартире явственно разлился их нежный, сладостно тонкий аромат…

Потрясенный до глубины души, Константин Сергеевич долго неподвижно сидел на кухне перед мертвым букетом, не зная, верить ли в то, что совершилось только что у него на глазах. С краем наполнив давно не мытый стакан, он нетерпеливо выпил. И задумчиво качая головой, произнес с туманной улыбкой:

— Да… Это какое-то невозможное… Просто исключительное чудо!

Эта история начиналась как современная сказка о Золушке. Дивный сад в Ницце, на террасе роскошной виллы он и она… На память о неземной любви героине остался таинственный браслет с изображением семи фаз луны. Но луна жестока, и талисман обернулся проклятием… Браслет — ключ к разгадке политических тайн — превратил жизнь героини в настоящий кошмар: слежка, обыски, милиционеры и наемные убийцы, похищение ребенка и шантаж. За дело берется частный детектив…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Алексей Мысловский
Операция «Анастасия»

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог