Серебряные крылья

СЕРЕБРЯНЫЕ КРЫЛЬЯ

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Полковника Бирюлина вызвали к генералу Барвинскому.

— Владимир Иванович, ты что-нибудь слышал о сверхзвуковом истребителе-бомбардировщике?

— Имеющий уши да слышит, — ответил Бирюлин.

— Ну и как? — Генерал изучающе посмотрел на командира полка: ни один мускул не дрогнул на бесстрастном худощавом лице Бирюлина; он сдержанно произнес:

— Бомбардировщик есть бомбардировщик.

— Спасибо за откровенность. Удивительная преданность «ястребкам». Но спешу успокоить: машина вполне пилотажная.

— Верю. Но мне-то до нее какое дело?

— А такое — будешь переучиваться.

— Я?

— Твой полк. — Генерал прошелся по кабинету маленькими твердыми шажками. — Готов?

— Приказ есть приказ.

— Приказа пока нет. Но скоро будет. — Барвинский присел с ним рядом. — Владимир Иванович, не надоело еще летать?

Бирюлин задумался.

Ему нравился Барвинский — коренастый, невысокого роста, энергичный, с умным взглядом темных живых глаз. Нравился за деловитость и даже за резкость. И хотя генерал был порой сурово требователен, может быть, даже излишне требователен, Бирюлин по собственному опыту знал, как важна эта требовательность в современной армейской действительности, не говоря уж о войне…

В годы Великой Отечественной Барвинский был командиром полка, командовать которым выпало Бирюлину уже в мирные дни.

— Устал? — напомнил о себе генерал.

— Не представляю жизни без полетов.

— Верю, по себе знал. Ты, кажется, пятый десяток разменял?

— Сорок четвертый пошел, — улыбнулся Бирюлин.

— Годы идут. Иной раз подумаешь: а жил ли? Я уже и дедом стал, а жизнь пронеслась, как метеор.

— Внук? — поинтересовался Бирюлин.

— Внучка. Забавная такая девчушка! Увидит самолет в небе, ручонку вверх и кричит: «Деда, деда полетел!» Прохожие улыбаются: «Молодой у тебя дед». — Генерал снова испытующе посмотрел на Бирюлина. — Не пойму, что нас удерживает в армии?

— Привычка, — пожал плечами Бирюлин.

— Брось! Тебя-то я знаю: ты командир думающий. Твой полк у нас в числе лучших.

— И все же привычка, — повторил Бирюлин. — Не могу я без авиации. День не побываю в полку — все сердце изноется: так и кажется, что они там без меня что-нибудь натворили. Вот и сейчас все мысли там…

— Ну, добро. Да, забыл: я тебе из другого полка новеньких подбросил. Лихие ребята. Поезжай. Жди приказа.

…В купе было пусто. Бирюлин вытащил из портфеля синий спортивный костюм, переоделся. Военную форму аккуратно, чтобы не помялась, уложил на верхней полке, прикрыл сверху газетой.

На перроне шла обычная перед отправкой поезда сутолока с чемоданами и узлами спешили запоздалые пассажиры; лавируя между ними, катили нагруженные тележки носильщики; люди, прощаясь, целовались, смеялись, плакали. Проводники приглашали в вагоны отъезжающих; девчата и ребята в защитных штурмовках, сбившись в кружок, задорно пели какую-то студенческую песню.

Бирюлин приоткрыл фрамугу: очень уж надымил папиросой. «А без попутчиков скучновато будет», — подумал он.

Но в это время в купе с шумом вошли два летчика. Сразу стало тесно и оживленно. Почти весь проход между полками занял высокий плечистый черноглазый лейтенант. Его товарищ рядом с ним выглядел как подростом худенький, белобрысый, со взъерошенной челкой. А задорно вздернутый нос придавал ему залихватость: в зеленых глазах так и прыгали бесенята.

— Простите, папаша, за вторжение. Уплотнимся? — одарил обворожительной улыбкой Бирюлина белобрысый лейтенант.

— Уплотнимся, сынок, — в тон ему ответил полковник.

Молодые офицеры споро разложили по местам свои чемоданы.

— Далеко ли путь держите, папаша? — все так же учтиво осведомился белобрысый.

Бирюлин назвал город, куда ехал.

— Выходит, нам по пути!

— По пути! — весело отозвался Бирюлин. Его начинала забавлять встреча с этими славными, симпатичными лейтенантами, конечно не подозревавшими, что худощавый человек в спортивном костюме, «папаша» — полковник, командир авиационного полка.

Блестящие лакированные козырьки, желтые «крабы» на фуражках, неокрепшие голоса, в которых еще не хватает командирского «металла», но держатся парни непринужденно, с бывалинкой и бравадой. Наверное так же выглядел в пору своей молодости и он сам, Бирюлин, да война быстро сбила с него все наносное.

— В отпуск или на новое место службы? — поинтересовался он.

— Да как вам сказать… — многозначительно ответил белобрысый, давая понять, что с незнакомыми людьми распространяться он на эту тему не собирается.

Бирюлин подумал: не те ли это молодые летчики, о которых ему сегодня говорил генерал Барвинский? Если «те» — тогда есть смысл повнимательней приглядеться к ним: все-таки работать придется вместе. Но вспомнил, что на нем не привычная полковничья форма, а всего-навсего спортивный костюм, — с таким они не захотят говорить о службе. Сам военный — понимает. Чтобы не стеснять их, Бирюлин вышел покурить в коридор.

Грохочущие колеса на бешеной скорости несли поезд. Бирюлин любил дорогу. Может быть, с того времени, когда его, семнадцатилетнего паренька, впервые протяжный гудок паровоза позвал в первую дорогу — дорогу войны… И сколько их было потом в жизни, этих дорог!

А теперь жена кое-когда и ворчит: «И когда только из этой дыры выберемся? Пора и о детях подумать». — «Что дети! Вадим в летное училище пойдет. Вон какой он у нас парень! Самолетами бредит! Все книжки, какие есть про авиацию, перечитал. А Динка… та пускай пока школу заканчивает». — «Я не о том, Володя! Не видели они у нас с тобой ничего, кроме гарнизонов. Не современные какие-то…»

И тогда Бирюлин искренне взрывался:

«Несовременные? Это Вадим-то? Лучший математик в школе? Или Динка? Ее стихи даже в «Юности» напечатали! Мудришь ты что-то, жена», — веско заключал Бирюлин.

И снова дорога…

Когда Бирюлин вернулся в купе, лейтенанты сидели за столиком и о чем-то возбужденно спорили. При его появлении они умолкли.

— Помешал?

— Что вы, папаша! — ответил белобрысый лейтенант. — Мы с Эдом, Эдуардом, — поправился он, — гадали, что нас ожидает в новых краях. А ожидает нас несладкая жизнь кадровых офицеров.

— Но вы, насколько я понимаю, сами выбрали эту несладкую жизнь?

— Сами-то сами, но пожить-то хочется ярко. Ведь жизнь летчика коротка, как платье балерины…

— Зачем же вы тогда выбирали летное? — вежливо осведомился Бирюлин.

Белобрысый лейтенантик снисходительно посмотрел на него и хмыкнул:

— Не понять вам этого…

— Ну почему? — Бирюлин едва не рассмеялся.

— Помните «Песню о Соколе»?

— «Рожденный ползать — летать не может»?

— Угадали. — Он отвернулся к окну.

Но Бирюлина уже по-настоящему задело. «Парень, видно, с характером, однако заносит его», — подумал он.

— Не знаю, как звать вас…

— Лейтенант авиации Валентин Зацепа! — шутливо вытянулся офицер.

— Лейтенант авиации? — удивился Бирюлин. — Разве есть такое звание? Я понимаю, генерал-лейтенант авиации или генерал-полковник авиации…

— А у меня, папаша, дальний прицел.

— Если дальний, тогда лады, — улыбнулся Бирюлин. — А насчет платья балерины… Ну и сравненьице…

— А разве не правда? Не зря же нам идет выслуга год за два. На острие ножа танцуем.

— Вы любите красивые сравнения.

— О нашей работе надо говорить только красиво. Да что там! Мы живем мало, седеем рано. Эд, наклонись. Видите, следы жизненных потрясений?

— Да ладно тебе! — отмахнулся от Зацепы рослый его товарищ, на пышной черной шевелюре которого действительно пробивалась седина. — Это у меня по наследству. И знаешь, хватит трепаться. Давай-ка на боковую.

В город поезд прибыл утром. Лейтенанты, схватив чемоданы, заспешили к выходу. Бирюлин собирался не торопясь и посмеивался, представляя, какими растерянными будут выглядеть молодые офицеры, когда в «папаше» узнают командира полка. Он почему-то был уверен, что это те самые молодые летчики, которых откомандировал в его полк генерал Барвинский. Надев форму, он медленно, словно сожалея, что окончена дорога, сошел со ступенек вагона на перрон. Постоял, проводил погрустневшим взглядом уходящий поезд, выкурил папиросу и хотел было идти, как увидел водителя своей машины.

— Рязанцев, а вы почему здесь? За кем приехали?

— За вами. Подполковник Будко прислал.

«Ай да комиссар, ну спасибо!» — подумал Бирюлин, тронутый заботой своего замполита.

Они вышли на привокзальную площадь и направились к зеленому газику, приютившемуся в стороне от автобусной остановки. И тут Бирюлин заметил своих попутчиков. С хмурым видом стояли лейтенанты в самом конце автобусной остановки.

— Товарищи офицеры! — окликнул их Бирюлин. — Садитесь, подвезу. Нам, кажется, по пути.

Лейтенанты ошарашенно уставились на него. Зацепа даже рот раскрыл от удивления, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. На плечах «папаши» — полковничьи погоны, а на груди такой же крылатый значок военного летчика, как и у них, только с цифрой «один» — первый класс.

— Что же вы стоите? Вам ведь в авиагородок?

— В авиагородок, — сконфуженно промямлил Зацепа. — Извините, товарищ п…полковник… за «папашу».

— Ничего, свои люди — сочтемся, — будто не замечая крайнего смущения офицера, ответил Бирюлин. — А ваш товарищ мне так и не представился.

Высокий летчик выгнул грудь и кинул руки по швам:

— Лейтенант Фричинский!

— А я командир авиаполка Бирюлин. Прошу в машину!

Смущенные офицеры юркнули на заднее сиденье, и водитель включил скорость. Навстречу понеслись деревянные дома; над домами горбатились плюшевые зеленые сопки, густо покрытые лесом.

— Как вам наш город? — обернулся Бирюлин к офицерам.

— Ничего деревенька.

— Не деревенька, а поселок городского типа, — поправил он. — Зато какая здесь тайга!

Машина полазила по узким кривым улочкам, попрыгала по выбоинам и ухабам и вырвалась наконец на ровный асфальт тракта. Засвистел ветер. Мимо понеслись придорожные кусты орешника и шиповника, а за ними, ощетинившись в небо, возвышались темно-зеленые ели и пихты, пышные могучие кедры. И лишь изредка мелькали среди них нарядные белоствольные березки, изумрудные осины.

Тайга… Бирюлин вдыхал полной грудью терпкие хвойные, волнующие запахи и жадно вглядывался в чащобу леса, Раньше, когда еще был рядовым летчиком, он на целый день уходил в тайгу, бродил с ружьем за плечами, наслаждаясь свободой и одиночеством, но с каждым годом все реже и реже становились его встречи с природой: служба. Теперь оставалось только завидовать другим.

Лейтенанты сидели притихшие.

«Пускай казнятся, — улыбался про себя Бирюлин. — Впредь будет наука».

Машина свернула с тракта и покатила по узкой бетонной дороге, забираясь в глубь тайги.

Бирюлин не уставал любоваться исполинскими тополями — казалось, под самым небом сплели они свои густые косматые кроны, — островерхими елями, с колючих веток которых седыми бородами свисал мох. Ярусом ниже ютились осины, березы, клены. А еще ниже — заросли орешника, колючей аралии, калины, дикой смородины. И все это в хаосе и беспорядке перевито, переплетено, опутано лианами дикого винограда, кишмиша, лимонника. Густые травы в рост человека довершали живописную картину тайги. Но особенно хороши были опушки. Там, где солнцу доступно, медно горели краснощекие саранки, глянцем отливали синие лилии, желтым многоточием рассыпались среди травы кукушкины слезки. Кое-где, в низинах, рыжели толстые, точно из металла кованные, высокие листья черемши, уже успевшей отцвести.

Неожиданно из-за поворота вынырнул шлагбаум с надписью на арке: «За нашу Советскую Родину!». Это и был тот авиагородок, где когда-то начиналась командирская юность Бирюлина. Теперь молодые лейтенанты пойдут его путем.

Городок как городок, чистенький, аккуратный. Улицы и тротуары покрыты асфальтом. Дома деревянные, потемневшие от дождей. Лишь дальше, за стадионом, желтеет единственное каменное здание, за которым угадывается аэродром. Показалась башня командно-диспетчерского пункта, антенна радиолокатора, высокие серебристые хвосты истребителей.

— Домой или в штаб? — спросил солдат-водитель у Бирюлина.

— В гостиницу.

У одного из деревянных домов водитель остановил машину.

— Гостиница, — иронически произнес он.

Бирюлин искоса взглянул на него:

— Вы откуда призывались, не из Москвы, случайно?

— Из Москвы. Работал там на такси.

— Оно и видно.

Бирюлин приказал ему ждать и раздраженно хлопнул дверцей. Хотелось приободрить новеньких, показать, что не все так скучно в авиагородке, как они, наверное, предполагает, а водитель своей неуместной иронией все испортил.

Приехавших ласково встретила дежурная — чернявая женщина лет пятидесяти. Она сидела за уютным столом, на котором, домовито посапывая, закипал самовар. На стене висели ключи с номерками; чуть выше — тикали старенькие ходики.

Женщина отложила в сторону вязанье, поднялась навстречу, вглядываясь.

— Батюшки, каки молодцы к нам пожаловали! С прибытьицем вас!

Руки у нее были пухлые, набрякшие, добела изъеденные щелочью — немало успели поработать в жизни, — и голос певучий и добрый. То, с каким радушием произнесла женщина: «С прибытьицем», и то, как совсем по-деревенски шумел самовар, и этот недовязанный шерстяной носок на табурете, и приятная чистота в прихожей — все это словно перенесло Бирюлина на много лет назад, в родную хату. Точь-в-точь такой же была встреча в давнем сорок пятом, когда, во фронтовой гимнастерке, со сверкающими орденами, взбежал он на крыльцо и распахнул дверь, радостно, торжествующе. Мать вязала шаль; как сидела — так и выронила вязанье. «Батюшки, сынок вернулся!» — выдохнула она, еще не веря глазам, а лишь почувствовав сердцем.

Потом она суетилась по горнице, собирая на стол, а отец и сын, дымя зверским самосадом, вели неторопливый разговор о минувшей войне. Выбивая трубку о деревянную ногу (еще в германскую войну схлопотал ее), отец рассказывал невеселые деревенские новости. Редко какой двор не посетила черная весть. Колхоз зачах, поднимать надо, а мужиков-то — раз, два и обчелся: он, безрукий Макарыч, припадочный Авдейка да хромой Пантелеймон (тоже после первой мировой на деревяшке ковыляет). Почитай, одни бабы колхоз тянули. Бабы да подростки.

«А Валька, дочка Макарыча, дня не проходило, чтобы к нам не наведалась, — хитровато ухмыльнулся отец. — Небось помнишь ее? Такая рыженькая. Теперь — куда там! — заневестилась девка. Письма, что мы на фронт тебе отписывали, она сочиняла».

Весь вечер отец и мать наперебой расхваливали достоинства Макарычевой дочки, словно сын для того только и вернулся домой, чтобы немедленно на ней жениться. А он лукаво щурился, набивал самосадом трубку, погружая ее в вышитый кисет, который ему под большим секретом перед отправкой на фронт подарила та самая рыженькая Валька. Сейчас уже невеста…

На следующей неделе, к величайшему удовольствию родителей, Владимир объявил: «Идемте свататься к Макарычевой дочке». А еще через две недели огорошил их: надо уезжать на новое место службы, на Дальний Восток.

«Рази без ей-то, без армии, нельзя? — жалобно всхлипывала мать. — Чай, война-то кончилась». «Ну, женщины! — кипятился отец. — Не понимают, что армия нам во как нужна! Хватит, обожглись! — И, обращаясь уже к сыну, тихо просил: — Ты, сынок, тово… осторожнее там, в небе-то. На земле и то спотыкаются…»

И вот теперь он, Владимир Иванович Бирюлин, бывалый летчик, воспитавший за свой век немало воздушных бойцов, — командир авиационного полка. И вместе с ним все трудности армейского быта делит Макарычева дочка — Валентина Сергеевна. И дети уже повырастали, скоро в самостоятельный полет пойдут…

— Привечай, Никифоровна, соколиков, — весело сказал Бирюлин, — да выбери им комнату поуютней.

— Уж вы не беспокойтесь, Владимир Иванович, самую лучшую подыщу.

— А сейчас — в столовую! Вы ведь тоже, кажется, не завтракали?

— Кажется, не завтракали, — позволил себе пошутить Зацепа.

Газик доставил офицеров в летную столовую. Бирюлин первым вышел из машины, за ним — лейтенанты, притихшие, послушные.

Столовая выглядела праздничной. На столах в вазах стояли букетики полевых цветов: оранжево-красные саранки, лиловые ирисы, синие колокольчики.

Официантка, расторопная девушка с кипенно-белыми, точно взбитые сливки, волосами, принесла бифштексы, яичницу глазунью, чай.

От глаз Бирюлина не укрылось, с каким восхищением лейтенанты разглядывали нарядный, сверкающий чистотой и белоснежными скатертями зал, и он спросил:

— Как вам наша столовая?

— Люкс! — воскликнул Зацепа.

— И готовят неплохо, — добавил Фричинский.

— Благодарите Асю.

— Вам что-нибудь еще принести? — спросила официантка, услышав свое имя.

— Нет, что вы! — испугались лейтенанты. — Этого не съесть!

— Ася, замуж еще не вышла? — по-свойски спросил Бирюлин.

— Не берут, Владимир Иванович. Все с запада себе жен везут.

— Что значит — с запада! Прикажем — возьмут. Ты только пальцем укажи, кто люб.

— Хорошо, когда-нибудь укажу. — И, рассмеявшись, девушка исчезла на кухне.

ГЛАВА ВТОРАЯ

…Проснулся Зацепа от грохота в дверь. «Тревога! Тревога!» Ему не впервой было вскакивать и сломя голову мчаться на аэродром. Тревоги устраивались обычно перед рассветом. Это себе твердо уяснил лейтенант. Скучное, привычное занятие… Ко всему привыкает человек, и если поначалу, попав в строевую часть, полный жутковато-романтических думок о сущности этого магического слова «Тревога!», Зацепа принимал этот сигнал как нечто выдающееся, когда решается, быть может, судьба границы Родины, то постепенно он разочаровывался, расхолаживался. Не было ни вылетов, ни взрывов…

Горел свет, будильник показывал без четверти пять. Фричинский, неуклюже прыгая на одной ноге, спешно натягивал на себя брюки. Длинноногий, волосатый, с всклокоченной после сна черной головой, он рассмешил Зацепу.

— Эд, а ты на цаплю похож!

— Нашел время скалиться, — недовольно буркнул тот.

Зацепа блаженно потянулся в кровати.

— В нашем деле прежде всего — аккуратность, — сказал он и не спеша начал одеваться.

Но куда, однако, задевалась кожанка? А, ладно! Он набросил на себя первый попавшийся мундир, сдернул со стены противогаз. Уже на пороге вспомнил, что забыл взять чемоданчик с экипировкой, а ведь его могут проверить на построении. Где же он? Вспомнил — отдал ребятам: в город ездили… Пришлось схватить, что под руку подвернулось — чемоданчик Фричинского, благо у него их два. Так, для отвода глаз. Авось на этот раз проверять не станут… Выскочил из дому много позже Фричинского.

Аэродром кишел, как разворошенный муравейник. Техники и механики расчехляли самолеты. Подоспевшие летчики помогали им. Вооружейники подвозили ракеты, ящики со снарядами, бомбы. Инженеры эскадрилий носились от самолета к самолету, справлялись о готовности к вылету, комплектовали передовую команду на случай перебазирования на запасной аэродром. Старший инженер полка майор Грядунов, не дожидаясь их доклада, разъезжал по стоянкам на газике, собирал сведения, поторапливал. Разноцветными огнями сверкала взлетная полоса. Кругом урчали тягачи, освещая яркими фарами расчехленные самолеты и черные фигурки людей. Ослепительные прожекторы высветили часть посадочной полосы и погасли. Вскоре все было готово к вылету.

Летчики толпились на площадке перед командно-диспетчерским пунктом, ожидая указаний. Подоспевшего Зацепу окликнул командир звена капитан Волков:

— Опоздал? Иди доложись Митрохину. Перекличка уже была.

Майор Митрохин выслушал лейтенанта и, отступив на полшага, насмешливо-иронически спросил:

— Что за фазаний вид? На танцы собрались?

— Почему на танцы?

— Это я у вас хочу спросить. Разве по тревоге на аэродром в парадной форме являются?

Только сейчас заметил Зацепа, что на нем парадная тужурка с золотыми погонами. «А, черт, перепутал!» Летчики сдержанно улыбались. Зацепа выглядел среди них белой вороной.

— По самолетам! — как нельзя вовремя раздалась команда, и Зацепа припустился к своей машине. Техник Чапля помог ему привязаться, подключил аэродромное питание.

В наушниках слышались голоса: «Я — 715-й, готовность занял…» «Я — 813-й, готовность занял…» Зацепа тоже доложил о себе. «Понял», — ответили с командного пункта, и о нем точно забыли. Зацепа сидел, скованный ремнями, и мысленно поторапливал время: скорее бы дали долгожданный отбой. Он почти наверняка знал, что вылет не состоится. Еще ни разу за его пребывание в этом полку самолеты не поднимали по тревоге. Все сводилось к одной и той же обязательной схеме: вовремя прибыть на аэродром, занять первую готовность, отсидеть в кабине некоторое время, а затем — построение, проверка экипировки, бесконечные указания, разбор и так далее. К чему все это? Скучно. Вот если бы взвилась ракета, машины одна за другой выруливали бы на старт и уходили в заманчивое ночное небо, как в реальной боевой обстановке!..

Размечтался Зацепа, как вылетел бы он на перехват врага, как бросил бы свою машину наперерез незваному гостю. Форсаж, разгон — скорость звука преодолена. Скорее, скорее, пока противник не ушел! Палец на боевой кнопке. Сейчас ракеты сойдут с балок и настигнут нарушителя государственной границы, прервут его хищный полет на рассвете…

— Отбой! Всем на построение! — раздалась в наушниках долгожданная команда.

Зацепа лениво вылез из кабины и засеменил к месту построения. Уже совсем рассвело, и его парадный вид бросался в глаза. Зацепа — с глаз подальше — спрятался во второй шеренге за спину рослого Фричинского.

— Рав-вняйсь! С-ми-р-на! — зычно скомандовал начальник штаба и, четким строевым шагом подойдя к командиру полка, отрапортовал: — Товарищ полковник, по вашему приказанию полк построен.

— Вольно, — тихим голосом сказал Бирюлин. — Инженер, забирайте рядовой и сержантский состав.

— Есть! — отозвался майор Грядунов.

Когда в строю остались одни офицеры, началась проверка формы одежды и экипировки.

— Первая шеренга, пять шагов вперед, ша-агом марш!

Фричинский вместе со всеми подался вперед, и Зацепа оказался весь на виду. В это время, как по заказу, из-за синих сопок прорвался первый луч утреннего солнца, и погоны лейтенанта засверкали золотом.

Командир полка изумленно уставился на Зацепу.

— Майор Митрохин, что за гусар объявился у вас?

Комэск крякнул и стал густо наливаться краской. Офицеры прыскали со смеху. Зацепа поежился.

— Откройте-ка ваш чемоданчик, — попросил Бирюлин.

Это уж совсем не входило в планы лейтенанта. Кто знает, что там напихал Фричинский? Он нерешительно открыл чемоданчик и — похолодел. Вместо планшета, бритвы, компаса, полотенца, навигационной линейки (все это должно входить в экипировку офицера на случай тревоги) на дне чемоданчика лежали… новенькие дамские туфли. Зацепа обескураженно пожал плечами и недобро покосился на Фричинского.

— Да-а, экипировка, прямо скажем, отменная, — иронически заметил полковник.

Взрыв хохота покатился по строю. Дальше Бирюлин проверять не стал.

Во время перекура Зацепа подошел к Фричинскому и сквозь зубы прошептал:

— Я считал тебя другом, а ты мне такую свинью…

— А я тут при чем?

— Ладно, — устало махнул Зацепа. — Кому хоть туфли предназначены?

— Сестренке. Подарочек ко дню рождения.

— Подсунул мне подарочек.

В конце дня в кабинете полковника Бирюлина собрался командный состав полка.

Бирюлин сидел у открытого окна и тянул папиросу за папиросой. Около него с блокнотом в руках примостился замполит Будко, остальные офицеры разместились на стульях вдоль стен.

Шел разбор учебной тревоги.

Докладывал начальник штаба. Он водил плексигласовой указкой по схеме боевого расчета полка, называл фамилии опоздавших, говорил о выявленных недостатках. Митрохин сидел как на иголках: ему изрядно досталось из-за непутевого лейтенанта Зацепы.

— Кто хочет высказаться? — спросил Бирюлин, когда кончил говорить подполковник Дроздов.

Офицеры переглядывались, тихо обменивались репликами. Что говорить? Все ясно: надо потуже болты подкрутить — поослабли. Бирюлин никого не подгонял: пускай подумают, посидят, покурят.

— Разрешите? — по-ученически вздернул руку старший инженер полка.

— Пожалуйста, Иван Иванович.

Грядунов шумно поднялся, неловко отставил в сторону стул и словно прирос к полу широко расставленными ногами. Был он низкорослый, плотный, с обветренным, словно дубленым, лицом. На висках щедро курчавилась седина. Руки, сжатые в кулаки, напоминали руки штангиста, приготовившегося к решительному рывку.

Бирюлин знал своего инженера — ни себе, ни другим покоя не даст. В его ведении было сложное хозяйство: должность старшего инженера самая хлопотная в полку. Пожалуй, только у замполита хлопот не меньше — тоже по-своему инженер. Инженер душ человеческих.

— Товарищ командир, сегодня чуть солдата не задавило.

— Почему мне раньше не доложили?

— Потому что «чуть»! — сделал ударение на последнем слове Грядунов. — По аэродрому постоянно разъезжают машины, иногда и без надобности. С этим надо кончать.

— Что вы предлагаете?

— Видимо, надо подумать об установке централизованной заправочной. Тогда отпадает необходимость в топливозаправщиках — раз! Сроки подготовки самолетов к вылету уменьшатся — два! — Грядунов протянул Бирюлину тетрадный лист. — Здесь я набросал схему заправочной применительно к нашему аэродрому.

Полковник взял лист, просмотрел выкладки инженера.

— Так, так… Что ж, пожалуй, здесь все учтено. Пора и нам улучшать наш рабочий быт. Сделаем! Надо будет поговорить с командиром батальона обслуживания… Говорили? Упирается? Чудак человек. Ему же самому прямая выгода. Потом все затраты окупятся. Но главное — боеготовность. Прижмем, наша власть! — задорно подмигнул полковник. — Ну, кто еще? Вы? Прошу, Роман Григорьевич.

Будко встал, для порядка откашлялся, захлопнул блокнот.

— Я сегодня кое с кем побеседовал, пока летчики в первой готовности сидели. Видите ли, тревога сделалась у нас чем-то вроде упрощенной игры в войну. Подняли людей ночью, продержали на аэродроме и распустили. Спрашивается: кому польза от таких встрясок? Сами же расхолаживаем людей.

— Не расхолаживаем, а приучаем быстро и четко действовать по тревоге. Азы авиации. Изначальная форма, так сказать…

— Что-то подзатянулась эта изначальная форма. Сегодня один техник мне так и заявил: «Зачем самолет расчехлять, все равно поднимать не будут». А летчик Иванов, хоть и доложил на КП о первой готовности, смотрю, сидит не привязан. А если бы дали вылет?.. Или возьмем лейтенанта Зацепу…

— Да, — повернулся к Митрохину командир полка, — у меня к вам серьезные претензии. Сидите…

— Я привык выслушивать старших стоя.

— Тогда вам придется стоять до конца совещания, — сухо сказал Бирюлин.

По кабинету прошелестел сдержанный смешок, но полковник строго сдвинул брови, и офицеры сразу затихли.

— Как это могло случиться? По тревоге — с женскими туфельками… Вы, товарищ майор, инструктировали своих офицеров, что входит в экипировку?

— Так точно! Но Зацепа — парень с трюфелями…

— С чем, с чем? — удивленно переспросил Бирюлин.

— С трюфелями… Грибочки такие есть, товарищ полковник.

— М-да… — Бирюлин помолчал. — Послать бы его собирать такие грибочки суток на пяток, ну да ладно, разберитесь с ним сами. А сейчас нам предстоят дела поважнее. Пришел приказ о переучивании.

— Переучивание?

— Да. На новую технику.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бирюлин не любил откладывать дела в долгий ящик. Сразу же после разбора тревоги он начал укомплектовывать для отправки на авиационный завод первую группу летчиков и инженеров для переучивания.

Дела увлекли, закружили, и только в середине дня Бирюлин спохватился: надо хоть домой позвонить, что сегодня задержится дольше обычного. Он поднял трубку и вызвал свою квартиру.

— Алло, Дина? Здравствуй, полковник Бирюлин… тьфу, зарапортовался совсем! Отец звонит. Передай маме: опять задержусь. Что — не привыкать? Ну, и лады…

Усталый, измотанный, поднялся он вечером в свою квартиру. В глазах жены прочитал немой упрек.

— Извини, Валюша, сама понимаешь…

Подбежала дочь, длинная, нескладная в свои шестнадцать лет.

— Папка, — воскликнула она, — а мы магнитофон купили!

— Хорошо! Теперь музыку будем слушать.

— Нет, купили специально, чтобы твой голос увековечить.

— Для потомков?

— Для нас с мамой. Уходишь — темно, приходишь — темно. А мы включим ленту с твоим голосом, и будто ты с нами! Красота!

Бирюлин жалостливо взглянул на дочь: материны повадки. Не станет осыпать упреками, а так посмотрит, что все станет ясно.

— Динка, не раздувай страстей! — шутливо погрозил он ей пальцем и прошел на кухню.

— Тебе какао или чай? — спросила жена.

— Лучше чайку. Сергей Яковлевич привет тебе передавал.

— Барвинский? — Валентина Сергеевна заинтересованно взглянула на мужа. — Помнит?

— Помнит. Звонил сегодня. — Бирюлин подошел к жене, обнял ее за плечи. — Большие дела предстоят, Валюша, интересные. Переучиваться будем.

Глаза жены потухли.

— Ох, трудно будет тебе, Володя.

— А разве когда-нибудь было легко? — мягко возразил Бирюлин. — Нам, воякам, не привыкать.

Вскоре пришел Будко. Был он в своей неизменной полевой форме, подтянутый, молодцеватый. Фуражка лихо заломлена на затылок, из-под козырька выбивается смолянисто-черный кудрявый чуб.

— А-а, комиссар, милости прошу, — широко развел руками Бирюлин, словно собираясь его обнять. — А мы как раз садимся чаи гонять.

Замполит был частым гостем в доме Бирюлиных. Он наведывался к ним по-свойски: посидеть, поговорить о делах в неслужебной, так сказать, обстановке, посоветоваться или посоветовать.

— Роман Григорьевич, хоть бы вы уж повлияли, — пожаловалась Валентина Сергеевна, — совсем муж от рук отбился.

— Ай-ай, это никуда не годится. — Будко незаметно подмигнул Бирюлину. — Мужчины какой народ? Им только дай поблажку — готовы ночевать на службе.

— Вроде есть муж и нет мужа…

— Ну ладно, Валюша, будет воспитывать. Сдаюсь. — Бирюлин поднял руки вверх.

Подбежала Дина и торжествующе воскликнула:

— Полная капитуляция, да?

Дочь и мать заговорщически переглянулись.

— Дина, давай! — шепотом произнесла Валентина Сергеевна.

— Чего это они? — Будко непонимающе глядел на женщин.

А Дина торжественно внесла на кухню магнитофон, поставила на стол микрофон и, подражая командирскому голосу отца, сказала:

— Папка, начинай!

— Что начинать? — растерялся тот.

— Приветственную речь в день рождения твоей жены Валентины Сергеевны Бирюлиной.

Он схватился за голову:

— Батюшки, убили-и! Убили наповал! Прости, Валюша! Прости!

— Папка, запись идет — больше пафосу! — командовала Дина, поднося микрофон к самому его рту.

— Да хватит тебе, Динка, — вмешалась мать, едва сдерживая смех, — подурачились, и довольно.

— Но ты слышала, слышала? — не унималась Динка. — Он у тебя попросил прощения. Теперь, когда надо, только кнопку чик — он опять будет прощения просить. И вдобавок, папка, завтра отправляемся все вместе в тайгу.

— Хоть на край света. А какой, кстати, завтра день?

— Воскресенье. Забыл?

— Что ж, придется подчиниться. Комиссар, составишь компанию?

— И правда, Роман Григорьевич, идемте с нами! — подхватили жена и дочь.

Будко задумчиво погладил на широком раздвоенном подбородке красноватый шрам, след давнего ожога.

— Хотел я завтра другими делами подзаняться, да уж ладно…

Обрадованная Валентина Сергеевна подала чай. Роман Григорьевич устало откинулся на спинку стула. Орденские колодки поблескивали на его гимнастерке.

— Слушай, Роман Григорьевич, мы, кажется, с тобой давно знакомы? — нарушил молчание Бирюлин.

— Давно. — Будко, казалось, думал о своем.

— А ты мне никогда не говорил о себе. Откуда у тебя мета на подбородке?

— Горел. А прыгать нельзя было — внизу немцы. Тянул из последних сил через линию фронта. Потом прыгнул.

«Да, брат, из тебя много не выжмешь. Все мы такие: за плечами война, есть что вспомнить, а рассказать о себе не можем».

Бирюлин пил чай и ждал, что еще скажет его заместитель. Неладно сложилась жизнь комиссара. Несколько лет назад после тяжелой операции на сердце скончалась его жена. Не успел Будко оправиться от горя, как на него обрушился еще один удар. Под поезд попала единственная дочь. И остался бобыль бобылем в свои уже немолодые годы, прошедший всю войну от первых выстрелов до последних залпов, горевший в самолете, познавший горечь утрат друзей и близких Роман Будко. Замкнутый, чернее тучи ходил, а через год после смерти дочери и сам чуть следом за ней не отправился. Он давал провозной полет в облаках лейтенанту Волкову, тому самому, который сейчас командует звеном в эскадрилье Митрохина. Облака плотным слоем нависли над землей. Только вскарабкались они ввысь на своем учебно-боевом самолете, и тут в глазах Будко вдруг заходили огненные круги, и больше он ничего не помнил. Ни того, как Волков запрашивал его по переговорному устройству, ни того, как, обливаясь потом, молодой летчик пробивал толщу облаков и сажал машину. То ли старые раны сказались, то ли потрясения последних лет, а скорее всего, и то и другое вместе, Будко потерял сознание. Пришел в себя, когда самолет уже катился по бетонке. После этого происшествия его списали с летной работы и предложили перевод на запад, но он наотрез отказался: «Оставьте в родном полку, сердцем прикипел к нему!» Перешел на политработу, ожил, распрямился.

— Знаешь, о чем я подумал сейчас? — сказал Бирюлин.

Будко вопросительно поднял глаза.

— Не умеем мы говорить. Да, да, воевать умеем, работать умеем, а рассказать, поведать обо всем пережитом не умеем. Да ты что вытаращил на меня глаза?

— Владимир Иванович, ты прямо читаешь мои мысли. Я ведь, собственно, с этим и пришел к тебе! На фронте перед боем, бывало, думали, как лучше бить врага. Перед нами сейчас большие перемены. Почему бы не пригласить ветеранов полка? Пусть расскажут о себе, о боевом пути части. Генерал Барвинский, первый командир полка. Михаил Смирных. Это же герои! Пускай молодежь узнает об их подвигах!

— Обеими руками — «за»! Когда ты это мыслишь провести?

— Такие дела скоро не делаются. Надо разыскать ветеранов, списаться с теми, кто еще жив-здоров, договориться об их приезде.

— Не возражаю, Роман Григорьевич. Действуй. Ох и времечко наступает! — Бирюлин азартно потер руки. — Чуешь, на сверхзвуковую переходим!

— Зря ликуешь, Владимир Иванович. Хватанем мы горюшка с этим переучиванием. Представляешь неудобства? Пересесть на сверхзвуковой самолет, когда он одноместный…

— А что делать? Испытатели-то ведь сразу садятся…

— То испытатели. Ты бери среднего летчика или слабачка.

— Слабачков в последнюю очередь выпускать будем, а пока за оставшееся время надо дать им побольше налета. Больше летаешь — лучше летаешь! Не так ли?

— Генерал что говорил? Где переучиваться будем?

— У себя, в полку. Первые летчики, конечно, поедут на завод. Я, заместитель, комэски. Остальные здесь… — Бирюлин поднялся и, весело насвистывая, начал вышагивать по кухне. Будко посмотрел на него с улыбкой.

— Гляжу я на тебя, Владимир Иванович, тебе чем больше забот, тем ты больше молодеешь.

— А, тянуть, так до конца. А потом — рапорт, и в лес. На природу.

— Не утерпишь без людей-то. Даже отпуск и то на балконе проводишь. Балкон — он же Южный берег Крыма.

— Верно, — согласился Бирюлин. — Отчего это, комиссар? Стареем, что ли?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вечер был теплый. Уходящее солнце зажгло окна домов, легкий ветерок доносил из тайги терпкий смолистый запах хвои. Разве усидишь в такую пору дома? Все — и стар, и млад — повысыпали на улицу. Старики, по обычаю, на завалинках расселись — никто не пройдет незамеченным мимо их мудрых взоров. Вон Ольга к пивнушке торопится, ей одна забота — мужика оттуда вызволить. Поди, успел уже наклюкаться. Ее Иван — бульдозерист, золотые руки, а вот к водочке пристрастился. Вон Ася из автобуса вышла, к своей прабабушке Анфисе Марковне семенит. Отец на фронте погиб, мать после похоронной, словно свечка, истаяла. На руках у древней Анфисы девочка Ася осталась да так и выросла незаметно. Как бы худа не приключилось с нею: у военных где-то работает. А военные, ведь они какие — огонь-ребята, долго ли им девчонке голову вскружить!.. Любка куда-то вырядилась. Эта не пропадет — цену себе знает! Губки алые, брови соболиные, на тугой щеке мушка для привады наляпана. От парней отбоя нет. Недаром все подруги ей завидуют. А завидовать, коли толком поразмыслить, и нечему! Крутила-крутила с Мишкой-музыкантом, а замуж пошла за Тимку. Тот ей такой пятистенный домище отгрохал — все ахнули! Теперь разберись: кто говорит — доказать что-то Мишке хотела, кто — за домом, мол, погналась. Разве поймешь? Чужая душа — потемки. Вначале посудачили-посудачили, помыли Любкины косточки, да и угомонились. И вдруг — как снег на голову: Тимка музыканта порезал! За что? Из-за ревности? Парня изувечил, сам в тюрьму угодил. А Любке все нипочем, еще краше расцвела. А это кто такие?

На улице показались два молодых летчика. Впереди важно вышагивал длинноногий чернявый красавец лейтенант, за ним, чуть поотстав, семенил маленький, белобрысенький. Но по сторонам он стрелял зорко, выцеливая симпатичных девушек.

Жаль, что Любка уже скрылась из виду. Ох, берегитесь, девки!..

Зацепа покосился на сидящих старцев, обронил:

— Ишь как смотрят на нас! Поди, гордятся своими соколами?

— Сплетничают, — охладил его восторг Фричинский.

— Ты, Эд, неисправимый скептик.

— Ошибаешься, просто я смотрю на все трезво.

— Шагай, шагай, трезвенник!

Все так же держась в боевом порядке «пеленг», друзья повернули на центральную улицу. Здесь было оживленней — драмтеатр, клуб, магазины. А чуть поодаль, на фронтоне старинного здания, призывно замаячила вывеска: «Ресторан «Голубая волна».

— Эд, курс на «Волну»! Заходим на посадку!

«Голубая волна» явно пыталась соперничать с ресторанами высшего класса. В зале играла музыка, в дверях стоял швейцар, — правда, не в костюме с золотыми позументами, а в серых помятых брюках и в белом, не первой свежести, халате.

— Погоди-ка, — остановил Фричинского Зацепа, подошел к швейцару и стал о чем-то деловито договариваться с ним. Тот согласно закивал головой и, получив из рук лейтенанта «красненькую», скрылся за дверью.

— Порядочек, — потер руки Зацепа, — нас встретят с помпой.

— Третий столик слева, у окна, — сообщил, вернувшись, швейцар.

— Подход отработан, маэстро?

— Так точно, товарищ летчик.

— Эд, наш час настал! За мной! — призывно взмахнул рукой Зацепа и первый рванулся вперед.

Оркестр, оборвав на середине какой-то танец, лихо грянул марш летчиков. Танцующие смешались, недоумевая: кто такие? Почему вдруг такая встреча? Такая торжественность!

Кляня в душе Валентина за его ребячливую выходку, Фричинский смущенно вышагивал за ним к столику. К ним тут же подошла стройная официантка с синими подведенными глазами, в накрахмаленной наколке. Зацепа вежливо поздоровался и тоном ресторанного завсегдатая осведомился:

— Что у нас, дорогуша, сегодня на кухне?

— Все, что вам угодно, — одними губами улыбнулась официантка и подала меню.

Заказали бутылку коньяку и жареных рябчиков. Здесь было, уютно и весело. Танцевали пары. Зацепа дымил сигарой — так, для форсу, — и прицельно осматривался. За одним из столиков он скоро засек довольно смазливую мордашку. Едва заиграла музыка, он быстрыми шагами, чтобы не перехватили, подскочил к девушке и церемонно представился:

— Пожизненный пленник неба — лейтенант Зацепа. Разрешите?

Та повела своими жгуче-черными глазами:

— Не боитесь в плен попасть?

— Всю жизнь мечтал о таком плене!

— Смотрите не раскайтесь!

Во время танца Зацепа не терял даром времени.

— Я — Валентин, а как вас нарекли ваши предки?

— Люба.

— Любаша… Любовь… А вы вполне соответствуете своему имени.

— Зато вы не соответствуете. Валя — женское имя.

— Пардон, меня зовут Валентином. Валентин Зацепа, звучит?

Танго сменилось бурным фокстротом. Ураганная дробь барабана, звонкие удары в литавры, дикий визг трубы. Словно рушились наземь дома и звуки — камни носились в воздухе, разя все на своем пути.

— Последний день Помпеи! — хохотал, войдя в раж, Зацепа.

На крохотном пятачке перед оркестром было невыносимо тесно. Разгоряченный Зацепа подлетел к одинокому Фричинскому:

— Эд, тюлень ты этакий, не видишь — девушка скучает!

— Подруга твоей? — флегматично спросил Фричинский.

— Приглашай ее, слышишь?

Но оркестр уже смолк. Музыканты, оставив инструменты, разбрелись кто куда.

— Ладно, отдохнут — снова заиграют. Нет, ты видел, какую я оторвал? Фигурка — закачаешься! А глазищи!

— Что огнеметы, — насмешливо обронил Фричинский.

— Вот именно! Так и прожигают насквозь! Уж от нее я не отступлюсь!

— Боюсь, ты опоздал… — усмехнулся Фричинский, глядя куда-то мимо друга.

Валентин резко обернулся, и сердце его упало. Они уходили — Люба и ее подруга. Растерянность на лице Зацепы сменилась отчаянной решимостью.

— Сматываемся! Если я ее потеряю, никогда не прощу себе этого! — Он крутанулся, разыскивая глазами официантку, и, не найдя ее, поспешил к раздаточной.

— Умоляю, подсчитайте скорее наши убытки!

— Что такое? Вечер только начинается, — заулыбалась официантка.

— Любимые девушки ускользают прямо из рук.

— От таких-то молодцов! — усомнилась она, но тут же проворно застучала костяшками счет.

— И пожалуйста, дайте с собой бутылку шампанского.

Зацепа торопливо бросил на прилавок несколько ассигнаций и кинулся к выходу. Девушек они догнали уже на улице. Зацепа с лета пристроился к Любаше:

— Можно с вами прогуляться по этой чудесной деревеньке?

— Вы, кажется, тоже не из столицы, — презрительно хмыкнула Любаша. — Имела несчастье побывать у вас однажды. Не клуб — сарай.

— Зато какие молодцы! Вот, разрешите представить моего лучшего друга Эдуарда Фричинского. Скажу вам по секрету, феноменальная личность. Рост метр восемьдесят пять, в быту весьма скромен и обладает спартанской выдержкой — может два дня подряд ни с кем не разговаривать. Добавлю к сказанному — не пьет, не курит, к тому же убежденный холостяк.

— У вашего друга сплошные достоинства, — засмеялась Любаша.

Ее рослая подруга подала из полутьмы голос:

— Вы не совсем объективны, Валентин. Насколько я понимаю, Эдуард не только лимонад в ресторане пил…

— А насчет холостяка — кто вас знает, — лукаво добавила Любаша.

— Чтоб мне провалиться на этом месте! — ударил себя в грудь Зацепа. — Да и сами подумайте: разве может быть женатым человек, который как огня боится женщин?

— Вот не предполагала, что летчики могут чего-то бояться!

«Тюлень, раскрой хоть рот! — негодовал на друга Зацепа. — Надо действовать, пока нам ручкой не помахали».

Разговор поддерживался лишь благодаря отчаянным стараниям Зацепы. Друзья узнали, что Любашину подругу зовут Надей, что работают девушки в городской больнице медицинскими сестрами, им обеим по двадцать лет. Вполне исчерпывающие данные для первого знакомства.

Город кончался. Мощенная булыжником улица уткнулась в склон сопки. Было видно, как дальше она с разбегу кидалась в говорливые струи какой-то речушки и медленно вползала на крутую гору на другом берегу уже проселочной дорогой.

Остановились. Зацепа мучительно раздумывал. Что же такое сделать, чтобы задержать девушек? Как поступить, чтобы случайное знакомство не оборвалось? Он злился на Фричинского, которого, видно, ничуть не беспокоило дальнейшее.

Не придумав ничего лучше, Валентин воскликнул!

— Выпьем за человеческое взаимопонимание!..

— За что, за что? — засмеялась Любаша.

— Ну, за знакомство, что ли.

Надя стала что-то нашептывать Любаше на ухо, та отрицательно качала головой. До Зацепы донеслись обрывки фразы: «Порядочные парни…» — и он обрадовался неожиданному союзнику.

— Ладно, считай, что уговорила, — сказала Любаша и, обернувшись к лейтенантам, задорно взмахнула рукой: — Айда ко мне!

У калитки Зацепа все-таки замешкался:

— Извиняюсь, вопросик можно? С кем живете?

— Одна.

— Одна? — удивился Зацепа. — В таком большом доме?..

Друзья очутились в просторной, чисто прибранной комнате, обставленной просто, по-деревенски. Высокая пышная кровать, покрытая цветным одеялом; над кроватью — тканый ковер «Три богатыря».

Хозяйка дома оказалась энергичной и деловитой. Она извлекла из сундука белую скатерть и ловким движением накрыла стол.

Надя принесла из кухни закуски, и веселье началось. Любаша глянула на подругу и негромко запела:

Летчик соколом крушил

Над моею хатой…

Голос у нее был красивый — низкий, зазывный. Умолкла, поджидая подругу, и уже с высоким подголоском зазвучала просторная, заливистая русская песня:

Он меня приворожил,

Паренек крылатый…

Валентину казалось, что эта необыкновенная девушка пела лишь для него и вкладывала в слова песни особый смысл, и он уже готов был ради нее, случайно встреченной, пойти на любые испытания. Черные глаза Любаши то весело искрились, то туманились в таинственной, как бездонный омут, загадке. Зацепа никогда еще не испытывал такого сильного, щемящего чувства, оно захватило его полностью. Долгим взглядом, с каким-то тайным вызовом Зацепа заглянул в глаза Любаши и повел ее, притихшую и покорную, в танце.

А песня все звучала, звучала, и танец не кончался, и ему хотелось, чтобы так было всю ночь, всю жизнь…

— Валентин, пора собираться.

Зацепа вздрогнул. Так вдруг ломается чистое видение отраженных в озерной глади облаков, когда кто-то кинет в воду камень. Песня оборвалась, а вместе с нею оборвалось что-то и в сердце Валентина. Надя поставила другую пластинку.

— Зачем ты выключила? — встрепенулась Любаша.

— Они же уходят, — удивленно ответила Надя, — я ставлю марш.

— Как уходят? Автобусов уже нет. Как же вы доберетесь?.

— Придется на своих двоих, — ответил Фричинский.

— Не выдумывайте, оставайтесь у нас! — категорически заявила Любаша.

Спали друзья по-королевски: на широкой пуховой душной кровати.

— Два богатыря под тремя богатырями, — скаламбурил Зацепа.

Проснулся Валентин, как от толчка. «Нервы. А может, сон?» Полежал, припоминая, где он. Вспомнил — и сна как не бывало. Ему показалось, что он слышит голоса. Откуда? Фричинский храпел, богатырски разметав руки. «Этому толстокожему тюленю все нипочем. Непробиваемый», — беззлобно подумал Зацепа. Прислушался. Из кухни доносился приглушенный говор, звон посуды: девушки хозяйничали. «Ох и поросята мы: напросились в гости, кровать заняли, заставили их где-то по углам ютиться». Ткнул в бок Фричинского — не храпи! Тот взрывчато всхрапнул, пожевал губами, открыл глаза. С минуту бессмысленно таращил их, медленно возвращаясь к действительности. Зацепа наспех оделся и, чтобы дать знать о себе, завел первую попавшуюся пластинку.

Дверь из кухни приоткрылась — выглянула Любаша, в белом фартучке, розовощекая.

— Проснулись, сони? А ну, умываться и завтракать!

Дом был поднят, как по тревоге. Снова гремела музыка. Кружилась голова: на старые дрожжи много ли надо? После завтрака Фричинский и Надя надумали идти в кино. Пожалуйста, их никто не стал отговаривать.

— Пойдем в сад? — предложила Любаша.

От свежего воздуха заломило в висках, Зацепа болезненно поморщился.

— Тебе нехорошо? Погоди! — Она взбежала по крыльцу в дом и вернулась с ковшом воды, на плече у нее висело мохнатое полотенце. — Дай полью тебе.

Струйка холодной колодезной воды лилась ему на затылок, скатываясь на шею и грудь. Зацепа дурашливо взвизгивал. Любаша набросила ему на голову полотенце и принялась растирать виски. Ей, видно, доставляло удовольствие заботиться о нем. Мокрые и взъерошенные волосы Зацепы стояли дыбом. Любаша хохотала.

— Теперь лучше, да, лучше?

— Я словно на белый свет заново народился.

Они выбрали укромное местечко под старой яблоней: ветки с налитыми яблоками свисали почти до самой земли. Любаша сорвала самые краснобокие, одно протянула Зацепе, другое жадно надкусила. Белопенный сок брызнул на щеку: Любаша зажмурилась от удовольствия. Они хрумкали сочные кисло-сладкие яблоки, взрывались беспричинным смехом, болтали о разных пустяках, порой молчали, думая каждый о своем, и в такие минуты Зацепа все порывался спросить: «Кто ты?», но всякий раз что-то останавливало его.

Куда он попал? Что за добрая чародейка эта милая девушка, так околдовавшая его?

— Что так смотришь? — спросила Любаша.

— Запомнить хочу.

Девушка смутилась. На ее чистое светлое лицо словно набежала тень:

— Хороший ты парень. Мало сейчас таких.

— Ты лучше о себе расскажи.

— Боюсь, заскучаешь, парень. Я ведь девка замужняя.

— Ты что, шутишь? — невесело засмеялся Зацепа. — А… а где ж тогда муж?

— В тюрьме, — жестко отрезала Любаша и добавила с вызовом: — Небось интересно, за что сидит? Моего любовника порезал.

Уже не ковшом, а целым ведром ледяной воды окатило Зацепу: «Знать, не в добрый час повстречал я вас…» Сразу почему-то потянуло домой, на аэродром, прочь отсюда, из этого тихого сада, от трех богатырей, от этих черных глаз…

Любаша его поняла и лишь из вежливости напоследок сказала:

— Скучно станет — заглядывай.

— Может, и загляну, — пообещал Зацепа.

Выйдя на улицу, он тут же попал под прицел хитровато сощуренных глаз маленького сухонького старичка с задиристо топорщившимися рыжими усами. Старичок цепко следил за летчиком и, по мере того как тот приближался, выгибал колесом свою немощную костлявую грудь и поигрывал усами. Когда Зацепа оказался шагах в трех-четырех от него, старичок вдруг вскочил и лихо отдал ему честь. От неожиданности Зацепа тоже козырнул, чем явно доставил старичку огромное удовольствие.

«Видно, все здесь с чудинкой», — подумал Зацепа, невольно озираясь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В авиации без зачетов — ни шагу. Это крепко уяснили друзья за свою короткую службу и потому без особого желания, но с покорной добросовестностью штудировали теорию.

Наконец все зачеты были сданы. Зацепа возликовал; довольно теории — за практику. Но командир третьей эскадрильи майор Митрохин остудил его радость:

— Полетите с командиром полка.

— С командиром полка? — переспросил ошарашенный Зацепа.

«Это все… конец… Полковник припомнит мне и «папашу», и «платье балерины», — грустно думал он. Фричинский помалкивал, радуясь в душе, что вел себя тогда в вагоне более осмотрительно.

К концу дня Зацепа не выдержал и взмолился перед комэском:

— Товарищ майор, не посылайте меня с полковником Бирюлиным!

Митрохин только руками развел:

— С каких это пор командир эскадрильи может отменить приказ командира полка?

Митрохин был худощав, с немигающими, как заклепки, глазами, такими холодными, будто в них навсегда застыди кристаллики льда.

«Сухарь», — определил про себя Зацепа.

С обреченным видом ходил он вокруг кургузой, горбатенькой спарки — так называли двухместный учебно-боевой истребитель. Фричинский не покидал друга в эту скорбную минуту и как мог утешал его.

Завидев направлявшегося к спарке полковника, Зацепа нашел в себе силы пошутить:

— Сейчас я из него душу вытрясу!

— Смотри, как бы он из тебя кишки не вымотал, — осадил его техник самолета. — Бирюлин сухой, да жилистый.

— Па-а-думаешь, — равнодушно протянул Зацепа. — Мы не из тех, которые убегают, а из тех, которых не догонишь.

Подошел командир полка. Техник, крупнолицый рыжеусый здоровяк, доложил о готовности самолета. Затем вперед выступил Зацепа, вздернул к шлемофону руку в шевретовой перчатке и, старательно выговаривая каждое слово, звонко отрапортовал:

— Товарищ полковник, лейтенант Зацепа к выполнению задания готов!

Бирюлин молча выслушал, внимательно, как бы с прикидочкой, окинул летчика взглядом: на земле ты бойкий, «лейтенант авиации», а каким, интересно, в воздухе окажешься? — и распорядился:

— Полезай в кабину.

Фричинский стоял в сторонке, наблюдая за суетливыми приготовлениями к полету своего друга. На его полных губах блуждала язвительная улыбка: «Сейчас увидим, кто из кого душу вытрясет».

А чувствовал себя Зацепа в эти минуты ничуть не лучше, чем новичок, отправляющийся в свой первый боевой полет. Он старался сдерживать себя, но проклятущие руки выдавали его волнение. При выруливании в поле зрения показалась рослая фигура улыбающегося Фричинского, и Зацепа остро почувствовал, как он завидует сейчас этому флегматичному тюленю.

Самолет разбегался долго. Или так показалось Зацепе? Путь до пилотажной зоны длился еще дольше. Скованность и напряженность не покидали лейтенанта. Нет, наверное, легче идти в бой: там все волнения, говорят, исчезают с подъемом в воздух. А здесь все время чувствуешь себя под прицелом метких, хитроватых глаз «папаши». Даже накрениться лишний раз, чтобы осмотреться, боишься: все внимание на чистоту полета.

Зона. Пора! Собравшись с духом, Зацепа бросил машину в глубокий вираж. Фигура получилась корявой — никак не удавалось выдержать постоянную высоту. Выполнив горизонтальную восьмерку, Зацепа вздохнул облегченно: виражи у него всегда получались неважно, зато на вертикалях он свое возьмет! Комплекс фигур: переворот, петля, полупетля — и впрямь удался.

Выполнив напоследок пару быстрых бочек, он развернулся в сторону аэродрома и впервые за весь полет услышал в наушниках голос командира полка:

— Дай-ка мне управление.

Зацепа обрадовался: теперь-то хоть немного можно расслабиться. Самолет, точно почувствовав твердую руку опытного летчика, повел себя, на удивление, послушно. Перегрузки вдавили Зацепу в сиденье, тело будто налилось ртутью и стало тяжелым — не повернуться. Как по ниточке, самолет чертил ровную окружность, и высота оставалась постоянной. И вдруг, завершив круг, машина вздыбилась, перевернулась на спину и понеслась к земле. Все произошло неожиданно, как бы в едином слитном движении, что никак не получалось у Зацепы. Стремительно нарастала скорость, машина круто переломилась на пикировании и взвилась в небо.

«Ого! — успел подумать Зацепа. — Но что это? Что?!»

Небо сплющилось, потемнело, в глазах заплясали красные, желтые, оранжевые светлячки, потом все слилось в сплошной синюшный клубок и померкло в бешеной, непонятной карусели. Противоперегрузочный костюм сдавил живот и ноги, не допуская отлива крови от головы в обескровленный мозг — это потеря сознания, темнота, смерть…

Зацепа ничего не видел вокруг, не в силах поднять тяжелые веки, и лишь с трудом втягивал в себя воздух. Казалось, что грудную клетку придавила чугунная плита и не давала дышать. Щеки, оттянутые книзу, трепетали, как пустые мешки, и уродливо искажали лицо. Силясь перебороть перегрузки, лейтенант напрягался, сдавленно стонал и по-прежнему ничего не мог увидеть. Его давило, душило, мотало, пока наконец окончательно не сломило волю. И только одно заботило в эти минуты летчика — выдержать, не попросить пощады. Зацепа потерял представление, где самолет, что он вытворяет.

Избавление пришло. Кто-то бережно снял с груди чугунную плиту, с живота и ног опали жгуты, пришла удивительная легкость, как в каком-то опьянении, а затем — подкатывающая к горлу тошнота. Машина победоносно плыла над землей, и турбина, отдыхая после напряженной работы, умиротворенно мурлыкала свою негромкую песню.

— Бери управление, — глуховатым будничным голосом приказал Бирюлин.

Преодолевая отвращение, чего ни разу до этого с ним не случалось, Зацепа неохотно подвигал рулями: истребитель, будто выбившись из сил, вяло качнул корпусом и пошел на снижение. После посадки Зацепа еще с минуту сидел в кабине, тупо глядя перед собой.

— Укатали сивку? — насмешливо спросил рыжеусый техник, взобравшись к летчику по стремянке.

«Посмотреть бы на тебя после такого ада», — подумал Зацепа, а сам ответил:

— Обыкновенная зона… Так приятно, что вылезать не хочется.

Покачиваясь, он спустился на бетонку.

Полковник Бирюлин стоял в стороне от самолета и как ни в чем не бывало покуривал папироску. Увидев позеленевшего Зацепу, спросил:

— Как самочувствие?

— Лошадиный спорт, — сознался Зацепа. — На то мы и истребители.

Широко и размашисто Бирюлин шел по рулежной дорожке, и Зацепа едва поспевал за ним сбоку. Ему казалось, что глаза полковника, утопавшие в сетке морщин, смеялись. На самом же деле они глядели строго, требовательно.

— Мастерство, сынок, не сразу дается. А ты — караул!

После этого полета Зацепу будто подменили. Вот ведь как обернулось дело! Считал себя почти сложившимся летчиком, а на поверку оказался слабаком. Служба в прежнем полку еще не дала ему ни опыта, ни выносливости. Эх, научиться бы летать, как полковник Бирюлин! Но как? С чего начинать? Не с физических ли упражнений, вырабатывая силу, выносливость? Да, спорт — основа всей летной работы. Если уж на то пошло, так каждый полет на пилотаж — это испытание всех физических сил.

Теперь по утрам, едва начинал трезвонить будильник, Зацепа бодро вскакивал и выбегал во двор. Он прыгал, приседал, носился как угорелый. Нагружать, нагружать себя! Укреплять мускулы, вырабатывать реакцию, волю! От каждого полета брать максимум!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Полк будоражило. Повсюду, где бы ни находились люди — в штабе, в учебных классах, на аэродроме, — только и было разговоров, что о новых сверхзвуковых истребителях-бомбардировщиках.

Несколько таких красавцев — высоких, длиннотелых, с мощными, резко отброшенными назад крыльями — уже стояло на самом почетном месте, у командно-диспетчерского пункта. Но не только своей внешностью отличались они от маленьких неказистых «мигарьков». Скорость — сверхзвуковая! А какой потолок! А вооружение!.. Есть, есть перед чем преклониться. Однако с проторенной дорожки уходить не хотелось. МиГ-17 хоть и устарел несколько, зато надежный, в свое время первоклассным истребителем считался. В управлении легок, летчики не нахвалятся им, они давно перешли с ним на «ты», знают конструкцию самолета как свои пять пальцев и верят в его безотказность. А как поведет себя новый?

В классах учебной базы — приземистых каменных домиках на краю аэродрома — шла напряженная учеба. Преподавали доморощенные профессора: старший инженер полка майор Грядунов, инженер полка по электроспецоборудованию, молчаливый и угрюмый капитан Квашнин и щеголеватый, однако отлично знающий свое дело молодой выпускник академии старший лейтенант Юрьев. Все они переучивались на авиационном заводе и теперь передавали свои знания всему летно-техническому составу полка.

Летчиков поражала сложность конструкции. При одном взгляде на стенды иных бросало в дрожь: такую машину ни в жизнь не изучишь!

— Машина сложная, — соглашался майор Грядунов. — Тут уж настраивать себя на легкую прогулку не приходится. Но знали бы вы, как в свое время мы с поршневой техники на реактивную переходили! Пожалуй, похлеще было…

Напряженная работа кипела и в штабе. За то время, пока Бирюлин со своими заместителями и командирами эскадрилий переучивался на авиазаводе, в полку накопилась уйма неотложных дел, и теперь надо было разобраться с приказами, директивами, бюллетенями, составить программу переучивания летного состава, согласовать ее с вышестоящим штабом и отослать генералу Барвинскому, который интересуется каждым их шагом.

Бирюлин даже посерел за эти дни. И план занятий пересмотреть надо, кое-где подкрутить, ужать сроки, и время зачетов наметить, и сведения о налете за третий квартал подать, и скоординировать плановые таблицы полетов… Слезно просил генерала, чтобы на время переучивания им скостили хоть часть учебных полетов на «мигах». «Боевая подготовка не должна прекращаться», — был ответ. «Ну, хоть боевое дежурство снимите!» — «А границы за вас охранять дядя будет?» Придется собственные резервы выискивать. А где они, эти резервы? Дорогу к дому забыл… А сегодня еще и заседание парткома…

Бирюлин заскочил к себе в кабинет, с шумом придвинул к раскрытому окну стул, тяжело опустился на него. «Хоть покурю спокойно», — подумал он. Но тут раздался телефонный звонок.

— Это полковник Бирюлин? — прозвучал незнакомый женский голос.

— Да!

— Владимир Иванович?

— Да!

— Здравствуйте, вот хорошо, что я застала вас на месте! — обрадованно заворковала женщина.

— Конкретней, пожалуйста, — прервал ее Бирюлин.

— У меня к вам просьба: не можете ли вы прислать нам офицера? Мы готовим утренник для первоклассников…

— Пришлю, — смягчился Бирюлин.

Едва успел положить трубку, распахнулась дверь.

— Разрешите войти?

Это был Зацепа.

— Вы когда-нибудь перед учениками выступали? — с места в карьер огорошил его Бирюлин.

— Никак нет, товарищ полковник.

— Ну, ничего, ничего, там полегче перегрузки.

— Но я не умею выступать!

— Я тоже раньше не командовал полком! Привыкайте!

— Но я…

— Вы свободны.

Снова телефонный звонок.

— Да! Слушаю!

— Владимир Иванович? — голос генерала. — Ты чего рычишь, как медведь? Нервы побереги для особого случая в полете. Как дела в твоем хозяйстве?

— Страда в разгаре.

— Когда «ласточки» полетят?

— В конце недели устрою говорильню, виноват, зачеты, а там потихоньку начнем.

— Добро, высылай мне программу и очередность переучивания. Как-нибудь подскочу к вам, ты уж запланируй мне парочку прогулок на «ласточке». С теорией я в основном покончил, осталось на практике узнать, какова эта «ласточка» в воздухе.

Бирюлин облегченно вздохнул: думал, за опоздание с отчетом выговор сделает, ан нет. Значит, генерал тоже решил на новом самолете полетать? Ох и горяч! Придется сроки поджать, откладывать начало полетов на новых машинах дальше уж некуда. Принять зачеты — и тренажи, тренажи!.. Пускай летчики привыкают к машине и не пугаются обилия приборов. А то ведь даже он, Бирюлин, как заглянул впервые в кабину самолета — мурашки по коже: сколько там их понатискано! Раньше, кроме ручки, педалей, рычага газа и четырех-пяти приборов, в кабине ничего-то и не было. Теперь же со счета собьешься — сотни… Правда, приборы, рычаги и выключатели располагаются в определенной последовательности, но, чтобы все это запомнить, необходимо, конечно, не раз посидеть в кабине и тренироваться, тренироваться…

Когда у Бирюлина выдавалась свободная минутка, он любил побеседовать с пилотами, этому же учил и своих командиров эскадрилий. Бирюлин так расхваливал сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик, будто собирался продавать его; охотно делился радостью первого полета, рассказывал об особенностях на взлете и посадке, давал практические советы. То же самое делали и другие командиры, которые уже полетали на новой машине. Скудный, правда, еще опыт…

Полетов ждали нетерпеливо, как ждут редкого праздника, который должен прийти на смену напряженным будням. И праздник наступил.

Как на параде, стояли ракетоподобные, с хищным силуэтом истребители-бомбардировщики. Залиты топливом баки, заправлены кислородные системы. Все готово к полетам.

А перед истребителями замерли в строю офицеры и солдаты — летчики, техники, механики. Зычный голос начальника штаба чеканит рапорт:

— Товарищ полковник, полк на предполетную подготовку построен!

— Вольно!

— Воль-на! — усиленным эхом повторяет команду подполковник Дроздов.

Синоптик докладывает сводку погоды, дежурный штурман — воздушную обстановку на летный день, инженер — состояние авиационной техники. И только после этого слово берет командир полка. В мертвой тишине голос полковника звучит спокойно, даже буднично.

— О страхах своих, как сели в кабину, забудьте. Ручечку управления на взлете не дергайте: как только самолет наберет скорость, он сам плавненько отойдет от земли. Вам остается только слегка поддержать его…

Ах, как все просто!

— Посадка и того легче. Подвел самолет к бетонке — убери газ, самолет сам сядет. В общем, действуйте, как вас учили, и — никакой отсебятины. Летает первая и вторая эскадрильи. Третья — в учебную базу, на занятия.

У Зацепы комок подкатывает к горлу, до того обидно. Но приказ есть приказ. Понурив голову, он тащится замыкающим в строю. На занятия…

А небо гудит и разламывается. Дрожит земля и дребезжат оконные стекла в классе от рева взлетающих самолетов… Голос преподавателя то и дело заглушается громом двигателя…

Вечером Бирюлин докладывал по телефону Барвинскому:

— Товарищ генерал, почин сделан.

— Добро, добро! Какие ошибки были?

— Два выкатывания с полосы из-за обрыва парашютов.

— Из-за обрыва?

— Ну да, на повышенной скорости выпускали.

— Ладно, это не так страшно. Главное, люди прочувствовали, что значит новый самолет. К следующему летному дню ожидай в гости.

В потертой коричневой кожанке и в черном шлемофоне, коренастый и моложавый, генерал походил на обыкновенного летчика — выдавали только широкие голубые лампасы на бриджах. Уверенно осматривал он самолет: похлопывал по металлической обшивке, заглядывал под фюзеляж, трогал тонкие стальные трубопроводы в куполе шасси. За ним неотступно следовал командир полка.

Молоденький техник нервно покусывал обветренные губы. Как же, сам генерал полетит! А вдруг что не так? Тут же с озабоченным видом крутился и старший инженер полка Грядунов.

Когда Барвинский взгромоздился в тесноватую для него кабину, Бирюлин легонько отстранил техника и сам помог генералу пристегнуть привязные ремни. Дальше он только ревниво и придирчиво, как за курсантом, следил за действиями Барвинского, отмечая про себя с удовольствием, что тот все делает грамотно, «по науке». И только когда генерал запустил двигатель и закрыл прозрачный фонарь, полковник спустился на бетонку и стал рядом с техником. Дальнейшее теперь зависело только от самого летчика…

Бирюлин проследил за могучим разбегом машины, сел на газик и укатил на командно-диспетчерский пункт. Тридцать минут он, не проронив ни слова, сидел рядом со своим заместителем по летной части майором Аржановым, который руководил полетами. Когда наконец самолет приземлился, с плеч его точно гора свалилась.

Бирюлин первым встретил довольного, улыбающегося генерала, первым и поздравил его с удачным полетом.

— Спасибо, — тот пожал худую жилистую руку командира полка. — Грядунов, когда подготовите машину к повторному вылету?

— Минут через сорок, товарищ генерал.

— А раньше нельзя?

— Дело новое, торопливости не терпит.

— Ну, хорошо. — Генерал взял Бирюлина под руку и повел прочь от самолета. — Посидим, Владимир Иванович.

Они сидели на ломкой, порыжевшей, как кожанка генерала, траве, вдыхали ее осенний горьковатый запах, задушевно беседовали.

— «Ласточка», скажу по совести, просто замечательна! — говорил Барвинский. — Веришь или нет, я почему-то считал ее дубоватой машиной. Уж очень велика она для истребителя. Ведь мы привыкли, чтоб машина была как игрушка. Помнишь И-16, Як-3? Легкие, аккуратные ястребки. Или МиГ-17. А тут такая коломбина… Грусть даже взяла. А полетел — сразу понял: ошибся. Эта машина с будущим. Надо только как можно быстрее оседлать ее. Скажи, переживал, когда выпускал меня?

— Что вы, товарищ генерал! Нисколько!

— Сознайся, сознайся, Владимир Иванович.

— Было, — улыбнулся Бирюлин. — Хоть вы и многоопытный летчик, но все-таки генерал. А генерала ведь не заставишь штудировать матчасть. А ну как упустили какую-нибудь мелочь! Контролировать ведь некому.

— Ошибаешься, дорогой. Меня есть кому контролировать, — он постучал себя кулаком по груди, — совесть! Знаешь, что мне сказал недавно твой Грядунов? «На таком самолете летать, не зная его конструкции, все равно что ходить по краю пропасти с завязанными глазами». Эти слова крупными буквами нужно написать в техническом классе. Сколько летчиков уже вылетало?

— Две эскадрильи. Третью пока придерживаем.

Барвинский сорвал тонкую былинку, задумчиво пожевал ее.

— А если мы разбавим третью вылетевшими?

— Простокваша получится.

— Смотри, — пожал плечами генерал. — Без ступенек, конечно, не обойтись, но ты, командир полка, особо не увлекайся этими самыми ступеньками: насадишь дух иждивенчества — потом не выкорчуешь. За месяц программу одолеешь?

Бирюлин обвел глазами синее небо с тонкой пряжей перистых облаков, огромный бурливый аэродром, ракетообразные самолеты, урчащие тягачи, серые фигурки людей, суетившихся у самолетов, и глуховато промолвил:

— «Ласточек» маловато.

— Недельки через две еще столько же получишь с завода.

— Кто перегонять будет?

— Своими силами.

— Понятно, — вздохнул Бирюлин.

Генерал подозрительно покосился на него:

— Что понятно?

— Еще пару недель минусовать. На трассу ведь молодых не пошлешь.

— Выкрутишься, на то ты и командир полка, — грубовато-дружески хлопнул Барвинский его по плечу. Потом, взглянув на часы, поднялся. — Сорок минут истекло.

На этот раз Бирюлин на командный пункт не поехал. Он прилег на траве против посадочных знаков и стал наблюдать, как садились самолеты. Садились они по-разному. Одни как бы подкрадывались к бетонке, высоко задрав нос и осторожно «нащупывая» землю — получалась посадка плавная, классическая. Таких было немного: опыта еще маловато. Другие подвешивались почти на метр от земли и оттуда неуклюже «сыпались» вниз, ударялись так, что из-под колес вылетал дымок. Третьи подходили к земле низко и с малым углом снижения — ясно, «скоростники» недобирают ручку. Правду говорят: сто посадок посмотреть — все равно что самому одну сделать. Ошибки каждого летчика отчетливо были видны командиру полка; при разборе полетов надо будет подробнее остановиться на методике выполнения посадки.

Денек выдался удачный, безоблачный. Летали только «ласточки»; «миги» стояли зачехленные. Третья эскадрилья усиленно занималась теорией в учебной базе, в самом конце аэродрома. Командование требовало, чтобы все летчики овладели новой техникой. Но Бирюлин воспринял такое указание в штыки и сумел доказать, что переучивание сразу всего летного состава полка нецелесообразно. Самолетов пока недостаточно, опыт обслуживания невелик, неизбежны, естественно, отказы и простои. Так родилась идея ступенек…

Размышляя, Бирюлин молча наблюдал за посадками. Правда, в отличие от «мигов» «ласточки», как прозвали летчики сверхзвуковые истребители-бомбардировщики, приземлялись все-таки не так красиво — тяжеловато. Лишь самолет генерала мягко коснулся колесами бетонки и с резким свистящим шумом проскользил мимо. Бирюлин привстал, провожая его взглядом. Однако пора бы и парашютик выпускать: пол-аэродрома пронесся.

«Ну, выпускай же, выпускай! А, ч-черт, поздно! Выключай движок!»

По ограничительным фонарям позади самолета Бирюлин понял: «ласточка» выскочила за пределы полосы и катится по грунту. Да, так и есть; поднялась пыль.

— Аварийный тягач! Немедленно! — крикнул полковник и бросился к своей машине.

Третья эскадрилья после утомительных занятий по электрооборудованию была на перерыве. Не умолкала буря страстей, поднятая еще в классе. Пуще всех кипятился экспансивный Зацепа. Его маленький вздернутый нос даже побелел от волнения.

— Соображаешь, что говоришь! — по-петушиному наскакивал он на Фричинского. — Отказал генератор постоянного, заметь, постоянного тока!..

— Ну и что? Выключаю ненужные потребители и топаю домой.

— «Топаю, топаю»! А за это время аккумулятор сядет.

— Я действую, как сказано в документах, — отмахнулся Фричинский, которому изрядно надоел затянувшийся спор.

— Надо выключать аккумулятор, чтобы вольты сберечь! Понял? — сорвался на фальцет Зацепа.

— Самоубийца!..

— Услышал бы комэск!..

— Смотри на зачетах такое не брякни! — напустились на Зацепу со всех сторон летчики. — В инструкции что сказано?

— Инструкция — не икона! — запальчиво парировал Зацепа.

Командир звена капитан Волков, сосредоточенно смоливший папироску и не принимавший участия в жарком диспуте, вдруг тихо, но отчетливо сказал:

— А он ведь, пожалуй, прав.

На мгновение все умолкли. Крепкий лобастый Волков пользовался авторитетом. Он был эрудированным, технически грамотным офицером: заочно заканчивал академию. Но на этот раз не помог и авторитет. Фричинский с сожалением посмотрел на Волкова:

— У Вальки ветер в голове гуляет, но ты-то, Андрей!

Зацепа подскочил как ужаленный.

— У меня ветер?! Погремушка ты несчастная! Смотри, если не веришь! — Он выхватил из кармана свернутую в трубку тетрадь и торопливо стал листать страницы. — Вот, нашел! Смотри на схему — куда цепь идет? Да не туда, не туда пальцем веди!

— А ведь и точно! — удивился один из летчиков.

— Почему же тогда в инструкции не указали? Ведь…

Шум пролетевшего самолета заглушил голоса. Офицеры подняли головы вверх. Зацепа проводил завистливым взглядом сверкавшую на солнце машину. «Летают, а мы в этой каменоломне маемся!» Он зло сплюнул в сторону низкого домика учебной базы. И тут его внимание вдруг привлек самолет на пробеге. Что-то уж больно резво он бежит, пора бы и остановиться. Э, да у него тормозного парашюта нет! «Выпускай, олух царя небесного! Вырубай двигун!»

Забыв о споре, Зацепа припустился к месту остановки. К машине он подоспел первым.

— Что, браток, мазанул?! — крикнул он, запыхавшись.

«Браток» не ответил, и это взвинтило Зацепу: «Ишь возгордились, асами заделались, носы кверху, а садиться как следует не умеют».

— Вон Бирюлин на козле скачет, сейчас он тебе выволочку задаст! — злорадно кинул он и отвернулся.

Подъехал аварийный тягач, механики споро подцепляли к носовому колесу самолета жесткую сцепку — водило, готовя машину к буксировке; приставили к борту стремянку. Летчик неторопливо («Ну и выдержка!») стал подниматься из кабины. Лицо его показалось знакомым. «Кто это?» — подумал Зацепа, ощущая смутное беспокойство. Вот летчик занес через борт ногу… Лампас? Генеральский лампас? Не сводя завороженного взгляда с широких голубых нашивок на бриджах, Зацепа попятился назад…

На следующий день летный состав собрали в штабе.

Зацепа отчаянно трусил. Он знал, что на разборе полетов будет присутствовать сам генерал и за его вчерашнюю выходку, конечно, по головке не погладит. А может, забыл? Господи, хоть бы забыл! На всякий случай он забился подальше, в самый угол.

Все шло своим чередом, как и подобает на полковых разборах полетов. Но вот встал генерал.

Зацепа пригнул голову. Сейчас припомнит ему, сейчас… А генерал и не думал вспоминать о мальчишеской выходке какого-то там лейтенанта. «Кажется, пронесло. Правильный человек, вот что значит масштаб! Станет генерал копаться в каких-то там мелочах…» — постепенно успокаивался Зацепа.

— К вашему полку я особенно неравнодушен, — сказал Барвинский. — В годы войны я командовал им. И меня радует, что лучшие традиции, которые сложились в ту тяжелую годину — дружба, взаимовыручка, тревога за общее дело, — живут и сейчас.

На груди генерала солнечно поблескивала Золотая Звезда Героя, и Зацепа припомнил, что в комнате боевой славы висит портрет молодого черноглазого майора, так схожего с генералом Барвинский.

— …Познакомился с «ласточкой» и я. Хороша машина! И тяговооруженность солидная, и в управлении легка! Этого не отнимешь. Но сложноватая и на первых порах требует от летчика усиленного внимания, на личном примере могу подтвердить. Вчера после посадки я выкатился на грунт с бетонированной полосы…

Зацепа замер.

— …Как видите, самолет и генералам не прощает ошибок. — Барвинский с виноватой улыбкой почесал затылок. — А все потому, что перепутал тумблеры выпуска и вместо тормозного парашюта нажал на другой…

Он зорко глянул в глубину класса и вдруг рассмеялся:

— Между прочим, за промаз мне влетело. Один из ваших здорово взгрел меня… А вы чего стоите, лейтенант?

Пилоты недоуменно оглянулись на вскочившего Зацепу.

— Я… Когда подчиненного называют, полагается вставать.

— Так это были вы?

— Так точно, товарищ генерал!

Раздался оглушительный хохот. Вместе со всеми смеялся и генерал.

«Вот пострел — всюду поспел», — утирая слезу, хохотал Бирюлин, а сам незаметно грозил летчику костлявым кулаком.

— Садитесь, лейтенант, — разрешил Барвинский.

Однако Зацепа продолжал стоять.

— Разрешите вопрос?

— Пожалуйста.

— Почему не допускают к полетам на «ласточках» нашу третью эскадрилью?

Генерал повернулся к Бирюлину:

— Командир полка, объясните летчикам.

— Я понимаю ваше нетерпение, — тихо произнес Бирюлин. — Мне отрадно, что вы рветесь к новой технике. Но у нас «ласточек» пока не хватает. Вот подбросят, тогда и летать надоест.

— Такого не будет! — под общий гул одобрения заверил Зацепа.

— Похвально. Но я ведь слышал, как вы говорили: «ласточка» — машина не пилотажная.

— Да уж с «мигарьком» не сравнить! — удрученно вздохнул кто-то из летчиков.

— Были истребителями — станем бомберами.

— Отпилотировались.

Бирюлин поднял руку, призывая к тишине, и, когда офицеры угомонились, сказал:

— Несерьезно все это. А впрочем, товарищ генерал, — он просительно взглянул на Барвинского, — разрешите мне устроить показной пилотаж над аэродромом?

— Что ж, не возражаю.

К концу рабочего дня, когда предварительная подготовка к полетам уже заканчивалась, поступила команда:

— Летный состав — на аэродром!

Офицеры, которым наскучило томиться в штабе, с веселым шумом набивались в старенький, видавший виды автобус, прозванный в шутку «Санта Мария». «Санта Мария» ходко неслась по бетонным плитам дороги и вскоре остановилась у самолета, возле которого прогуливался Бирюлин. Был он в синем комбинезоне, в потертой кожаной куртке, в шлемофоне.

— Становись! — зычно скомандовал начальник штаба, и офицеры замерли в строю.

Бирюлин отказался от рапорта и разрешил распустить строй. Он обошел самолет, придирчиво, по-хозяйски заглядывая во все закоулки, показывая, как надо принимать самолет от техника, затем залез вверх по стремянке, задержался, склонившись над кабиной, осматривая ее, и ловко, одним махом, как кавалерист на коня, вскочил в кабину.

Раздалась команда:

— От двигателя!

Истребитель-бомбардировщик ожил, загудел, задрожал железным корпусом, с минуту ревел оглушающе, потом медленно, неуклюже двинулся с места. Покачиваясь, он вырулил на взлетную полосу и, казалось, присел, как перед прыжком. Включился форсаж, и самолет начал стремительный разбег.

Зацепа провожал взглядом круто уходившую вверх серебряную машину и с грустью думал: когда же дойдет очередь до него?

Затихал громовой шум, из поднебесья на землю доносились далекие раскаты, а Зацепа, напрягая зрение, все вглядывался в маленькую тающую точку. Точка исчезла, раскаты затихли, зато стали слышны другие звуки: приглушенный людской говор, шелест ветра, треск кузнечиков.

Самолет появился внезапно. Взорвав воздух, он пронесся над самыми головами людей и, круто переломив траекторию полета, вонзился в голубое небо. Он уходил вертикально вверх, быстро уменьшаясь в размерах, пока совсем не потерялся из виду. Это было что-то невероятное, невиданное доселе… И снова появился истребитель-бомбардировщик. Он падал отвесно к земле, как бы ввинчиваясь вниз, выполняя нисходящие бочки. Одна, другая, третья… Казалось, им не будет конца… Зацепа похолодел: хватит, довольно! Словно прочитав его мысли, машина вдруг прекратила вращение и начала выходить из отвесного пикирования. И снова взвилась вверх, а с ее коротких, остро срезанных крылышек тянулись тугие голубоватые струи воздуха.

— Ах, черт, вот это машина! — не скрывая восторга, воскликнул Зацепа.

— И человек! — добавил кто-то рядом.

Оглянулся лейтенант — увидел замполита. Улыбнулся.

— Да, и человек! — повторил он. — Научиться бы так, как он.

— Нау́читесь, — убежденно заверил подполковник Будко.

А самолет уже несся, прижимаясь почти к самой взлетно-посадочной полосе. Накренился. Разворот? Как бы не так! Истребитель-бомбардировщик летел над полосой строго на боку, как по ниточке. Выправившись, он снова устремился на петлю. Вот он перевалил через верхнюю точку, миновал отрицательный угол на пикировании и стал приближаться к земле с пологим снижением… Но что это? В конфигурации самолета, острого, поджарого, произошли явные изменения. Он как бы ощетинился: под фюзеляжем появились темные отметины — выпущенные шасси и закрылки.

Прямо с петли — на посадку? Вот это да!

Самолет мягко коснулся колесами бетонки и покатился, замедляя бег. Бирюлин бодро вылез из самолета и направился к летчикам.

— Ну и как, пилотажная машина? — спросил он.

— Еще какая!

— А вы носы повесили: «Бомберами стали!» Да если захотите, вы можете стать летчиками всех профилей: и истребителями, и бомбардировщиками, и штурмовиками, и разведчиками. Главное, не робейте!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда прозвучала команда: «По самолетам!» — майор Митрохин предостерегающе поднял вверх руку — третья эскадрилья на месте.

Летчики нетерпеливо задвигались.

— Задание ясно всем? — хрипловатым голосом спросил комэск.

— Ясно, — ответили летчики.

— Лейтенант Зацепа, повторите особенности поведения самолета на взлете.

Валентин почему-то поправил на голове защитный шлем и, раскачиваясь с ноги на ногу, понуро, как на экзамене, начал:

— На разбеге, в момент подъема носового колеса, самолет имеет тенденцию…

— Какую тенденцию?

— К раскачке вокруг поперечной оси. За горизонтом не гоняться, а взять на одну треть хода ручку управления и зафиксировать…

— Как зафиксировать?

— Намертво… С нарастанием скорости самолет сам, без дополнительных усилий…

— А!.. — Митрохин безнадежно махнул рукой. — Фричинский, ваши действия после четвертого разворота?

Зацепа уныло слушал объяснения друга и поглядывал по сторонам.

— Запомните: действовать строго по инструкции, — подытожил комэск.

Он хотел было уже распустить строй, но вдруг, о чем-то вспомнив, подозвал кого-то рукой. К нему подошел улыбчивый капитан, одетый не по-аэродромному — в тужурке и брюках навыпуск. С плеча у него свисал фотоаппарат.

— К нам из окружной газеты приехал капитан…

— Сергейченко, — подсказал корреспондент.

— Товарищ Сергейченко будет писать об одном из вас. Вот, например, лейтенант Зацепа… Он отлично сдал теоретические зачеты и сегодня впервые вылетает на новой машине.

Фричинский толкнул Валентина в бок:

— Слава к тебе сама идет, не теряйся, Валек. Главное — заливай побольше!

— Отстань!.. — озлился Зацепа. Беседовать с корреспондентом, когда все мысли о небе… Как-никак сегодня первый самостоятельный… Расторопный корреспондент нагнал его на подходе к самолету:

— Волнуетесь? Машина-то новая.

— Оседлаем, — с деланным спокойствием ответил Зацепа.

— Крепкие у вас нервы! — похвалил капитан, явно стараясь польстить летчику. — Я сфотографирую вас в момент посадки в кабину.

Перед полетом? Дудки, дураков нет. Дело, конечно, не в суеверии, но так уж заведено у летчиков — только не перед полетом!

— Лучше потом, когда прилечу, — отмахнулся Зацепа.

Корреспондент недоуменно вскинул на него голубые глаза.

— Мне надо сосредоточиться. Вы, наверное, тоже не пишете свои статейки, когда вам мешают? — нашелся Зацепа.

— Я не буду мешать, щелкну — и все.

— Все равно — потом.

Зацепа остановился перед самолетом. «Ласточка»… Ну и название придумали этому крокодилу! Не самолет, а труба с крылышками. Чудище!

С хмурым видом Зацепа осматривал машину. Как он завидовал в эти минуты и технику Богдану Чапле, и корреспонденту, которые даже не подозревают, что творится у него на душе. Он осторожно забрался в кабину. Ручка управления как впаянная — с места не сдвинешь! А приборы, приборы… В них, кажется, и не разберешься. И как полетит это чудище?

Зацепа стал мысленно повторять порядок запуска, выруливания и взлета.

Чапля, нескладный, большерукий украинец с бесчисленными ссадинами на узловатых негнущихся пальцах, сочувственно поглядывал на него снизу. Кто лучше техника может понять состояние молодого летчика перед первым самостоятельным вылетом на новом самолете!

Но вот зеленые сигнальные ракеты взвились над стартовым командным пунктом, заурчали турбостартеры, раскручивая турбины, зашумели двигатели. Глубинный громовой рокот разламывал прохладное осеннее небо, и самолеты, точно стрелы, рожденные могучими силами природы, с неслыханной скоростью один за другим уносились ввысь.

Над лейтенантом Зацепой склонилась голова Митрохина. Комэск что-то быстро говорил ему в самое ухо, но из-за адского шума почти ничего нельзя было разобрать, и Зацепа нетерпеливо кивал головой: ясно, мой! Наконец майор спустился вниз, Валентин задвинул фонарь кабины, шланги герметизации наполнились воздухом, стало намного тише. Теперь он остался один на один с самолетом, с самим собой, со своими переживаниями и тревогами.

Чапля выбросил руку вперед: «Рулить разрешаю».

Опомнился Валентин только в воздухе. Взлет показался ему кошмарным видением: необыкновенная силища, вжав его в спинку кресла, с нарастающим ускорением потащила металлическую махину, словно в насмешку названную «ласточкой». Лейтенант сидел, вглядываясь в приборную доску, где каждая стрелка вела себя загадочно и непонятно. Понадобилось время, чтобы он смог прийти в себя. Улыбнулся, вспомнив поговорку: «Сто метров набрал — выдохни». Да, на взлете про что угодно забудешь. Он уже свободно читал показания приборов, малейшие отклонения стрелок. «Порядочек», — обрадовался он. Когда же глянул вниз, то не узнал местности. Под ним быстро перемещались маленькие квадратики домишек, разбросанные по берегам речки. Вглядевшись внимательней, он понял, что это вовсе не речка, а автомобильный тракт, протянувшийся от авиагородка к городу. Оказывается, он запоздал с разворотом и его занесло черт знает куда! Осторожно, точно боясь разлить драгоценную влагу, он накренил машину. Село осталось позади, а внизу уже плыла зеленая, бурая, желто-оранжевая шуба тайги. Осень не поскупилась на краски — щедро и броско расцветила сопки. Зацепа увеличил крен. Перегрузки росли. Руки, ноги, голова отяжелели — не пошевельнуть. По сравнению с «мигарьком», вертким, чутким, быстрым, новая машина показалась ему чересчур инертной: она шла ровно, без вздрагиваний и колебаний, грузно, как утюг. Скорость почти не ощущалась, хотя она уже подходила к тысяче километров в час. Зацепе вдруг пришла на ум озорная мысль — включить форсаж и перейти звуковой барьер, но он тут же отбросил ее: ребячество, по заданию не положено. И вообще мало что было разрешено делать в первом полете. Лишь ходить по большому кругу и приглядываться ко всему, знакомиться с самолетом. Зацепа чувствовал себя не лучше, чем малыш в ползунках, делающий первые шаги. Он старательно учился «ходить», остерегался потерять равновесие.

Круг, второй, третий… Пора к финишу. Посадка — заключительный, самый ответственный этап полета. Зацепа осторожно отжал от себя ручку — машина нехотя уступила ему. Он поставил кран шасси на выпуск. Шасси вышло с шумом, и самолет дернулся вверх. Пришлось отдать ручку от себя, чтобы удержать машину в горизонтальном положении.

Когда-то, в пору первых ознакомительных полетов, на душе у Валентина было ощущение неуютности в небе. Пусть его несла неимоверная сила мотора, пусть широкие крылья поддерживали в воздухе надежный, как преданный друг, аппарат, но все равно никогда не покидала мысль, что внизу, за бортом, за бушующим потоком взбудораженного воздуха оставалась-таки глубокая пропасть в сотни, тысячи метров.

Высота всегда будет манить к себе человека, но никогда не смирится с тем, что она покорена. Высота не простит человеку, возомнившему себя птицей, и будет терпеливо ждать своего часа.

И все-таки Зацепа свыкся со своей профессией летчика. Сейчас, несмотря на новизну ощущений, эта привычка давала себя знать. Он хотя и нервничал, переживал, но делал все так, как это сумел бы только тот, кому близко и знакомо все это — небо, скорость, расстилавшаяся под ним земля.

Самолет планировал, снижался — в сущности, какое планирование может быть у этого ракетообразного снаряда с короткими крылышками? Только двигатель поддерживает машину в воздухе. Земля все ближе и ближе. Уже приводная станция пронеслась под самолетом, прозвенел радиомаркер, а серая взлетно-посадочная полоса показалась почему-то слишком узкой и короткой. Самолет проседал, и Зацепа это чувствовал всем своим существом; он нервно добавил обороты, боясь, что не долетит до бетонки. Но тут до его слуха отчетливо донесся голос руководителя полетов Бирюлина:

— Задержи… не дергай… Убирай оборотики…

И эти простые слова умудренного, опытного летчика успокоили лейтенанта и придали ему уверенность: значит, за ним следят, не дадут ошибиться, помогут…

Зацепа не почувствовал даже, как, потеряв опору о воздух, машина мягко коснулась колесами бетонки и понеслась, понеслась, постепенно замедляя движение. Тормозной парашют, точно могучая рука, натянув поводья, осадил назад ее стремительный бег.

Рулить по дорожке, справа и слева от которой стояли самолеты, было тоже нелегко. Хотелось поскорее вылезти из кабины и подставить лицо, руки, шею ласковому свежему ветру. На сегодня с него хватит. Сегодня он будет осмысливать, переживать заново весь полет и — отдыхать. Приятная, расслабляющая истома владела им, когда он зарулил на заправочную. На лице блуждала глупая счастливая улыбка. Гора с плеч! Так, наверное, чувствует себя штангист, бросая на помост покоренную штангу. Первый шаг сделан, да еще какой! И в тот момент, когда он поднялся из кабины, намереваясь перенести ногу через борт, раздался щелчок фотоаппарата.

— Теперь уж вам не уйти от меня, — подмигнул ему корреспондент и протянул руку: — Поздравляю! Как самолет?

— Самолет — игрушка, скорость — не передашь словами! — вырвалось у Зацепы, и все вокруг засмеялись.

Знал бы он, что через несколько дней увидит себя в газете на первой полосе. Зацепа был заснят крупным планом — в защитном шлеме, в кожанке, с кислородной маской в руках. Над ним — безбрежное небо, внизу надпись: «Самолет — игрушка, скорость — не передашь словами».

Летчики посмеялись над незадачливым корреспондентом, воспринявшим шутку всерьез.

…Ах, Любаша, Любаша! Что наделала ты с парнем, разбитным и шалым? Какими чарами приворожила к себе, если с той поры, как расстались, вспоминает он твой гостеприимный дом, яблоню в саду, терпкие, смолистые запахи, заплывающие с голубых сопок, и твои бедовые, полные пьянящей истомы глаза.

Любовь? С первого взгляда? А может, не любовь это вовсе, а так — пылкое увлечение человека, которому еще ни разу в жизни не довелось испытать этого чувства? То школа, то училище, то служба, и все некогда, некогда… Его сверстники, случалось, влюблялись. Некоторые скоро разочаровывались, потому что принимали за любовь увлечение. Если и с тобой такое, лейтенант, то не горюй, пройдет. Пройдет, как слепой дождь из набежавшей вдруг тучки, сыпанет и лишь слегка прибьет пыль.

Настоящая любовь — это добрый, щедрый дождь, которого так жаждет исстрадавшаяся от зноя земля и так ждет зрелое семя, чтобы взойти и расцвести на радость людям.

В прошлую субботу, как только закончились полеты, Зацепа прибежал к себе в гостиницу, наскоро побрился, переоделся и со всех ног помчался в город. Скоро он уже поднимался на крыльцо Любашиного дома. Его приходу Любаша удивилась:

— Ты? А я уж думала, что больше не придешь.

— Я так ждал этой субботы!

Любаша сдвинула брови, стояла и молча смотрела на него. Сесть не предложила.

— Ты кого-нибудь ждешь? Может, я не вовремя?

— Нет, почему же…

Из сада в просторную горницу заглядывали голые ветки черемухи, на подоконнике в высокой вазе белели гладиолусы. На столе валялась начатая пачка «Беломора».

— Куришь?

— Мишель забыл.

— Он что… твой знакомый?

— Знакомый… — Любаша вызывающе выпрямилась. — Слушай, Валентин, я хочу, чтоб ты знал. Мишель — моя первая любовь. Я тебе говорила о нем. Это из-за него и сидит муж.

— Любаша, а я хочу сказать тебе… — начал Зацепа и сбился, подыскивая нужные слова. — Я не знаю, не хочу ничего знать ни о ком и ни о чем… Я люблю тебя! — выпалил он.

В сенях послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вошел парень — в полосатом костюме, волосы длинные, на щеках бачки.

— А что тут авиация делает? — осмотревшись по сторонам, спросил он. — Разве здесь аэродром?

— Он ко мне пришел, — сказала Любаша. — А ты, Мишель, веди себя прилично.

— Странное совпадение, — ухмыльнулся Мишель, — и я к тебе пришел.

Любаша едва не заплакала от обиды и умоляюще взглянула на Валентина. Тот шагнул к Мишелю.

— А ну выйдем, — как можно спокойнее предложил он.

Мишель, презрительно оглядев невзрачную фигуру лейтенанта, с готовностью поднялся:

— Всегда к вашим услугам.

…У Капитоныча глаз острый. Он видел, как из Любашиного дома, держась рукой за скулу, будто ошпаренный выскочил Мишка-музыкант и огородами, огородами подался прочь. Минутой позже с крыльца спокойно спустился лейтенант, гордо прошагал по улице и скрылся в переулке. Вздохнул Капитоныч понимающе: «Эх, сокол-сокол, видать, забудешь к нам дорожку…»

А вышло так, что дорожку забыли оба: и Мишка, и бравый лейтенант. Зато с той поры почти каждый день к Любашиному дому налетал шумный самолет. Люди уже привыкли к его регулярным налетам и, когда раздавался близкий гром, говорили: «Летчик в гости жалует».

Длинный сверкающий самолет обычно прилетал со стороны сопки, низко-низко, едва не касаясь вершин деревьев, потом перевертывался вверх колесами и шквалом несся вдоль улицы.

И случись же такое, что по Ключевой улице проезжал на газике генерал. Заметив эти рискованные пируэты, он приказал водителю остановиться.

Истребитель, выполнив горку, круто пикировал на дом с красной крышей. Вокруг генерала сразу же образовалась кучка зевак. Капитоныч тоже вертелся тут. Желая доставить приятное большому начальству, он знающе произнес:

— Эким фертом прошелся! Каки гиперболы вытворяет! У нашего сокола особый почерк. Мы его завсегда по почерку узнаем.

Генерал, сделав в записной книжке какую-то пометку, быстро укатил.

— Никак, к награде приставят! — просиял старик Капитоныч.

Только с той поры перестал почему-то славный соколик потешать жителей Ключевой улицы воздушным циркачеством.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Замечания есть? — встретил на земле Зацепу техник самолета Чапля. — Распишись в рабочей тетради.

— Ох, Богдан-бюрократ, промокашку на твою душу! — ворчал Зацепа, выводя огрызком карандаша, привязанным к толстой тетради в дюралюминиевой обложке, корявые слова: «Замечаний нет». — Агрегат исправный, но требует подкормки.

На полянке перед окнами летного домика коротали досуг перед очередным вылетом пилоты. Никто не заметил, как подошел Зацепа: все слушали Волкова, который за всю жизнь, казалось, и десятка слов подряд не вымолвил. А сейчас он говорил — не сенсация ли? Впрочем, он почти сразу же замолчал, как только Зацепа расположился поудобнее на ящике из-под снарядов.

— Это что, иду я недавно по улице… — начал Валентин.

— По Ключевой? — съязвил Фричинский.

В это время в динамике раздалось:

— Лейтенанту Зацепе зайти на СКП[1].

Волков подозрительно покосился на лейтенанта:

— Опять что-нибудь натворил?

— Да вроде ничего, — развел руками Зацепа.

— Не заливай, туда зря не позовут.

Зацепа легко вскочил на ноги и, беспечно насвистывая, пошагал к домику в черно-белую шахматную клеточку.

Бирюлин не обратил внимания на вошедшего лейтенанта. Он сидел на вращающемся стуле как на шиле, ерзал и посматривал то в небо, откуда заходили на посадку самолеты, то в плановую таблицу, то на солдата-планшетиста. В эфир несся его голос:

— Поменьше уголок на оборотиках… Затяните третий разворот подальше… — И, отбросив в сторону трубку, отчаянно ругался: — Как земля-матушка такого дуба носит!

И снова в эфир летели ласковые слова:

— Сто шестой, о шасси не забыли? Сто двадцатый, взлетайте, пожалуйста…

— Товарищ полковник, лейтенант Зацепа по вашему приказанию прибыл.

Бирюлин повернулся к нему, приготовившись распекать, но тут кто-то неестественным голосом закричал:

— На борту пожар!

Бирюлин вскочил со стула. Все, кто был в это время на СКП, обмерли.

— Кто передал? — быстро спросил полковник.

— Сто восьмой.

— Сто восьмой, ваша высота?

— Пять тысяч… Горит лампа пожара.

По голосу вроде Елагин, подумал Зацепа и представил себе этого голубоглазого спокойного капитана из второй эскадрильи. Как меняются люди в аварийной ситуации! Зачем паниковать? Ведь ничего такого еще нет…

— Сделайте разворот и посмотрите, нет ли за хвостом дыма, — приказал руководитель полетов.

Все напряженно ждали.

— Дыма вроде нет, — ответил повеселевший голос.

Все вздохнули с облегчением. Солдат-планшетист снова надел приемо-передающий гарнитур и стал крестиками помечать на карте-планшете места самолетов, следующих по маршруту.

— Сто восьмой, у вас замкнута цепь сигнализации. Топайте домой, — будничным голосом передал в эфир Бирюлин.

Летчик, к которому уже, очевидно, вернулось самообладание, ответил:

— Понял, выполняю.

— Может, не в цепи дело? — сказал Грядунов.

— После посадки я у вас спрошу об этом, инженер, — сурово произнес Бирюлин и снова в эфир: — Заходите на посадочку, сто восьмой…

«А правильно о Бирюлине говорят, что он даже из труса храбреца сделать может, — подумал лейтенант. — Зато на земле тиранствует…»

— Вы чему улыбаетесь, лейтенант?

Зацепа, застигнутый врасплох, поспешно согнал с лица улыбку.

— Вызывали меня? Прибыл.

Полковник ожег летчика уничтожающим взглядом и, отвернувшись, продолжал руководить полетами. О присутствии лейтенанта Зацепы он, казалось, забыл.

Валентин тронул за плечо дежурного штурмана капитана Колесниченко, глазами спрашивая, в чем дело. Капитан изобразил на лице ужас и провел ладонью над столом, низко, почти впритирку. Стало понятно: откуда-то узнали, что он, Зацепа, ходил бреющим. Что ж, отпираться не следует: искренность признанья — ноль наказанья. Но как узнали?

Зацепа продолжал ждать, и Бирюлин наконец вспомнил о нем. Он поманил лейтенанта к себе. Палец командира полка уткнулся в плановую таблицу в том месте, где против фамилии Зацепы стояли условные знаки — зона. Другой рукой Бирюлин взял красный карандаш и аккуратно перечеркнул условные знаки. Все это он сделал спокойно, без единого слова, и так же молча указал ему головой на дверь.

Зацепа прямиком брел по высохшей траве, размышляя о своей несчастной доле. Только разлетался вовсю, почувствовал как следует новый самолет, только обрел уверенность в своих силах и вот нате — опять судьба повернулась к нему спиной. Уж лучше бы накричал на него Бирюлин, чем вот так, с молчаливым презрением, взять и вычеркнуть его из плановой таблицы.

— Зачем вызывали? — встретил его Волков.

— От полетов отстранили.

Волков запыхтел, наливаясь медью:

— Бреем ходил?

— Я только чуток, на окраине города.

— Хм… Воздушное хулиганство.

— Но ведь и малые высоты осваивать надо! — как за спасительную соломинку ухватился Зацепа.

— В задании было записано?

— Нет. Да разве все в задании учтешь?

— Отвыкай выкручиваться, скверная привычка, — поморщился Волков.

В эти минуты на СКП Бирюлин думал о Зацепе.

Птенец, еще и опериться не успел, а уже отсебятиной заниматься начал. Нет, каково, а? Еще никто из летчиков не выполнял сложного пилотажа, а он самовольно пилотировал на малых высотах. Малейший просчет — и все, крышка… Генерал Барвинский, позвонивший ему, даже похвалил воздушного трюкача за отточенность фигур сложного пилотажа, но приказал принять к нему самые строгие и решительные меры. И вот что удивительно — генерал уверенно назвал время: четырнадцать двадцать. Бирюлин вгорячах напустился на дежурного штурмана за то, что тот слабо осуществляет радиолокационный контроль за самолетами в воздухе, особенно в зонах. Когда разобрались, ничего подобного: все самолеты занимают свои зоны, правда, в первой, находящейся восточнее города, отметка цели время от времени исчезала на экране, но там сопки, и капитан Колесниченко посчитал, что отметка цели просто «терялась в местниках».

В конце дня, докладывая об окончании полетов, Бирюлин не удержался и спросил:

— Товарищ генерал, откуда вам стало известно, кто лихачествовал сегодня в воздухе?

— Да его вся Ключевая улица знает, — сердито буркнул тот в трубку. — Этот пострел, должно, не впервой вытворяет там.

Опять этот Зацепа! Какие принять меры? На гауптвахту посадить или отстранить на недельку от полетов? Перед Бирюлиным встала плутоватая физиономия Зацепы. Неплохо получилась немая сцена с ним. Пускай помучается на досуге. Вызывать его для протирки с наждачном, пожалуй, не стоит. Еще сорвешься, накричишь, потом сам себя казнить будешь за несдержанность. Да и что такое крик для виноватого? Уставится на тебя безмолвно, а выйдет из кабинета — все как ветром сдуло. Пусть лучше помучается без полетов… на гауптвахте. Времечка для раздумий будет вполне достаточно.

Зацепа, казалось, забыл о случившемся. Вечерком он уговорил Фричинского сходить в клуб офицеров. Кино допотопное — «Граф Монте-Кристо», но не сидеть же дома, в скучной гостинице. Был бы город поближе — махнули бы в театр или в ресторан. О Любаше даже и думать не стоит. Хватит с него, довольно! Еще в любви, чудак, клялся. Всё. Продолжения не будет.

Лента непрерывно рвалась, и в конце концов Фричинский не вытерпел, фыркнул на Зацепу и направился к выходу. Валентин поплелся за ним. В гостиницу возвращаться не хотелось. Выбрали кружной путь, минуя столовую, кочегарку и дикий, запущенный парк. Тусклые лампочки на столбах едва освещали пустынные улицы.

— А в Киеве сейчас… — мечтательно вздохнул Фричинский. — Крещатик в огнях. Театры, филармония — что твоей душе угодно! В парках музыка заливается, на танцплощадках пары кружатся. Сказка — не жизнь!

— В Новосибирске тоже… — Валентин поцокал языком. — По Оби теплоходы плывут. Гудки на разные лады перекликаются. И песни, песни над рекой!

— А тут загнали в дыру. Ро-ман-тика!

— Тяжелая наша жизнь, коль молодость в шинели и юность перетянута ремнем, — нараспев продекламировал Зацепа. — А вот другим здесь нравится. Возьми Будко! Предлагали в запас — уперся, ни в какую! Прихожу я к выводу, что с годами у человека круг интересов сужается.

— Что с годами! А возьми нашего Волкова. Предложи ему в городе служить — откажется. Как камень, к месту прирос — не сдвинешь. Этому, кроме полетов да охоты, ничего не надо.

— Летать каждый любит, — сказал Зацепа. — Что же касается охоты — все равно что у самого себя время жизни воровать.

Друзья вошли в гостиницу.

В холостяцкой комнатке царил беспорядок. Книги валялись повсюду — на столе, на тумбочках, на подоконнике. Спинки стульев были увешаны брюками, рубашками, тужурками, галстуками. В углу — портупея с пустой кобурой, на стене — зеленые сумки с противогазами, из-под кроватей выглядывали раскрытые чемоданы.

Зацепа снял с себя тужурку и бросился на постель. Сетка спружинила под его телом. Он нащупал рукой на стуле плитку шоколада, разломил ее, одну половину кинул Фричинскому и, откусывая маленькие кусочки, принялся листать журнал.

— Валентин, а Валентин? — негромко окликнул его Фричинский.

— Я весь внимание, — не поднимая головы от журнала, отозвался Зацепа.

— Да оторвись же на минуту! Давай поговорим, что ли, а то от дум голова раскалывается!

— Какие же думы теснятся в твоей породистой головушке?

— Ты все кривляешься, а тут не до смеха. Разбередил душу воспоминаниями о Киеве, и так захотелось туда! Скорей бы в отпуск!

Зацепа взглянул на друга, и губы его тронула язвительная ухмылка:

— Хлюпик интеллигентный.

— По-гре-мушка, — не остался в долгу Фричинский и отвернулся.

— Не обижайся, Эд, я пошутил, — примирительно сказал Зацепа.

— На баламутов не обижаются.

— Ну вот мы и в расчете. По правде сказать, мне и самому иной раз так тошно становится — хоть волком вой. Кажется, тайга и сопки давят на сердце. Когда на службе — еще куда ни шло, а выдалось свободное времечко — не знаешь, чем и заняться. А что, если в отпуск мы вместе махнем?

— Ты мне и здесь порядком надоел.

— Не бойся, обузой не стану! Просто мне хочется побывать на Украине, увидеть хваленый твой Крещатик. А на обратном пути — ко мне в Новосибирск. Лады?

— Там видно будет, — неопределенно ответил Фричинский и, уже смягчившись, спросил: — А кто у тебя в Новосибирске, родители?

— Ты же знаешь, отец на фронте погиб. А в Новосибирске у меня мать и сестренка. У нас домик на окраине города, рядом речка, лес, — словом, как на курорте.

— Вас только двое у матери? — поинтересовался Фричинский.

— Было б четверо, если б не война. Братья мои под бомбежкой погибли.

— А вы разве не коренные сибиряки?

— Теперь-то укоренились, а раньше были ленинградцами. Отец на фронт ушел. Добровольцем. Через два месяца — похоронка. Сгребла мать нас, четверых короедов, и причитает: «Что я с вами одна теперь делать буду? Нет больше у вас папки, сиротинушки вы мои!» А мы ей в один голос подвываем. Жутко вспомнить. Потом мы эвакуировались. Эх, Эдька, что было! На одной станции налетели самолеты, и началось — вой, взрывы, крики… Мы забились под вагон. А Ванюша вырвался и бежать! Толька, самый старший из нас, за ним бросился, хотел догнать. Тут и скосило их обоих осколками. Если б ты видел, Эдька, что там творилось! Самолеты улетели, а вокруг вой, будто сама земля стонет. Стали по вагонам загонять: скорей, скорей, а то немец еще налетит! Убитых и раненых в вагоны погрузили, и поезд тронулся.

Как сейчас, помню: коптилка из снаряда, и тени на стенах пляшут. Всю ночь мы с матерью сидели над Толиком и Ванюшей. На другой день, уже к вечеру, поезд остановился у какого-то разъезда, и мы хоронили погибших. Один старичок вынес из вагона Толика, мама — Ванюшу. Земля была твердая, и мы долго долбили землю. Положили рядком моих братушков, накрыли одеяльцем…

Валентин замолчал.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — спросил Фричинский.

— О чем?

— Столько лет мы знакомы, а, оказывается, друг о друге не все знаем. Ну, рассказывай дальше. Вы что же, в Новосибирск эвакуировались?

— Нет, туда мы потом перебрались. Нас везли в Среднюю Азию. На какой-то станции мать ушла вещи на хлеб менять. Ждем-пождем, а ее нет и нет. Мы с сестренкой в слезы: а ну как поезд двинется! Какие-то военные подошли, успокаивать стали. А тут и мать прибежала, запыхалась вся, расстроенная: ни крошки не достала. Военные поделились с нами хлебом и консервами. Дальше ехали вместе. Они должны были где-то в Средней Азии самолеты для фронта получать. Один высокий такой, дядя Паша, уже в дороге узнал тяжелую весть: погибла его мать. Ох и плакал он тогда! Ну как ребенок! А моя мать все уговаривала его: «Паша, у всех сейчас горе…» А он свое: «Я должен быть сейчас на фронте, должен мстить, а меня в тыл?»

Остановились мы в Джамбуле. Весь в садах. А какие яблоки там! Поднесешь его к глазам против солнца — оно насквозь светится, каждое семечко видно. По садам лазать я мастак был. Как-то перелез через дувал, нарвал яблок, вдруг меня кто-то за шиворот — цап! Рванулся я — не тут-то было! Крепко держит меня аксакал. Лицо у него темное, бородка из трех волосин, глаза узкие, как щелочки, и не поймешь, что в них. Ну, думаю, сейчас задаст! А он не спеша вывел меня из сада через калитку и тихо так говорит: «Захочешь яблок — приходи, баранчук, всегда угощу. Только не воруй». Стал приходить я к нему, помогал сад поливать, яблони окучивать. На яблоках, считай, и жили. Потом в Новосибирске объявилась тетка, к ней переехали, да там и засели… В общем, хватили горюшка. Нам, ребятишкам, еще куда ни шло, а каково матери доставалось! Ходила по домам — где постирает, где понянчит. Все лишний кусок перепадет. Тетя немощная была, так что на руках у матери нас трое было. И дал я клятву: как выйду в самостоятельную жизнь — до гробовой доски помогать ей буду. Да разве отплатишь ей за все муки, за бессонные ночи, за недоедание, за ее натруженные руки!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Плох тот солдат, который не побывал на гауптвахте», — бодрился Зацепа, отправляясь в комендатуру.

На душе скребли кошки: ребята летают, а он будет сидеть под арестом. Подумать только — десять суток! Он пытался себя успокоить: Чкалов, мол, тоже летал иногда с нарушениями, даже под мостом, и тоже «страдал». При выходе из штаба Зацепа подмигнул товарищам — знай, дескать, наших, — но ответом ему было гробовое молчание, и он понял, что его поведение осуждают. Он готов был броситься к командиру полка с запоздалым раскаянием и поклясться всем чем угодно, что больше подобных проступков с его стороны не повторится, по сейчас это уже не имело никакого смысла. Записка об аресте, врученная начальником штаба, лежит в кармане…

Гауптвахта находилась в городе при гарнизонной военной комендатуре. Зацепа решил прежде немного побродить, подышать свежим воздухом. Он бесцельно слонялся по дощатым тротуарам.

Город ему определенно не нравился. Начитавшись книг о необыкновенной природе этого края, он ожидал чуть ли не на улице встретить тигров, охотников-бородачей, увешанных трофеями. А все вокруг было далеко не так экзотично, как рисовалось в его воображении. Улицы как улицы — где грунтовые, где мощенные камнем, где покрытые асфальтом. И люди самые обыкновенные. Вот разве воздух какой-то особенный, прямо-таки витаминизированный! И еще мохнатые сопки, с трех сторон подступившие к городу, да чистейшей слезы прозрачно-голубое небо, какое бывает только над лесом, усиливали ощущение своеобразия, непохожести на другие города, в которых ему доводилось бывать.

Зацепа вдруг сообразил, что забрел на Ключевую улицу. Он остановился, досадуя на себя. А ведь клятву давал: ноги его больше не будет здесь.

Он развернулся и зашагал прочь… в комендатуру.

Не думал. Валентин, что такими мучительными покажутся ему эти десять суток… Время тянулось в сером, скучном однообразии. Для непоседливого, взрывчатого Зацепы это и было самым тяжким наказанием. Он не находил себе места. От недавней бравады не осталось и следа: она слетела с него, как шелуха. Сколько дум передумано за время вынужденного безделья! Как-то поживают сейчас там, в полку, ребята? Скорей бы к ним!..

Будто на крыльях летел Зацепа в свой полк, когда ему наконец объявили: «Вы свободны». Не терпелось скорее увидеть друзей и сослуживцев, не терпелось окунуться в самую гущу дел и летать, летать…

Но когда он вошел в класс, где их третья эскадрилья готовилась к полетам, на него никто даже не обратил внимания. Все были заняты своим делом. Лишь капитан Волков, словно в насмешку, спросил:

— Как отдыхалось?

— Как на курорте. — К Зацепе снова вернулась напускная беспечность.

— Тогда приготовься к баньке, пропарим с веничком…

Зацепа растерянно огляделся, но даже Фричинский не удостоил его сочувственным взглядом, лишь хмуро обронил:

— В семнадцать ноль-ноль комсомольское собрание. Не опоздай.

Разве мог предположить Валентин, какую «горячую» встречу устроят ему?

«Дело, оказывается, принимает криминальный оборот», — с иронией думал он. Ведь ждал, спешил, рвался в родной полк, а его в штыки! Где справедливость? Ну отбыл же человек наказание! Осознал свою вину, всю до капельки, не повторит больше такого, так не бередите, пожалуйста, душу! А они снова… Валяйте, валяйте…

Собрание шло бурно. Комсомольцы выступали горячо, припомнив Зацепе все его промахи и трюкачества.

— Это форменное безобразие — на тревогу во всем парадном явиться! — возмущались одни.

— Да еще с опозданием! — добавляли другие.

— Циркач воздушный…

— Товарищи, тихо, давайте организованно! — надрывался председатель собрания лейтенант Заикин. Он охрип, призывая к порядку, а подполковник Будко, скромно усевшись в уголке, только щурился удовлетворенно: это хорошо, когда спорят, когда горячатся — значит, за живое задело.

— Разрешите слово?

Будко удивился: сколько он помнил, Волков никогда на собраниях не выступал.

— Я так понимаю, хватит тебе ребячеством заниматься! Опоздание по тревоге. Воздушное лихачество. Не много ли на одного? А раз так — такие попутчики нам в комсомоле не нужны! — неожиданно закончил Волков.

— Э, куда хватил! — раздался с задних рядов чей-то голос.

Замполит привстал и, обращаясь к Волкову, спросил:

— Что же вы предлагаете?

— Предлагаю… поставить ему на вид.

Грянул хохот.

— Вот тебе раз, метал громы, а как ближе к делу — одарил нарушителя дисциплины розочкой.

— Не в наказании главное! Важно, чтобы человек осознал.

Будко мельком глянул на виновника сегодняшней бури. Зацепе было явно не по себе: бледнел, краснел, ерзал на стуле.

— Кто еще хочет высказаться? — подал голос Заикин.

— Пускай сам говорит, нечего отмалчиваться!

Зацепа вскочил, красный, как помидор, хотел что-то сказать, но не нашелся и снова сел.

Наступило минутное замешательство. Воспользовавшись паузой, слово взял сам председатель собрания.

— Я так думаю: он уже отбыл наказание и, надеюсь, все осознал, — заявил Заикин. — Дисциплина в авиации — первейшее дело. Но я вот что еще хочу сказать: высоты ведь тоже осваивать надо.

— На то мы и летчики! — поддержали его из глубины зала.

— Вот именно! — обрадовался неожиданной поддержке Заикин. — В боевой обстановке и не на такое придется идти.

— То в боевой… — обронил Митрохин.

— Вы хотите выступить? — спросил его Заикин и, но дожидаясь ответа, объявил: — Слово имеет командир третьей эскадрильи коммунист Митрохин.

— Можно и выступить. — Майор медленно поднялся, по-хозяйски оперся руками о стол и начал издалека. — Надеюсь, вы все помните, когда командир полка наглядно показал нам, на что способна наша машина. Вы все восхищались, наблюдая высший пилотаж. Но вы забываете, что у полковника Бирюлина опыт. Да еще какой! А наш Зацепа, едва оперившись, вздумал высший пилотаж выполнять. Во-первых, в нарушение задания. Во-вторых, над городом. И в-третьих, на малой высоте, чем подвергал риску не только себя… Я думаю, уместно напомнить вам: законы неба кровью написаны. Ваш долг беспрекословно выполнять их. К сожалению, комсомолец Зацепа ничего не понял и по-прежнему считает себя героем дня. Как будто он один печется о боевой подготовке. Теперь же выясняется, что у него появились единомышленники. Запомните: каленым железом будем выжигать всякие проявления недисциплинированности. Все. Я кончил.

Стояла гробовая тишина. Даже Будко озадаченно вертел пальцами отточенный карандаш.

— Есть еще желающие? — спросил председатель.

— А почему Фричинский отмалчивается? Друг все-таки.

— Потому и отмалчивается, что друг…

— Нет, я скажу. — Фричинский поднялся. — Представьте себе, идет поезд. В вагонах эвакуированные: женщины, дети. И вдруг — сверху бомбы. На безоружных… Потом искалеченный поезд долго стоит среди степи — люди хоронят убитых…

— К чему ты это нам рассказываешь? — удивленно прервал его Заикин.

— К тому, что из трех братьев остался один. Валька Зацепа. Такое не забывается. Может, оттого у него и характер такой… нервный, неуравновешенный. Понимать надо…

После Фричинского никто из комсомольцев уже не выступал.

— Завидую я тебе, Зацепа, — наконец произнес с места Будко. — Настоящие у тебя друзья. А раз так, — он повернулся к Фричинскому, — бери над своим другом шефство, лейтенант Фричинский.

— Зачем? Он летчик что надо! Сам может любому фору дать.

— Ну так вызывай на соревнование!

— Это другой разговор.

Уходя с собрания, Валентин нагнал в коридоре Фричинского и с чувством пожал ему руку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Солнце уже не дарило былого тепла. Осенняя тайга с тихой покорностью ждала перемен. А дни стояли по-прежнему ясные и безоблачные.

Бирюлин торопился. Уже закончены полеты в зону на пилотаж и по маршруту на самолетовождение, надо скорее приступать к боевому применению. Скорее, скорее, пока стоит устойчивая погода! Не сегодня-завтра потускнеет, нахмурится небо, наплывут тяжелые холодные тучи и сыпанет снег. Тогда уж не полетаешь так свободно и привольно, как сейчас. Придется перестраиваться, приноравливаясь к капризам погоды. Командование подстегивает сверху, и всякий раз, докладывая о состоянии боевой подготовки, Бирюлин испытывает неловкость, будто по его вине к новому самолету люди относятся все еще настороженно. Недавно пара истребителей-бомбардировщиков, возвратясь с маршрута, сделала над стартом роспуск, и вдруг лейтенант Зацепа переполошил весь эфир: «Горит лампа автоматики!» Бирюлин чуть не взорвался от негодования, но все же сумел сдержать себя. Он только спросил с издевочкой: «Разве это плохо?» «Виноват, показалось, что она не должна гореть», — донеслось в ответ.

Что и говорить, машина сложная, такую не враз приручишь. Каждый полет на ней требует от человека кроме инженерных знаний еще и моральной готовности. Уж на что, казалось бы, рассудительный и спокойный летчик Фричинский, и тот на прошлой неделе показания температуры газов за турбиной принял за остаток топлива — а цифра стояла маленькая, — ударился в панику, зашел и сел против старта с порядочным попутным ветром. Выкатился с полосы, «разул» колеса. Хорошо, никто не садился в это время: быть бы неприятности. Вот и вызвал на соревнование…

Фричинскому пришлось дать нагоняй и провезти на спарке, а ведь это потеря ценного времени. Но и форсировать летную подготовку никак нельзя: от простого к сложному — извечный принцип обучения!

Полковник Бирюлин подошел к таблице полетов, висевшей на стене. Против фамилий летчиков кружочки: закрашенные — упражнение выполнено. Но сколько еще незакрашенных! А это снова полеты и полеты.

Вся жизнь — полеты.

А чем бы еще занимался Бирюлин? Ему нравилась слаженная жизнь аэродрома, его безукоризненная четкость и согласованность действий, его ритмичность. Он любил иногда как бы превратиться в постороннего наблюдателя, сесть в укромном уголке и смотреть, как в предутренней рани у нахохлившихся железных птиц, закутанных в серые чехлы, уверенно хозяйничают люди, как быстро и деловито они «раздевают» самолеты и на обшивке их начинает пламенеть отблеск зари. Но вот тонкий посвист первой турбины заглушает людской говор, команды, и уже адский гул властвует над аэродромом, а солнечные лучи осколками лезвий режут глаза. Через полчаса постепенно затихает этот рев. Снова приглушенный говор людей, команды. Двигатели опробованы и прогреты — ждут своего часа. Умиротворенно урчат заправщики, двигаясь от самолета к самолету. Но вот точно свежей струей потянуло — появляются летчики. Сразу шутки, веселый смех, подтрунивания! Это хорошо, когда с таким запасом бодрости выходят люди на полеты. А потом кто-нибудь обязательно разыщет Бирюлина, и приходится впрягаться в дела командирские. Никому и на ум не придет, что ему в этот момент особенно хочется побыть одному. А люди идут и идут, с рапортами и докладами, с горестями и радостями; идут, точно и минуты не могут обойтись без него, без его командирской воли. И дела подхватят, закружат, умотают, повыпьют из тебя все соки.

На этот раз одиночество Бирюлина нарушил Будко. Замполит вошел, неся в руках плановые таблицы. Выглядел он очень утомленным, и Бирюлин сочувственно спросил:

— Укатали сивку крутые горки?

— Укатали, — вздохнул Будко.

— А скоро тебе еще потуже ремешок затянуть придется.

— Что такое? — встревожился Будко.

— Генерал в отпуск гонит. Врачи нажаловались. Хотя какой может быть тут отпуск?

— А ты чего на меня-то кричишь?

— Знаю, и ты с ними заодно. Ну, смотри, комиссар!

Будко с невинным видом пожал плечами:

— Я тут ни при чем, — и, лукаво прищурившись, спросил: — Отпуск-то где проводить собираешься?

— Путевку дали в санаторий, в Судак.

— Отлично.

Будко был доволен: впервые за многие годы Бирюлин хотя и вынужденно, но все же едет отдыхать в санаторий. Спасибо генералу Барвинскому: употребил власть. А то работает на износ, так недолго и инфаркт получить.

Бирюлин действительно работал на износ. Чуть свет его можно было видеть или в казарме, или в солдатской столовой, или на аэродроме. Он любил молча посидеть в прокуренной насквозь комнате оперативного отдела, прозванной местными острословами кузницей плановых таблиц. Склонившись над столами, командиры эскадрилий «ковали» полеты. Казалось бы, что здесь особенного — наметить план предстоящих полетов? А для этого нужно знать каждого летчика: его психику, силу воли, степень подготовленности и мастерства. Нужно знать о нем все… Только учитывая все это, можно определить, какую дать ему нагрузку на летный день и справится ли он с заданием. И еще. Стартовое время ограничено шестью летными часами. Как максимально употребить каждую минуту, чтобы исключить простои на земле, как согласовать пребывание самолетов в пилотажных зонах и на полигоне? Все это планируется с расчетом на хорошую погоду и не годится, если будет облачность. А вдруг плохая погода? Тогда к полетам будут допущены только летчики высокого класса. Значит, необходимо заранее планировать несколько вариантов…

— Командир, контроль готовности проводить будем? — спросил Будко.

— Обязательно. Ты, Роман Григорьевич, иди в третью да погоняй там до седьмого пота Зацепу, чтоб знал, как пикировать в воздухе.

— Парень после собрания шелковым стал. Думаю, надолго запомнилась ему парилка.

— Не говори гоп! Он нам еще задаст мороки.

— А как у Блока? «И вечный бой! Покой нам только снится…»

— Да, бой… Конечно, как летчик Зацепа неплох. Врожденный летчик. Шелухи только у него многовато.

— А Фричинский? — замполит с интересом смотрел на полковника.

— Немного дубоват, зато хватка у него железная. Как странно: они как две половинки. Соединить — хороший бы человек получился. И все-таки ведущим надо ставить Фричинского.

…Вечером вся семья была в сборе. Бирюлин пришел домой рано. Дина сидела на кушетке, поджав ноги, и читала книгу. Увидев отца, удивленно вскинула брови:

— Ты уже со службы?

На ее голос из другой комнаты вышла Валентина Сергеевна. Она только что вернулась с работы и даже не успела переодеться.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — снимая тужурку, ответил Бирюлин. — А чего вы всполошились?

— Ну, так рано…

Бирюлин взял из рук дочери книгу, поинтересовался, что она читает.

— Динуся, достань-ка мой костюм. А ну, собирайтесь в кино!

От неожиданности у дочери выпала из рук книга.

— В кино-о? — недоуменно протянула Валентина Сергеевна и посмотрела на дочь. Та заплясала:

— Ура! Мама, быстрей собирайся, пока папа не передумал.

Она унеслась в спальню. И тут же вернулась с новехоньким темно-синим костюмом, пропахшим нафталином.

Бирюлин заколебался:

— Может, я лучше в военном, а?

— Ну уж нет. Уговор дороже денег. В военном ты сбежишь опять в казарму. Переодевайся!

Они вышли из дому праздничные, принаряженные. Бирюлин в середине, по правую руку — жена, по левую — дочь. Встречные офицеры, узнав своего командира, по привычке отдавали честь и удивленно оглядывались вслед, пожимая плечами. Они привыкли видеть его только на службе и только в форме и, по правде, считали его суховатым человеком. Бирюлин и сам об этом думал: засох совсем. Вот возьмет да махнет вместе с женой на Черное море, душу отмачивать. Стыдно сказать, до сих пор Черного моря не видывал. А там сейчас «бархатный» сезон!

— Валюша, а ты хочешь на Черное море?

Жена недоверчиво покосилась на него:

— Да что это с тобой сегодня происходит, Володя?

— Ничего особенного — в отпуск выгнали.

— Так ты… серьезно? А Дина?

— Это уж моя забота! — воскликнула дочь. — Езжайте, я без вас не пропаду!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Синоптик, низкорослый майор, успокаивал:

— Теплый фронт движется медленно, так что полетать еще можно.

Зацепа, слушая доклад синоптика, с невозмутимым видом водившего по карте остро заточенным карандашом, хмурился и поглядывал на него с такой неприязнью, будто тот был лично виноват в приближающемся циклоне.

Погода портилась, это было видно и без синоптика. Под стать погоде портилось и настроение лейтенанта. Только разлетались — и на тебе! — циклон… Была и другая причина удрученности. Перед рассветом он проснулся от острой боли в животе. Боль была такая, что он невольно вскрикнул. На соседней кровати заворочался Фричинский. Может, разбудить его? Или обойдется?

Кое-как дождался Зацепа утра, зарядку делать не стал — от резких движений боль усиливалась. Осторожно переставляя ноги, он побрел на аэродром. Полковому врачу решил пока ничего не говорить: скажешь — от полетов отстранит, а сегодня стрельбы на полигоне. В прошлый раз Зацепа едва не побил по стрельбе Фричинского: всего лишь на два попадания меньше было. И хотя фамилия друга опять красовалась в боевом листке, Зацепа был все же доволен своим результатом. Сегодня он обязательно должен утереть Фричинскому нос. Ишь, на соревнование вызвал! Зазнался, возомнил себя воздушным снайпером. Ну, погоди же!

Все эти дни Зацепа подолгу просиживал в кабине за прицелом, рисовал по памяти мишенную обстановку на полигоне, мысленно повторял свои действия при стрельбе. Должны же наконец его труды окупиться! А главное, он докопался, почему ему раньше так не везло. Открывая огонь, он, видно от излишнего усердия, даже ручку отдавал от себя, как бы помогая снарядам войти в мишень. Отсюда — большое рассеивание. А надо не дергать, не дергать ручку, а наоборот — аж дыхание затаить. И еще маленькая такая хитрость — сократить дистанцию открытия огня. Тут, правда, есть одна загвоздка — низкая высота вывода из пикирования получается. Но риск, как говорится, благородное дело. И он, Зацепа, должен взять реванш. И обязательно возьмет! Держись, Эд!

Вот только бы погода не подвела. И живот не ко времени разболелся. Что ж это такое? Ладно, как-нибудь выдержит, а врачу потом скажет, после полетов.

Из раздумий его вывел голос Митрохина:

— Лейтенант Зацепа, повторите, что я сказал.

Валентин растерянно покосился по сторонам, как бы ища поддержки.

— Извините, не расслышал, товарищ майор.

— У вас сегодня какой-то рассеянный вид. Может, вы нездоровы?

— Нет-нет, у меня все в порядке! — торопливо заверил Зацепа. — Я прекрасно отдохнул.

— Тогда прошу внимания.

Митрохин критически оглядел летчиков эскадрильи:

— Первое: на пикировании попадания не считать. Дал очередь — выводи. Второе: высота вывода должна быть не ниже безопасной. И третье: по окончании работы необходимо производить контрольный спуск, а не привозить домой снаряды. Вам ясно, Зацепа?

— Неужто я сам себе враг?

— Вы без трюкачества жить не можете, поэтому я специально для вас повторяю правила безопасности. В прошлые стрельбы вы допустили низкий вывод самолета над землей. Если подобное повторится — от полетов отстраню. Так и знайте. Разойдись!

Взлетели сигнальные ракеты. Зацепа обычно вскакивал в кабину с кошачьей ловкостью, одним махом. Тут уж медлительному Фричинскому он мог бы дать фору. Но сейчас Валентин, вопреки обыкновению, взбирался в кабину чересчур осторожно, стараясь не делать резких движений.

— Что это сегодня с тобой? Ты как старик, — заметил техник.

Зацепа с напускной беспечностью махнул рукой:

— Спешка нужна при ловле блох. Помоги-ка лучше привязаться.

Чапля заботливо поправил на летчике привязные ремни, щелкнул замком, по-хозяйски оглядел кабину, все ли в порядке. Осталось ждать.

Справа и слева на соседних самолетах зафыркали турбостартеры, запели, набирая обороты, реактивные турбины, а Зацепе все еще не давали разрешения на запуск. Живот побаливал, правда, не так сильно, как утром, но на душе было как-то неспокойно. Может, зря не сказал врачу или командиру? Полет — не шуточки, с перегрузками связан. Может, пока не поздно, вылезти из кабины? Кто знает, как все это обернется в воздухе?

Зацепа уже начал было медленно снимать перчатки, когда в наушниках раздалась команда:

— 812-й, вам запуск.

И тотчас отпали все сомнения. Зацепа ощущал знакомые запахи герметика, металла — запахи кабины, которые всегда волнуют и настраивают на полет.

Прошло время, когда он на все, что окружало его в кабине, смотрел удивленными глазами. Его действия теперь были точными, скупыми, продуманными. Тем не менее техник-лейтенант Чапля внимательно следил — не упустил ли чего летчик? Затем ободряюще похлопал его по плечу:

— Все в порядке!

Зацепа запустил двигатель и вырулил на взлетную полосу. Вывел обороты. Руки его ощутили бархатистую дрожь металла: турбина работала на полной мощности. Зажатые тормоза с трудом удерживали рвущуюся вперед машину. Летчик включил форсаж. Будоража воздух, истребитель-бомбардировщик могуче пошел на взлет. Вот как бы замедлилось бешеное мелькание аэродромных построек, мчавшаяся навстречу серая лава бетона утонула, и самолет, оторвавшись от земли, стал набирать высоту.

Полигон находился в ста пятидесяти километрах от аэродрома. Валентин летел низко, забираться в облака запрещалось по заданию, к тому же и опыта в пилотировании по приборам было у него недостаточно.

Боевые стрельбы — наиболее ответственный этап в обучении. Над полигоном Зацепа не спешил. Времени было достаточно, чтобы хорошо осмотреться, отыскать среди прочих свою мишень, сделать вначале холостой заход, а уж затем зарядить пушки и — огонь!

На фоне выгоревшей травы едва обозначились светлые изгибы линий мишени. Их несколько, и расположены они в нарочитом беспорядке, как самолеты, рассредоточенные на аэродроме. Каждому летчику дается свой номер мишени, чтобы потом можно было оценить, кто как стрелял. Случалось, путали и лупили по чужой.

Валентин взглянул на наколенный планшет — здесь была тщательно, до мельчайших деталей, вырисована мишенная обстановка. Лишний раз свериться не мешает. Ага, вот и цель. Она приткнулась к самому овражку, неприметная такая, едва различимая с первого взгляда. Боясь потерять ее из виду, Зацепа заложил глубокий крен и, как привязанный, следил за исчезающими очертаниями. И все же мишень пропала.

«Ах, черт, неужто придется делать повторный заход без стрельбы? Эдак покрутишься, и горючки на обратный путь останется в обрез».

Сманеврировав, он вышел на боевой курс и ввел машину в пикирование, напряженно высматривая цель. Стоп! Кажется, она! Да, точно! Вот знакомый овражек. Издали он выделяется бурой окраской.

Машина теряла высоту, земля приближалась, обретая резкость. Мишень обрисовалась, когда высота была уже явно мала. Зацепа нервно стал доворачивать на цель, но с земли сердито крикнули:

— Выводи! — Это руководитель стрельб на полигоне вмешался в действия летчика.

Зацепа поспешно рванул на себя ручку управления. Он испугался, как бы его не отстранили от полета. Такое уже было с одним летчиком из первой эскадрильи — за низкий вывод из пикирования тому запретили работать на полигоне. Конечно, с малой дистанции большая вероятность поражения мишени, но тут, как говорится, палка о двух концах: можно и с землей поцеловаться…

Зацепа зарядил пушки. Загорелись красные сигнальные лампочки — снаряды досланы в стволы, ударники — на взводе. Все готово: стоит нажать на боевую кнопку — самолет содрогнется, и, точно куски расплавленного солнца, вылетят снаряды из стволов автоматических пушек.

Разворот, опять выход на боевой курс. Пора в пикирование!

Машина мчалась к земле на бешеной скорости. Зацепа впился глазами в свою мишень, все его тело в эти секунды было напряжено, и только одна-единственная мысль билась в нем: как бы поточнее прицелиться… И в тот момент, когда почти все было сделано для удачного финала: светящееся кольцо прицела захватило мишень, выдержано необходимое время слежения, и осталось проделать последнее движение — нажать на боевую кнопку, в этот момент адская боль, резкая, как удар кинжала, заставила его инстинктивно поддернуть на себя ручку управления. Длинная очередь потянулась от самолета.

— Кто ж так стреляет! — укоризненно передал с земли руководитель стрельб.

Ничего не ответив и крепко стиснув зубы, чтобы не застонать, Зацепа набирал высоту.

— 812-й, работу закончили? Почему не докладываете? — запросили с полигона.

— Я… у меня… плохое самочувствие… Иду домой.

Голос его был услышан на аэродроме.

— Повторите, у кого плохое самочувствие?.. — забеспокоился руководитель полетов.

— У 812-го…

— Понял. Возвращайтесь немедленно.

На СКП все встревожились. Самолет одноместный, и никто не в состоянии помочь летчику. Справится ли он? К посадочной полосе были подтянуты все средства, способные сразу прийти ему на помощь, как только он приземлится. И врач, и дежурный штурман, и синоптик, и планшетист — все, как один, прильнули к динамику, пытаясь услышать новое известие. Время от времени руководитель полетов справлялся по радио:

— Как дела?

— Держусь…

— «Гранит», я — 867-й, разрешите запуск, — запросил кто-то совсем некстати.

— Запрещаю! Всем находиться на приеме!

И опять — тягостная тишина. Прибежавший на СКП Будко нервно курил и не мог усидеть на месте. Ему-то более всех было понятно, к чему может, привести ухудшение самочувствия в полете, на себе испытал…

— 812-й, как дела?

— Держусь…

Под крылом — зигзаги асфальтированного тракта, зеленый массив тайги. Впереди по курсу смутно проглядывается серая полоса бетонки. Самолет был послушен и легок. Посмотреть с земли — прелесть! Серебристо-белая стрела неслась над тайгой, над полями и речками, одолевая огромные расстояния, словно играючи. В ней ощущалась могучая сила, лёт которой ничем не остановить. Она не подведет тебя, летчик Зацепа, только ты держись, постарайся только! До заветной серой бетонки осталось совсем недалеко — дотяни, дотяни!

Закусив побелевшие губы, лейтенант Зацепа сажал машину.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Операция прошла удачно, без осложнений, и уже через неделю Валентин Зацепа вышел на прогулку. Хирургическое отделение госпиталя он считал самым веселым. Когда в погожий день больные высыпали из палат на улицу, это было уморительное зрелище. Во всяком случае, так казалось Зацепе. Больные напоминали ему скоморохов, вышедших на карнавал. Один волочил ногу в гипсе, толстую, как бревно, другой нес перед собой руку, которая опиралась на хитроумнейшее сооружение в виде ферм, поддерживающих ракету, третий, почти весь в бинтах, сам походил на ракету.

А когда они встречались с сердечниками!..

Острословы из хирургического делили сердечников на три категории. Первая — те, которые услышали первый звоночек. Хватануло сердце — испугались. Скорей в госпиталь. Подлечились, оклемались: ух, пронесло! Этих называли: «Взвейтесь, соколы, орлами». Вторая категория — перенесшие вторичный инфаркт. Эти ходят, ходят и ходят. В руках у них палки. Это «Хоккеисты». И наконец, третья — «А до смерти четыре шага».

Название для третьей группы придумал Зацепа, хотя и сам ходил еще согнувшись, придерживая рукой правый бок. Больные на него не обижались: весельчак парень, а таких в госпиталях любят.

Валентина не забывали. Нет-нет да и заскочит кто-нибудь из товарищей, попавший с оказией в город. Иные приезжали специально и даже не подозревали о том, какое доброе, щемящее чувство благодарности поднималось тогда в душе Валентина. Ну что здесь особенного, казалось бы? Заглянул Заикин, пришел неторопливый, обстоятельный Волков, сунули неуклюже банку компота, кулек конфет, поговорили минут пяток о том о сем…

Здесь, в госпитале, Валентин по-особому ощутил тепло дружеского участия и терзался мыслями: а чем он отплатит за это? Скорей бы выздороветь и вернуться в строй, к ребятам…

В палату неслышно вошла сестра и застала Зацепу врасплох. Он поспешно сунул книгу под подушку, но было уже поздно.

— Вы опять взяли справочник? — строго сказала она. — Я ведь запретила.

Валентин скрестил руки на груди:

— Сестреночка, миленькая, так хочется о своей болезни узнать. Мне кажется, пора бы меня и выписывать…

— Потому больным и не разрешают медицинскую литературу читать, чтоб не казалось.

Сестра отобрала у него справочник.

— Марш в приемную! Вас ждут.

— Кто? — обрадовался он.

— Ваш товарищ. Красивый такой. Да поосторожнее, а то швы разойдутся.

Придерживая на ходу полы халата, Валентин засеменил в коридор. В приемной сидел Фричинский, розовощекий, еще не отошедший с мороза. На Зацепу пахнуло ядреной свежестью, здоровьем, волей. И наверное, поэтому у него вдруг закружилась голова.

— Привет, болящий!

— Привет! — бодрячески ответил он и поспешно опустился на стул. На его бледном лице блуждала вымученная улыбка.

Фричинский обнял его, шутливо потормошил, потом полез в карманы и стал вытаскивать свертки с гостинцами, сгружая их прямо в руки Зацепе.

— Держи, ребята прислали.

— Ну зачем?..

— Нажимай на калории!

— Спасибо… Ну, рассказывай, что там новенького в полку?

Фричинский неопределенно пожал плечами:

— Да все по-старому… В облаках летаем.

— В облаках?

У Зацепы загорелись глаза.

— Ну, еще боевое дежурство несем.

— Ты… тоже дежуришь?

— Не доверяют. На дежурство старичков выпускают.

— А нас все на веревочках водят — за молодых считают? — взорвался Зацепа. — Сколько можно?!

— Успокойся, еще успеешь состариться. Лучше на шоколад нажми, хлопцы из своего пайка передали, да побыстрее из этой душегубки выбирайся, а то совсем дойдешь. Как хоть здесь кормят?

— Кормят-то хорошо, да на каши уже и смотреть тошно, — признался Валентин. — Хочется чего-нибудь острого, грубого. Например, борща деревенского…

— Давай я Любе скажу — она принесет тебе борща.

— С ума сошел! Она и не знает, что я здесь.

— Не знает? — удивился Фричинский.

— Порвал я с нею, Эд.

— Почему?

— Не надо об этом…

— Не понимаю. Ты так пылал к ней, и вдруг… Вы что, поссорились?

— Представь, да. И давай сменим пластинку. Мосты, как говорится, сожжены.

— Жаль. Скажу тебе по совести: Люба мне нравится.

— Вот в том-то и дело! — неожиданно озлился Зацепа. — Она многим нравится! И ты меня лучше не сватай… Расскажи, как там наш батя. Мне говорили, что он вернулся?

— Прилетел. Как услышал, что с тобой стряслось — тут же примчался. Теперь остаток отпуска на балконе приканчивает.

— С возрастом все они странные, — философски заметил Валентин, — что Бирюлин, что Будко. Фанатиками становятся.

— Точно! — подтвердил Фричинский. — Ты только представь… Были у нас полеты; вечером, как всегда, разбор, смотрим: Бирюлин на порог. Ну, команда, как полагается: товарищи офицеры и прочее. А он рукой махнул: дескать, я отпускник, просто пришел послушать, как летали. Идет разбор, анализируют ошибки, называют две предпосылки к летному происшествию, и тут он как вскочит и хлоп рукой по столу: «Не две предпосылки, а три! Кто на третьей машине рулил после посадки в двенадцать пятнадцать?» Мы опешили, переглядываемся. Руководитель полетов достал журнал и называет фамилию: Иванов. Иванов встает: «Действительно, рулил слишком быстро». Оказывается, Бирюлин с балкона, как с наблюдательного пункта, все видел…

— Глазастый, — уважительно сказал Зацепа.

— Ну ладно, Валька, бывай, — вдруг вспомнив о чем-то, заторопился Фричинский.

— Посиди еще маленько, — тихо попросил Зацепа.

— Не могу. Надя ждет. Обещал к ней в два часа…

И опять Валентин остался один. Правда, подселили к нему недавно одного, тоже с аппендицитом. Но уж лучше б не подселяли!

Звали нового больного Иван Федорович Кругликов, и фигурой он абсолютно подтверждал свою фамилию. К тому же оказался таким нытиком…

— Скажите, а это очень опасно? — допытывался он у Зацепы.

— Что именно?

— А вдруг вместо аппендикса вырежут почку?

— Ну, разве такое возможно?

— Все возможно! Все! — оживился Кругликов. — У меня ведь уже второй приступ. Во время первого предлагали операцию, но я отказался.

— Почему?

— Когда меня уже подготовили к операции, я спросил у хирурга: «Вправе ли я рисковать своей жизнью?»: И знаете, что он мне ответил? «Мы оба с вами рискуем: только вы своей жизнью, а я вашей».

— Ну, это он пошутил…

— Хороши шуточки…

Всю ночь он стонал и корчился, а когда назавтра во время обхода профессор бросил сестре: «Готовьте к операции», Кругликов вдруг завопил:

— Не хочу, не хочу, мне моя жизнь дорога!

Уходя, профессор обратился к Зацепе:

— Повлияйте хоть вы на него!

А как повлиять, если Кругликов не слушал никаких доводов рассудка? Не хочу, и все тут…

— Ну, хорошо! — сказал Зацепа и вышел.

…Вскоре в палату вошел, прихрамывая, человек в белом халате, усатый, со взъерошенными волосами и с сантиметром в руках.

— Кто здесь Кругликов? — спросил он.

— Я, — отозвался тот.

— Пойдемте со мной.

Больной покорно поднялся с постели, поправил на себе пижаму и поплелся вслед за человеком в халате.

Они вошли в процедурную.

— Ложитесь на кушетку.

Кругликов лег.

— Вытяните ноги… Руки вдоль тела. Так… Угу… — Человек в белом халате начал измерять сантиметром длину Кругликова с головы до ног.

— Так, здесь мы сделаем на десять сантиметров напуск. — Записал что-то на клочке бумаги. Замерил высоту груди. Опять записал.

Кругликов молча следил за неторопливыми действиями человека с сантиметром в руках.

— А это… зачем? — наконец спросил он.

— На всякий случай… Тут у нас один отказался от операции, пришлось кое-что заказывать… А это дело хлопотное…

Кругликов из процедурной сразу же побежал в операционную. Но Зацепе за эту «рационализацию» все же попало от профессора:

— Вот продержу вас еще месяца два за такие фокусы!

— Профессор, пожалейте! — только и мог вымолвить Зацепа.

После операции Кругликов попросился в другую палату, и Валентин опять остался один. Изредка наведывалась медсестра, спрашивала о самочувствии:

— Как здоровье, больной?

— Превосходно. А ваше?

До смерти надоели чистая палата, манная каша и больничное однообразие.

Зацепа много читал. Много думал. Времени вполне достаточно, чтобы поразмыслить над своей жизнью. А она не так уж однообразна, жизнь летчика. Внешне вроде бы ничего выдающегося. Построения, занятия, полеты. Но в профессии летчика есть своя романтика, свое искусство. Искусство летать. И этому искусству люди посвящают всю жизнь.

При воспоминании о полетах Валентин глубоко вздохнул: скоро ли наступит час, когда он снова сможет летать?

А на дворе уже пахло приближающейся зимой, здоровой, ядреной, хотя еще совсем не по-зимнему клубились пышные, как взбитый хлопок, облака, и ветер-пастух с залихватским озорством гнал их низко над землей. Солнечные лучи то и дело прорывались сквозь облака, озаряя палату веселым переменчивым светом.

Воробьи за окном подняли вдруг такой галдеж, какой могут устроить лишь мальчишки на перемене.

Валентин не выдержал и осторожно, чтобы не вспугнуть их, открыл окно. Черные взъерошенные комочки возбужденно порхали и подскакивали друг перед другом, отчаянно чирикали и не обращали никакого внимания на человека. Особенно агрессивно вел себя один, у которого был наполовину общипан хвост. Этот забияка, видать по всему, был стреляный воробей и побывал в переделках.

— Эй вы, чего расшумелись?

Стайку как ветром сдуло, и она перенеслась к дальнему забору — теперь оттуда слышался бойкий птичий щебет.

Через открытое окно в комнату вливались потоки свежего воздуха, и Зацепа ощущал, как они заполняют палату. Так неудержимо захотелось на волю! Зайти бы к Любаше, словно ненароком. Поздороваться, перекинуться несколькими словами. Она, конечно, заметит на его лице бледность и наверняка спросит: «Что с тобой?» «Так, пустяки», — ответит он…

Валентин так размечтался, что не услышал, как в палату вошла сестра:

— Больной, к вам пришли.

Сестра глядела лукаво, и это заставило Валентина насторожиться. «Не Любаша ли?» Схватив бритву, он стал лихорадочно выкашивать заросшие щеки. В зеркале метался обострившийся нос и бледные опавшие скулы.

«Ох и видок, совсем дошел», — сокрушенно подумал он.

Предчувствие не обмануло Валентина. В приемной около окна стояла Любаша. Она улыбнулась ему с таким дружелюбием, что от прежнего холодка не осталось и следа. В голубой шубке, в белой пушистой шапочке, из-под которой выбивались черные волосы, она была неотразимо хороша. Зацепа растерянно топтался на месте и не сводил с нее завороженного взгляда.

Любаша протянула ему веточки рябины с гроздьями красных ягод:

— Это тебе поклон от тайги.

— Спасибо, Любаша.

«Спасибо, милая…» — уже мысленно повторил он и опустился на диван. Любаша присела рядом, достала из сумочки платок, вытерла ему вспотевший лоб.

— И ты молчал, — с укоризной сказала она. — Только сейчас от Нади узнала и прямо с работы к тебе. Тебе делали операцию? Страшно было, да?

— Не страшней смерти. Страшно здесь оставаться. Готов от тоски и безделья на стены лезть.

— Потерпи. Я теперь буду каждый день навещать тебя. Ты не возражаешь?

— Приходи…

— А когда тебя выпишут, ты придешь ко мне. Ладно? А то совсем дорожку забыл. И летать перестал. Капитоныч все уши прожужжал: «Куда летчика дела?»

— Над твоим домом, Любаша, летать больше не буду, — вздохнул Зацепа.

— Почему?

— Взгрели меня за это здорово. Узнали откуда-то.

— Откуда? Да сам Капитоныч вашему генералу о тебе и сказал.

— Какому генералу? — встрепенулся Зацепа.

— А я знаю? Он проезжал на машине и увидел твои фокусы, остановился и тоже залюбовался. Тут к нему Капитоныч подскочил и давай тебя расхваливать.

— Вон что-о… Тогда мне все понятно. Передай Капитонычу, старой погремушке, что это по его милости я десять суток от звонка до звонка отсидел на гауптвахте.

— На гауптвахте? Ну и задам я Капитонычу!

— Не надо, Любаша, дело прошлое. Да и не он виноват… Расскажи лучше, что у тебя хорошего?

— Хорошего мало. Муж из тюрьмы письмо прислал, пишет, что скоро выпустят. Ответила ему: как только вернется — уйду к родителям. Опостылела такая жизнь…

Оставшись один, Валентин долго лежал на кровати и размышлял о невеселой Любашиной доле: красивая, а нет в жизни счастья. Разменяла по мелочам. Вот если б она раньше ему встретилась?.. Он уберег бы ее от всех бед и неприятностей. А теперь? Что делать теперь?

И сколько ни думал, выхода не находил…

Наконец настал день выписки. Валентин скинул с себя осточертевший больничный халат и надел военную форму. Сразу стало привычно, уютно, приятно. Распрощавшись со всеми, торопливо зашагал прочь от госпитальных ворот.

На одной из улиц остановился: его шатало, как от хмеля. Зажмурился и снова открыл глаза. Не поверил. Что за чудо? Все вокруг сверкает, серебрится, переливается. Деревья и кустарники стоят, словно хрустальные, все во льду. С крыш, совсем как весной, свисают сосульки, блестят, плавятся и звонкой капелью цвенькают об асфальт. Вчера была оттепель, ночью ударил мороз, а нынче неожиданно пригрело солнце — и все неузнаваемо преобразилось вокруг.

В приподнятом настроении подходил Зацепа к Любашиному дому. На стук никто не отозвался. Он подождал минуту-другую, постучал снова и толкнул дверь. Она открылась. В доме — никого.

Валентин присел у окна, поджидая Любашу.

Обнаженный сад был пуст и печален. Деревца без листьев, остекленные тонким налетом льда, как раздетые детишки, тонкие, загорелые. Вот и памятная яблонька, под которой когда-то сидели они с Любашей. Как хорошо им было тогда, беззаботно! Кажется, вечность прошла после той встречи…

Валентин машинально взял со стола книгу. Оказалось, не книга — тетрадь.

И если я гореть не буду,

И если ты гореть не будешь,

И если мы гореть не будем,

Кто же рассеет тьму?

Добрые стихи. Откуда переписала их Любаша? Перевернул страницу, удивился. Дневник?

«…Мне хочется сразу познать жизнь. Жизнь — это большая игра, и надо побольше вырвать себе удовольствий».

Ничего себе философия!

Он захлопнул тетрадь: нехорошо, нечестно. Дневник — это для себя, не для всех. Но любопытно, черт возьми!..

Черная клеенчатая тетрадь притягивала к себе, но Валентин больше не посмел открыть ее.

Неслышно в комнату вошла Любаша. Глянула на Валентина, на забытый дневник на столе, все поняла.

— Читал? — настороженно спросила она.

— Нет.

— Тогда прочти.

— Ну что ты?.. Не нужно.

— Читай! Я хочу, чтоб ты все про меня знал…

Валентин покорно открыл тетрадь.

«И вот он стоит у калитки, мой часовой, мой единственный… Я люблю его, и он любит меня. О, Мишель!..»

Валентин отшвырнул от себя дневник.

— Не могу я!

— Нет, читай! Дальше читай! — Любаша подняла, с пола тетрадь и снова положила на стол.

«Я порой сама не понимаю своего характера: непостоянная какая-то. Поссорилась с Мишелем. Для него вся жизнь — игра. Он и со мной все время игрался… Но это уже в прошлом».

Любаша вдруг подскочила к столу, схватила дневник и принялась исступленно рвать его:

— Вот тебе, вот!

Она будто не листы рвала, а хлестала себя по щекам.

— А еще не хочешь? Вот тебе, вот, расплатись сполна!

Валентин поймал ее руки.

— Любаша, ну что ты? Зачем так? Успокойся… Я ведь все понимаю…

— А раз понимаешь, то уходи!

Зацепа опешил:

— Ишь ты какая… крутая на поворотах.

— А вот такая, какая есть. И не трогайте меня вы, чистенькие, благополучненькие. Я ведь вас не трогаю…

И Любаша заплакала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Зацепа открыл глаза и в первое мгновение не мог сообразить, где он и что с ним. Лунный свет лился в окна гостиницы. Звезды, будто подмороженные льдинки, гляделись из черноты неба. Ни звука, только мирное посапывание флегматичного Фричинского.

— Уф, черт! И приснится ж такое…

Он стал вспоминать сон: кошмар какой-то. Сначала его переехала машина, грудь давит, давит, он хочет крикнуть, позвать на помощь, не может, сил нет… Потом он видит себя в самолете, а внизу стоит и машет рукой медсестра. Но почему она так похожа на Любашу? Грохочет турбина, мелькают сопки, деревья, кружатся рваные облака. И вдруг — тишина. Стал двигатель. Падает высота. Падает скорость. Вот уже острые, как клыки гигантского зверя, скалы сопок нацелились и готовы вонзиться в него. Он судорожно сжимает рычаг катапульты, а фонарь кабины не открывается: заклинило. Он мечется, как в мышеловке… В ушах нарастает зловещий гул… Это гудит не небо — земля. Сейчас будет удар!..

Хорошо, что это только сон!

Валентин полежал, счастливо вытянувшись на чистой белой постели, попытался снова заснуть, но нервы были слишком взбудоражены… Чтоб хоть как-то успокоиться, он стал считать до ста — говорят, помогает. Ничего не помогло. Мозг словно взбунтовался. Одолели думы…

Друзья уже вовсю летают в сложных условиях, а он, Зацепа, отстал, ковыляет по земле, и врач каждый день говорит ему: отдохни, голубчик. Вот как получается: в стартовый наряд — пожалуйста, в небо — запрет.

Митрохин его в отпуск выгоняет, а ему не отпуск нужен, ему полеты нужны, ведь перерыв и без того большой, можно совсем разучиться летать. В то время когда товарищи рассекали небо, ходили на воздушные бои, стреляли на полигоне, отрабатывали в зонах высший пилотаж, одиночно и в паре, он вынужден был ходить в стартовый наряд.

А вчера Митрохин и вовсе сжалился над ним: даже в стартовый наряд не запланировал. Сиди, мол, дома, отдыхай. Но какой тут отдых, когда аэродром гремит? Надо хоть чем-нибудь быть полезным. А чем? И вспомнил Зацепа разговоры: сюда бы буфетик неплохо… И в самом деле, почему бы в перерывах между полетами человеку не попить лимонаду, перекусить маленько или же взять пачку сигарет?

Рано утром Зацепа обратился к начальнику штаба:

— Разрешите организовать буфет?

Низкорослый добродушный подполковник Дроздов внимательно выслушал лейтенанта и расплылся в довольной улыбке:

— А это хорошая мысль. Добро, добро…

Он тут же позвонил в автопарк и распорядился, чтобы лейтенанту Зацепе была выделена грузовая машина.

— Забирайте военторговский буфет и везите на аэродром, все равно днем в клубе никаких мероприятий не проводится. Если понадобится, действуйте от моего имени, — напутствовал он лейтенанта Зацепу.

Буфетчица оказалась женщиной покладистой. Они погрузили на машину ящики с лимонадом, квасом, корзины с булками, колбасой и приехали прямо на аэродром.

Слух о прибытии буфета облетел все службы с быстротой беспроволочного солдатского телеграфа. Все, кто был свободен от полетов, сочли своим долгом навестить «торговую точку».

Летчики между вылетами перекусывали, утоляли жажду. То тут, то там слышались разговоры:

— Спасибо нашему начальству, позаботилось…

— И технарей стали за людей считать.

— Все для человека, все во имя человека!

— Да что ж — лимонад один…

— А ты чего захотел, чтоб тебе на аэродром шампанского привезли?

— Не мешало бы…

— Перебьешься. И за лимонад спасибо скажи.

Стоя в сторонке, Зацепа с удовольствием слушал эти разговоры. Он чувствовал себя на седьмом небе: затея его удалась.

— А все же кто это устроил? — жуя бутерброд с колбасой, поинтересовался Богдан Чапля.

— Вот, — буфетчица повела взглядом в сторону Зацепы, — начальник по хозяйственной части.

Среди авиаторов прокатился сдержанный смешок.

— Привет начхозу! — точно впервые увидев Валентина, произнес Волков.

— Смежной специальностью овладел? — поддержал его Заикин.

— Или совсем сменил профессию?

— Доходней оно и безопасней.

— Да хватит вам, зубоскалы, — вступился за друга Фричинский. — Вместо благодарности… — Он хлопнул смущенного Зацепу по плечу: — Пойдем домой… начальник но хозяйственной…

В оперативном отделе накурено, как всегда. Дым фиолетовыми пластами висит в воздухе, но этого никто не замечает.

Офицеры заняты составлением сводной таблицы на очередные полеты. Все варианты надо предусмотреть, чтобы капризная погода не смогла спутать карты.

Вокруг Бирюлина сгрудились комэски; у каждого в руках плановые таблицы.

— А у тебя негусто, Анатолий Иванович, — с укоризной сказал полковник Митрохину.

— Куда спешить? — попробовал отшутиться тот.

— Нет-нет, обязательно добавь полеты, летчики рвутся летать, а ты их на земле сдерживаешь. Так дело не пойдет. Вон полюбуйся, как у Чумакова! У него стартовое время уплотнено до отказа.

Бирюлин придвинулся к плановой таблице, пробежался по ней глазами и нахмурился:

— Кстати, почему среди летающих я не вижу лейтенанта Зацепу?

Митрохин разлепил тонкие губы:

— Я его в отпуск отправляю.

— Почему? — резко разогнулся Бирюлин.

— Пусть после госпиталя отдохнет малость.

— А что, врачи запрещают ему летать?

— Запрещать не запрещают, но надо бы ему сперва по земле походить, освоиться как следует.

— Отставить! Сейчас Зацепа вполне здоров, я его видел. Медкомиссию прошел без ограничений. Ему надо планировать полеты. Он уже почти два месяца неба не нюхал, а ты, Анатолий Иванович… Так он совсем летать разучится. В начхоза он у тебя превратился. Летчик — в начхоза… Запланируй ему два контрольных полета, выпускать буду сам. Полетает, освоится, тогда можно и в отпуск.

— Слушаюсь! — покорно пожал плечами Митрохин.

Кто-то догадался распахнуть окна, и в комнате стало светлее и свежее. Бирюлин поднялся, оглядел командиров эскадрилий.

— Я считаю, товарищи офицеры, сейчас нам надо больше внимания обратить на зоны. Скоро приступим к бомбометанию со сложным видом маневра — с кабрирования, с полупетли. Надо оттачивать чистоту сложных фигур пилотажа. Чумаков, твоя эскадрилья ближе всех подошла к этому этапу, ты первый и начнешь.

Чумаков, высокий, стройный, всегда сдержанный и на редкость исполнительный майор, слегка лишь наклонил голову, и этим было сказано все.

В буднях дней кипела напряженная летная работа. Летали много, почти каждый день, задания были самые разнообразные: от полетов по кругу до перехватов на больших высотах и на сверхзвуковых скоростях до стрельб, бомбометаний на полигоне с пикирования и кабрирования.

Третья эскадрилья пока шла с незначительным отставанием в учебе, но с каждым днем это отставание постепенно сокращалось. Все уверенней чувствовала себя молодежь. Особенно поднажал на учебу Зацепа. Бирюлин, несмотря на взбалмошность и задиристость молодого летчика, все же испытывал к нему какую-то симпатию и взял над ним шефство.

Бирюлин наблюдал за взлетами, посадками Валентина Зацепы, летал с ним на учебно-боевом истребителе, контролировал его в воздушных боях и на полигоне и все больше удивлялся: этот лейтенант двужильный какой-то. Сколько ни взвали на него — все тянет. Побольше бы таких пареньков…

Сегодня полеты заканчивались, и полковник, выйдя из КП, побрел по едва заметной тропинке куда-то в поле. За леском скрылась железная крыша штаба, и он очутился один на один со звенящей после шумного аэродрома тишиной. Бирюлин устало опустился в притомленную полуденным зноем, сладко пахнущую медом траву, подложил под голову свернутую кожанку и долго лежал на спине, уставившись в ласковую синеву растопленного, маревого неба.

О чем-то своем шептали листья, слегка щекотал щеку солнечный зайчик, настойчиво пробившийся сквозь крону березы. Мягкие тона и полутона сменяли друг друга, и не разобрать: то ли речка разлилась там вдали, под синими сопками, то ли травы голубые колышутся. А над ними такое же голубое небо. Что-то напомнило оно Бирюлину. Но что?..

…Нет, тогда небо было вовсе не голубое, а черное — от черных крестов на фюзеляжах фашистских самолетов. Какая-то сплошная бешеная круговерть крестов. А их только двое: ведущий — Володя Бирюлин и ведомый — Саша Петухов.

— Бей гадов! — на весь эфир орал он.

— Держись, иду в атаку!

— Осторожней, Володька, фриц на хвосте!

— Так рубани его!

В сердцах Бирюлин сотворил такой головокружительный крюк, что черный крест проскочил вперед, вспыхнул внезапно красным, потом медленно разломился пополам и рухнул вниз.

— Так их! Так! — неистовствовал Петухов и вдруг коротко выдохнул?

— Ох…

Бирюлин увидел: «ястребок» Петухова, точно споткнувшись, резко клюнул к земле…

«А говорил: ни одна пуля меня не возьмет — душа у меня бронированная».

Будто наяву, встал сейчас перед глазами Бирюлина весельчак и заводила Сашка Петухов. Хохочет и водит по сторонам озорными глазами. И тот же смолянистый чуб, известный всему полку, выбивается из-под сдвинутой почти на самый затылок пилотки, и та же молодецки расправленная, украшенная орденами грудь.

«Душа у меня бронированная!» — это были любимые снова Саши Петухова. Никогда и ни при каких обстоятельствах он не унывал — ни на земле, ни в воздухе. Может быть, в тот роковой день, когда Саша корпусом своей машины закрыл в бою командира, он и умер с веселым азартом в шальных глазах, упоенный боем, умер, даже не успев осознать своей смерти. И ушел летчик-фронтовик Александр Петухов в вечность — в голубое небо, в переливчатые трели жаворонков, в шепот листьев, в колыханье трав, в далекий гул реактивного самолета, в шум больших и малых городов, во все, ради чего он отдал свою жизнь. А на смену ему пришли другие…

Летайте, сыны мои, разгоняйте черные тучи, и люди вам скажут спасибо за чистое небо над головой, за яркое, жизнь дарующее, вечное солнце!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На погонах блестели звездочки. Не по две, как раньше, а по три на каждом. Повышение в звании — не каждый день такое случается. Значит, и он, Валентин Зацепа, чего-нибудь да стоит… Ну, Фричинский — понятно, у того все в ажуре, человек он степенный, сдержанный и вообще… достоин. А у него, Зацепы, все не как у людей — с вывертами. «Суета догони горячку» — так назвал его однажды в сердцах Бирюлин.

Когда командир звена писал аттестацию на присвоение очередного воинского звания, у Валентина томительно сосало под ложечкой. Чем черт не шутит… А вдруг напишет такое!..

Но страхи оказались напрасными.

Старшие лейтенанты шагали сейчас по гулким дощатым тротуарам города. Встречные девушки украдкой бросали на офицеров любопытные взгляды. Любуетесь? Любуйтесь — вот мы какие, стройные, подтянутые! Походка легкая, плечи вразлет, выправка военная. Мы не только в небе, но и на земле цену себе знаем.

— Куда курс? — справился Фричинский. — В ресторан?

— Отставить.

— Сам же говорил — обмыть полагается, чтобы звездочки не ржавели, — проворчал Фричинский.

Зацепе в ресторане появляться не хотелось: вечно вертится там этот лохматый тип, Мишка-музыкант, еще скандал устроит. Попробуй потом докажи, что не ежик!

— Может, к Любаше зайти?

— Идея! — охотно отозвался Фричинский.

На стук никто не ответил. Они постучали настойчивей — молчание.

— Да заходите! — крикнула через улицу какая-то женщина.

Куда исчезли чистота и аккуратность в горнице, кругом было грязно, все переворошено, разбросано.

На кровати прямо в сапогах лежал громила мужчина, рядом с ним, на полу, недопитая бутылка водки.

А где Любаша?

В углу возле сундука Зацепа увидел разорванную кофточку, тут же валялись туфли.

— Полный назад, — проговорил Фричинский и первым двинулся к двери.

У калитки они встретили старика Капитоныча.

— А чего ж ты без ордена? — в упор спросил он Зацепу.

— Без какого ордена?

— Так ведь енерал обещал. Прямо залюбовался твоим полетом. А теперь вот и не летаешь. Неуж Любка и тебе от ворот поворот дала?

— Кстати, Капитоныч, ты старик ушлый, видать, все знаешь. Где она?

— У отца с матерью под крылышком сидит. Эвон за тем переулком улочка. Как пойдешь прямо — третий домишко на ходу.

— Спасибо, дедуся, до свидания.

Зацепа подошел к Фричинскому, терпеливо ожидавшему его в сторонке:

— Слушай, Эд, такое дело. Мне надо видеть Любашу. Сегодня же.

— Я бы тебе посоветовал, Валек, не ввязываться в их отношения. У них свое, у тебя свое.

— Нет у них своего, давно нет! Порвала она с ним! Понимаешь, я должен быть сейчас с нею, иначе она пропадет!

— Рыцарь, — тихо обронил Фричинский. — Надеюсь, мое присутствие не обязательно?

— Обойдусь как-нибудь…

Небольшой деревянный домик, почерневший от времени, располагался в глубине двора. Позади жилья — хлев, откуда вкусно пахло сеном и парным молоком.

Зацепа неуверенно вошел во двор. Как встретят его здесь? Хорошо бы увидеть Любашу сразу, а еще лучше, если бы дома не было ни отца, ни матери! Что они за люди, как держаться с ними? Не успел он пройти и нескольких шагов, как откуда-то сбоку со звонким заливистым лаем выскочила лохматая собачонка и стала носиться вокруг него, норовя цапнуть за ногу. На лай из дому вышел чернобородый мужчина, строго прикрикнул:

— Жучка, на место! Вы к кому? — спросил он Зацепу.

— Здравствуйте. Любаша здесь живет?

— Здесь, — помедлив, сказал мужчина. — Проходите.

Вслед за хозяином Зацепа миновал узкие полутемные сенцы и вошел в прихожую, отделенную от спальни большой русской печью и ситцевой занавеской. Любаша месила на столе тесто. Рядом с ней женщина, очень похожая на Любашу, крутила мясорубку.

«В аккурат на пельмени подоспел», — озорно подумал Зацепа и поздоровался.

Увидев его, Любаша обомлела:

— Зачем ты?..

Отец шумно вздохнул:

— Никак, зятек в гости пожаловал.

Любаша вспыхнула и обожгла отца гневным взглядом. У «зятька» моментально все пересохло во рту. Такой прием не предвещал ничего хорошего.

— Я, собственно… — начал он, но отец перебил его.

— Мать, подай гостю стул! — властно крикнул он. — Ну, мил человек, садись, рассказывай.

— Что рассказывать? — окончательно стушевался Зацепа.

— Как живется-можется, как жизнь дальше сложится.

— На будущее не загадываю.

— А надо загадывать! Одним днем живете. А надо дальний прицел держать. Пословицу помнишь? «Береги платье снову, а честь смолоду». Вона, вишь, красотка наша! Не уследили — откатилось яблочко от яблони. Да разве в роду у нас такое бывало, чтобы при живом-то муже новых заводить?

— Отец! — укоризненно произнесла Любаша.

Зацепа сидел красный как рак. «Вот тебе и пельмени! В самую мясорубку угодил».

Любашина мать принялась укорять мужа:

— Будя тебе, старый, будя. Вспомни-ка сам, как в молодости шубукал…

Хозяин крякнул, скосил из-под хмурых черных бровей кровью налитой глаз:

— Ты, заступница, вечно сбиваешь с толку! Мели лучше мясо, чем языком молоть.

А пельменей Зацепа все-таки отведал, да каких чудных пельменей! Домашних, ароматных, с чесночком!

— Сидайте к столу поближе, — мягким украинским говорком пригласила его Любашина мать.

Любаша ободряюще подмигнула ему: не теряйся.

— Пельмени с медвежатиной, — предупредил отец.

— Ну и чо, мясо добрийше, не требуйте, — хозяйка посмотрела на мужа с уважением. — Сам ведмедя убив.

Отец приосанился, губы расползлись в улыбке. Любаша, накрывая стол, рассказывала:

— Вышла утром мама в огород за огурцами, видит, на грядке корова разлеглась. Мама подумала, что это соседская, такая же черная, и хотела прогнать. Только сорвала хворостинку и крикнула: «Гэ» — корова в ответ ка-ак рявкнет! Мама — ходу! Батя — за ружье! Прямо в огороде и убил медведя!

Они сидели за большим столом одной семьей. В блюде, остывая, парились мелкие пельмени, и по комнате разливался дразнящий запах. Рядом с блюдом стояла бутыль с запотевшими боками. В глубоких мисках — красные малосольные помидоры и маринованные грибочки.

Хозяин наполнил стаканы, чокнулся с гостем, как бы совершая торжественный обряд, выпил, не торопясь закусил грибочками и уже затем основательно приналег на пельмени. Сидел он грузно, уверенно и на гостя больше не обращал внимания, словно тот уже был свой. Эта простота невольно передалась Зацепе: он почувствовал себя легко и свободно, пил и ел безо всякого стеснения. Ему даже стало казаться, что он не первый раз в этом доме. Мария Петровна, хозяйка, заботливо подкладывала в его тарелку горячих пельменей, а Григорий Никитович не забывал подливать из бутылки домашнее вино. Зацепа блаженно уплетал пельмени, запивал кисло-сладким вином.

— Молодец, хозяйку не обижаешь! — похвалила его Мария Петровна.

Зацепа позволил себе отшутиться:

— Хорошего работника за столом видать: он в животе плечист, — и похлопал себя по тощему животу.

Борода Григория Никитовича затряслась от смеха — шутка ему понравилась, а мать сокрушенно покачала головой:

— Что ж вас, летчиков, кормят так плохо? Ить худенький ты какой.

— Толстого самолет не поднимет, — ответил Зацепа, подмигнув украдкой Любаше.

Когда бутыль опустела, Григорий Никитович поднялся из-за стола:

— Вы меня, молодой человек, извиняйте, надо по хозяйству управляться.

Мать с дочерью принялись убирать со стола, потом куда-то исчезла и Мария Петровна. Валентин подошел к Любаше, хотел было привлечь ее к себе, но та вывернулась из его рук, испуганно покосилась на дверь.

— Бояка, — засмеялся Зацепа.

— Эх, Валентин, если бы ты знал, что было, — покачала она головой, закрыв глаза.

— Догадываюсь.

— Ты был там? Видел этого ирода?

— Видел.

— Если бы ты знал, что он вытворял! Кофточку на мне порвал, еле вырвалась из его лапищ и домой прибежала. К нам-то сюда идти не решается — отец ему задаст. А, уеду я отсюда, все равно Тимка мне житья не даст! — решительно махнула рукой Любаша.

— Куда?

— К тете, на Урал.

— Ты… серьезно?

— Серьезно, Валентин, да и родители настаивают.

— А ты? Ты хочешь?

— Хочешь не хочешь, надо: убьет ведь, это такой зверюга! Ему ничего не стоит.

— Любаша, — неуверенно начал Зацепа, — есть другой выход…

— Какой?

— Давай поженимся!

Она низко наклонила голову и долго молчала. Потом резко выпрямилась, в глазах блестели невыплаканные слезы.

— Мне с тобой хорошо, я привыкла к тебе, но…

— Поедем ко мне! Я добьюсь — мне дадут комнату!

Любаша отрицательно качала головой.

— Не спеши, не спеши с ответом, ты подумай. Обещаешь подумать?

— Ладно, — очень тихо отозвалась Любаша.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Как-то вечером Зацепа влетел в комнату гостиницы радостно-взволнованный и прямо с порога возвестил:

— Эд, поздравляй!

Фричинский лениво оторвался от книги:

— С чем именно?

— Я женюсь!

— Неужели на Любаше?..

— Ты догадлив необычайно.

— А прошлое? Оно у нее с пятнышками.

— Хочешь поссориться со мною?

— Брось саморазгораться, Валек. — Фричинский примирительно обнял его за плечи и слегка встряхнул. — Я просто хочу уберечь тебя от роковой ошибки. Дело-то ведь нешуточное.

— Позволь мне самому распоряжаться собой!

— Чудак! Распоряжайся сколько хочешь, если тебя не интересует мнение друга…

— Свое мнение оставь при себе! — резко оборвал его Зацепа. — Откуда тебе знать, что у нас серьезно.

Наутро, едва начался рабочий день, Зацепа развернул лихорадочную деятельность. Сразу после полкового построения он подошел к командиру эскадрильи и сказал:

— Мне нужна отдельная комната.

Митрохин удивленно посмотрел на старшего лейтенанта:

— Это еще зачем?

— Женюсь.

— А-а, поздравляю. — Желчное, неулыбчивое лицо майора смягчилось. — Ну, что ж, нужно — значит нужно. Фричинского к другим холостякам подселим, а вы, пожалуйста, живите-милуйтесь себе на здоровье.

Зацепа досадливо поморщился:

— Я в гостинице не останусь. Мне нужна комната где-нибудь в семейном доме.

— Боюсь, что ничего не выйдет, сами знаете, как с квартирами. Обратитесь к замполиту.

Просьба Зацепы поставила в тупик и подполковника Будко.

— С жильем в гарнизоне пока туговато, — озадаченно сказал он. — А почему вы не хотите в гостинице жить?

— Есть причины, — глухо выдавил Зацепа.

— М-да… — Будко помолчал, раздумывая. — К Квашнину пойдете?

И он рассказал, что в квартире инженера полка Квашнина есть свободная комната. Только… О семье Квашнина, их неуживчивом характере ходили по гарнизону легенды. Жена инженера, пухлотелая, властная женщина, слыла в гарнизоне самой скандальной особой. В бытность Зацепы уже четыре семьи сбежали от нее, не ужившись в одной квартире. Даже щеголеватый, обходительный инженер полка по радио Юрьев, несмотря на титанические усилия поладить со строптивой соседкой, на третий месяц бухнулся в ноги замполиту: «Увольте, уважаемый Роман Григорьевич, а то подам рапорт на демобилизацию». Так и пустовала злополучная комнатушка в квартире, где жили нелюдимые супруги Квашнины. Подполковник Будко из принципа не разрешал им занимать ту комнату, в которой они, бездетные, кстати, и не нуждались вовсе.

— Может, все же останетесь в гостинице?

— С женой я там ни за что не останусь.

Объяснять, что после вчерашнего разговора ему не хотелось бы сталкиваться с Фричинским, Валентин не стал.

— Ну что ж, раз так, переселяйтесь в квартиру Квашниных. Кстати, я тоже зайду, давно у них не бывал.

Они поднялись на второй этаж, долго стучали в дверь, наконец на их стук вышла могучего сложения женщина в сарафане, с оголенными руками, которые и скрестила на пышной груди, точно приготовилась насмерть защищать свой дом.

— Вам кого? — Стояла она, как монумент, загородив своей необъятной фигурой вход в квартиру.

— Вы бы вначале пригласили войти, — сухо сказал Будко.

— Входите, — недобро протянула она. — Вам по штатной должности полагается.

— А если бы по штатной должности не полагалось, то не пустили бы?

— Квартира — не проходной двор.

— Познакомьтесь, ваш новый сосед, — представил подполковник Зацепу. — Прошу любить и жаловать.

Только теперь грозная хозяйка удостоила летчика своим вниманием. Она бесцеремонно разглядывала новоявленного соседа по квартире и кривила в усмешке губы.

Зацепа вошел в комнату, за ним, как тень, последовала хозяйка. Замполит торопливо и, казалось, с облегчением удалился прочь. Зацепа растерянно оглядел грязные обшарпанные стены, неровные половицы, между которыми зияли щели чуть ли не в палец шириной.

На кухне тоже был беспорядок. На столе — гора немытой посуды, остатки еды. Через всю кухню крест-накрест на веревке висели простыни, наволочки, женское белье.

— Вы холостяк? — поинтересовалась соседка.

— Угу, — угрюмо отозвался Зацепа, занятый невеселыми мыслями.

— Не везет мне, — вздохнула женщина-монумент и подбоченилась: — Давайте сразу условимся. Домой являться не позже десяти часов вечера, женщин и друзей не водить. В комнате не шуметь — стены тонкие, все слышно. Полы на кухне и в коридоре мыть по неделям. Что еще? Да, без спросу на кухне ничего не брать. Ясно? Вот такие мои условия.

«За два года четверых выжила. Пятый на очереди я», — горестно подумал Зацепа.

— Мне все ясно. А теперь слушайте меня. Во-первых, домой я буду возвращаться, когда захочу, во-вторых, женщины и друзья будут ко мне валом валить, а музыка — греметь до одиннадцати. И еще… я терпеть не могу, когда на кухне сушат женское белье! — одним духом выпалил он.

В штабе его разыскал Будко и пытливо заглянул в глаза:

— Ну и как?

— Лекцию о правилах социалистического общежития прочла.

— Она всем читает, не вы первый.

— Я ей тоже кое-что высказал о повадках холостяка, — улыбнулся Зацепа.

— Ну и молодец! — просиял замполит. — С такими так и надо!..

Не успел подполковник Будко зайти в партком, как туда вбежала запыхавшаяся Квашнина, грузно опустилась на стул и тяжело выдохнула:

— Роман Григорьевич, я к вам!

Секретарь парткома, он же начальник метеостанции, майор Назаренко, что-то писавший в тетради, насторожился: он-то хорошо знал эту гром-бабу.

— У меня к вам конфиденциальный разговор. — Она выжидательно уставилась на секретаря.

— Пожалуйста, я удаляюсь. — Назаренко неслышно вышел из кабинета.

— Я слушаю вас, — сухо сказал Будко.

— Кого вы ко мне подселили? — крикнула женщина.

— У меня отличный слух, — заметил подполковник.

— Я всегда так говорю, — Квашнина все же понизила голос. — Что за человека вы мне прислали в соседи?

— Старшего лейтенанта Зацепу.

— Зацепу? — Она выкатила глаза. — Это тот самый хулиган?

— Почему хулиган? Подбирайте выражения, — мягко предупредил ее Будко. — Он хороший офицер.

— И это говорите вы, замполит? Теперь я понимаю, почему он такой разбойник. Ему, оказывается, попустительствуют. Он и генерала оскорбил, и десять суточек отсидел…

— Вы, я вижу, неплохо осведомлены.

— Муж меня держит в курсе всех новостей, у нас с ним секретов не бывает, — с достоинством изрекла Квашнина.

— Что ж, придется вашего мужа на парткомиссию вызвать и пояснить ему разницу между домашними и служебными разговорами.

Квашнина прикусила язык.

— Так что Зацепа?

— Как — что! — опять взвинтилась она. — Знаете, что он наговорил мне, когда вы ушли? Этот грубиян и нахал собирается устроить в моей квартире настоящий бардак. Да, да, вы не ослышались! К нему будут приходить разные там дружки, и это у меня под боком! Нет, вы только подумайте! — Она вскочила со стула. — Но я этого не допущу. Не до-пу-щу!..

— Успокойтесь, Раиса Митрофановна, — с улыбкой проговорил Будко. — Никто в вашей квартире не собирается устраивать бар… безобразий. У Зацепы есть жена, он на днях привезет ее.

Квашнина остолбенела.

— Он женат? Вы не шутите? Ах, шельмец он этакий! Надул! Прикинулся холостячком. Ну, ничего, ничего, я им устрою медовый месяц! — И, не простившись, гордой, победной поступью она вышла из кабинета.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Остерегаясь мести мужа, Любаша жила одиноко, добровольно заточив себя в стенах отцовского дома. На уговоры Валентина переехать в гарнизон она отвечала неизменной шуткой: «Успеется, какие наши годы!» И Зацепа начинал всерьез беспокоиться, не выкинет ли Любаша какую-нибудь штуку.

В доме Григория Никитовича Зацепа стал своим человеком. Мария Петровна, едва он появлялся, начинала суетиться, готовить на стол, а Григорий Никитович откладывал домашние дела и заводил с ним длинные разговоры о самолетах, о хозяйстве, о политике. Преображалась и сама Любаша. Ее лицо так и светилось нескрываемой радостью. Потом, как обычно, у родителей находились какие-то неотложные дела, и Зацепа приступал к уговорам.

Марии Петровне он пришелся по душе, и, оставаясь с дочерью наедине, она как бы невзначай роняла осторожную фразу:

— Славный паренек этот летчик.

Любаша вспыхивала, но предпочитала отмалчиваться, а однажды в пылу откровения призналась:

— Он мне тоже нравится, только боюсь повторить ошибку.

— Воля твоя, доченька, только вижу я: чист он помыслами. Смотри не пройди мимо своего счастья…

Ранним сентябрьским утром Зацепа приехал в город первым автобусом. Они давно собирались с Любашей сходить вместе в осеннюю тайгу.

Одета она была по-походному: в спортивном костюме, в сапогах. Зато Валентин вырядился: брюки наглажены, ботинки начищены.

— Так и пойдешь в тайгу? — спросила Любаша.

— Так и пойду. А что?

— В тайге каждый сучок просит клочок. Иди переоденься в папину одежду.

Любаша давно обещала показать Валентину тайгу, но собрались только сейчас, когда созрел виноград. Зацепа едва поспевал за Любашей, с удивительной ловкостью скользившей меж кустов. Чувствовалось, что тайгу она знает, хаживала по ней. Вскоре он взмок и остановился перевести дух.

— Устал? — обернулась Любаша.

— За тобой не угонишься, — признался Валентин. — Обещала тайгу показать, а несешься, как метеор.

— Потерпи маленько, миленький, — засмеялась она. — До Партизанского ключа доберемся, там отдохнем.

— Сколько осталось?

— В тайге версты не меряны. К полудню на месте будем.

— Никогда бы не подумал, что лес такой густой. С воздуха все кажется проще и доступней.

Любаша взяла Валентина за руку и увлекла к невысокому гладкоствольному дереву с большими перистыми листьями, среди которых зеленели орехи величиной с домашнюю сливу.

— Они съедобны?

— Конечно. Только пока не созрели. — Любаша отломила от колодины высохший сук и запустила в гущу веток. На траву упало несколько орехов. — Нож есть?

Валентин раскрыл перочинный ножик и передал ей, заинтересованно глядя, что она будет делать. Любаша аккуратно урезала с мясистого плода ореха тоненькую дольку кожуры и стала натирать ею свои зубы. Они прямо-таки засверкали белизной.

— Лесная парфюмерия, — сказала она и спросила: — Пойдем дальше?

К полудню наконец подошли к Партизанскому ключу. Валентин с интересом смотрел, как маленький говорливый ручеек торопливо скатывался между осклизлых, замшелых камней.

— А за что его Партизанским назвали?

— Здесь когда-то партизаны жили, от японцев скрывались.

Валентин с жадностью припал губами к ручью и долго пил ледяную зуболомную воду. Потом присел рядом с Любашей.

— Перекусим? — спросила она.

— С удовольствием.

Любаша достала из корзинки хлеб, отварную медвежатину, огурцы. Поели, запили ключевой водой.

— Вот она, моя тайга! — Любаша раскинула руки, как бы даря ее Валентину.

Он лег на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть вверх, на багряную листву, сквозь которую пробивалась золотистая пряжа лучей солнца и проглядывало далекое синеглазое небо.

Лес неумолчно вздыхал и бормотал что-то свое, понятное лишь ему одному. Прострекотала обеспокоенная сойка, в глубине чащи громко застучал дятел, тоненькой флейтой засвистел рябчик.

К ключу на мокрый камень прилетел махаон. Конвульсивно вздрагивали его огромные нарядные крылья, переливаясь темно-фиолетовыми и зеленоватыми оттенками.

— Смотри, смотри, — прошептала Любаша и привстала, вглядываясь во что-то невидимое.

Из травы высунулась серовато-желтая змейка, повернула в их сторону поднятую головку, с минуту маленькими немигающими глазками изучала странные существа и, от греха подальше, с достоинством удалилась.

Пискнул поползень и перелетел на соседний ствол лиственницы. Через секунду-другую он как ни в чем не бывало шуршал корой, выклевывая букашек. В ветвях березы беззаботно тенькали маленькие желтобрюхие синички. Позванивали комары, но их было мало в разгар дня.

Сладкая дремота обволакивала Валентина и укачивала, как в люльке. Все это уйдет в небытие: и махаон, и лесные синички, и, женщина, сидящая рядом с ним, и он сам, а ручеек так же будет журчать в камнях, так же будут слетаться сюда бабочки, пчелы, прибегать лесные зверюшки, будут приходить люди, как пришли они сегодня, как приходили когда-то партизаны… И теплый влажный воздух будет так же напоен густым настоем лесных трав, хвои, перепрелых листьев. Все повторится в природе, ибо жизнь вершит свой извечный круговорот. Эта старая трухлявая береза, жалующаяся на больные суставы, будет лежать на земле, поваленная временем, и постепенно превращаться в прах, но, даже мертвая, она будет служить живым — питая собою молодые зеленые побеги.

Зацепа любил смотреть на землю с высоты. Оттуда она казалась более заманчивой с ее всхолмленными грядами и распадками, с извилистыми речками и пестрыми перелесками, с черными таинственными островками кедрачей и ельников и напоминала шкуру гигантского медведя, местами густую и дремучую, местами сильно облезлую.

Когда поезд мчал Зацепу через всю страну на восток и за окном медленно проплывали то яркие нарядные рощи вперемежку с полями, то суровые горные хребты, то выжженные под немилосердным солнцем степи, он старался себе представить, что ожидает его на новом месте. Как обернется его судьба здесь, на самом краю России? Какие превратности ожидают его на жизненных поворотах? И вот совсем неожиданный поворот — Любаша. Накрепко вошла она в его сердце, что ни говори! Ему пытались втолковать: зря, мол, связался с нею, не пара она тебе. А что они понимают? Со стороны виднее? Не всегда. Им не понять его любовь.

А Любаша лежала на траве, смежив пушистые черные ресницы, — сон сморил ее. На щеку ей упал желтый березовый лист, она по-детски причмокнула пухлыми губами, по лицу пробежала улыбка. И в эту минуту Валентин особенно остро почувствовал, как дорог ему этот человек. Да, любовь его трудная, но он все равно будет бороться за нее. Он поверил в Любашу и теперь от своей любви не отступится.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Уж чего-чего, а такого Зацепа не ожидал. Подумать только — его, Валентина Зацепу, быстрого, энергичного, которому палец в рот не клади, и вдруг отдать в подчинение… тюленю Фричинскому!..

Приказ по полку зачитали перед строем.

«Старший лейтенант Фричинский назначается старшим летчиком».

«А меня обошли», — ревниво подумал Зацепа, но его ожидал еще более жестокий удар.

— Будете ведущим у старшего лейтенанта Зацепы, — добавил полковник Бирюлин.

Фричинский так и расплылся от удовольствия.

После построения Зацепа подошел к Фричинскому.

— Вот ты и выбился в полководцы, — невесело улыбнулся он.

— Эх и полетаем же мы с тобой! — не замечая грусти в голосе друга, воскликнул Фричинский и на радостях так хлопнул его по плечу, что тот едва устоял на ногах.

— Умерь свою телячью прыть, — хмуро проронил Зацепа.

— Да ладно тебе, я ведь так… и ты будешь старшим, — смутился Фричинский, поняв, что творится на душе у друга. — Не всем же сразу.

А на предварительной подготовке в этот день Фричинского было не узнать. Добрых два часа они разрабатывали свой первый полет на групповую слетанность. Новоиспеченный старший летчик с такой скрупулезной дотошностью выкладывал своему напарнику порядок выполнения полета, что даже начинающий курсант счел бы это излишним.

«Правду говорят: если хочешь узнать человека — дай ему власть, — уныло думал Зацепа. — Ну, мною много не накомандуешь».

…Зацепа вырулил на взлетную полосу вслед за ведущим, остановился правее и чуть позади, передал по радио о готовности.

— Понял, — ответил Фричинский и запросил взлет. Получив разрешение, он, однако, не спешил. Как и договаривались, бормотал «молитву»: — Выводим обороты… отпускаем тормоза. Пошли!

Длинные поджарые машины плавно тронулись с места и начали разбег. Скорость нарастала вначале медленно, как бы с неохотой, затем все быстрее и быстрее, со значительным ускорением. Почти одновременно самолеты задрали вверх носы. Раскаленные снопы огня, бешено вырывающиеся из реактивного сопла, жадно лизали шершавую бетонку. Прошли секунды, и подъемная сила, преодолев многотонную тяжесть машин, подхватила их ж легко вознесла вверх, прочь от земли, навстречу прозрачному осеннему небу.

— Хорошо взлетели! — не удержался от похвалы полковник Бирюлин, внимательно следивший за ними из рубки СКП, и скомандовал: — Занимайте первую зону!

Зацепа не отводил взгляда от самолета ведущего. Чарующая власть полета овладела им, вытеснив глухое раздражение.

Небо лечит человека…

Вот и зона. Что для скоростных самолетов какие-то пятьдесят километров! В стороне, чуть ближе к аэродрому, в голубой дымке утопает город. С высоты он кажется детской площадкой с игрушечными домиками и ровными клеточками усадеб. Дыхание осени уже преобразило землю. Она стала пестрой, начала наливаться красками. Но разглядывать открывшиеся красоты некогда.

Держаться в плотном строю — искусство, а кому не лестно сознавать себя творцом пусть даже мимолетного, зыбкого, но все-таки великолепного зрелища, когда пара белых, сверкающих на солнце истребителей рассекает голубое пространство, точно связанная невидимым человеческому глазу крепким припоем.

Летать крыло в крыло утомительно, но Зацепа не давал себе послабления. Вот где отрабатывается терпение и реакция — чувствовать малейшее движение ведущего и как бы читать его мысли на расстоянии.

— Разворот!

Дальнейшее Зацепа осознал не сразу. Как только прозвучала эта краткая команда, вслед за ней, без дополнительной паузы, необходимой для подготовки, самолет Фричинского резко накренился в сторону ведомого. Небо вдруг обратилось в металлический фюзеляж, сплошь заляпанный заклепками. Зацепа с силой, на какую был способен, отдал от себя ручку управления, и в этот миг белое акулье тело самолета проскочило над ним.

Секунду-другую Зацепа находился в невесомости. Поднятая пыль запорошила глаза и плавала по всей кабине. А он сидел, выронив из рук управление, безвольный, опустошенный. «Так случаются катастрофы», — тупо думал он, а машина уже начинала крениться влево все круче и круче. Надо было управлять, и Зацепа, судорожно схватившись за ручку, стал осторожно разворачиваться в сторону аэродрома.

— Где ты? Видишь меня? — запрашивал Фричинский.

Отвечать не хотелось. Зацепа и не пытался отыскать ведущего. Он покидал зону. Потерять ведущего в полете — позор, но это не волновало его сейчас. Скорее, скорее на землю, которая — вот она! — так близка и так далека. Он завидовал сейчас людям на земле. Как счастливы они оттого, что могут позволить себе лечь на траву, закрыв глаза, и ничего не делать, ни о чем не думать!

Зарулив после посадки на стоянку, Зацепа торопливо расписался в тетради замечаний и ушел на окраину аэродрома. Он распластался на выгоревшей траве. Шлемофон и защитная каска валялись тут же. До его слуха доносился шум самолетов, урчание тягачей, далекие голоса людей. Казалось, что все это гудит где-то под землей. Медленно возвращалось спокойствие.

Послышался хруст шагов. Зацепа приподнялся. К нему приближался Фричинский, в расстегнутой кожанке, с непокрытой головой. Черные взмокшие волосы прилипли ко лбу. Остановился в двух шагах, со злостью крикнул:

— Сбежал? Бросил?

Солнце струило из высокого сентябрьского неба ласковое щекочущее тепло. Пахло пересохшей пылью, горькой полынью, едким уксусом пота. Где-то над головой самозабвенно заливалась птаха. В траве стрекотали кузнечики.

— Молчишь? Сказать нечего? Да за это…

Нарастающий шум заходившего на посадку самолета заглушил последние слова. Зацепа равнодушно, как в пустоту, посмотрел на стоявшего перед ним Фричинского:

— Что за это?

— А то! Во время войны это расценивалось как дезертирство!

— Знаешь что, с тобой я летать больше не буду!

— И не надо! А ты… ты просто завистник!

— Я?..

— Да, ты! Думаешь, я не видел, как ты изменился в лице, когда меня назначили твоим ведущим?

— И разговаривать с тобой не хочу! — Валентин вскочил и пошел прочь.

На следующий день Зацепа обратился к Митрохину:

— Прошу не планировать меня в полеты с Фричинским.

Комэск безразлично посмотрел на белобрысого курносого летчика и опять уткнулся в плановую таблицу.

— Здесь армия, а не детский сад! — сказал он.

— Я категорически отказываюсь летать с ним!

— Почему? — Митрохин поднял жесткие, неподвижные глаза.

Класс притих, настороженный. Ждал комэск, ждал Фричинский. Капитан Волков хмурил дремучие выгоревшие брови, исподлобья поглядывая то на одного, то на другого. Зацепа молчал.

Фричинский пожал плечами: спрашивайте, мол, у Зацепы, он жалуется.

— Командир звена, может, вы объясните поведение своего подчиненного? — скрипучим голосом сказал Митрохин.

— Я ничего не знаю.

— Старший лейтенант Зацепа, так чем вы все это объясните?

Валентин переминался с ноги на ногу.

Что говорить? Что он и Фричинский вчера чуть было не столкнулись в воздухе? Что они на волосок от смерти прошли? Нет, Зацепа не станет бросать тень на друга. Но летать с ним он отказывается. Если бы вчера Фричинский не стал в позу, а по-товарищески спросил, в чем дело, все было бы иначе. Ведь в конце концов виноваты оба: одному не следовало прижиматься вплотную и раскрывать «коробочку», другому не нужно было бравировать истребительской хваткой. На то и учеба — избавляться от ошибок, шлифовать полет. В конце концов, от ошибок никто не застрахован. Но Фричинский взял слишком начальственный тон, и нашла коса на камень…

— В общем, так, дорогой, — сказал Митрохин, — походи по земле да обдумай хорошенько… — Он уже взял было в руки карандаш, чтобы вычеркнуть из плановой таблицы фамилию Зацепы, но Фричинский остановил его.

— Я виноват во всем! — сказал он. — По моей вине вчера мы чуть было в воздухе не столкнулись.

Класс напряженно притих.

— Я сделал резкий маневр в сторону ведомого, не дав ему времени на подготовку…

— Какие были интервал и дистанция?

— Мы летели в плотном строю.

— А в задании это предусматривалось?

Фричинский молчал.

— Старший лейтенант Зацепа…

— Не предусматривалось, но хотелось попробовать, — упавшим голосом объяснил Зацепа.

— Значит, выходит, виноваты прежде всего вы?

Зацепа опустил голову.

— Садитесь оба, — сказал майор. Он встал, подошел к доске, нарисовал мелком самолеты в боевом порядке «пеленг пары», поставил цифровые значения интервала и дистанции. — Вот с чего вам надо было начинать, а не заниматься отсебятиной. Вытянутый пеленг! Тогда ведущий и ведомый не будут скованы в полете и смогут уделять внимание не только технике пилотирования, но и осмотру воздушного пространства, ведь вам надо первыми увидеть противника! Капитан Волков, сегодня на тренаже обратите внимание своих летчиков на глазомерное определение интервала и дистанции.

— А плотный строй?.. — подал голос Зацепа.

— Плотным строем надо тоже уметь летать, но это потом. Сейчас перед вами стоит задача овладеть первыми шагами групповой слетанности.

Через час друзья как ни в чем не бывало сидели рядом и договаривались, как будут летать завтра.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Перед трехэтажным каменным домом, где живет добрая половина семей летчиков, всегда оживление. Несколько женщин, разодетых, как на смотринах, расселись на чурочках возле дровяного сарая. Здесь своеобразная сходка, излюбленное место гарнизонных женщин, где можно похвастаться новым модным платьем, узнать новости, посудачить. «Женская пресс-конференция», — шутят мужчины.

Хороший денек выдался сегодня — ни ветерка, ни облачка в синем небе! Осень что-то в этом году долго подзадержалась, солнце щедро ласкает остывающую землю.

Бирюлин прошел из дому к сараю. При его появлении женщины попридержали свои язычки: каждая образец добродетели, и только! Он приостановился, поздоровался, выслушал дружный ответный хор голосов.

В сарайчике был порядок. Поленницы аккуратно уложены вдоль стен. Бирюлин любил в свободное время помахать топориком. Поставишь чурбачок перед собой, примеришься, с какой стороны удобнее оттюкать плашку, и — гех! Отваливай, родимая! Пять минут — и вместо чурбака одни плашки. Ну а с плашками дело иметь одно удовольствие. «Тюк-тюк-тюк» — и куча дров. Залюбуешься со стороны: так ловко получается у полковника, точно всю жизнь он только тем и занимался.

Сегодня Бирюлин решил по случаю воскресенья устроить в доме баню. Ух и попарится же всласть! За всю беспокойную неделю отведет душу.

Полк — хозяйство огромное. Тут и техника, и люди. Механизмы и характеры… Он, Бирюлин, как дирижер, обязан неотступно следить, чтобы в его довольно большом оркестре не нарушалась гармония. Он должен чутко улавливать малейшую фальшь и вовремя принимать необходимые меры. Он и психолог, и педагог, и летчик, и тренер, и командир, и политработник, и добрый человек, и… и…

Единоначалие. Этим сказано все. В армии нет коллективного руководства и коллективной ответственности. Хорошо это или плохо? Весь опыт войн, берущий начало из глубокой древности, давно ответил на этот вопрос. Остается другой — как единовластвовать? Быть лишь «в курсе» мало, очень мало. Надо самому находиться повседневно в гуще дел, надо пройти все ступеньки служебной лесенки, тогда выработается интуиция, а приобретенные знания не обманут, не подведут.

Бирюлин все прошел — и академию войны, и нелегкую службу в мирные дни. Он не считал себя удачливым. Другие его однокашники командовали дивизиями, армиями. Он знал, что достиг своего «потолка», дальше, без высшего образования, пути не будет. Но он и не хотел этого «дальше» — он любил свое не менее хлопотное «хозяйство» — полк.

Бирюлин вошел к себе на третий этаж, с грохотом бросил на пол охапку дров, растопил титан. Двери в комнатах были распахнуты настежь — ходи, гуляй!

Он вышел на балкон. Припомнилось, как в позапрошлом году, летом, к ним заходил генерал Барвинский. Любопытный человечище. Вот уж про кого с полной уверенностью можно сказать: человек на своем месте.

А он, Бирюлин, разве не на своем месте?

Вернувшись в комнату, остановился у зеркала. «Старею…» Уж и Вадим по стопам отца шагает, в летном училище… Глядишь, и обгонит — время сейчас такое, на родителей не оглядываются. Современная молодежь… Кто вышел в первые космонавты — Гагарин, парнишка совсем. А может, и Вадим подастся в космос, дело молодое, дерзновенное. Только без авиации-то, друзья, как ни крутись ни вертись, никуда не подашься. «Ну, расфилософствовался, — оборвал себя Бирюлин, — пора и в баньку».

Фричинский и Зацепа полулежали в дежурке, одетые в высотные костюмы. Между ними на табуретке — шахматная доска. Тут же на краешке постели сидел Чапля и внимательно следил за затянувшейся баталией. Летчики точно уснули над партией, их головы неподвижны — одна черная, с густой шевелюрой, другая белобрысая, с короткой стрижкой и с оттопыренными, как вареники, красными ушами.

— Вы сегодня так и не кончите партию, — разочарованно сказал техник, поднимаясь. — Кажись, уже и ночная смена пожаловала.

Фричинский оторвался от доски.

— Великолепно, хоть костюмы с себя сбросим. Так опостылели за день!

Он расстегнул на груди «молнию», с наслаждением потянулся, да так и замер: в дверях стоял генерал. Когда он вошел — никто не заметил. Когда прилетел — тоже никто не знал. Обычно Барвинский прилетал на чистеньком, аккуратном, как игрушка, истребителе с бортовым номером, «05». Но сегодня заявки на его прилет не было, это летчики знали. Правда, минут десять назад слышался глуховатый рокот мотора, сел какой-то старенький Ли-2. Но никому и в голову не пришло, что на борту транспортного самолета может пожаловать генерал.

— Ходи! Уснул, что ли? — прикрикнул на Фричинского не заметивший генерала Зацепа.

Фричинского словно подстегнул окрик товарища.

— Товарищи офицеры! — громко скомандовал он.

Зацепа поспешно вскочил, опрокинув шахматную доску, и фигурки рассыпались по полу.

— Товарищ генерал, дежурная пара выполняет задачу по охране государственных границ.

— Вольно. — Генерал мельком взглянул на шахматы: — Продолжайте охранять.

Темнобровое моложавое лицо генерала было непроницаемо, и нельзя было понять — иронизирует он или говорит серьезно. Прошелся по комнате, заложив руки за спину, обратил внимание на стены, заклеенные плакатами с изображением иностранных самолетов. Летчики переглянулись и продолжали стоять по стойке «смирно».

— Та-ак. — Барвинский обернулся к ним и снова посмотрел на шахматы: — Значит, охраняете?

Зацепа обиделся. Не только за себя — за всех летчиков, которые днями и ночами безвылазно парятся в высотных костюмах, готовые в любую минуту вылететь навстречу противнику. А тут: «Охраняете?», да еще с такой издевочкой в голосе…

— Охраняем, товарищ генерал, — серьезно сказал Зацепа. — Хотя точно знаем, что нас никуда не пошлют.

— Почему не пошлют?

— Потому что у нас техника новая, а опыта, как говорится, маловато.

— Ну и что из этого?

— Куда спокойней посылать тех, кто летает на старых военных истребителях.

Генерал посмотрел на часы и громко произнес:

— Вам — воздух!

Зацепа не поверил услышанному, но Фричинский заорал как бешеный: «Воздух!» — и, схватив с тумбочки гермошлем, стал поспешно натягивать его на голову. Вбежал солдат-высотник и бросился помогать одеваться летчикам. Уже на ходу они похватали перчатки и наколенные планшеты.

Топот ног, шум, суета — все смолкло. Генерал остался в дежурном домике один, а с улицы уже доносилось фырканье турбостартеров, раскручивающих турбины. Генерал посмотрел на часы: летчики пока укладываются в норму, отведенную для взлета по команде на реального противника.

Разрешили выруливать, а Зацепа все еще не верил, что их будут поднимать. Просто генерал решил проверить, уложатся ли летчики вовремя. Сейчас им скомандуют: «Зарулить обратно!» Тренаж. Наверное, так же думал и Фричинский, потому что, когда с КП передали: «Вам взлет!» — он переспросил, словно ослышался: «Взлет?»

Пара истребителей отошла от земли. С командного пункта донеслось:

— Курс девяносто. Режим максимальный.

«Чудеса! — все еще не верил Зацепа. — Вот тебе и тренаж».

Солнце утонуло за далекими гребнями гор, и запад алел, как расплавленный металл. Земля сумрачно глядела из своих глубин, и тревожный холодок закрадывался в сердце. Пора бы уж давать команду на возвращение, а ее нет и нет, и машина-птица несет старшего лейтенанта Зацепу все дальше от аэродрома, от милого уютного таежного гарнизона, а внизу зияет темная мрачная пропасть. В пугающую неизвестность мчит их властная воля генерала.

«Вдруг и правда на реальную цель подняли?» — внезапно подумал Валентин, и, словно в подтверждение его догадки, с земли прозвучала отрывистая команда:

— До цели двадцать! Разворот левый, крен максимальный!

Самолет Фричинского резко развернулся на новый курс. На фоне темнеющего неба Зацепа с трудом различал машину ведущего.

— Включаем АНО[2], — передал Фричинский. В голосе командирская твердость и спокойствие, как будто он только и занимался тем, что всегда летал ночью.

«Чему радуется, чудак!» — усмехнулся про себя Зацепа, но тут же по достоинству оценил Фричинского: молодец, не забыл об АНО. Да, но где они включаются? Взгляд Зацепы заметался по кабине, в которой уже по-хозяйски поселилась темнота. А где подсвет приборов?

— Цель впереди, слева…

Бирюлин только успел погрузиться в мягкую, ласкающую теплом воду, как резкий звонок разорвал тишину дома. Звонил белый телефон — прямая связь с командным пунктом. Бирюлин выскочил в прихожую, схватил трубку.

— Да, слушаю!

— Товарищ полковник, докладывает ответственный. В воздух поднята дежурная пара.

— Кто поднял?

— Генерал Барвинский. Он на КП.

— Барвинский? — Бирюлин поджал босую ногу. — Как он оказался на КП?

— Прилетел на транспортном.

— А почему мне заранее не сообщили?

— Не знал, товарищ полковник. Я думал, привезли какой-нибудь груз.

— Ладно. Цель какая, учебная?

— Так точно, учебная.

Бирюлин глянул в окно: сумерки. «Надо немедленно на аэродром: кто знает, какую еще вводную подкинет генерал ради воскресенья!»

— Машину ко мне!

— Уже выслал.

Бирюлин, задыхаясь, взбежал на вышку. Генерал сидел в сторонке от штурмана наведения и спокойно покуривал сигарету.

— Товарищ генерал… — начал было докладывать Бирюлин, но Барвинский перебил его.

— Садись, Владимир Иванович, — сказал он и рассмеялся. — Я здесь немного шороху в твоем хозяйстве навел. Пилоты молодчаги, держатся орлами. Я их на контрольную точку поднял, перехват уже состоялся. Возвращаются…

Бирюлин сел не сразу, вначале склонился над картой-планшетом, поглядел, на каком удалении находятся самолеты и какой у них остаток горючего, и, только убедившись, что все обстоит благополучно, присел на краешек табурета. Но вдруг, что-то вспомнив, опять вскочил:

— Дежурный, посадочные прожекторы выставлены?

— Так точно!

— Волнуетесь? — повернулся к командиру полка генерал.

— Они ведь ночью еще не летали.

…Густая синева лепилась к стеклам кабины. Ночь спешила на землю. Она торопилась обогнать самолеты, мчавшиеся в эти минуты с огромной скоростью над неуютными насупленными сопками.

— Как самочувствие? — вполголоса спросил Фричинский у ведомого.

— Я не в восторге, — мрачно отозвался Зацепа.

— Прекратить разговоры! — нарочито строго прикрикнул Бирюлин, чтобы подстегнуть летчиков, заставить их сосредоточиться.

…По гарнизону быстро разнеслась весть: с аэродрома поднята дежурная пара. Это было ново, это было уже событие: все знали, как бережно нянчится Барвинский с их полком, даже от боевых дежурств на время переучивания освободил.

«Кончилось золотое времечко», — сокрушались летчики, которые уже попривыкли жить без боевых дежурств, тревог, изматывающих учений. Офицеры, особенно «старички», знавали, как круто умеет заворачивать генерал Барвинский: у него в затишке не отсидишься, и ласковая рука повседневной опеки явление хотя и приятное, но временное, имеющее определенный предел. «Он еще спросит с нас за райскую жизнь…» — говорили они. И это время пришло.

Замполит подполковник Будко побывал в дежурном домике, где уже заступила ночная смена — опытные первоклассные летчики, позвонил дежурному по части, чтобы все у него было «в ажуре» (мало ли что у генерала на уме: возьмет и объявит ночью тревогу!), потоптался на командном пункте, переживая за исход полета, потом решил проверить, правильно ли расставлены посадочные прожекторы. Спускаясь по крутой лесенке, нос к носу столкнулся с Митрохиным.

— Анатолий Иванович, слышал, в воздухе твои.

— Мне-то что. Кто их поднимал, тот пускай и за папаху держится, — ответил комэск.

…На высоте десять тысяч метров, окруженный темнотой, вел машину Зацепа. Земля уже погрузилась во мрак, и только запад дотлевал, как в костре уголья. Валентин не был в небе одинок: рядом летел его напарник. И все-таки было не по себе: пугала кабина. Уютная, обжитая днем, теперь она изменилась и стала чужой, незнакомой. А кто летал, тот знает, как важно для летчика чувство привычности. Зацепа не сразу находил знакомые рычаги и выключатели и с запоздалой тоской укорял себя, что не утруждался на тренировках в быстром нахождении приборов вслепую, как этого требовал Волков. К этим требованиям Зацепа относился скептически, считая их командирской блажью: слепые-де не летают. А вот пришлось, и он насилу отыскал и включил бортовые огни. На всякий случай, немало пошарахавшись, обнаружил и запомнил, где выпускаются посадочные фары: вдруг не догадаются осветить полосу!

Фричинский, судя по голосу, чувствовал себя намного уверенней. Он первым догадался включить АНО, без которых различить в полете самолет ведущего было бы просто невозможно; он вел с землей радиообмен, в котором не ощущалось обеспокоенности.

…Когда последний самолет мелькнул в лучах прожекторов и покатился по бетонированной полосе между длинными рядами посадочных огней, все, кто присутствовал на вышке, облегченно вздохнули. Лишь непроницаемое лицо Митрохина не выражало ни радости, ни гордости за своих подчиненных, немигающие глаза смотрели в какую-то недосягаемую для других точку.

— Митрохин, ваши летчики? — спросил генерал.

— Так точно, мои.

— Пригласите их, пожалуйста, сюда.

— Слушаюсь!

Вслед за Митрохиным один за другим вышли и остальные. Остались только двое — Барвинский и Бирюлин.

— Ну-с, что скажешь, Владимир Иванович?

— Пилоты с заданием справились, — скупо ответил Бирюлин.

За спиной раздался баритон Фричинского:

— Товарищ генерал, задание по перехвату цели выполнено!

— Молодцы! — Лицо генерала посветлело. — Приказ выполнили отлично: контрольную цель перехватили и сели замечательно. За образцовое выполнение задания объявляю благодарность!

— Служим Советскому Союзу! — дружно гаркнули Фричинский и Зацепа.

Когда они ушли, Барвинский снова обратился к Бирюлину:

— Вот что, Владимир Иванович, считаю, что с твоими летчиками нянчиться довольно. Новой техникой они овладели, почувствовали уверенность в своих силах, а это много значит. Отныне начинайте усложнять им задания, нагружайте их побольше, ставьте в условия реальной боевой обстановки. Представьте к правительственной награде наиболее отличившихся при переучивании людей. Не забудьте включить и сегодняшнюю пару.

— Зацепу погодить бы еще, — возразил Бирюлин.

— Почему?

— Неуравновешенный. Того и гляди, номер какой-нибудь отколет… Мальчишество из него так и прет!

— Мальчишество, говоришь? Что ж, согласен. Но не тебе мне говорить, что вот такие пытливые, порой неуравновешенные, ошибающиеся мальчишки взрослеют и становятся асами. Становление летчика, милый мой, процесс сложный. А Зацепа как раз и становится сейчас летчиком…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Зацепа и Фричинский ходили именинниками: удачный перехват контрольной цели и благодарность от генерала сделали их героями дня. Особенно изменился Зацепа. Он стал немногословным и серьезным, на занятиях старался держать себя строго. Раньше он любил забираться на «Камчатку» и сыпать оттуда реплики, вызывая веселое оживление друзей и неудовольствие командиров, в том числе Митрохина. Теперь садился непременно за первый стол, старательно вписывал в рабочую тетрадь указания на летный день, делал пометки, не расставался с инструкцией летчику и вообще стал мало походить на прежнего неугомонного Зацепу.

— Капитан Волков, объясните, что это значит? — Митрохин потряс в воздухе стопкой полетных листов.

Коренастый, крепко сбитый Волков стоял перед командиром эскадрильи и молчал. Его крупное, грубоватое лицо наливалось медью, а воротничок рубашки, казалось, вот-вот лопнет на шее.

— Я вас спрашиваю, почему вы игнорируете мое указание, чтобы каждый полет на полигон выполнялся на малой высоте?

— Вчера была сложная погода, и мы летали за облаками…

— Неважно. Надо было записать малую высоту!

— Но это же очковтирательство! — выкрикнул с места Зацепа.

— Я вас не спрашиваю! — обрезал его комэск и продолжал распекать Волкова: — Вот видите, к чему приводит ваша личная неисполнительность? На вас глядя, распустились и ваши подчиненные. А с вами, — Митрохин повернулся к Зацепе, — с вами у меня тоже есть о чем поговорить. Почему вы стреляли вчера без холостого захода?

— В боевой обстановке…

— Прекратить демагогию! Что вы привезли?

— «Баранку», — потупился Зацепа.

— Вот цена вашей отсебятины! Почему-то Иванов или Заикин выполнили упражнение на «четыре», а вы получили двойку. Вы тянете всю эскадрилью назад…

— Но ведь надо учиться поражать цель с первого захода, а не висеть над нею, пока тебя собьют. Мы должны учиться тому, что необходимо на войне!

— Боюсь, не придется вам завтра учиться, если будете себя так вести.

Фричинский дергал Зацепу за рукав и шипел, как гусь:

— Молчи, еще от полетов отстранит.

Это подействовало: ведь назавтра им запланировали воздушный бой.

— Завтра при воздушном бое не вздумайте заниматься отсебятиной. Помните: с обусловленным маневром…

— Опять с обусловленным, — проворчал Зацепа, но так, чтобы комэск не услышал.

Зато во время перерыва, когда Митрохин ушел, Зацепа дал себе волю. Все, что накипело, так и рвалось наружу.

— Сплошное очковтирательство! И эти малые высоты, и воздушные бои! Как будто мы дети. А если я вырос из ползунков? Если я на большее способен? Думаете, враг будет драться с обусловленным маневром? Рутина все это. Надо бороться с нею, а не молчать!

— Приказы не обсуждаются, — добродушно похлопав его по плечу, сказал капитан Волков.

Зацепа знал упрямство Волкова. Перемолчит, а в воздухе поступит по-своему. И летает как бог, железная хватка у него. А Зацепа молчать не мог.

— Конечно, — горячился он, — если мне прикажут: лети и сбей противника — я полечу. А собью, если я не умею? Если меня учат тому, что топано-перетопано? Надо готовиться к схватке с сильным! А мы летаем на высоте тысяча метров, а в летной книжке пишем малые высоты. Кого мы обманываем? Приедет начальство, посмотрит наши бумаги: «Ах, молодцы, дела у вас отличные!» А мы на малых высотах и не умеем.

— Дались тебе, Валек, эти малые высоты! Не полет — сплошная мука: того и гляди, в сопку воткнешься! — сказал обычно молчавший Иванов.

— Тебе бы на транспортных летать, оно спокойнее! — огрызнулся Зацепа.

— Да что ты ему доказываешь! — Фричинский отвел Зацепу в сторону. — Давай завтра сразимся без всяких компромиссов?

— Давай! — загорелся Зацепа. — Кто кого.

…Десять минут, Бой будет длиться всего десять минут, но это будет трудный, бескомпромиссный бой. Хватит играть в поддавки! Пускай Митрохин как хочет, а они будут драться на равных, используя все тактические и пилотажные приемы. Кто из них выйдет победителем, об этом скажет пленка фотокинопулемета — самый объективный судья.

Зацепа вырулил вслед за Фричинским на взлетную полосу. Он видел блестящую обшивку самолета ведущего, прозрачный колпак кабины, косые срезы пушек… Все так знакомо, но так необычно и волнующе…

Рванулась навстречу мятущаяся земля, хлопья облаков, синее небо. Друзья летели в боевом порядке «пеленг», и Зацепа не отводил от ведущего пристального, будто привороженного, взгляда. Томительно текли секунды. Проплывала внизу земля, местами заснеженная, с лесными массивами, с застывшим блеском таежных речек, с острыми, как клыки, скалистыми горбами хребтов. В стороне остался город — дымная завеса, под которой упрятаны улицы и дома, скрыта жизнь. На мгновение подумалось о Любаше — что, интересно, она сейчас поделывает? Может, услышав гул самолетов, подняла вверх глаза и пытается отыскать их в бесконечном, бездонном небе? И думает ли о нем?

Валентин любил пилотаж, эту воздушную акробатику, когда выверяются истинные способности летчика-истребителя. И все же сейчас, в преддверии боя, пусть и учебного, ему было немного не по себе. «Противник» у него грозный. Его хватке позавидуешь, в этом Зацепа уже убедился.

— Расходимся, — скомандовал Фричинский.

Истребители разошлись в разные стороны.

— Сходимся…

Самолеты понеслись навстречу друг другу. Это были уже «противники», поставленные в равные условия. Один на один, полная инициатива каждому, и лишь одна условность: вместо пушек — фотокинопулеметы.

Бой начался на виражах. «Противники» в какой-нибудь сотне метров друг от друга, как привязанные, кружились голова к голове, кабина к кабине. Это было похоже на игру котенка, который вертится волчком, стараясь поймать собственный хвост. У кого скорее сдадут нервы, кто не выдержит огромной перегрузки или чисто случайно совершит мимолетный промах, тот проиграет бой.

Едва приметным движением ручки управления Зацепа подтянул машину вверх, затем чуть вниз. Вираж обретал неправильную замкнутую траекторию. Но что это? За самолетом Фричинского вроде бы следить стало легче… Ага, кажется, он «клюнул» и тоже стал повторять маневры своего «противника». Ну, держись! Еще незначительный рывок — и Зацепа подрезал траекторию. Теперь он имел некоторое преимущество, но торжествовать еще рано. Истребитель Фричинского неожиданно перевернулся на спину и колом понесся к земле. Зацепа последовал за ним. Петли, боевые развороты, отчаянные броски — ничто не помогало. Зацепа прочно висел в хвосте, однако никак не мог приноровиться к прицельной фотострельбе. Порой он не знал, где земля, где небо, и видел только блестящее тело самолета, короткие крылышки, в которых упрятаны пушки, и сверкающий на солнце фонарь кабины.

Всего только учебный бой, но какая страсть к победе! Когда-то в школе Валентин увлекался боксом. Теперь небо стало рингом, бой — профессией. А Митрохин — «обусловленный маневр»… Это значит ходить смирнехонько и не оглядываться. Нет, дорогой, ходите сами, коль ваши силы сдали, а задор остыл! Удел настоящего истребителя — атака!

Машина Фричинского взвилась вертикально вверх. Зацепа повторил маневр. Он видел перед собой на фоне неба, бездонного и темного, как омут, маленькое красноватое очко реактивного сопла, походившее на звездочку. Звездочка не приближалась и не уходила дальше, но по тому, с какой силой раскручивалась стрелка высотомера, стало ясно, что оба они быстро удалялись от земли. Скорость падала. Звездочка погасла, «противник» выключил форсаж. Зацепа тоже незамедлительно отбросил гашетку. Что предпримет Фричинский сейчас? Зацепа весь напрягся, как боксер, готовый мгновенно отреагировать на удар соперника.

Скорость совсем упала. Валентин увидел, как машина Фричинского как бы переломила вертикаль и стала плавно, очень плавно переваливаться через спину на нос. Что за странный маневр? Так недолго и в штопор угодить. Или он рассчитывает на слабые нервы Зацепы? Как бы не так! Зацепа также потянул на себя ручку управления, самолет вяло повиновался ему.

«Обошлось…» — облегченно вздохнул он и на пикировании снова увидел самолет. Тот был уже далеко, видно воспользовался форсажем, и догонять его не было смысла, только горючее сожжешь. Зацепа понял, что атаки не получилось, и согласился на ничью. Он вывел машину в горизонтальный полет и стал наблюдать за Фричинским, стараясь не потерять его из виду.

— Где находишься? — спросил Фричинский.

— У тебя в хвосте, — брякнул Зацепа.

Фричинский шарахнулся в сторону и снова закружился. Его самолет носился на глубоких виражах, только голубые струи воздуха срывались с его крыльев.

«Во старается! — весело ликовал Зацепа, поняв, что одураченный Фричинский пытается ускользнуть из-под прицельного огня. — Ну и крутись себе на здоровье! Надоест — скажешь!» Подкравшись к нему сверху, Зацепа передал:

— Хватит, выводи, я уже отработался.

Фричинский вывел машину на прямую, тут его и подловил Зацепа, сделав длинную очередь.

— Можешь по мне пострелять, я поддамся, — с издевочкой сказал он.

— Домой! — коротко бросил в ответ Фричинский.

«Ага, — подумал Зацепа, — летчик-истребитель — это тебе не молоковоз! Тут и хитрость, и дерзость, и напор, и проворство нужны!» Он понимал, что бой выигран не совсем честно, но уж больно захотелось почему-то досадить Фричинскому, — быть может, чтобы сбить с него спесь.

Любопытная все-таки профессия — летчик-истребитель. Всю жизнь он только тем и занимается что полетами. Отрабатывает разнообразные приемы ведения боя, маневры, тактику, оттачивает технику пилотирования, учится, перенимает опыт других пилотов. А зачем? Сколько опытнейших асов уходят, так и не понюхав пороху! Тьфу, тьфу… Лучше и не надо! А порох таки держать сухим всегда годится! И если доведется… ежели доведется… то он, старший лейтенант Зацепа, всегда докажет, что не зря все эти мирные годы готовил себя к подвигу…

Занятый такими мыслями, Зацепа возвращался на аэродром. На земле он увидел Фричинского. Ведущий выглядел удрученным, и Валентину стало жаль его. Он решил никому не рассказывать о своей «победе».

Домой Зацепа возвращался один. В меховом костюме, в мохнатых унтах, он походил на неуклюжего медвежонка, вперевалку двигавшегося по заснеженному полю аэродрома. Призывно маячили султанчики дыма над домами гарнизона: топятся печи, тепло и семейный уют ожидают авиаторов. У Зацепы тоже семья. Его ждет Любаша. Тепло потрескивает печь, ужин на столе…

Во дворе дома, заплаканная, расстроенная, его встретила Любаша.

«Опять Квашничиха…» — мелькнула догадка, и сразу все радужное и солнечное, что минуту назад, как на крыльях, несло его к дому, померкло.

— Что случилось?

От холода она не могла разжать губы.

— Та-ак!.. — Валентин хлопнул кулаком по планшету.

Медовый месяц обернулся для них кошмаром: все отравила эта злющая ведьма. По любому поводу, а то и вовсе без повода она закатывала скандалы. То на кухне что-то не так поставлено, то слишком громко разговаривают в коридоре, то ей музыка мешает.

— Любаша, объясни наконец, что стряслось? — взмолился Валентин.

— Пошла я в магазин за хлебом, возвращаюсь — дверь заперта. Постучалась — не открывают. Думаю, спит. Не стала будить, часа два по улице ходила. Замерзла вся, да и печь истопить надо, снова стала стучать. Как будто померла, а я ведь знаю, что она дома.

Возмущенный, Валентин подскочил к двери и дернул ее — дверь открылась. Квашнина сидела за столом и как ни в чем не бывало спокойно грызла кедровые орехи. На столе и на полу валялась шелуха.

— Вы, как вас!.. Почему вы целых полдня не впускали в дом мою жену? Почему заставили ее мерзнуть на улице?

— А я предупреждала вас, молодой человек, — невозмутимо ответила она, продолжая щелкать орехи, — что квартира не проходной двор. За каждым открывать и закрывать я не намерена, — и с достоинством поджала губы, словно не она, а ей нанесли незаслуженное оскорбление.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Ночью Любашу разбудили шум и возгласы. Она приподнялась на локте, настороженно прислушалась.

— Тревога! Тревога! — доносились громкие голоса. Хлопали двери, от топота содрогался дом. Любаша протянула руку: мужа рядом не было. Она испуганно вскочила с постели и услышала приглушенный голос:

— Ты чего? Спи!

Любаша потянулась к выключателю. Яркий свет резанул по глазам. Она увидела Валентина, торопливо натягивающего меховые штаны. Куртка, унты, перчатки, планшет — все было свалено в кучу под вешалкой.

— Какая тревога? — с округлившимися от испуга глазами спросила она. — Это что, война?

— Какая война? Впрочем… пока тревога. — Зацепа был уже готов, в руке у него чемоданчик и планшет. Через плечо противогазная сумка. Свободной рукой он привлек к себе Любашу, поцеловал в мягкие, теплые губы и растаял в дверях.

Деревянный дом затих, как после налетевшего шквала. Остывала смятая постель. Валялся на стуле забытый второпях галстук. Как же без галстука-то? Не по форме… Любаша посмотрела на будильник — без четверти четыре. До рассвета долго, но теперь не уснуть. До того ли, когда неизвестность томит душу. Холод поднимается от пола, забирается под ночную сорочку, ледяными пальцами скользит по телу. Любаша вздрагивает, как в ознобе, но от окна не уходит, все вглядывается в черноту ночи. Валентин говорил ей не раз о тревогах, что они регулярны и к ним надо привыкнуть. А вдруг тревога не учебная, а настоящая, боевая? Об этом никто не знает, и это самое мучительное. Теперь она сама пережила, как неожиданно, среди ночи, тарабанят в дверь: «Тревога! Тревога!..» Ничего себе жизнь! Золотые погончики, золотые пуговки — блеск!..

Любаша прошлепала босиком по холодному полу, забралась в ледяную постель, свет выключать не стала — жутковато! — и лежала, свернувшись калачиком, думала о своем.

Пообтесала ее жизнь. И видеть-то толком ничего не видела, а нажилась… Боялась, что не хватит на ее век любви. Спешила…

«Все красивые должны быть твоими…» Это внушал ей Мишель. Как могла она полюбить такого человека?

Любаша ворочалась под одеялом и никак не могла заснуть. А потом Тимка… Показался самостоятельным, работящим, добрым. Ухаживал за нею, как за королевой. А потом стал пить, буянить, в тюрьму угодил.

Теплыми волнами накатывались думы о Валентине. Это он встряхнул ее, это его любовь отогрела ее сердце, вернула ей веру в возможность счастья, наполнила стремлением жить! У нее есть семья! Есть муж, которым можно гордиться! Будет и ребенок!

Когда она сказала об этом Валентину, он застеснялся, зарумянился. Да, да, милый, у нас будет сын! И пускай он вырастет таким же добрым, как отец!

Вот уж поистине любовь слепа! Сколько вокруг хороших девушек, молодых, чистых, незапятнанных, так нет же, прилип к ней, непутевой, да так, что никакой силой не отдерешь.

Радостно Любаше и тревожно. Уж слишком гладко складывается ее жизнь после всего… Как, чем доказать самому близкому и родному теперь человеку, что не та она сейчас, не та! Что грехи молодости — черный провал в ее жизни, что никогда больше такого не повторится! Ни-ког-да!..

Резкий звонок испугал Любашу. Она вздрогнула, скинула с себя одеяло. На будильнике семь часов, а на улице все еще непроглядная темень. Как мучительно долго тянется ночь!

Густой, тягучий рокот раздался за окнами. К нему примешался другой, на полтона выше, третий… Ревел аэродром, аэродром грохотал, неистовствовал, как обвал в горах, и дребезжали стекла в окнах, и даже чайная ложечка приплясывала в блюдце. Любаша поднялась с постели.

Зябко ступая босыми ногами по холодному полу, она остановилась перед шкафом, достала халатик, накинула на себя. На ощупь отыскала шлепанцы, подошла к окну. В предрассветной сини было видно, как вдали, между двумя цепочками огней, означавшими взлетную полосу, катился огненный хвост, постепенно превращавшийся в круглый шар. «Может, Валентин?»

Не помня себя Любаша выбежала в коридор и постучала в комнату соседки.

— Кто там?

— Я… — робко ответила Любаша.

— Чего тебе?

Любаша уже запоздало раскаивалась в своем поступке и стояла в дверях, застывшая от смущения.

— Чего молчишь? Язык проглотила?

— Здравствуйте, Раиса Митрофановна. — Любаша не узнала своего голоса. Халатик на ней распахнулся внизу, обнажив колени.

— Застегнись, не перед мужем! — съязвила Квашнина.

— Извините, — Любаша поспешно застегнула халатик. — Раиса Митрофановна, я на минутку только… Я хочу спросить — эта тревога настоящая… или как?

— Тебе-то что? Дрыхла бы себе!

— А вдруг что серьезное?

— Тревоги всегда серьезные. Привыкнешь. Я тоже поначалу так. Вскакивала, как сумасшедшая. Пока не поняла: у них свое, у нас свое. Привыкнешь!

Любаша ушла к себе. Грубоватый голос соседки, как ни странно, на этот раз не вызвал в ней раздражения, наоборот, будто успокоил. Ей даже показалось, что в голосе Квашничихи появились мягкие, подтаявшие нотки.

Зеленый газик, крытый брезентом, медленно катил вдоль стоянки самолетов, которые лишь угадывались в ночи. Бирюлин вглядывался в темноту. Каждый механик, инженер, техник, шофер твердо знал свои обязанности, свое место, и за кажущейся на первый взгляд беспорядочной суетливостью командир полка видел четкие, необходимые, целенаправленные действия коллектива. Все отработано до мелочей, каждый воин твердо знал, что надо делать с момента объявления тревоги до наивысшей, кульминационной точки — вылета самолетов на задание. И в этом, надо отдать должное, львиная доля заслуги старшего инженера полка Грядунова. Крепкий, надежный завод у этого неутомимого жилистого человека! Его бесполезно искать в кабинете — ищи только у самолетов, среди людей — техников и механиков, — там, где, неугомонные, возятся с ключами узловатые руки, пропахшие металлом, в ссадинах, с ороговевшими мозолями.

Бирюлин узнал Грядунова по низкорослой, квадратной фигуре. Старший инженер распекал кого-то, но кого, в темноте не было видно. «Ишь руками размахался, как саблей!» — улыбнулся командир полка, вылезая из машины. Он был доволен: полк уложился в те жесткие сроки, которые отпущены на занятие первой готовности.

— Командир, — кто-то вполголоса предупредил расходившегося инженера.

Грядунов обернулся, торопливо бросил в темноту: «Чтоб через десять минут было исполнено!» — и шагнул навстречу Бирюлину.

— Как у тебя, Иван Иванович?

— Все в порядке, товарищ полковник!

— А кого разносил?

— Сиволапова, будь он неладен, — досадливо махнул инженер. — Его заправщики приехали без паспортов на масло. Начальник называется! Поднимать машины будем?

— Будем, но не сейчас. После постановки задачи.

— Кто тревогу учинил? — поинтересовался Грядунов.

— Хозяин, — сказал Бирюлин, имея в виду генерала Барвинского.

— По коня-ам! — зычно скомандовал начальник штаба полка.

Строй сломался, и летчики, сталкиваясь на ходу, побежали к самолетам. Зацепа обогнал Фричинского:

— Эд, нажми!

Стоянка третьей эскадрильи находилась в самом конце аэродрома, и, пока друзья добежали до своих машин, позади родилось первое турбинное пение.

Зацепа вскочил в кабину, лихорадочно стал втискиваться под парашютные лямки, лейтенант Чапля сноровисто помогал ему. Механик подключил питание, и красные, зеленые, желтые сигнальные лампочки озарили кабину — она словно ожила. Знакомая, обжитая ранее, сейчас она показалась Валентину загадочной и таинственной, как угрюмый лес, в котором из-за мохнатых деревьев там и сям проглядывают костры. Зацепа отрегулировал приборы на ночное освещение, теперь стало легче ориентироваться, доложил о готовности и стал с нетерпением ждать команды «Запуск». Его долго манежили. Другим — пожалуйста, — воздух! — а о существовании старшего лейтенанта Зацепы словно забыли. Пришлось напомнить о себе.

— Знаем, — отозвались на командном пункте.

По рулежным дорожкам плыли синие и красные аэронавигационные огни выруливающих на взлет машин, воздух сотрясался, раскалывался от форсажного гула, самолеты бежали в глубину ночи и светящимися точками растворялись среди звезд.

Валентин начинал уже нервничать. Это нечестно: поднимать — так всех! Морозный ветер обжигал лицо. Сняв меховые перчатки, летчик стал растирать ладонями щеки, нос, подбородок. Чапля посоветовал ему закрыть фонарь, но Зацепа отмахнулся: обойдется! Тогда техник поставил стремянку с наветренной стороны борта и как мог старался защитить летчика от пронизывающего ветра. А мороз забирался под меховую одежду, и неподвижное, затянутое привязными ремнями тело летчика постепенно начинало коченеть. Зацепа закрыл фонарь и стал ерзать в кабине, шевелить пальцами рук и ног, чтобы хоть как-нибудь согреться.

Прошел час. Ночь линяла. Серый подслеповатый рассвет медленно, как дряхлый старик, крался по заснеженной, вымороженной земле. На командном пункте словно уснули. Летающие экипажи поддерживали с ним радиосвязь по другому каналу. Зацепе захотелось уже забраться куда-нибудь в теплую каптерку и прикорнуть немного, и чтобы уютно, по-домашнему потрескивали березовые смолянистые дровишки в раскаленной «буржуйке» и обдавало бы его всего желанным жаром, а в руках был бы веселый, занимательный детективчик. А еще бы лучше к Любаше под крылышко…

Наконец раздалась команда и для Зацепы — «Воздух!» Правда, эту команду он встретил уже без энтузиазма. Спокойно запустил двигатель, вырулил вслед за ведущим, взлетели парой. Задачу им дали в воздухе: блокировать Н-ский аэродром «противника». Прояснился замысел командования. Две эскадрильи, что взлетели раньше, будут поддерживать пехоту на поле боя, то есть отыскивать и уничтожать наземные цели, штурмовать передовые позиции «противника», действуя с запасного аэродрома. В обязанности же третьей, митрохинской, входило не дать авиации «противника» подняться с аэродрома.

К Зацепе вернулось утраченное настроение: от двигателя в кабину по трубам обдува подавался теплый воздух, и летчик вскоре согрелся. Держась в правом пеленге, он проверил прицел. Желтое светящееся кольцо то раздвигалось на полный диаметр, то удавом сужалось — только попадись!

— Опуститесь пониже, — предупредили их с командного пункта.

Под самолетами расстилалась мохнатая тайга. Быстро проносились сопки, распадки, речки.

— Еще ниже! Вас засекут локаторы! — настойчиво повторила земля.

Лететь стало трудней. Угрюмая пестрая местность, сливаясь, бешеным конвейером неслась навстречу, только успевай посматривай. Курс выдерживается вроде точно, но в сердце начинало вкрадываться беспокойство: не сбились ли с пути, не потеряна ли ориентировка? Из-за предельно малой высоты связь с КП нарушилась.

Самолет ведущего полез вверх. Зацепа не отставал. Расширились горизонты, стали слышны команды, ответы. Зацепа даже вздохнул свободнее, но резкий окрик заставил летчиков опять снизиться почти до самой земли. Только верхушки черных кедров да елей мелькнули внизу. От прежнего озноба и следа не осталось. Жарко. Взмок Зацепа. Пот катил по лицу, заливал глаза, едкий, соленый, а смахнуть его рукой некогда, приходилось приноравливаться — сдувать его, скривив губы.

Совсем незнакомая местность, и непонятно, где они находятся.

— Давай на горку, осмотримся! — предложил Зацепа.

Машины вздыбились вверх. Где же тот клочок земли с «неприятельским» аэродромом? Какая-то долинка перерезала курс. Речушка-петлянка шныряет между полями и рощицами: то прижмется к самому склону сопки, то вдруг круто шарахнется прочь, в открытое раздолье долины. Не здесь ли? По всем признакам место самое удобное для расположения аэродрома. Сверху можно, было бы разглядеть местность, но засекут локаторы… Самолеты нырнули вниз. Все мелькает и несется по сторонам.

За лесистым островком ряд домишек, они едва различимы на фоне зелени. Гарнизон?

Фричинский резко довернул машину к домишкам. Зацепа, уже привыкший к дерганым маневрам ведущего, летел на почтительном расстоянии и потому без особых затруднений повторил маневр. Никакого гарнизона они не увидели, это оказалась какая-то крохотная деревушка. Они стали в вираж, чтобы получше осмотреться. Круг, второй, третий… Где искать? По полетному времени аэродром должен быть где-то здесь.

Безысходной тоской веяло от маленьких домиков, затерянных вдали среди безлюдных полей и перелесков, мелких сопочек, что лежали по обе стороны, от вертлявой речушки.

Стыдно, ах как стыдно, возвращаться домой ни с чем! Не смогли обнаружить аэродрома, того самого, что столько раз видели, летая на больших и средних высотах. Крепкий же орешек малая высота! Зацепа представил себе состояние своего напарника. На него, ведущего, как на командира пары, ложится вся полнота ответственности за невыполнение задания. Да и Зацепе несдобровать! Боевым разворотом пара перешла в набор высоты — последний шанс «привязаться» к местности… Их сразу засекли локаторы, свои и «неприятельские».

С командного пункта последовала команда:

— Возвращайтесь на запасный аэродром. Ваш заблокирован «противником».

По авиагородку не спеша прохаживался огромный мужчина в овчинном полушубке, в стеганых штанах, в валенках. Лицо его было грубо, с большим хрящеватым носом и широким ртом. Мужчина был под хмельком и, судя по вниманию, с которым он оглядывал каждого встречного, кого-то искал.

Несколько женщин, несмотря на ядреный мороз, все же вышли посидеть на бревнышках и посудачить. Они уже давно приметили незнакомого мужчину, который в третий раз проходил мимо.

— Эй, дяденька, вы кого ищете?

Мужчина остановился, хмуро окинул взглядом женщин, сказал:

— Я Любку ищу.

— Любок у нас полгарнизона.

— Она недавно перебралась к вам из города.

Женщины пошептались между собой.

— Это, наверное, жена Зацепы. А вы кто ей? — спросили они.

— Родственник, — буркнул мужчина.

— Идите вон в тот дом, первый подъезд, второй этаж, угловая комната.

Мужчина, не поблагодарив, двинулся в указанном направлении. В доме он поднялся по рассохшейся лестнице наверх, без стука толкнул дверь и в полутемном коридоре столкнулся с Квашниной.

— Вы к кому? — подозрительно оглядев незнакомого мужчину, спросила она.

— Любка здесь проживает?

Квашнина поджала губы и молча указала на дверь соседки.

Любаша так и обмерла, завидев в дверях огромного, странно улыбающегося Тимку.

— Ты? — Страх и недоумение смешались на ее лице.

— Я-а, — протянул он. Прошел вперед, поддел носком валенка выпавшую из ее рук книгу: — Офицершей заделалась? Книжки почитываешь?

Прямо в полушубке он тяжело опустился на кровать. Сетка упруго прогнулась под его телом. Тимка злобно засмеялся:

— Хорош станочек! Так и жизнь пройдет: из одной постели — в другую…

— Зачем ты здесь? — Любаша в отчаянии заломила руки.

Тимка оборвал смех:

— За тобой пришел. Собирайсь.

— И не подумаю.

— Что значит, не подумаю?! Ты мне жена аль нет? — Он рванул с головы заячий треух, бросил на пол.

Любаша со страхом смотрела на него.

— Иди, Тима, от греха подальше, — тихо сказала она. — Что было — задичало, травой поросло.

— Я траву вырву!

— Иди, у меня есть законный муж, мы с ним расписаны.

— Это тот сморчок? Да я его соплей перешибу! — Он быстро встал с кровати и двинулся на Любашу. — Вот этими руками придушу! И тебя заодно!

Метнулась к двери Любаша — поздно. Схватил ее лапищами Тимка и легко, как пушинку, бросил на кровать. Не успела крикнуть — подушка на голове оказалась. Забилась, закричала сдавленно-из-под подушки, вонзила зубы в волосатую руку. Яростная брань прошибла стены комнаты.

Вбежала Квашнина, остолбенела на миг, но не растерялась, схватила табуретку и обрушила ее на медвежью спину незнакомца. Тот проворно бросился на обидчицу, но другой удар угодил ему по голове. Он закачался, как чумной. Квашнина, не давая ему опомниться, пинками, пинками направляла его к двери. Еще минута — и Тимка сидел уже на лестнице, а из-за захлопнувшейся двери неслись взбешенные крики Квашниной.

Выпроводив непрошеного гостя, она вернулась. Могучие груди ее вздымались. Распаленная, воинственная, подошла к Любаше, села рядом. Грозное лицо ее по-бабьи подобрело, страдальческие морщины набежали на лоб.

— Будет, доченька, будет. Задала я твоему обидчику. Что за разбойник? Откуда он взялся?

Любаша подняла залитое слезами лицо:

— Спасибо вам, Раиса Митрофановна, век не забуду… Это мой бывший муж…

Соседка отшатнулась, и знакомое выражение надменности появилось на се лице.

— Вот как! — Она попыталась встать, но Любаша обхватила ее за шею и горячо заговорила:

— Ради бога, не уходите! Выслушайте, я вам все расскажу! Всё, всё…

Угасал воскресный день. Где-то в небе еще продолжали «воевать» летчики, где-то в переулках шарахался, добираясь до дома на Ключевой, напившийся в стельку Тимка, а в крохотной комнатке сидели и делились сокровенным две женщины…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Отбой тревоги дали к полудню, когда почти весь полк сидел на запасном аэродроме. Надо было возвращаться домой, но, как это зачастую бывает зимой, подул ветер со стороны моря, и туманисто-серое, мглистое покрывало придавило землю. Посыпался снег.

«Похоже, не видать мне сегодня Любашу, — подумал Зацепа. — Как она там сейчас?»

Спросил у Фричинского:

— Как, по-твоему, Эд, вылет дадут?

— К семье потянуло? — Фричинский озорно подмигнул. — А нам, вольным орлам, где крыша над головой, там и дом родной. Точно, Заикин?

— А что, говорят, в здешнем гарнизоне тоже водятся девочки. Пойдем, Валек, не теряйся. Твоя Любаша, поди, тоже на танцы собирается…

— Володя, тебе фуражку на голове поправить? — вежливо осведомился Зацепа.

— Что с тобой? Я ведь пошутил.

— В следующий раз для своих шуточек поищи другой объект.

— Да бросьте вы, ребята, заводиться! — Фричинский сграбастал вспетушившегося было Зацепу. — Давайте-ка в домино лучше сыграем! Все скорей время пролетит.

— Эдуард! — окликнул его вошедший с улицы Волков. — Ты почему фонарь не закрыл? Хочешь, чтобы твоя кабина в заснеженную яму превратилась?

Фричинский выглянул в окно и ахнул. С неба валил густой снег, крупные белые хлопья, словно лепестки яблоневого цвета, кружились в воздухе, поднятые ветром. Все потонуло в сплошной белой замяти — и самолеты, и автомашины, и люди. Фричинский бросился к двери, но Волков удержал его за плечо.

— Сиди. Я фонарь закрыл. А на будущее запомни: на чужом аэродроме нянек нету, летчик сам должен заботиться о своем самолете.

«Похоже, основательно засели», — уныло вздохнул Зацепа.

Низкая тесноватая комната была явно не рассчитана на такое число людей. Меховые и брезентовые куртки. Унты и валенки. Шлемофоны и шапки-ушанки. Табачный дым, едкий запах керосина и масла. Свет из окон едва освещал небритые, усталые за напряженный день лица. Комната гудела, как зал ожидания на вокзале, и люди напоминали пассажиров, расположившихся кто где смог — на табуретках, скамейках, кушетках, а то и прямо на полу. Кто дремал, кто коротал время за партией шахмат, кто читал свежие газеты, о доставке которых позаботился подполковник Будко.

— Валентин, заруливай к нам! — позвали Зацепу из дальнего угла. — С нами не заскучаешь.

Зацепа пробрался туда, где прямо на полу расположились любители анекдотов, и, привалившись спиной к стене, приготовился слушать. Но его тут же взяли в оборот:

— С тебя причитается штрафной анекдот.

— Бросьте, ребята, я уже все перезабыл, — пробовал отвертеться Зацепа.

— Ему сейчас не до анекдотов, жена молодая, — подал голос Миша Пончиков, под стать своей фамилии круглолицый, толстенький летчик.

— Постой, Миша, — остановил его Колесников. — Помните, как наш Валек на аэродроме буфет организовал?

— Не мешало бы сейчас что-нибудь организовать.

— Не заслужили.

— Это почему же?

— Задачу не выполнили.

— И домой не попадешь. Вон как закрутило…

— Придется ночевать здесь. — Заикин посмотрел на Зацепу сочувствующе и чему-то улыбнулся так, чтобы заметили все. — Был у моего приятеля такой случай. Возвращаемся мы с ночных полетов. Смотрим, а у него окно распахнуто, свет горит и в комнате идет пирушка. Приятель мой — в пузырь! Ты, говорит, стой здесь и считай, как я их по одному выкидывать буду. Стою, жду. Слышу, там наверху шум поднялся и из окна вылетает первый. Я палец загнул: «Раз!» А это летит мой приятель и кричит: «Не считай, это я…»

Грянул смех.

В общем гомоне никто не обращал внимания на телефон, который буквально раскалывался от звонков.

— Да послушайте, кто там ближе! — не вытерпел Зацепа.

Трубку взял Волков.

— Да, слушаю, товарищ полковник, — лицо командира звена посуровело. — Так точно, передам! — И, положив трубку, торжественно объявил: — Командир полка приказал всем занимать готовность согласно боевому расчету. Вылетаем домой!

…Ночью, лежа в постели, слушал Валентин взволнованный рассказ Любаши о неожиданном Тимкином визите, слушал и закипал злостью, а когда Любаша рассказала, как ловко спровадила его Квашничиха, чуть не взорвался от смеха.

— Ай да молодец Митрофановна! — И, уже отсмеявшись, тихо добавил: — А Тимке это дело так не пройдет.

Любаша прижалась к нему, умоляюще зашептала:

— Обещай мне, Валек, ты ничего не сделаешь. Не надо шума поднимать, прошу тебя.

— Ну ладно, успокойся, успокойся…

— Милый, я хочу жить только для тебя, для нашей любви, для нашего сына. Скажи, веришь мне?

…На следующий день после полкового построения начальник штаба скомандовал:

— Офицерский состав, направо! Шагом марш! — И, приплясывая от холода перед строем, пояснил: — Направляющие, курс к гарнизонному клубу!

После вчерашнего ветреного дня со снежными зарядами морозец нажимал основательно, колючий и злой. Над крышами вертикально тянулись из труб белые столбики дыма. Гарнизон походил на эскадру кораблей, плывущих в сумрачном тумане.

Длинный, одноэтажный деревянный дом, именуемый довольно громко гарнизонным офицерским клубом, втянул в себя серую, в шинелях, озябшую массу людей. Топая и подталкивая друг друга, чтобы согреться, офицеры проходили в зал, усаживались, хлопали сиденьями кресел. Запоздало разжигали печки технички.

Подполковник Дроздов прохаживался вдоль передних рядов, ежился, потирал руки, приговаривая с улыбочкой: «Холод — не тетка». Остановился у трибуны, озорно подмигнул:

— Что? Может, разденемся?

— Не-ет, — дружно, как один, отозвались все.

— Сразу видать — сибиряки!

Бирюлин прошел к трибуне хмурый, сосредоточенный, молча стал раскладывать бумаги. По его виду можно было угадать, что разговор предстоит недобрый и кое-кому сегодня не поздоровится.

Зацепа поежился от невеселых предчувствий. Собственно, он-то при чем, если вся эскадрилья села в калошу! Ни одна пара не смогла отыскать «неприятельского» аэродрома, кроме самого комэска и Волкова. «Представляю себе самочувствие Митрохина», — подумал Зацепа.

— Товарищи офицеры! — раздалась команда.

Вместе с другими он вскочил и увидел генерала Барвинского. Командир полка отдал рапорт:

— Товарищ генерал, офицерский состав по случаю разбора тревоги по вашему приказанию собран! Разрешите начинать?

— Да, пожалуйста.

Бирюлин обхватил руками трибуну, сутулясь, минуту-другую смотрел в свои бумаги и наконец поднял голову. Все замерли. Когда Бирюлин негодует, то становится до необычайности ласков и учтив, — это знали в полку все. В такие минуты ухо держи востро, можно нарваться…

— Позвольте, товарищи, высказать мне ряд соображений относительно тревоги, проведенной вчера командованием, — начал Бирюлин спокойным, мягким голосом.

Зал настороженно затих. Только слышно было, как потрескивают в печах дрова.

Бирюлин говорил о жестких нормативах, в которые сумел-таки уложиться полк, заняв первую готовность в положенные сроки; о том, что это большое достижение всего коллектива, что личный состав действовал слаженно и уверенно. Он многих хвалил, не скупясь на эпитеты, но все, как дважды два, понимали, что не это главное, ради чего их собрали здесь, в нетопленном клубе, и что вся тяжесть умышленно переносится на вторую, главную часть разговора.

Барвинский, сидя в переднем ряду, демонстративно взглянул на часы, но не перебивал. Рядом с ним, крепким, черноглазым, сидели высокий худой генерал в золоченых очках на бледном лице и какие-то еще два подполковника.

Бирюлин, казалось, не обратил внимания на нетерпеливый жест Барвинского, однако пришпорил конька, и наконец наступило главное…

— А теперь о недостатках… — голос командира полка зазвенел на высокой ноте. — Вчера по тревоге полк поставленную задачу не выполнил. — Бирюлин в сердцах оттолкнул трибуну. — Как же это случилось, товарищи?

Он стоял с обнаженной головой перед своими летчиками, техниками, офицерами из батальона обслуживания, перед теми, для которых его слово — закон и которые так подвели его, командира полка…

— Как это случилось? Почему так отлично и организованно начатое дело провалилось в самый ответственный момент? — Он перевел дыхание. — Ответ тут один: летчики третьей эскадрильи не обучены полетам на малой высоте…

Барвинский привстал, обернулся в зал, кого-то выискивая взглядом:

— А что, разве Митрохин не присутствует на собрании?

Митрохин поднялся. Генерал внимательно посмотрел на командира эскадрильи:

— Какой налет на малых высотах за год?

— Двести часов.

— Выходит, митрохинцы впереди всех шагают? — Генерал поднялся на сцену и заходил возле трибуны. — Ну и хитрый же ты, командир полка, для действий с малых высот выделил самых опытных! А опытные-то с задачей и не справились. Митрохинцы должны были блокировать аэродром «противника», незаметно для него подкрасться и не позволить взлететь ни одному вражескому истребителю. Но локаторы «противника» обнаружили их, раскрыли секрет. Самолеты беспрепятственно взлетели и не дали двум другим эскадрильям действовать над полем боя. Командир полка! — Барвинский резко повернулся к Бирюлину. — У вас еще что-нибудь есть сказать?

— Только в частном порядке.

— Тогда продолжу я. Так вот, ваш полк переучивался на новую технику. Справедливости ради я должен сказать: такого успешного решения задачи мы не ожидали. Вы овладели сверхзвуковым истребителем-бомбардировщиком в крайне сжатые сроки. Правда, не без нашей помощи. С вас было снято на время боевое дежурство. Летайте себе на здоровье! А вчера мы столкнулись с настораживающим фактом: летать-то вы научились, но не на малой высоте. Мы сделаем из этого определенные выводы. Но это… — генерал слегка улыбнулся, — как заявил командир полка, в частном порядке… Сейчас я хочу сказать, что перед вами ставится сложная задача: овладеть новыми тактическими приемами. Это бомбометание в стрельба по наземным целям с малых высот, с использованием сложных видов маневра — кабрирования, полупетли, боевых разворотов…

Зацепа при этих словах просиял.

— Когда-то, — продолжал генерал, — пилотаж на малых высотах, особенно сложный, считался воздушным хулиганством. Теперь, как это ни парадоксально, мы в некотором роде узакониваем такое хулиганство. Дело в том, что тактика изменилась. Помню, во время Отечественной войны мы старались забраться повыше: спокойнее, никакая зенитка тебя не достанет. Теперь же от ракет и радаров единственное спасение летать пониже да побыстрее, а, обнаружив цель, атаковать с ходу. Тут, братцы вы мои, надобно особое искусство, очень острая реакция. По своим данным ваш самолет обладает отличными маневренными характеристиками. Мы должны пользоваться этим обстоятельством в полной мере. Готовьтесь к новым этапам, товарищи!

Бирюлин объявил, чтобы после перерыва остались офицеры управления полка и командиры эскадрилий. Остальным — заниматься согласно расписанию.

Не узнать было прежнего невозмутимого генерала Барвинского. Разгневанный, отмерял он резкие шаги перед трибуной, от стены до стены, а командир полка, его заместители и комэски стояли, вытянувшись по стойке «смирно», и не спускали с него напряженных глаз.

— Мне стыдно за вас, стыдно, товарищи начальники! — гремел Барвинский. — Куда это годится? Вы только воздух зря утюжите, а качество, где качество? Товарищ Бирюлин, почему у вас налет на малых высотах выполнен только на шестьдесят процентов?

— Мы старались…

— Почему у вас такой большой процент маршрутов на средних высотах? Кому они нужны, эти средние? Я за вас полком командовать буду? Вам были созданы тепличные условия. Хорошие же мы плоды пожинаем, нечего сказать! Вы же старый фронтовик, вспомните, как учились воевать мы сами на фронте. Ценой каких жертв доставались нам первые победы… И все от недоученности, от недостатка опыта…

Бирюлин выдержал пронзительный взгляд генерала и ничего, не сказал в свое оправдание. Ему вверен авиационный полк, он здесь хозяин, он за все и в ответе. Где-то недосмотрел, где-то положился на своих заместителей, передоверился, потерял остроту зрения. А ведь действительно старался…

Вечером Бирюлин собрал у себя в кабинете командиров эскадрилий. Выглядел он очень утомленным. Барвинский основательно потряс его хозяйство, почище любой комиссии. И правильно сделал. Ведь боевая живучесть, как показал вчерашний день, оказалась ни к черту! Малые высоты… Кто бы мог предположить, что именно здесь заложен камень, о который можно споткнуться. Третья эскадрилья подвела. Цифры налета на малых, высотах оказались дутые. Об этом, когда Бирюлин заявился в третью эскадрилью, прямо сказал Зацепа. Грозно, «многообещающе» посмотрел на летчика Митрохин, а полковник решил созвать на совещание командиров эскадрилий и продолжить разговор.

— Ну что, товарищи дорогие, перепало сегодня кое-кому на орехи? Мало. Я сказал бы — мало перепало! Во что вы превратили боевую учебу, Митрохин?

— Не понимаю, о чем вы…

— О приписках, — сдержанно отозвался Бирюлин.

— А что я мог поделать? Вы же сами требовали: даешь малые высоты!

— Да, я требовал, чтобы вы планировали своим летчикам больше полетов на малых высотах, в зону, по маршруту, на полигон! А вы, товарищ Митрохин? Летаете на тысяче метров, а что пишете в летных книжках?.. Это первое. Второе: что за систему ввода в строй летного состава узаконили вы у себя?

— Согласно методическим документам — от простого к сложному. Я обязан эти указания брать за основу! — Митрохин обиделся: сухие губы поджаты, в глазах лед, скулы на щеках побелели от напряжения.

— Методические указания требуют индивидуального подхода к каждому летчику, — сказал Бирюлин. — А вы всех под одну гребенку стрижете. На месте топчетесь, Митрохин, летаете кое-как, лишь бы ничего не случилось, а эффективности, роста мастерства от таких полетов ни на грош.

— Я…

— Во что вы превратили воздушные бои? — нетерпеливо поморщившись, перебил Бирюлин. — В простейшую схему. Каждый день одно и то же! А где творческая выдумка, инициатива? В других эскадрильях давно ведут бой парами, а у вас все одиночные бои долбят, да и то не бои, а пародия какая-то.

— Я забочусь о безопасности. В мирное время не должно быть напрасных жертв. Случись что, кто будет нести ответственность?

Бирюлин с досады даже крякнул.

— Неужели только вы, Анатолий Иванович? Я, между прочим, тоже несу ответственность. И за безаварийность, и за боеготовность полка…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

До юбилея части оставалось совсем немного. Ни днем ни ночью не затихал аэродром, органно вздыхал, как большой могучий инструмент, а порой гремел на самой высокой ноте, и серебряные стрелы с громоподобным ревом уносились в чистое просторное небо и словно растворялись в его бесконечной голубизне.

Летчики, особенно молодежь, жили только полетами и возвращались на землю хмельные, черные от загара, взмокшие от пота и, возбужденно жестикулируя, обсуждали перипетии воздушного боя на одном только им понятном языке, а затем снова устремлялись ввысь на своих боевых машинах.

Бирюлину было понятно состояние Зацепы, который ни минуты не усидит спокойно, и Фричинского, с его непреклонной решимостью, что застыла в изломе широких бровей. Хорошая слетанная пара! Каждый полет только на «отлично»! Это стало их девизом. Да и в целом об эскадрилье Митрохина можно сказать сейчас только хорошее. Последний довольно резкий разговор с командиром третьей, видимо, не прошел даром. Майор Митрохин как бы встряхнулся, стал больше доверять своим летчикам. Было заметно, что митрохинцы оценили доверие командира и времени даром не теряли, наверстывали упущенное.

В полку уже несколько дней шли учения. Солдаты и офицеры днюют и ночуют в палатках на аэродроме. Встретить бы юбилей части отличной оценкой на учениях — о лучшем и мечтать не надо!

— Владимир Иванович! — окликнули Бирюлина. Тот неуклюже повернулся — высотный костюм и гермошлем стесняли движения; его догонял Будко. — Владимир Иванович, а я тебя заждался.

— Что за дело?

— Телеграмма. Сегодня к вечеру приезжает ветеран нашего полка Смирных. Встретить бы надо, а у нас, как назло, учения.

— Да-а, задача, — Бирюлин потер лоб. — Ничего, что-нибудь придумаем… Слушай, комиссар, у нас ведь незаменимых людей нет. Доложу генералу — на часок отпустит. Позвони в гостиницу, пусть приготовят отдельную комнату.

— Зачем? — возразил Будко. — Миша Смирных остановится у меня, мы с ним все же старые фронтовые друзья…

…С подножки вагона медленно спускался безногий человек, к поясу которого была пристегнута крохотная платформочка на шарикоподшипниках. Кто-то из пассажиров пытался ему помочь, но он отказался. Сверху подали ему небольшой чемоданчик, он вежливо поблагодарил, поставил чемоданчик около себя и стал кого-то искать глазами среди снующих по перрону людей. Будко первым подоспел к нему, опустился на колени, обнял:

— Мишка, здравствуй! Свиделись наконец!

— Рома, ты ли это? Столько лет!

Они обнимались и плакали, не стесняясь слез, а полковник Бирюлин стоял рядом, прямой и торжественный, как стоят, когда играют гимн, и люди вокруг застыли, притихшие.

— Ну, вставай, вставай, что ты на коленях, — сказал Михаил Александрович Смирных и ожег толпу сияющим взглядом шалых глаз: — Что уставились, не видите — фронтовики встретились! Р-расступись!..

Бирюлин подхватил чемоданчик, и они все трое двинулись к выходу. Офицеры шли по краям, а в середине, отталкиваясь руками, катил по асфальту перрона на низенькой своей платформочке человек без ног.

Уже сидя в газике, Будко наконец представил командиру полка своего боевого друга. Смирных с чувством пожал руку командиру полка.

— Рад, очень рад познакомиться с вами, мне Роман писал о вас. Мало же нас осталось из старой гвардии!

— Я тоже рад знакомству. В истории части есть ваша фотография. Такой бравый…

— Помню, помню. Это когда я первый орден получил. Было дело такое. — Лицо Михаила Александровича озарилось приятной улыбкой. — Эх, братцы, если бы вы знали, как я ждал этой минуты!

Машина неслась по широкому тракту, уверенно разрезавшему дремучую тайгу, а Смирных, радуясь встрече, говорил:

— И далеко же вы забрались, братцы! Аж на самый край матушки России! Я специально решил проехаться поездом, поглядеть, какая она, Родина! Спасибо, Рома, не забыл, вспомнил о старом друге.

Въехали под арку с надписью: «За нашу Советскую Родину!»; миновав гарнизонные дома, очутились на просторном поле аэродрома. Глазам бывшего пилота предстали белые сверкающие самолеты с резким, хищным профилем и короткими сильными крылышками, под которыми холодно поблескивали ракеты. Смирных попросил:

— М-можно остановиться?

Бирюлин велел водителю подъехать к самолету, у которого был открыт фонарь кабины. Техник чуточку удивленно покосился на безногого человека и отдал рапорт.

Смирных объехал на своей коляске вокруг самолета по всем правилам маршрутного осмотра, начиная с носа машины, и остановился возле кабины. К борту приставили стремянку. Смирных вскарабкался наверх и склонился над кабиной. Минуту-другую молча созерцал он диковинные приборы, массивное катапультируемое кресло с красными рычагами и предупреждающими надписями, потом, словно нехотя, спустился вниз.

— Как впечатление? — с улыбкой спросил Бирюлин.

— Летать можно, — задумчиво ответил тот. Помолчав, добавил: — Таких бы «ястребков» да нам тогда на фронт штук десяток.

— Они не только «ястребки», но и бомбардировщики. — Бирюлин показал рукой на соседний самолет, к фюзеляжу которого оружейники подвешивали бомбы.

— Да вы, братцы мои, настоящие универсалы! — воскликнул Смирных. — Ведь на чем летать приходилось когда-то, на фанере… А все равно били фашистов по всем статьям!..

Слова Михаила Александровича потонули в грохоте. Он крутанул головой, поймал в прицел серо-стальных острых глаз пролетевший над стартом самолет, долго, задумчиво глядел на лес, за которым скрылся «ястребок», затем с немым вопросом повернулся к офицерам.

— Учения идут, — пояснил Будко.

— Учения? И вы молчали? Я ведь отнимаю у вас время…

— Ничего, наши хлопцы, кажется, неплохо и без нас справляются, — сказал Бирюлин. — Только боюсь, как бы нам погодка не помешала…

Для людей неосведомленных слова полковника показались бы странными. Небо было высоким и безмятежным, только со стороны города над горизонтом протянулись волокнисто-белые, точно легкие перышки, совсем безобидные на вид облака. Но многолетняя летная работа научила Бирюлина почти безошибочно по малейшим признакам угадывать погоду.

Ночью занеистовствовал ветер. Он рвал палатки, гудел и завывал на разные лады, раскачивал самолеты, валил в тайге старые деревья. К утру ветер стих, но небо заволокли тяжелые низкие тучи. Они упрямо и медленно ползли над землей, цепляясь за вершины сопок. А следом, сопровождая первую волну облаков, на аэродром неотвратимо надвигалась серая стена дождя.

Техники, раньше всех прибывшие на стоянки, едва успели закрыть фонари кабин и наскоро зачехлить фюзеляжи машин, как на них обрушился проливной дождь. Они укрылись кто где успел, в наивной надежде полагая, что дождь, раз он проливной, скоро кончится, но он не утихал, а серая пелена наглухо закрыла небо, и сопки, и палатки и самолеты. Стало темно и сумрачно, как поздним вечером.

Летный домик, где коротают время пилоты, переполнен: всех загнала под крышу непогода. На синоптической карте, развешанной на стене, все в сплошной зелени — осадки, осадки. Фронтальная облачность. Запасные аэродромы и те закрыты. Июль, а холодно, как в промозглую осень.

— Пехота третьи сутки в окопах мокнет, наступления ждет.

— Без авиации ей делать нечего…

Десятки глаз следят за начальником штаба. Летчикам тактическая обстановка давно известна. Их задача — нанести внезапный штурмовой удар по позициям «противника». Вслед за этим в обработку переднего края подключится артиллерия, а уж затем танки, механизированные роты и батальоны пойдут в атаку.

Но погоды нет. Ливневые дожди удерживают авиацию на месте.

За окном видно, как у машин возятся техники в промокших куртках. Им нет дела до обстановки, главное, что от них требуется, — это готовность истребителей-бомбардировщиков по первому сигналу взлететь на задание. Этим и озабочен старший инженер полка. То здесь, то там мелькает фигура Грядунова.

Перед Зацепой лежала крупномасштабная карта. Надо знать конфигурацию реки, расположение деревень и поселков, наиболее характерных ориентиров. Действовать предстоит на предельно малых высотах, а в полете на карту некогда будет глядеть, все ориентиры придется держать в уме.

Зацепа, обычно неугомонный, веселый и жизнерадостный, смотрел на карту, а в мыслях был дома, у Любаши. Неделю назад к ним в гости приезжали родители жены. Как радовалась теща, что у ее дочери будет ребенок! А Зацепа краснел, не мог справиться со своим смущением. Он даже представить себя не мог в роли отца. Когда Любашины родители уехали, вечером на огонек зашел Роман Григорьевич Будко, посидел, поговорил о том о сем, а взявшись за фуражку, как бы мимоходом сказал:

— Я для вас новую комнату присмотрел. Не хоромы, правда, но зато соседи хорошие.

Валентин и Любаша переглянулись:

— Роман Григорьевич, никуда мы отсюда не поедем.

— А Раиса Митрофановна? — удивился замполит.

— Поладили, — сказал Зацепа. — Моя Любаша с кем угодно поладит.

— Тогда гора с плеч, — облегченно вздохнул Будко. — Признаться, все это время я чувствовал себя перед вами виноватым. А вы мне помогли разрешить еще одну задачу. К нам едут молодые летчики. Думал сделать небольшую перетасовку, а раз так — спасибо. — И, обрадованный, поспешно прикрыл за собой дверь, как бы опасаясь услышать, что это была лишь шутка с их стороны.

Напрасно Будко тревожился. Они и в самом деле сдружились с Квашниными. Раиса Митрофановна стала для них второй матерью. Кто бы мог подумать, что в этой грубой женщине вдруг пробудятся добрые, материнские чувства к молодым, малоопытным, только начинающим жизнь птенцам?

— Ты ее понять должен: детей у них нет, — говорила Валентину Любаша. — Вот и озлобилась на весь белый свет.

Сейчас Валентин вспомнил этот разговор и улыбнулся: Любаша не озлобится — у нее будет ребенок.

— Товарищи офицеры! — раздалась команда.

Летчики и техники вскочили. В дверях — командир полка. За ним вошли Будко и какой-то мужчина-инвалид на платформочке.

— Вольно, сидите, — сказал Бирюлин и пошутил: — Переводите время в дугу?

— А что делать, мы бы с удовольствием, но держат.

— Опять командно-штабные учения, а мы — отдувайся, — заволновались летчики.

— И правда, — поддержали техники, уже давно привыкшие ко всему.

— Товарищи, — выступил вперед Будко, — к нам на празднование юбилея части мы пригласили бывшего летчика-истребителя, участника войны капитана Смирных Михаила Александровича. Позвольте вам его представить…

Летчики все, как один, поднялись. Молча приветствовали они ветерана полка. А он стоял перед ними, широкоплечий, здоровый человек, на низкой платформочке и тоже молчал. Из-под ржаных бровей лишь твердый, волевой взгляд серых глаз. На груди боевые ордена и медали.

Бирюлин переждал эту молчаливую сцену, тихо произнес:

— Юбилей нашего трижды орденоносного авиационного полка мы собрались встретить в более торжественной обстановке, но помешали учения. Что ж делать? Лично я свой день рождения трижды встречал в воздухе, дважды — на боевом дежурстве. Поэтому, я думаю, мы не будем горевать, а просто воспользуемся затишьем и поговорим по душам. Молодым полезно будет послушать бывалых летчиков, а бывалым вспомнить дни молодые. Прошу всех садиться.

Пока Бирюлин и Смирных усаживались за стол, Зацепа пробрался вперед. Теперь он мог вблизи разглядеть ветерана, о боевых делах которого не раз читал в истории части. Его поразили волосы бывшего летчика. От лба до темени они были буйные, непокорные, русые с рыжинкой. От темени до затылка — белые, словно бы неживые.

Встал за столом Будко.

— Здесь вы видите, товарищи, моего командира военных лет и моего друга Михаила Смирных. О себе он расскажет сам. А я хочу рассказать вам еще об одном вашем друге, о Коле Черкасове. Он был ведомым у командира полка, ныне генерала Барвинского. Много самолетов врага они сбили в воздушных боях, отличная, слетанная это была пара. Но один из боев для Коли оказался роковым. Был хороший весенний денек, в боях затишье. Повыползали мы из землянок на солнышке погреться. Миша Смирных, помнится, играл на баяне, а мы слушали. И так хорошо было, будто и войны нет, будто и не хоронили мы своих друзей. Замечтались. Вдруг — ракета в воздух. Мы бросились к своим самолетам. Первыми взлетели Барвинский и Черкасов. Они успели вовремя, потому что к аэродрому уже подходила шестерка «мессеров». Радиолокационных станций тогда не было, а служба ВНОС сработала поздно. Наша пара бросилась навстречу гитлеровской шестерке и связала их боем. Сами понимаете, если бы они не успели, фашисты могли бы блокировать аэродром и пожечь самолеты прямо на земле или на взлете.

В воздухе завязалась карусель. Барвинский с первой же атаки подбил ведущего шестерки и погнался за его ведомым. В это время самолет из второй пары гитлеровцев зашел Барвинскому сбоку. Коля заметил и крикнул: «Крути влево!» — и, видя, что ведущий уже не успеет среагировать, бросил свой самолет наперерез трассы и корпусом своей машины прикрыл командира полка, приняв удар на себя.

Похоронили мы Колю на краю аэродрома и дали над могилой клятву: лучшим салютом будет огонь по врагу. И гнали мы гитлеровцев до самого их звериного логова. Такая участь постигнет каждого, кто посмеет тронуть нас! Залогом тому — несокрушимая мощь и высокая боевая готовность наших Вооруженных Сил, частицей которых является наш трижды орденоносный авиационный полк.

— А теперь попросим нашего гостя, — сказал Бирюлин.

Смирных, прежде чем говорить, помолчал. Наконец, преодолев волнение, сказал:

— Товарищи дорогие, однополчане… — Голос его задрожал, казалось, вот-вот старый ветеран заплачет. Но он справился с волнением. — Не думал и не гадал я, что доведется когда-нибудь опять свидеться с фронтовыми друзьями. Не думал, что через столько лет удастся снова побывать в родном полку и увидеть вас, молодых. Обидно, что не подняться мне больше в небо, как бывало. Спасибо вам, что не забыли фронтовика, ветерана войны! Что разыскали-таки! Вы даже не понимаете, что это значит для тех, кто мечтал о мирном времени! Простите меня, я очень уж…

Голос его окреп и теперь был твердым, уверенным.

— Расскажу немного о себе. Прибыл я на фронтовой аэродром прямо из летной школы. А там — самая горячка: по пять-шесть боевых вылетов в день. Барвинский обрадовался — он тогда майором был, командиром полка — вот вовремя! И сразу мне задание: перегнать с соседнего аэродрома «як». У того «яка» было перебито в бою управление, и летчик кое-как посадил его на первый попавшийся аэродром.

Сел я на полуторку, потрясся напрямик, по целине. Думал, шофер из меня все кишки вытрясет. Приезжаем, механик заждался. «Самолет готов, — докладывает, — стал, как новый». Разглядываю. Да, подновили его здорово. На фюзеляже латка на латке, как горохом посыпано. Походил я вокруг да около, пощупал самолет руками, как учили в летной школе, и в путь. Лечу, настроение волшебное. И вдруг, будто что-то в сердце кольнуло: мать честная, сзади пара. Я не успел определить, что это за самолеты, одно только понял: не наши. Словом, не до раздумий. Шуранул я полный газ да как хватану на себя ручку управления! В глазах потемнело: ни земли, ни неба! Ну, думаю, Мишка, хочешь жить — умей вертеться. На чью-либо помощь рассчитывать не приходится — одного подловили. Минут пятнадцать принимали фашисты у меня технику пилотирования. Накрутил я им столько петель, иммельманов и боевых разворотов, что они, наверное, подумали: с ума сошел русский летчик. Вышел на прямую, такое безразличие: убивайте, гады! Даже педалью не шевельну. Вижу, подошел один фашист слева, другой справа пристроился. Близко прижались, летят крыло в крыло. Определил: «мессеры». Даже морды гитлеровские вижу, ощерились на всю клавиатуру. Смеются. Видать, поняли, что с новичком дело имеют. Показывают мне сперва один палец, затем другой. С какой, мол, очереди сбить, с первой или со второй? А, думаю, помирать — так с музыкой! Скрутил я им дулю: нате! Да ка-ак двину влево! Шарахнулся «мессер», но поздно: винтом его по хвосту рубанул. Пошел он кувыркаться к земле, а я следом, только поровней, на вынужденную. Вскоре пришла полуторка с людьми. «Ты что ж, — говорит командир эскадрильи, — самолеты ломаешь? Ладно, шучу. Видели твой бой. Молодец!..»

«Як» снова «подлечили», на борту механик нарисовал звездочку. Фронтовая традиция — за каждый сбитый самолет врага звездочку на фюзеляж. И стал я летать на этом «яке». Летным чутьем бог меня не обидел. Машину я, можно сказать, каждой клеточкой своей ощущал. А в бою это очень важно — чувствовать, ведь надо смотреть и смотреть по сторонам. Знаете, если поднять сейчас всех летчиков, погибших на войне, и спросить, при каких обстоятельствах они были сбиты, уверен, девяносто процентов не смогли бы на это ответить. Вот что такое осмотрительность! Кто первый увидел, тот и победил! Ну для вас это не Америка, сами летчики. А тогда нам, молодым, все время вдалбливали: осмотрительность и осмотрительность, от взлета до посадки.

Скажу по-честному, с самого начала мне чертовски везло. И наверное, это пошло с первого воздушного боя. Почувствовал я уверенность в себе. За каких-то несколько месяцев наколупал я восемь штук: три «фоккера», четыре «лапотника» и один «мессер».

На войне люди быстро стареют. Оно и понятно: соберемся вечером в землянке, глядишь: одна-две койки пустуют. Страшно смотреть, когда пустуют койки. Здесь спал Витек, здесь Вадим заливал байки, здесь Толик о маме вспоминал… Сердце, правда, черствеет. Вроде привыкаешь. Вот поэтому в полку я уже считался старичком, хотя и года не прошло, как прибыл. Командовал эскадрильей. Обо мне в боевых листках расписывали, советовали учиться у меня тактике воздушного боя. Ну, тактика, конечно, тактикой, а в авиации одной наукой врага не проймешь. Тут нужна еще и хитрость, и интуиция, и кое-что такое в грудной клетке, особенно когда по тебе стреляют. Ребята мне говорили: «Быть тебе, Михаил, героем, не меньше. Врожденный летчик!» Это по вечерам, когда затишье. А я возьму в руки баян и тихонечко заиграю:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Притихнут хлопцы, даже про цигарки забудут. А ну, выше носы! Как вдарю по клавишам! Мехи в дугу, терпи, баян! И понеслась! Вверх дном переворачиваю землянку. Потом враз оборву музыку, огляжу всех: довольны? «Ах, Мишка, ну и колдун! Режь на музыканта после войны!» — советуют. На музыканта? Дело! У меня самого такие мыслишки ворочаются. Жаль, что образование всего семь классов да шестимесячная авиашкола. Ну да это наверстаем! После войны будут и десятилетка, и консерватория. Глядишь, композитором стану. Вот о чем мечталось тогда в землянке: сочинять музыку. Не удалось мне стать музыкантом. Сломали мне крылья, сломали мечту… Ну, это я так, к слову.

Вылетел однажды я на свободную охоту со своим ведомым. Набрали мы высоту; я смотрю, через весь город колонны растянулись. Наши войска на запад движутся. Вот, не дай бог, фашистские самолеты нагрянут, туго придется нашим. И только я подумал об этом, ведомый мне по радио: «Справа ниже — самолеты!» Так и есть! Пронюхали, гады, спешат на легкую добычу. Докладываю на командный пункт: «С северо-запада девятка бомбардировщиков!» А сами навстречу им жмем. Лоб в лоб. Нахрапом! Больше их сейчас взять нечем, ведь город рядом. Флагман их не выдержал, бомбы сбрасывает куда попало, чтобы облегчиться. Только все равно не уйдешь! Подловил я его в перекрестие, как саданул! Задымил! Остальные «юнкерсы» — кто куда! Вдруг слышу, ведомый передает: «Сзади «мессеры»!» Остальное все — вверх тормашками. Ослепило меня. В голове гул, будто кто затрещину дал. И понесло меня крутить да переворачивать. Кое-как фонарь открыл, дернул замок привязных ремней, а уж как из кабины выбрался и потянул за кольцо парашюта, убей, не помню! Приземлился без сознания.

И вот я такой перед вами, инвалид. Ноги в госпитале оттяпали, гангрена началась. Когда очнулся, вместо ног — пустота, а на голове полчерепа чужие. Спрашиваю хирурга: «Это кто ж меня выручил?» «Рядовой Климов», — отвечает. «А где он?» — «На госпитальном кладбище». — «Лучше б вы и меня туда же отправили. Не человек я теперь — пародия…» Но ничего, как видите, живу, духа не теряю. Да сколько нас таких по стране разбросано! Что еще сказать? Чем занимаюсь? Без работы не сижу. Сапоги людям шью, чтобы топтали землю. Первое время, когда из госпиталя выписался, мне каждую ночь снилось, будто я себе хромовые сапоги примеряю. Примерю — в аккурат по ноге, нигде не жмет, не давит. Пройдусь по комнате да как вдарю русского! Очнусь — колотит всего. Нервы. Отплясался, и сапог не носить больше. Извините, поплакался я перед вами. А самолеты у вас хорошие, скажу вам! И верю: любому, кто сунется к нам, сумеете обломать зубы. Что сказать в заключение? Примите, молодежь, мое благословение в вашем героическом ратном труде. И, как говорится: доброго вам ветра под крылья!

Смирных замолчал, и в комнате долго стояла тишина. Целая жизнь прошла перед летчиками в бесхитростном рассказе ветерана. И в эти минуты тишины, наверное, каждый подумал: «Такое не должно повториться. Ни-ког-да!..»

Зазвенел телефон. Бирюлин взял трубку, выслушал, на лице появилось выражение деловитости и сосредоточенности.

Положив трубку, он обратился к летчикам:

— Обстановка изменилась, товарищи. По данным разведки, одиночные самолеты «противника» будут подняты для полетов над нашей территорией. Перед нами поставлена задача — не пропустить ни одного самолета. Погода, сами видите, дрянь. На запасных аэродромах такое же творится. Поэтому поднимать будем по одному. Перехватывать придется на дальних рубежах с передачей управления другим командным пунктам. Уточните позывные и расположение запасных аэродромов. Командирам звеньев проконтролировать подготовку. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Бирюлин взглянул на часы и кивнул головой начальнику штаба?

— Поехали на КП. Михаил Александрович, вы тоже с нами, посмо́трите…

Едва они вышли, летчики стали надевать высотные костюмы. Уточнялись позывные, данные о запасных аэродромах. Спешно докуривались папиросы и сигареты.

— Иванову — воздух! — раздалась первая команда.

Сероглазый паренек в неуклюжем скафандре кинулся навстречу ветру к блестящим, обмытым дождем самолетам.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Пара истребителей стлалась низко над землей. Вытянувшись в боевой порядок «пеленг», они походили на хищников, мчавшихся на сумасшедшей скорости в поисках добычи. Они прижимались к самым купам деревьев, проносились над полями, прятались за лесистыми сопками от всевидящих глаз радаров.

Зацепа летит вторым, с небольшим превышением над машиной ведущего. Ему тяжелей вдвойне. Попробуй-ка держаться в строю на предельно малой высоте, когда стоит лишь чуток зевнуть — и от соприкосновения с безобидным деревцем самолет разлетится вдребезги. Ведь такая скорость!

Фричинского мало заботит состояние напарника. Он занят более важным и ответственным делом: отыскивает «вражеский» аэродром, чтобы с ходу ударить по нему бомбами и реактивными снарядами, вывести из строя взлетную полосу, тогда ни один самолет «противника» не взлетит — такая задача поставлена их паре командиром полка. Другие истребители-бомбардировщики рыщут по другим районам и уничтожают подвижные стартовые установки «противника». Каждому свое, а в общем-то делают одно общее дело.

Аэродром они увидели почти одновременно — Фричинский и Зацепа. Их взгляду открылась ровная полоса с рулежными дорожками, которые прямыми ручейками вливались во взлетно-посадочную полосу. По этим ручейкам уже плыли белые стрелы самолетов.

Опоздали?.. Неужели часть самолетов успела взлететь? Тогда задача будет выполнена не полностью. Впрочем, в воздухе вроде пока никого не видно. Надо действовать так, как было предусмотрено, как много-много раз повторяли, оттачивали в учебных полетах. Только бы не переусердствовать, не перейти из одной крайности в другую.

Самолет Фричинского вздыбился и полез вверх. Зацепа не отставал. Безбрежная синева неба, распахнувшись, полилась навстречу, солнце слепило глаза. Пора! Летчики нажимают на боевые кнопки.

Завершив петлю, самолеты устремились вниз. Уже на пикировании Зацепа заметил маленькие стрелы, стремительно мчавшиеся им наперерез. Значит, успели-таки взлететь до их прихода…

— Впереди слева — четверка! — возбужденно крикнул он по радио.

Намерения неопознанных самолетов были явно не мирные. Расстояние быстро уменьшалось. Вот уже и поперечные черные полосы видны на фюзеляжах — опознавательные знаки «противника». На миг Зацепе подумалось, что случись это даже в боевой реальной обстановке, то все равно никакая сила не заставила бы его свернуть с выбранного курса, когда он готовился пустить по самолетам на земле реактивные снаряды. Во что бы то ни стало выполнить главную задачу, а уж затем… затем потягались бы и с вами «полосатиками»…

Эрэсами они ударили вдоль стоянки, на которой по ниточке выстроились самолеты. «Надо было бы им рассредоточиться — упущение «противника», — отметил Зацепа. Теперь на пленке фотокинопулемета будет зафиксирован результат их работы — пары Фричинского. Вслед за этим пара перешла в энергичный боевой разворот в сторону солнца. Заканчивая маневр, Зацепа подумал, что это, пожалуй, лучшее, что можно было бы придумать в создавшейся обстановке. Он весь подобрался перед решающими минутами, понимая, что предстоит трудный воздушный бой. Двое против четверых! Когда Зацепе приходилось драться с Фричинским, Волковым или с Митрохиным, он ясно представлял себе, с кем имеет дело и чего можно от них ожидать. Фричинский, например, уступает в виртуозности, он с трудом отказывается от тех азов, которые ему преподали еще в училище и которые рано или поздно становятся тормозом на пути роста. Зато если что усвоил, то крепко и надолго. Волков берет напористостью и неутомимостью. Хватка у него железная, не вырваться! Драться с ним — одно удовольствие: каждый такой бой — добрая зарядка и хороший экзамен. Митрохин, тот берет тактикой. Сотворит такой финт, что ни за что не удержаться в хвосте, а он, глядь, уже к тебе присосался. Только комэск больше поддаваться любит, боится, как бы его подчиненный, увлекшись боем, не сорвался в штопор…

Приходилось Зацепе вести воздушный бой и пара на пару, но чтобы двое против четверых — это не предусмотрено курсом боевой подготовки. Действительность преподнесла такой вариант, с каким часто приходилось сталкиваться на войне. Дрались, несмотря на численное превосходство противника, и нередко были победителями. Даже маститых гитлеровских асов, имевших за плечами опыт войны в небе Испании, Африки, Европы, сбивали наши безусые ребята, только что закончившие школы. Ненависть, страстное желание победить и уцелеть самому — вот что двигало этими парнями и помогало им в смертельных схватках. А сейчас? Сейчас союзники пилотов — спортивный азарт и самолюбие, помноженные на мастерство. Чем сильнее эти союзники, тем больше шансов на победу.

Фричинский и Зацепа приняли бой, находясь в невыгодном положении. Пока они расправлялись с наземными целями, звено «полосатиков» успело занять заднюю полусферу, и единственное, что могло бы помочь выйти из-под удара, — это боевой разворот в сторону солнца. Так подумал Зацепа в те короткие секунды, но Фричинский поступил по-другому. Переворотом через крыло он ринулся вниз. Раздумывать некогда, надо действовать. Темп, темп, только темп! Надо задать «противнику» такой темп боя, который стал бы для него невыносимым. Все-таки звено, как бы оно хорошо ни было слетано, не может тягаться с парой истребителей. Кто-то сказал: тысячи дорог у убегающего, у преследующего только одна.

Фричинский бросал машину в головокружительные петли и боевые развороты. Зацепа с трудом удерживался в строю, поражаясь, откуда все это вдруг взялось у его медлительного друга. «Давай жми!» — мысленно подбадривал он ведущего и боялся только одного, как бы Фричинский не сбавил этого бешеного темпа. Им удалось-таки уйти из-под удара. Зацепа заметил сильно растянутую поотставшую четверку.

Взглянуть с земли — не сразу и разберешь, что к чему. Точно злые, рассвирепевшие осы гоняются друг за другом остроносые, с резко отброшенными назад крыльями серебряные самолеты. Перевороты, петли, умопомрачительные виражи… Небо стало тесным, а глубинный раскат грома рвет тишину распадков и сопок. Засмотрелись ребятишки глухого таежного села на странную игру железных птиц. Внимательно вглядывается в синеву неба пожилой человек. Что-то шепчут его сухие, потрескавшиеся губы, а в глазах застыла требовательная серьезность. Он видит на крыльях самолетов красные звезды и давно понял, к чему эта жестокая карусель. Он как строгий судья, этот старый, бывалый солдат: он видел другое, военное небо.

Зацепа ликовал и недоумевал одновременно. Они сумели зайти в хвост паре «противника». Но куда девалась другая пара? И лишь случайно, оглянувшись, увидел их. Самолеты шли в сторонке, намереваясь незаметно подойти сбоку. А, голубчики, ах, хитрецы, ничего у вас не получится! Докладывать об увиденном Зацепа не стал — только отвлечешь внимание ведущего, некогда. Он решился: на хитрость — хитростью…

В годы войны считалось, что разорванная пара уже не боевая единица, где щит надежно и верно прикрывает разящие удары меча, где один в бою охраняет другого. Стоило лишь остаться одному, как тебя тут же собьют. Об этом Зацепа немало читал, об этом был наслышан от старых летчиков. А все-таки надо попробовать. Зацепа ослабил усилие на ручку управления, машина, повинуясь силе инерции, тотчас вышла на внешнюю орбиту. «Нате, ешьте меня!» Пара «противника» сразу заметила отставшего ведомого и решила быстро разделаться с ним, чтобы затем навалиться на строптивого ведущего и доконать его, оставшегося без щита. Что ж, попробуйте!

Самолет Фричинского уходил из поля видимости. Чтобы не потерять его, приходилось до предела напрягать зрение. Сейчас он совсем скроется из виду. Тугие витки виражей, кажется, закручены до предела и возможности машины уже исчерпаны. Но Зацепа знал еще один небольшой секрет и решил воспользоваться им. Продолжая виражить, он вдруг выпустил тормозные щитки.

Самолет задрожал. Нос самолета энергично и плавно заскользил по горизонту, быстро упала скорость. Зацепа убрал щитки, выиграв несколько ценных градусов на вираже. Машина Фричинского опять показалась в поле зрения.

От свинцовой тяжести перегрузок Зацепа устал. Еще немного — и он не выдержит. Ощущение земли и неба потеряно. Впереди сквозь туманную наволочь только чуть-чуть проглядывает акулье тело истребителя, с плоскостей которого срываются сизые струйки поджатого воздуха, а сами плоскости от страшных скоростей и перегрузок будто заломлены к фюзеляжу. А там, впереди ведущего, совсем как в тумане, мельтешит пара «противника»…

«Только бы не отстать! — подстегивает себя Зацепа. — Только бы удержаться!» От перегрузок лицо искажено, веки оттянуты вниз, щеки, как пустые мешки, вибрируют мелко-мелко, кровь отхлынула от головы. Голова как в тисках — не повернуть. Усталый организм требует отдыха, немедленно, сейчас же. Приходится до крайности напрягать волю. Будь это в настоящем бою, тогда усталость равносильна гибели.

«Полосатики» тоже слабели. Это дошло до сознания Зацепы, когда он увидел, что самолеты с черной поперечной полосой на фюзеляже оказались у визирного стекла прицела. Еще две-три секунды, и можно открывать огонь. Но что это?! Машины «противника» вдруг перевернулись на спину и понеслись к земле. Последняя попытка уйти от поражения!

Фричинский и Зацепа, как привязанные, неслись за ними. Скорость нарастала. В глазах стало совсем темно. И тогда Зацепа с натугой закричал, это помогает… В черном небе проявились очертания ведущего, а впереди него пары «противника». Они были совсем рядом. Вот светящееся кольцо поймало и обрамило один из них… Указательный палец Зацепы с силой надавил на боевую гашетку. Неслышно застрекотал фотокинопулемет…

— Я — «Рубин», вам отбой! — властно ворвалась команда с земли.

«Рубин» — позывной Барвинского. Значит, он видел все.

Ручьем катился со лба пот. Кожаная куртка взмокла. Руки дрожали от усталости. Но сердце ликовало: победа! А вместе с ликованием — тупое равнодушие смертельно усталого человека. Скорей бы вернуться на свой аэродром, броситься в густую прохладу трав, раскинув в стороны руки, и пить, пить, пить родниковую свежесть утреннего ветра.

— 114-й и 115-й, я — «Рубин», объявляю вам благодарность! — раздался в эфире чеканный бас генерала.

— Я — 114-й, понял…

— Я — 115-й, понял, спасибо.

Друзья сделали круг над «неприятельским» аэродромом, пронеслись над таежным селом и взяли курс к себе домой.

СТРЕЛЫ РАЗЛАМЫВАЮТ НЕБО

Повесть

Светлой памяти Героя Советского Союза летчика-испытателя майора Рябцева Бориса Ивановича посвящается

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Весь вечер рядом с поездом бежала маленькая ветлястая речка в веселеньких перелесках. Иногда она, словно испугавшись чего-то, шарахалась в сторону и терялась в темном лесу, который медленно, как спящий медведь, поворачивался за окном. Но потом речка опять выбегала к поезду, а за нею степенно надвигался лес.

Утром речки не стало. Видно, не смогла угнаться за быстрым экспрессом и запуталась где-то в лесах. А может, ей просто оказалось не по пути.

Капитан Кирсанов стоял в узком проходе купе и глядел в окно. Тугой ветер врывался через приоткрытую фрамугу, наполняя вагон запахом воды и трав. Густые каштановые волосы Кирсанова бешено плясали в свежих струях ветра, били по лицу, а он все глядел и глядел на лес, на синеющие дали, на небо, которое было единственно неподвижным в этом движении.

Дорога подходила к концу. О многом было передумано под монотонный стук колес. Вспоминались друзья, годы, проведенные в училище, служба. А поезд уносил его все дальше и дальше от родного полка, от товарищей — от всего того, что было неразрывно с его прежней жизнью.

Словно не веря своему счастью, Сергей дотронулся до кармана тужурки, в котором лежало воинское предписание:

«Для дальнейшего прохождения службы откомандировать капитана Кирсанова С. Д. на авиационный завод в качестве летчика-испытателя».

Сбывалась его мечта — единственная и желанная.

И вдруг он снова увидел речку. Может быть, это была не вчерашняя, а какая-нибудь другая, но приметы у нее были знакомые. Она вынырнула из тумана и побежала рядом, на параллельных курсах.

— Здравствуй, — сказал он речке и сам себе удивился: «Что это со мной?»

Двадцать девять лет — не ахти какой возраст, но Кирсанов считал себя парнем бывалым, человеком, что называется, с биографией. Конечно, не все гладко было в его жизни, но, — кто знает? — может быть, именно на таких перепадах и твердеет характер у человека, если хватает у него силы и воли, чтобы не надломиться. Возможно, но нашел бы своего места в жизни и Кирсанов, если бы…

…Все проходило нормально, как нельзя лучше. Спокойный, уверенный голос Кирсанова доложил о выходе из зоны, руководитель полетов уже сделал пометку «Зона свободна», планшетист крестиками сопровождал приближающийся к аэродрому самолет, как вдруг тот же спокойный кирсановский голос произнес:

— Двигатель не запускается.

— Что? Что? — встревожились на командном пункте.

— Выполняю вторую попытку.

— Выполняйте, — подчеркнуто будничным тоном сказал полковник Алимов, но Кирсанов знал, что скрывается за этой кажущейся будничностью.

Не дожидаясь повторного доклада, полковник заговорил этак ласково:

— Поставь рычажок газа на «стоп». Поставил? Теперь нажми на кнопочку воздушного запуска. Не забывай следить за температуркой.

Секунды были тягучи и напряженны.

— Не запускается. Делаю третью попытку. — В голосе Кирсанова теперь звучала тревога.

— Проконтролируй скорость.

И тут обрадованно:

— Есть, заработал!

Когда Кирсанов приземлился, машину окружили восторженные летчики и механики. Его шумно поздравляли, кто-то пытался даже расцеловать, но он с мрачным видом стал пробиваться сквозь стену встречающих, невнятно бормоча:

— Не торопитесь, не торопитесь…

— Командир, — послышалось в толпе, и Кирсанов увидел Алимова. Тот торопливо спрыгнул с газика и тоже бежал навстречу.

— Я виноват, — понурив голову, хмуро сказал Кирсанов.

— Да, докладывать надо сразу. Но ничего, бывает, — ободряюще улыбнулся полковник.

— Вы не поняли — я сам остановил движок.

— Как сам?

— Проверял себя.

Лучше бы Алимов накричал на него, распек так, как только он и умел распекать подчиненных, но он даже ничего не сказал, а лишь с какой-то грустью поглядел на летчика и, повернувшись, зашагал прочь.

Гроза пришла позже.

Вечером Кирсанов вошел в кабинет командира полка, четко отрапортовал:

— Капитан Кирсанов по вашему приказанию прибыл.

— Тот самый? — спросил человек, сидевший за столом, и Кирсанов узнал генерала Лопатина. «Уже здесь? Неужто из-за меня?» Но генерал был спокоен и словно бы мимоходом рассматривал лежащие перед ним бумаги. У Кирсанова отлегло от сердца.

— Тот самый, — утвердительно кивнул головой полковник и повернулся к летчику: — Чтоб я тебя больше возле самолета не видел.

Кирсанов будто не понял. Он продолжал окаменело стоять навытяжку.

— Я вас больше не задерживаю.

Летчик уже подходил к двери, когда услышал за спиной голос генерала:

— Минуточку…

— Слушаюсь!

— Зачем вы все-таки это сделали?

— Проверял свою волю.

— Какой у него класс? — Генерал резко обернулся к Алимову.

— Первый.

— Первый класс, как мне известно, не дается безвольным.

И тогда Кирсанов произнес, как в прорубь бросился:

— Хочу быть испытателем.

Генерал пристально, изучающе вгляделся в него.

— А разве испытателям дисциплина не нужна?

Кирсанов молчал.

— Ваша фамилия? — уточнил генерал.

— Кирсанов.

Генерал поглядел в окно, нахмурился.

— Был у меня на фронте друг. Тоже Кирсанов. Тот был настоящий…

На минуту в кабинете командира полка наступила тишина. Кирсанов топтался у двери, не зная, что ему делать.

— Разрешите идти? — наконец произнес он.

Но генерал будто не слышал. Он обратился к полковнику:

— Раньше он таких номеров не откалывал?

— Нет. Что и удивительно, — сказал Алимов.

— Можете идти.

…Кирсанов уныло брел в общежитие. На спортплощадке ожесточенно сражались в волейбол. В другое время он бы сразу включился в атаку и начал бы сыпать своими пушечно-неотразимыми ударами, но сегодня его не влекло никуда, да и Кирсанова никто не замечал, только Володя Михайлов приветственно помахал ему рукой:

— Ну что, Сергей?

— Беда.

Володя бросил играть и подошел к другу.

— Зря ты это сделал, Сережк…

— Что зря? Что сознался?

— Что остановил двигатель.

Кирсанов снисходительно поглядел на друга и ничего не ответил.

— Я понимаю, — обиженно сказал Михайлов, — тебя потолок не устраивает: все выше, выше… Опасности ищешь. А ты не ищи ее. Она сама тебя найдет. И не тогда, когда тебе хочется, а как раз, когда не ждешь.

— Все? Ты кончил? — с усмешкой спросил Кирсанов.

— Нет, это ты, кажется, кончил. Ему — первый класс, ему — должность командира звена, а он — мало. Даешь испытателя!

Кирсанов устало отмахнулся, но не таков Михайлов: от него так запросто не отделаешься.

— А теперь не известно, чем все это кончится. Могут и в должности понизить…

— Что мне должность?

— Могут и от полетов отстранить.

При последних словах Сергей вздрогнул и, бледнея, крикнул:

— Хватит!

…Прошло две недели. О Кирсанове, казалось, забыли. В плановой таблице на полеты его фамилия не значилась, а если и вписывали иногда, то внизу, в уголочке, под графой «Стартовый наряд».

Все эти дни он жил как во сне: машинально вставал, машинально плелся в столовую, машинально сидел на стартовом командном пункте, помогая руководителю полетов.

Однажды Володя Михайлов прибежал из штаба необычно возбужденный:

— Сережка, твое личное дело затребовали!

— Куда?

— А я знаю?! Видел только, как запечатывали его в конверт.

У Кирсанова сжалось сердце: это конец. Подыщут нелетную должность.

А еще через неделю полковник Алимов вызвал его к себе:

— Собирайтесь в округ.

Привыкший не спрашивать, когда приказывают, капитан ответил:

— Есть!

— К генералу Лопатину. Поняли?

— Понял.

…Генерал принял Кирсанова в просторном, кабинете, устланном пушистым ковром. На окнах цветы. Но главной примечательностью кабинета был огромный, как полигон, стол, заставленный доброй дюжиной телефонов. Каждый имел свое назначение.

«Зачем он меня вызвал? — недоумевал Кирсанов. — У него полки в подчинении. Стоит ли заниматься судьбой какого-то безвестного капитана, нарушившего воинскую дисциплину?»

Генерал неожиданно спросил:

— Вы помните своего отца?

— Нет, не помню.

— А хоть что-нибудь о нем знаете?

— Кое-что. По рассказам матери.

— Что, например?

— Что он воевал и неплохо кончил свою жизнь.

— А ты немногословен, капитан. Кем был отец? Летчиком?

— Конечно.

— Его звали Димой?.. Дмитрием? — быстро поправился генерал.

Кирсанов недоуменно поглядел на генерала:

— Да, Дмитрием Степановичем. А вы откуда знаете?

— А ты знаешь, как он погиб?

— Знаю. Смертью храбрых. Так в похоронке было написано.

— Какой ты колючий, — чуть заметно улыбнулся генерал. — Садись, ноги-то небось не казенные.

— Спасибо.

Кирсанов переступил с ноги на ногу, но приглашением не воспользовался.

Генерал взял его за плечи и силой усадил на стул. Он улыбался и совсем не походил на того властного жесткого командира, каким знали его все в округе. Несколько минут он молча ходил вокруг капитана, сидевшего как на иголках, все время порывавшегося встать, и все глядел, глядел на него, словно узнавая.

— Ну так слушай…

…Танковая бригада, совершив отчаянный рейд в тыл фашистов, затерялась где-то в заснеженных лесах. Связь с нею была прервана. Горючее, по расчетам, у танков кончилось. Надо было срочно отыскать ее местонахождение, но, как назло, погода стояла скверная. Метель не позволяла летать. Впрочем, нет худа без добра. Бездействовала и немецкая авиация, а то бы обнаружила танкистов. Едва облачность чуть рассеялась, на поиски пропавшей бригады подняли лучшую пару «ястребков»: Кирсанов — Лопатин. Перед вылетом их инструктировал сам командир авиадивизии: ни в коем случае в бой не ввязываться. Приблизительное нахождение танковой бригады — квадрат такой-то. О результатах поисков по возвращении доложить лично ему, и только в устной форме.

И Кирсанов, и Лопатин понимали важность поставленной задачи. На аэродроме стоят в боевой готовности несколько «дугласов» (на борту у них бочки с горючим, рация). По первому же сигналу они готовы доставить все это в район расположения танковой бригады. Заправившись горючим, танки снова станут силой. Вот тогда-то наши войска начнут наступление, а танки ударят по немцам с тыла.

А пока… На высоте сто пятьдесят метров, под самыми облаками, перелетев через линию фронта, два краснозвездных «ястребка» носились над территорией, занятой фашистами, искали…

Внизу, куда ни кинь взгляд, снега, снега. Метель, бушевавшая два дня, воздвигла сугробы, перемела все дороги, неузнаваемо преобразила холмистую местность. Скучное, серое однообразие, не разобрать, где что находится. Глаза устали от беспрерывного мелькания холмов, сугробов, перелесков. К тому же нет-нет да и ударят снизу запоздалые зенитки, но на них и внимания перестали обращать летчики. Нигде никаких признаков советских танков. Уже о возвращении пора подумать: бензин на исходе. «Неужели не выполним задания?» При одной даже мысли об этом Лопатину становилось не по себе. В руках летчиков — судьба танкистов. От них зависит исход готовящегося удара…

Стоп! Это что за диковинные бугорки? Они напоминают сверху рассыпанные по полю бобы, но уж очень подозрительно их расположение: длинный хвост, полукругом опоясывающий часть леса.

Ведущий Кирсанов положил самолет в вираж. Догадался — танки. Но чьи? Как узнать? Жестом приказав ведомому остаться на той же высоте, он круто спикировал вниз. Падая, увидел: танкисты машут руками.

«Немцы бы подняли стрельбу», — подумал Кирсанов, но это еще не довод: от фашистов можно ожидать любой каверзы. Ясность должна быть полная. Теперь он носился, едва не касаясь крылом верхушек деревьев. Расчет оправдался: на башне одного из танков он заметил красную звезду.

«Наши!» — обрадовался Кирсанов, и его самолет взмыл вверх, приветливо покачивая крыльями: мы придем! Теперь — домой. Все шло как по расписанию. Сейчас они сядут, доложат о местонахождении танковой бригады, и транспортные самолеты с бочками солярки взмоют в небо…

И надо же попасться этой проклятой «раме»! Немецкий самолет-разведчик нагло висел над передовой, высматривая позиции советских войск. Подвижная, верткая «рама» была трудноуязвимой для истребителей. Но особенно люто ненавидели ее пехотинцы: где она повисела, жди воздушного налета. Сбить, немедля сбить коварную! «Рама» была настолько увлечена разведкой, что не сразу заметила пару «ястребков», на бешеной скорости несущихся в атаку. А когда обнаружила, решила уйти из-под удара излюбленным своим приемом — переворотом. Да, видно, просчитались вражеские летчики, забыли впопыхах, что высота-то предельно мала. И на глазах ликующих пехотинцев «рама» с ревом врубилась в землю.

«Ястребки» плотным строем разворачивались над передовыми позициями пехоты.

Беда подстерегла нежданно. В какой-нибудь сотне метров от советских позиций скрывались тщательно замаскированные фашисты. Земля вдруг изрыгнула сноп зенитного огня. Единственное, что увидел Лопатин: вместо «ястребка» Димы Кирсанова — пыль. На землю посыпались дощечки, планки, железки — все, что осталось от самолета. Понял: прямое попадание снаряда.

…Кажется, только сейчас, и прямо в кабинете генерала, бушевал бой, рвались зенитные снаряды, скрежетала «рама», и вдруг — тишина, долгая, похоронная. Кирсанов не выдержал этой тишины.

— Ну, а вы-то, товарищ генерал? — тихо напомнил он.

Лопатин ответил не сразу. Он сидел, глубоко задумавшись, и тер пальцами седые виски.

— Я? Осколок снаряда и в мой самолет угодил. На парашюте спасся. До сих пор не понимаю, как это случилось. Только что сидел в кабине, и на тебе — ни кабины, ни самолета. Дернул за кольцо парашюта — и темнота сплошная. Очнулся уже в госпитале. Руки как деревянные и голова в бинтах. Пехотинцы подобрали. Пришел в себя, думаю: надо же о танкистах доложить. Ноги в руки — удрал из госпиталя. Добрался на попутке до аэродрома, а там похороны. Кого это, думаю, хоронят. Смотрю, мой портрет в черной рамочке. Остановился я в сторонке и не знаю, что делать. Идет траурный митинг. Все честь по чести. И знаешь, так приятно стало о себе лестные слова услышать: «отважный», «храбрый», «герой». При жизни ведь мне таких слов не говорили. Разволновался я, протиснулся вперед. На меня — ноль внимания. Не узнают. Да и как узнать? В поры лица горячее масло въелось, сколько потом ни отмывал… Как узнать такую страхолюдину! Растолкал я ребят локтями, повязку с глаз повыше задрал. Братцы, говорю, а ведь я живой! А голос у меня в те годы был — ого-го! — травы никли! Что тут началось! Качать меня! Представляешь, на кладбище живого покойничка качают!

Генерал гулко захохотал.

Смеялся и Кирсанов, живо, во всех деталях, представив себе сцену на кладбище.

— А задание? — осторожно спросил он.

— Доложил я все комдиву. Улыбнулся генерал: «Вот что значит чувство воинского долга — с того света явился, чтоб доложить о выполнении задания».

Лопатин немного помолчал.

— А отца твоего мы так и не похоронили. На нейтральной земле остался…

Крупное, властное лицо генерала словно закаменело. На лбу еще виднелись черные крапинки — на всю жизнь въевшееся масло. Но из темных суровых глаз уже уходила горечь воспоминаний, они теплели, оттаивали. И уже совсем повеселели, когда он оторвался от окна и взглянул на Сергея:

— Ну, вылитый батя! Димка и есть Димка! Только вот… С дисциплиной у него не было рассогласованности. И летал, позволь тебе доложить, как бог, и выше себя не прыгал. А ты — в испытатели! Вот и допрыгался: к самолетам не допускают. Обидно?

— Хоть в петлю лезь.

— Ну зачем же в петлю? Ты сам еще таких петель накрутишь!

Генерал встал, грузный, кряжистый и вместе с тем быстрый, подошел к Сергею и будто придавил его плечо своей пудовой ладонью.

— Ладно. Будем считать, что ты свое наказание уже отбыл. Сколько не летал?

— Двадцать два дня.

— Беру грех на душу. Но только ради отца… Будешь испытателем. Но гляди… — Генерал шумно вздохнул. — Не подведи отца. Помни, кому ты всем обязан. Долетай за него…

Потянуло сыростью. Впереди показалась стальная хмурая гладь большой воды. Маленькая речушка смело, с разбегу, бросилась в толчею серых волн и оборвалась. Поезд замедлил ход. Вагоны гулко вкатывались в длинный грохочущий коридор моста. За ажурными переплетениями ферм мелькали лодки, буксиры, речные трамваи.

Вот и вокзал. Кирсанов постоял на перроне, с грустью провожая взглядом исчезающие вдали вагоны.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Миновав проходную, Сергей Кирсанов зашагал по громадному двору. За углом гаража он увидел взлетно-посадочную полосу, сливавшуюся у горизонта с землей, и похожий на теремок, весь в черно-белую шахматную клетку домик стартового командного пункта. Тут же, неподалеку, стоял ангар с полукруглой крышей и рядом с ним — двухэтажное здание с башенкой, над которой безжизненно болталась традиционная «колбаса» — длинный матерчатый мешок с полосами, указывающий направление и силу ветра. Кирсанов догадался, что это и есть заветная летно-испытательная станция.

Было тихо, безветренно и от этого знойно. Под окнами дома в небольшом дворике густо зеленели деревца. На бетонированном пятачке перед зданием дремал коричневый автобус. Чуть поодаль — черная «Волга». Но самое главное, что вызвало живейшее любопытство у Кирсанова, — это самолеты новой, необычной формы, стоявшие близ ангара.

Не было слышно ни голосов, ни гула аэродромной жизни.

«Тихо, как на даче», — подумал Кирсанов. Он решил перекурить, собраться с мыслями и внутренне подготовиться к ответственной минуте. Кто-то, кажется Суворов, сказал, что всякое дело надлежит начинать солидно, а кончать блистательно. Насчет окончания мысли еще не возникали, а вот подумать, как предстать перед теми, с кем придется служить, может, не год и не два, Кирсанову был полный резон. Пускать в глаза пыль он не собирался, но и показать себя тюфяком тоже не хотелось. Как-никак, а он должен был представлять в новом коллективе строевых летчиков. Так напутствовал его командир полка полковник Алимов. И еще он сказал при прощании, что завидует ему. По-хорошему завидует. Ведь испытательная работа — вершина летного труда. Товарищи тоже не скрывали своих чувств: повезло!

Кирсанов и сам еще не верил неожиданному счастью. Почему именно ему, Кирсанову, повезло, а не Володе Михайлову, который буквально бредил испытательной работой? Рапорт за рапортом строчил, но все они безнадежно оседали в письменном столе командира полка.

«Надлежит начинать солидно…» Значит, основательно, прочно. Сначала не торопясь ознакомиться, войти в курс дела, а уж потом, как говорится, брать быка за рога.

Вдох, выдох, как перед решающим стартом, — и Кирсанов взялся за ручку двери. Открыл — никого. Он обошел все комнаты, но не встретил ни души. Здание точно вымерло. Перед дверью с надписью: «Летный зал. Посторонним вход строго воспрещен!» — он замешкался, но вспомнил, что отныне он здесь не совсем посторонний, и вошел.

Ничего особенного. Диваны, журнальные столики, посредине — два больших стола: теннисный и бильярдный. Шары разбросаны в беспорядке — видимо, игру внезапно оборвали; шахматная партия была тоже не окончена; на диване валялись газеты и журналы.

Кирсанов мельком окинул стены, увешанные картинами, и подошел к трюмо, стоявшему в углу рядом с радиоприемником. Глянул на себя в зеркало и остался доволен своим видом: костюм сидит ладно, лицо свежее, хотя он и с дороги.

Кирсанов вышел из летного зала, не зная, что ему делать дальше, и увидел высокую черноволосую девушку, торопливо идущую мимо.

— Вы не знаете, куда все подевались? — остановил он девушку.

— Ушли на митинг.

— Что за митинг? — поинтересовался Кирсанов.

— А, значит, вы у нас новичок, — слегка улыбнулась девушка. — Новую машину будем осваивать.

— А вы, случайно, не знаете Гранина?

— Знаю. Его тут все знают.

— Может быть, вы меня с ним и познакомите?

— Идемте.

Шагая рядом с девушкой, он украдкой разглядывал ее: лицо усталое, но очень мягкое, женственное.

— А вы, случайно, не здесь работаете?

— Вы проницательны. Случайно — здесь. Я врач на летно-испытательной станции.

— В таком случае нам придется часто с вами встречаться.

— Почему?

— Я летчик, прибыл к вам работать испытателем.

— Это хорошо, а то у нас запарка, — сказала девушка и вдруг развела руками: — Опоздали…

Навстречу им из огромного сборочного цеха повалили люди. Они еще были разгорячены, что-то обсуждали, жестикулируя, — видно, новое дело их по-настоящему взволновало.

Маленькая группа в кожаных куртках отделилась от толпы, и Кирсанов сразу догадался: испытатели.

«Который же из них Гранин?» — подумал он и задержал взгляд на громоздком широкогрудом человеке с добродушным лицом.

— Угадали, — перехватив его взгляд, сказала девушка и окликнула Гранина: — Григорий Константинович, это к вам!

Жмакнув руку Кирсанова так, что тот чуть не вскрикнул от боли, Гранин обрадованно произнес:

— Мы вас давно ждем.

Они неторопливо шли к ЛИСу[3]. Гранин расспрашивал новенького, откуда он прибыл, на каких самолетах летал, где остановился, — все это с добром, заботливо, участливо, и у Кирсанова невольно рождалось доверие к этому человеку. Что-то необыкновенно привлекательное было в Гранине. Может быть, простота и непосредственность, может быть, открытый, доверчивый взгляд. С такими легко: не надо ломать голову над тем, как вести себя, — оставайся тоже самим собой. Кирсанов даже посмеялся в душе над своими недавними тщательными приготовлениями к этой встрече.

— А вот и наше обиталище, — широко распахнув дверь летного зала, сказал Гранин. — Входите и будьте отныне как дома.

На новенького никто не обратил внимания: каждый был занят своим делом.

Гранин поднял руку:

— Други мои, прошу минуту внимания! К нам прибыло пополнение. Летчик первого класса Кирсанов. А зовут-то тебя как? — запоздало обернулся он к Кирсанову.

— Сергей. Сергей Дмитриевич.

Летчики начали подходить, знакомиться. Кирсанову сразу запомнился Вадим Бродов — в его аккуратной, крепко сбитой фигуре угадывалась недюжинная сила. Лицо спокойное, строгое. На вид ему можно было дать лет тридцать пять. Был он светловолос, с короткой жиденькой прической. Из-под бесцветных бровей внимательно смотрели серые спокойные глаза. Кирсанов именно таким и представлял себе настоящего летчика-испытателя.

Зато Петр Ильчук, со своим мягким украинским выговором, толстенький, кругленький увалень, был полнейшей противоположностью Бродову.

Иван Ступин показался Кирсанову человеком франтоватым и знающим себе цену, не в пример остальным. Держа в левой руке кий, он назвался и сразу же отошел к бильярдному столу, не проявив к новичку ни малейшего интереса.

— Первый класс давно получил? — спросил Бродов.

— Год назад.

— Недурно. В нашем деле нужны пилоты с опытом. Здесь не строевая часть — перерывы в полетах бывают значительные.

— Да, — подтвердил Гранин, — такое случается.

Кирсанов насторожился:

— А почему?

— Производство, — развел руками Гранин. — Пока самолет построят и доведут до ума, иной раз столько намаются! Вот и получается…

— А мы в это время глаз на бильярде набиваем, — обронил Ступин.

— Ты, Иван, наговоришь. Допустим, и чертежики посматриваем, и описания почитываем. Семью привез?

— Я не женат.

— Да? — Бродов обернулся и весело крикнул: — Ваня, твоего полку прибыло!

Ступин, тщательно выцеливая шар и не поднимая головы, пробормотал!

— Пускай не беспокоится, культмассовыми мероприятиями обеспечу.

— Знаем твои мероприятия, — ухмыльнулся Ильчук.

Все засмеялись.

— Гриня, сгоняем партийку? — предложил Гранину Ильчук.

— Ты, Петро, опять проиграешь.

— Не кажи гоп…

О Кирсанове забыли. Предоставленный самому себе, он стал не спеша осматриваться. Здесь находились испытатели, люди, с которыми ему, Кирсанову, доведется вместе работать, размышлять, спорить. Кто-то из них станет другом, кто-то соперником в тех или иных вопросах, взглядах, но всех их, несомненно, будет объединять одно общее дело, ради которого они, в сущности разные по привычкам, характеру люди, собрались здесь, на летно-испытательной станции авиационного завода.

Кирсанов проследил за тем, как Ступин классическим ударом вогнал шар в лузу, и переключился на шахматы. Ход игры мало интересовал Сергея в данный момент. Он наблюдал за поведением игроков, особенно за Граниным. Большие волосатые руки Гранина («Ну и лопасти!») покойно лежали по обе стороны шахматного столика. Медью отливали жесткие волосы.

— Сливай воду! — торжествующе воскликнул Ильчук и нарочито медленно снял ладью с доски.

— Мат, — пробасил в ответ Гранин.

Ильчук дернулся и недоверчиво уставился на шахматную доску. Убедившись в справедливости заявления соперника, досадливо скривил рот и поднялся.

— Петенька, опять? — невинно, с тонкой издевкой спросил Бродов.

— Петро, смотри бодро! — хлопнул Ильчука по плечу Гранин и тут вспомнил о Кирсанове: — Пойдем к шефу. Надо же представиться.

В соседней комнате за широким письменным столом сидел худощавый человек и что-то писал. Перед ним лежали пухлые папки, папиросы, спички; пепельница, сделанная из авиационного снаряда, была полна окурков. К губе инженера прилипла потухшая папироска, и он, казалось, забыл о ней. Мельком взглянув на вошедших и не переставая писать, пожаловался Гранину:

— Совсем, Григорий Константинович, закопался в бумагах. На каждый новый самолет целые тома приходятся.

— А я вам нового летчика привел, — сказал Гранин.

— Уже слышал. — Он привстал и протянул Кирсанову руку. — Валентин Дмитриевич Крученый. С вашим личным делом ознакомился только что.

Голос у Крученого был хрипловатый, прокуренный, казалось, и сам он весь пропитан табачным дымом.

— Когда прибыли?

— Сегодня утром.

— Где остановились?

— В гостинице.

— А мы для вас приготовили квартиру. Двухкомнатную. Летчиков мы, слава богу, не обижаем. Сегодня же можете вселяться. Семья большая?

— Я один.

— Да? — Крученый вонзил в Кирсанова изучающий взгляд.

— Ничего, Валентин Дмитриевич, — пророкотал Гранин, — невест на заводе хватает, подыщем.

— Погодите, товарищ Кирсанов. Помнится, в вашем личном деле было сказано, что вы человек женатый.

— Был… — с неохотой ответил Кирсанов.

— Гм… — Крученый озадаченно покрутил головой и стал ходить по комнате. — Впрочем, это обстоятельство меняет все дело. Придется квартиру, предназначенную вам, отдать ведущему инженеру по испытаниям: у него двое детей. А вы поселитесь в его квартиру, однокомнатную.

— Мне, знаете, все равно. — Кирсанов пожал плечами. — Я ведь и в гостинице мог бы остаться.

— Ну нет! Там вечное столпотворение. Не отдохнуть…

— Разрешите? — В комнату не вошел, а влетел высокий, цыганисто-смуглый человек в синем комбинезоне. — Валентин Дмитриевич, ноль восьмая готова! — запыхавшись, с порога крикнул он.

— Как? Уже? Ну и механик, ну и виртуоз ты, Катко! — восхитился Крученый. — Давай-ка сюда дело машины, посмотрим.

Крученый извинился перед испытателями и принялся листать бумаги. Иногда он вскидывал голову и что-то вполголоса спрашивал у Катко. Наконец он захлопнул папку и обратился к Гранину:

— Кто будет поднимать ноль восьмую?

— Как всегда: впереди командир на лихом коне.

— Добро, лети! Задание прежнее.

Гранин достал из железного сейфа пистолет, полетную карту, наколенную планшетку и неторопливо направился к выходу.

— Все машины как машины, — сердито сказал Крученый, — а у этой сплошные капризы. Трудный характер: то генератор забарахлит, то радио откажет, то еще что-нибудь. Много дефектов, и пока еще их все повытряхнешь! Ведь в строй полуфабрикат не отправишь. Верно, Сергей Дмитриевич?

Кирсанов смутился: он привык к иной форме обращения — по званию, а тут к нему обратились по имени и отчеству.

— Безусловно, — сказал он. — Мне командир полка на прощание так и говорил: «Испытывая, не забывай о строевых летчиках, которым после тебя летать». И я так думаю: качество — главное!

— Трудно. — Крученый закурил очередную папиросу, с грустной иронией продолжал: — Где те добрые старые времена! Фанерная этажерка, впереди — винт. «Чих-пых» — полете-ел!.. А сейчас попридумали люди такое, что порой и сами не разберутся, что к чему. С иным дефектом неделями возишься, комиссию за комиссией созываешь. Притащишься домой, пересчитаешь ребятишек — все ли тут, а утром чуть свет опять в работу! Вам, летунам, конечно, проще, если, разумеется, в воздухе все в порядке. — Не докурив, сунул папиросу в пепельницу, подошел к окну.

Кирсанов из-за его плеча увидел внизу Гранина. Уже в летном снаряжении — в высотном скафандре, в молочно-белом гермошлеме, в черных перчатках, — он напоминал средневекового рыцаря. Летчик-испытатель садился в автобус, дежуривший на площадке перед зданием.

Машина тут же покатила к расчехленному серебристому истребителю. Из окна было видно, как испытатель степенно ходил вокруг самолета; тот стоял с длинным хищным носом и острыми короткими крылышками. Вот Гранин взялся за стремянку, приставленную к левому борту, что-то сказал механику — Кирсанов узнал в нем долговязого Катко — и полез в кабину. Теперь оттуда была видна лишь каска гермошлема, а над нею — фигура механика, помогавшего летчику привязываться.

В полку за какие-то считанные минуты пилот успевает занять первую готовность, запустить двигатель и взлететь. А здесь — настоящий церемониал. И в полет испытателя провожает целая свита авиаспециалистов. Все это на первых порах показалось Кирсанову странным.

Зашумела турбина, и мощный грохот, такой, как при обвале в, горах, заполнил все кругом. Задрожали стекла в оконных переплетах. Сильнее заколотилось сердце у Кирсанова: сейчас пойдет на взлет!

Самолет, удерживаемый тормозами, опустил нос и стал похож на разгневанное чудовище с поджарым, отливающим серебром телом. Оно яростно изрыгало из клокочущего чрева раскаленные газы. А в кабине под прозрачным колпаком спокойно сидел человек. Вот он отпустил тормоза, машина рванулась вперед, набирая скорость, и, отделившись от земли, взметнулась вверх.

— Да-а, это машина! — прошептал Кирсанов.

…Не прошло и получаса, Гранин вернулся. Он успел снять с себя высотное снаряжение и переодеться в обычную форму — кожанку, брюки, рубашку с галстуком. Выглядел он совсем буднично — словно не летал вовсе, а лишь слегка прогулялся по улице и от жары немного вспотел, и потому его редкие рыжеватые волосы прилипли ко лбу.

— Как дела, Григорий Константинович? — поднялся навстречу Крученый.

— То же самое, — хмуро сообщил Гранин.

— М-да, — разочарованно вздохнул, Крученый и выразительно посмотрел на застывшего смуглолицего механика: — Понял, Катко? Дефект сам по себе не исчезает. Искать надо.

Люди удрученно молчали, и Кирсанов догадался, что с этой машиной дело у них давно не ладится.

— На прикол?

— На прикол.

— Охо-хо… опять двадцать пять. Зверь — не самолет! Сколько нервов съел, а все не насытится.

Специалисты нехотя расходились. Крученый достал из сейфа рулон бумаги, расстелил его прямо на полу. Схема.

— Будем каждый участок прощупывать.

Гранин тронул Кирсанова за плечо:

— Пойдемте, Сергей Дмитриевич, не будем мешать инженерам. У этой машины скверный характер. Характер ей дали люди, а теперь вот сами не знают, как с ним сладить.

Весь остаток дня Гранин водил Кирсанова по отделам и цехам завода, бегло знакомил его с особенностями работы, вводил в курс дела. У Сергея ныли ноги, во всем теле чувствовалась усталость: сказывались и дорога, и смена впечатлений, но Кирсанову хотелось узнать все сразу, и он старался не показывать усталости.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал Гранин, когда они вернулись в летный зал. — Потом сам походишь по цехам, приглядишься. Это нелишне.

Он глянул во двор и, точно собираясь спрыгнуть со второго этажа, неожиданно быстро перевесился через подоконник:

— Петро, до дыр протрешь!

Возле черной «Волги» с тряпкой в руке возился Ильчук. На остроту товарища он и ухом не повел.

— Айда, ребята, вниз! — махнул Гранин летчикам и первым выскочил в коридор. Испытатели повысыпали вслед за ним.

Заслышав за спиной шумную ватагу, Ильчук медленно разогнулся и осклабился, довольный:

— Помочь решили?

— Да! С такой физиомордией только помощи и просить! — хохотнул Бродов.

— Танки на передовой останавливать…

Бродов картинно облокотился на крыло автомобиля, чем вызвал трогательную заботу хозяина машины.

— Осторожно, Вадим, куртку испачкаешь.

— Ничего, она у меня кожаная, — будто бы не замечая истинной причины беспокойства Ильчука, беспечно ответил Бродов, отлично знавший, как ревниво оберегает тот свое сокровище от малейшей царапинки.

— Вадим, смотри, от твоего локтя уже вмятина, — подзадорил Ступин.

— Ладно, вы, дистрофики, хотите ехать — забрасываетесь в машину вместе со своими потрохами! — Ильчук решительно распахнул дверцу.

— Вот это мужской разговор!

— А бочку на ходу не скрутишь?

— Ахтунг, ахтунг, за рулем — Ильчук!

Испытатели шумно втиснулись в машину и покатили за пределы завода.

— Давай-ка, Петро, покажем Сергею город, — предложил Бродов.

Гранин забеспокоился:

— Только далеко не увози, дома ждут.

— Урок пения? — невинно осведомился Бродов.

Прошелестел сдержанный смешок. Кирсанов тоже невольно улыбнулся, хотя не знал, что за Граниным водится маленькая слабость: любил по вечерам попеть с женой задушевные русские песни.

— Яз-вы-ы! — добродушно пробасил Гранин.

«Волга» вырвалась на широкий проспект и понеслась, прижимаясь к осевой линии улицы, обгоняя автомашины одну за другой.

— Петенька, не забывай: шоссе — не космос. Рекорды можешь потом ставить, когда с тобой нас не будет, — мягко посоветовал Бродов.

— Присоединяюсь к мнению Вадима.

— Да и Сергей ничего рассмотреть не успеет.

Друзья знали упрямый характер своего коллеги и действовали в обход. Ильчук внял общему мнению:

— Трепещете, да? Ладно уж, поедем потише.

Он сбавил скорость, свернул на тихую, с односторонним движением улочку.

— От автоинспекции подальше?

— Два прокола на талоне — не шутка, — летчики опять принялись донимать Ильчука.

— Будьте спокойны, третьего не будет, — заверил он.

— Ишь ты! Слово волшебное знаешь?

— Слово не слово, а средство нашел.

— Поделись, а? Глядишь, и нам на будущее сгодится. Не всю же жизнь ходить пешком будем, чай, в очереди на машину тоже стоим.

— Так и быть. Что с вами поделаешь! Придется рассказать, — согласился Ильчук. — Еду я позавчера в «Спорттовары» за кедами. Останавливает меня старшина: «Ваши права!» — «Пожалуйста». Сую ему корочки, а сам спокоен, как Гриня после обеда…

— Прошу без намеков.

— Изучает, значит, инспектор мои права, а я даже не смотрю на него. На душе, конечно, кошки скребут: мало ли к чему придраться можно? Но все обошлось. Возвращает он мне права, вежливый такой, еще и козырнул да вдобавок спасибо сказал. Диво мне было слышать это от инспектора, ведь они нашего брата автолюбителя не жалуют. Подъехал я к магазину, выстоял длинную очередь в кассу, сунулся за деньгами (они у меня в корочках лежали), а того червончика… тю-тю, Митькой звали! И вот тут-то меня и осенило, почему он такой вежливый был. Посчитал, что я ему взятку сунул. Теперь всегда буду червончик в корочке возить.

— За взятки-то, промежду прочим, кое-что полагается. Ведь не все инспектора такие шустрые, как тот.

— На поруки возьмете. Кто вас катать без меня будет?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кирсанов ни разу в жизни не бывал в цехах авиазавода и только по книгам и фильмам представлял это сложное производство. Он был просто ошеломлен, когда увидел все это наяву, в день знакомства с Граниным. Теперь он снова пришел на завод, чтобы узнать его поближе.

Высокий просторный цех с металлическими перекрытиями под застекленной крышей был залит солнечным светом, льющимся сверху. Стапеля, эстакады, стеллажи, какие-то листы из дюраля, среди которых черными змеями пролегали шланги, идущие от стальных баллонов со сжатым воздухом, казались на первый взгляд бессистемным нагромождением: так все было переплетено, перепутано. Звонко, приумноженные эхом, визжат электросверла, дробными пулеметными очередями стучат пневматические молотки. В этом визге и грохоте человеческого голоса не услыхать.

Кирсанов беспомощно потоптался у входа, но уйти из цеха уже не мог. Самолет, как и всякая машина, начинается в тиши конструкторских бюро на кульманах, и лишь здесь, в цехах, осуществляется претворение инженерной мысли в реальный, огромный воздушный корабль.

Осторожно переступая через шланги и наклоняясь под многочисленными проводами и стропами, свисающими со станины, он подошел к маленькой девушке в черном форменном халатике, с наушниками на голове. Большой лист дюралюминия, закрепленный на попа, не привлек его внимания. Он заметил в тонких хрупких руках девушки металлическую болванку и заинтересовался, для какой цели она у нее.

Девушка мельком глянула на летчика и занялась своим делом. Подставив болванку к заклепке, она кивнула напарнице, женщине постарше и тоже в наушниках, стоявшей по другую сторону листа, и в ту же секунду резкий дробный стук ударил Кирсанову в уши. Он даже отпрянул — так это произошло неожиданно. А руки девушки, такие маленькие и нежные, вибрировали, но упорно пружинили и выстаивали до окончания пулеметной очереди.

— Все! Пошли дальше! — крикнула женщина.

Девушка снова коротко обожгла Кирсанова огнем неулыбчивых глаз и отвернулась.

Кирсанов почувствовал неловкость, отошел и лишь тут понял: то, что он принял за обыкновенный лист металла, теперь издали походило на полутрапецию, сужающуюся по краям, — крыло самолета в плане, только в изначальной форме. Заготовка. А настоящее крыло, начиненное всем необходимым, увидел дальше, в глубине цеха. Кирсанов поспешил туда.

Плоскость в собранном виде покоилась на тонких козелках, раскинувшись на многие квадратные метры, и вся была облеплена людьми. Люди копошились и внизу, и по сторонам, и сидели даже на самой плоскости на корточках над чертежами, длинными, как простыни. Они что-то замеряли, сверлили, о чем-то спорили.

Всякий раз, когда Кирсанов видел самолет в «обнаженном виде» — не монолитную стрелу, всю прилизанную, пригнанную, готовую к немедленному действию, а расстыкованный, весь разлюченный, когда глазу представала вся «требуха», до этого тщательно скрытая под металлической обшивкой, — его охватывало непонятное беспокойство. Чего тут только не было! Тысячи проводников — белых, желтых, красных, ядовито-синих, — винтики, коробки тяги, целые агрегаты и разнообразные механизмы.

Глядя теперь на людей, он думал, что невозможно по виду определить, кто из них просто рабочий, а кто инженер. По-своему сложен и ответствен труд каждого из них. В самолетостроении кроме высокой квалификации человек должен обладать еще и высоким чувством нравственной ответственности за свой участок, справедливо считая его самым главным, ибо в авиации нет мелочей. Летчик, который поднимается на такой вот машине, нафаршированной тысячами деталей, полагается на строителей, вверяет им свою жизнь, потому что отказ любой детали может послужить причиной аварии и даже гибели.

Размышляя таким образом, Кирсанов встретился взглядом с полным солидным мужчиной. Крупный мясистый подбородок, лысеющая голова, холеные щеки. Что-то знакомое почудилось ему в облике этого человека.

— Таранец? — удивленно воскликнул Кирсанов.

— Он самый. — Лицо человека расползлось в благодушнейшей улыбке. — А тебя никак припомнить не могу. Вот где-то встречались, а где?

— Здрасьте! Лейтенанта Кирсанова забыли? Я на вашем самолете летал когда-то.

Таранец просиял:

— Пошли на улицу, поговорим. Здесь как на фронте — сплошная канонада.

Оглушительный ревун перекрыл все звуки. Кирсанов увидел прямо над собой самолет: он раскачивался из стороны в сторону, растопырив крылья и колеса, а медленно плывущий под потолком кран крепко удерживал на весу эту многотонную махину.

Когда вышли на улицу, Таранец шутливо ткнул Кирсанова в бок пухлым кулаком:

— Вот здоровя́ка стал, не узнать! Тогда был в кости вроде поуже.

— Тоже, вспомнили! Целая вечность прошла.

— Сколько же тебе тогда было?

— Салажонок…

— Зато теперь… Ну ясно, подрос, конечно. Наука доказывает, что человек растет вверх до двадцати пяти. А к сорока годам фюзеляж разрастается. — Таранец выразительно похлопал себя по животу, — Так вот где довелось свидеться — на авиационном заводе. Теперь-то, кажется, припомнил тебя. Как там в полку? Все батя заправляет? Алимов? Я ведь, как демобилизовался, ничего не знаю про свой полк.

— Он.

— Беспокойный мужик. Правильный. А ты какими судьбами здесь?

— На испытательную работу перевели.

— К нам на завод?

— На завод.

— Повезло тебе. Завидная у тебя судьба! Ис-пы-та-тель! — Он поднял вверх палец и многозначительно помолчал.

Кирсанов рассмеялся:

— Пока я никто. С нуля начинаю.

— Не скажи. Армия, брат, многое дает. Выкроится свободное время — заходи. Хоть домой, хоть в отдел. Я сейчас инженер в серийно-конструкторском отделе. Вся моя сознательная жизнь среди чертежей протекает, — пошутил Таранец. — Так я жду. Кстати, здесь меня зовут не как в армии — старший лейтенант Таранец, а по имени — Аркадий Семенович. Если что понадобится — заскакивай. На заводе моя постоянная прописка — серийно-конструкторский отдел. Домашний адрес — Лермонтова, восемнадцать. А самолетик, скажу по совести, сила! Удачная конструкция! Сложноват, правда, но это, сам понимаешь, удел современной техники. Автоматика, электроника — без этого нельзя. Так ты забегай, не зазнавайся, — напомнил на прощание бывший техник.

Целыми днями Кирсанов просиживал в штурманском классе. Здесь было удобно. За окном в скверике шелестели листья. Под их неумолчный шепот вспоминались далекие-далекие дни. Безотцовское детство протекало в послевоенные годы. Не его одного — многих сверстников постигла такая же судьба. Он родился в первый год войны и никогда не видел своего отца. Зато по бесчисленным рассказам матери, по фотографиям Сергей так отчетливо представлял себе этого близкого и дорогого человека, что, произойди чудо и воскресни его отец, он, казалось, из тысячи узнал бы его — большого, сильного, с доброй улыбкой. Он привык без отца и все-таки тосковал по нему. Особенно часто вспоминал о нем после рассказа генерала Лопатина.

Еще в школе Сергей увлекался самолетами, поступил в аэроклуб. Полеты настолько занимали его, что он грезил ими днем и ночью и даже стал отставать в школе. Об этом узнали в аэроклубе, пригрозили: «Отчислим». Он осунулся, вытянулся, нагоняя упущенное, — и все пришло в норму. А когда перед Сергеем, как и перед другими выпускниками школы, встал вопрос, кем быть, — у него колебаний не было: военным летчиком! Но судьба уже приготовила ему первый сюрприз. На медицинской комиссии у него закружилась голова. Очевидно, перезанимался. Врачи дали неумолимое заключение: к летной работе не годен… Тогда он лишь ненадолго отступил, но мечту об авиации не оставил.

Школьные друзья незлобно подтрунивали над ним: «Рожденный ползать — летать не может». А Сергей упорно тренировал свои вестибулярный аппарат, усиленно занимался плаванием, бегом, прыгал с вышки в воду. Проверял себя на выносливость.

«Рожденный ползать сможет и летать», — твердил он себе, когда отчаяние охватывало его и скручивало волю.

А через год — снова медкомиссия. На этот раз у врачей сомнений не было: годен.

…Открылась дверь штурманского класса, на пороге стоял Гранин.

— Занимаешься?

— Да нет, задумался, Григорий Константинович.

Гранин понял его по-своему:

— Теперь уж недолго осталось ждать. Мы тут составили для тебя программу ввода в строй. На теорию нажимай. В помощь приставили Мухина, ведущего инженера по летным испытаниям, двигателиста Борисова, прибориста Ботаева и самолетчика Степанова. Много? Зато быстрей освоишься. А если что, обращайся к любому. Никто не откажет. Ты в кабине сидел?

— Нет.

— Тогда пойдем.

На стоянке было несколько машин, готовых к вылету. Гранин облюбовал ближайшую.

— Петрович, — обратился он к человеку, который закрывал двигательный лючок, — открой-ка нам фонарь.

Вжиться в кабину — это значит отрешиться от ощущения, что ты гость. Кабина — это тот же кабинет, но сокращенный до минимума, в котором тебе работать на непостижимых скоростях и высотах. Герметически закрытая в полете, она имеет свой микроклимат, в ней поддерживаются определенные температура и давление, которые необходимы для нормальной жизнедеятельности летчика. Специальные автоматы делают все возможное, чтобы обеспечить человеку «земное» чувство в безжизненных мертвенно-холодных небесных прериях. А бесстрастные приборы четко фиксируют полет.

Вжиться — это значит привыкнуть, отрепетировать на земле до малейших тонкостей свои действия в полете. В современном самолете кабина настолько насыщена приборами, автоматами, выключателями, кнопками, указателями, лампочками, всевозможными рычагами и агрегатами, что на «свежего» человека это производит гнетущее впечатление.

Армейская жизнь выработала в Кирсанове сдержанность, и он, конечно, постарался не подать виду, что ошеломлен обилием незнакомого оборудования в кабине, но от внимательного взгляда Гранина не укрылось, с какой растерянностью озирался Кирсанов, усевшись в кресле.

— Что, Сергей, никак, заблудился?

— Темный лес, — сознался Кирсанов.

— Поначалу и мне так казалось, а если по-настоящему приглядеться… Какой это прибор? — спросил Гранин.

Кирсанов задумался. Раньше ему не приходилось видеть эту небольшую коробочку с цифрами рядом с часами.

— Счетчик дальности. Показывает удаление от привода. А это?

— Акселерометр, перегрузки показывает.

— Точно. Некоторые приборы здесь совмещены, поэтому их сразу и не узнаешь.

Внимание Кирсанова привлекло электрическое табло, затененное светофильтром.

— Здесь лампочки автоматики, — пояснил Гранин. — Компрессор на нашем двигателе имеет сложную механизацию — она автоматизировала. Кстати, с автоматикой компрессора у нас не совсем ладится. Чем вещь сложнее, тем больше вероятность отказов. Как ты находишь кабину в общем?

Кирсанов не ожидал такого вопроса.

— Мне пока трудно судить…

— Я в том смысле, удобно ли летчику работать с арматурой.

Кирсанов осторожно подвигал руками, наклонился вправо, влево и посмотрел в лобовое бронестекло.

— Думаю, обзор затруднен из-за прицела, и вообще тесновато здесь.

— Ну, правильно, — удовлетворенно сказал Гранин. — Об этом мы говорили макетной комиссии. Габариты кабины должны обеспечивать удобный вход и выход из кабины. И еще с чем тебе придется столкнуться — это с разбросанностью некоторых приборов. Согласно основным техническим требованиям ВВС они должны быть сведены по группам — для простоты работы летчика. Например, пилотажно-навигационные приборы — в центральной части приборной доски, контроль за двигателем и топливной системой — в правой. Кнопки спецоборудования объединены в щитки и пульты.

— Отчего же тогда отклонения от требований? — спросил Кирсанов.

— Причин много. Главная, пожалуй, в трудностях монтажного характера. С этим мы и бьемся.

Дней через двадцать Кирсанов сдал зачеты по знанию материальной части самолета, но и после этого продолжал использовать каждый свободный час для тренировки в кабине. Надо до автоматизма отработать свои действия. До разумного автоматизма… Он закрывал глаза, называл прибор и пытался на ощупь отыскать его, как когда-то учили и требовали в строевой части. И постепенно кабина становилась доступной и понятной.

Остался главный зачет — первый самостоятельный вылет. Кабина одноместная, за спиной нет опытного дяди, который тебе подсказал бы, помог, а если надо, то и вмешался бы в критическую минуту. Один, ты один должен все сделать, опираясь на опыт своих прежних полетов на других самолетах.

— Ничего страшного, — успокаивал Ильчук. — Мы ведь тоже так начинали. Принцип тот же: ручку на сэбе — самолет вверх, ручку от сэбе — самолет вниз.

— Спасибо за совет, — усмехнулся Кирсанов.

Гранин положил ему на плечо тяжелую руку.

— Говорят, если кажется, что идешь на подвиг, лучше не лети: значит, морально не готов. Представь себе, что это самый обычный полет.

— Что вы, Григорий Константинович, я совсем спокоен.

Утро рабочего дня начиналось, как обычно, с кабинета врача.

Вера Павловна, та самая брюнетка со строгими красивыми глазами, что встретилась Кирсанову в первый день у здания ЛИСа, по обыкновению вначале справилась о самочувствии, угостила летчиков витаминами и принялась измерять у них пульс и кровяное давление. На Кирсанове задержала пытливый взгляд:

— Говорят, вы сегодня первый раз на новом самолете вылетаете?

— Так точно, — подмигнул Кирсанов.

Вера Павловна нахмурилась и сказала:

— Давление и пульс в норме.

— Он всю ночь успокоительные таблетки глотал, — усмехаясь, сказал Ильчук.

— И дыхание задержал, когда вы считали.

— Проверьте его еще разок, — шутили летчики.

— Кстати, Сергей грозился килограмм шоколадных конфет преподнести нашему милому доктору. С него причитается, Вера Павловна, в честь первого вылета.

Вера Павловна сдержанно улыбалась одними губами.

— Вы их не слушайте, Кирсанов. Они наговорят, — сказала она.

Над стартовым командным пунктом взвился пестрый авиационный флаг. Две зеленые ракеты, одна за другой, сухо вспороли свежий утренний воздух. Утробно заурчал турбостартер, с трудом раскручивая турбину двигателя, и вот уже оглушающий гул поглотил голоса людей.

Над Кирсановым — крупная голова Гранина. Он что-то кричит, но из-за адского шума ничего не слышно, и Кирсанову остается только догадываться о смысле последних напутствий. В поле зрения — долговязый механик, тот, что похож на цыгана. Он приготовился выбросить вперед руку — «Выруливать разрешаю!» — и ждет того момента, когда старший летчик-испытатель закончит свои последние ЦУ — ценные указания.

— Ясно? — побагровев от натуги, кричит Гранин Кирсанову и, когда тот кивает головой, шутливо толкает его в плечо: «Не робей!»

Кирсанов закрывается, проверяет замки фонаря и потихоньку страгивает машину с места. Самолет выруливает на узкую бетонированную дорожку очень медленно и неуклюже, похожий на большую рыбу, выброшенную на берег.

Сидеть в кабине непривычно высоко, глаза разбегаются по стрелкам приборов, и сердце бьется тревожно, гулко. Кажется, что это турбинный гул проникает в самое его нутро, и Кирсанов чувствует себя инородным телом, случайно попавшим в грохочущий самолет, извергающий раскаленный газ и пламя. На развороте с рулежной дорожки на взлетную полосу самолет бунтует и никак не хочет подчиниться летчику. Кирсанов стискивает зубы и что есть силы давит на гашетку тормозов. По спине течет противный холодный пот.

«Позор, вырулить не могу!» — ругает он себя. Кирсанову представляется, что его неумелые действия видят все, улыбаются, и от этой мысли становится так стыдно, что хоть сквозь землю проваливайся. Он отпускает гашетку и, когда самолет снова страгивается с места и набирает незначительную скорость, резко дает ногу и зажимает тормоза.

Самолет клюнул носом, однако успел развернуться. Кое-как добравшись до линии старта, обозначенной белой поперечной полосой, Кирсанов окончательно изошел потом. Теперь он боялся одного: вдруг руководитель полетов сочтет это за нерешительность и даст команду заруливать обратно? Чтобы обезопасить себя, он незамедлительно вывел полные обороты, проверил автоматику двигателя и, вложив в голос как можно больше «металла», доложил:

— К взлету готов.

— Взлетайте, — последовала короткая команда.

Машина грохотала в неуемной дрожи, точно вот-вот готова была разлететься вдребезги.

Кирсанов отпустил тормоза… Как бы не поверив в предоставленную ей свободу, машина вначале медленно, очень медленно сдвинулась с места и, окончательно убедившись, что ее никто не держит, что она свободна, свободна, свободна, понеслась, набирая бешеными темпами скорость! И вот уже плавно провалилась, вниз земля и поплыла под самолетом, покоренная и притихшая. Она плыла все медленнее, и уже не ревела разъяренным зверем умиротворенная турбина. Сердце тоже пришло в норму. Исчезло ощущение чужеродности в этом необычном самолете; Кирсанов наконец почувствовал, что он летчик, умелый летчик, что ему удалось укротить буйство машины и превратить ее в послушную исполнительницу своей воли.

Видимость была отличной в это чистое утро, небо поражало своей профильтрованной голубизной. Далеко-далеко, до самого горизонта, протянулись горы, покрытые зеленым плюшем леса. Сверху они казались холмами. Река делала плавный поворот за городом. Белокаменный город был разбит на ровные квадраты кварталов, посреди которых курчавились скверы и палисадники. Безраздельно властвовало в бездонной глубине неба огромное слепящее солнце, и от этого весь видимый мир лесов, лугов, цветов и красок казался безграничным аквариумом, в котором так легко и приятно было плавать.

Кирсанов накренял машину влево, вправо — она подчинялась чутко и настороженно, как девушка, тонко чувствующая партнера и безошибочно предугадывающая все его движения во время танца.

Да, машина умная. На земле она кажется страшной, хищной, а в небе послушна. Однако пора заходить на посадку. Время истекло. Сделано пять больших кругов над аэродромом.

— На сегодня хватит, — сказал на земле Гранин и протянул Кирсанову руку: — Поздравляю с первым вылетом!

— Еще бы разок не мешало, — просительно улыбнулся Кирсанов.

Он сбегал в буфет, купил коробку самых дорогих конфет и поспешил в медпункт.

— Вера Павловна, это вам.

— Что вы, не выдумывайте! — смущенно запротестовала она.

— Нет, нет, это вылетные. Такова традиция. Женщинам — конфеты, мужчинам — коньяк.

— Ну, раз уж традиция… Спасибо. Не страшно было? Я слышала, что самое опасное — это посадка.

— Ничего, жить захочешь — сядешь.

— Не пойму я все-таки психологию летчика, — сказала Вера Павловна. — Сколько случаев, а они хоть бы что…

— А я не пойму психологию врача. Возиться с трупами, в крови, бр-р!..

— Привычка. Когда я первый раз вошла в анатомичку, то чуть сознание не потеряла. Хотела сбежать из института, а потом, как видите, свыклась. Да вы садитесь. Или нам на полеты?

Вера Павловна ловка раскрыла коробку своими тонкими белыми пальцами, протянула ее Кирсанову:

— Угощайтесь, Кирсанов.

— Спасибо, Крицкая.

— О, вы обиделись? Извините, у меня привычка называть всех по фамилии. Еще студенческая.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кирсанов задержался в летном отделе. Служебное время уже истекло, торопиться было некуда — дома никто не ждет, он еще разок внимательно, для прочного утверждения в памяти, перечитывал статью известного ученого по аэродинамике о новом, еще мало изученном явлении — инерционном самовращении самолета. Сергей так и не смог разобраться в этом явлении до конца, но смутно представлял, что это или штопорное состояние, или бочки, описываемые самолетом с очень большой угловой скоростью, во время которых летчик и конструкция машины испытывают весьма значительные переменные перегрузки, плюсовые и минусовые. Проявляется инерционное самовращение на сверхзвуковых самолетах. В последнее время некоторые испытатели попадали в подобную ситуацию, которая ничего приятного не предвещала, и выходили победителями только благодаря мастерству и находчивости.

…Возле здания ЛИСа Кирсанов увидел летчиков.

— Долго задерживаешься, — сказал, как всегда мрачноватый, Ступин.

Они двинулись плотным табунком, переговариваясь на ходу. Кирсанов понял, что у них принято возвращаться с завода вместе, поэтому его и ждали. Было приятно, что его «приняли» в новом коллективе. Так, вероятно, бывает у людей, чья профессия связана с риском. Опасная работа делает их людьми большого и щедрого сердца.

Сергей понимал, ему еще предстоит на деле доказать, что они не ошиблись в нем. Попасть бы в это самое инерционное самовращение и вывести машину в горизонтальный полет, а затем на земле рассказать! Он даже представил себе, как это будет.

Он вспомнил, как однажды в полку, после посадки, у него отказали тормоза. Самолет катился и катился, и никак не удавалось погасить его инерцию. Вот уже и бетонированная полоса кончилась, осталось позади укатанное приаэродромное поле, а впереди — желтое море пшеницы. Запрыгал самолет на неровностях земли и наконец остановился. Когда машину доставили на стоянку и осмотрели, никаких повреждений не обнаружили. Зато нашли такое, отчего за животы похватались: из входного сопла извлекли почти мешок отборного обмолоченного зерна. Юмористы потом не раз острили, что он, Кирсанов, показал пример, как можно применять в мирных целях военную авиацию в народном хозяйстве.

Наконец прибыл багаж. Помогать Кирсанову пришли все летчики, кроме Гранина, которого после работы задержал старший представитель заказчика Коваленко. Собственно, вещей у Кирсанова оказалось немного: кресло-кровать, два чемодана, узел да ящик, набитый книгами. Перенести их на третий этаж оказалось делом нескольких минут. Установили кресло-кровать, помогли прибить на стену ковер, распаковали ящик с книгами.

Кирсанов распахнул окно — открылся довольно привлекательный вид на обрывистые кручи противоположного берега и удивительной синевы речные заливы. Чуть ближе выделялось зеленое море садов, среди которых, словно осколки фарфора, были разбросаны выбеленные домишки. На миг ему припомнился полковой городок, затерянный среди диких сопок. Там были потемневшие деревянные дома, невзрачный клуб офицеров. Об удобствах не шло и речи. Воду привозили раз в три дня, приходилось запасаться ею впрок, набирая в кадки, корыта, ведра. Зимой уйму времени отнимали дрова, возня с печками…

— Щоб в хате пахло мужиками, закуривай, хлопцы! — выкинул лозунг Ильчук и достал папиросы.

Отпраздновать новоселье для мужчин проще простого. Быстро нарезали и сложили горкой на ящике из-под книг хлеб, ветчину, сыр. Откупорили бутылки, расселись кто на чем. Не успели поднять наполненные стаканы, как явился Гранин.

— Негоже без начальства новоселье справлять! — прямо с порога загремел он.

— Во! Ты в аккурат к первому тосту подоспел, — поднялся Бродов. — Скажи что-нибудь.

— Отчего ж не сказать? Скажу, — принимая стакан, прогудел Гранин. — Во-первых, поздравляю тебя, Сергеи, с квартирой, а во-вторых, давай чокнемся и выпьем за нашу крепкую летную дружбу!

Кирсанов чувствовал, что с ним, самым молодым из них, летчики обращались по-дружески, ровно, без намека на превосходство.

Потом они вместе шли по вечернему городу. Выбрали улицу поглуше, поспокойнее, чтобы никто не помешал их душевному разговору и прогулке.

Было тепло. Каменные громады домов отбрасывали на спутников желтоватый свет бодрствующих окон.

— Петро, иди-ка домой, — посоветовал Ильчуку Гранин. — Тебе пора.

Ильчук не обиделся, не счел себя оскорбленным. Он пожал на прощание руки друзьям и с явной неохотой свернул в свой переулок. Кирсанов не знал, почему Гранин отправил его домой, но понял: так надо. Он давно заметил, что к словам старшего летчика-испытателя прислушиваются и повинуются ему беспрекословно. Видимо, его авторитет непререкаем.

Ночное небо над городом казалось Кирсанову совсем не таким, как в далеком таежном гарнизоне, где остался полк. Там звезды сияли по ночам крупные и яркие, точно омытые росой. И воздух был чище, ядреней. Там осталось и еще что-то такое, что будет долго еще вспоминаться. Молодость?

— А давайте зайдем ко мне? — предложил вдруг Гранин. — Кофейку попьем, потолкуем…

— Нет, уже поздно.

И пилоты заторопились домой. Кирсанову некуда было спешить, и он замешкался. Гранин тут же подхватил его под руку:

— Ну, уж тебя-то я никуда не отпущу.

— А как ваша жена посмотрит на таких полуночников?

— Об этом не беспокойся.

Рослая, полная, какая-то удивительно домашняя женщина вышла из спальни и, ничуть не удивившись позднему гостю, стала накрывать на стол.

— Познакомься, мать, это наш новый товарищ.

— Ох, Гриня, — покачала головой женщина, как будто уговаривала малое дитя, — ты другого времени для знакомства не мог выбрать?

— А что? Время самое откровенное…

Голос у женщины был глубокий, певучий, а от улыбки, от движений рук веяло такой добротой, что Кирсанов подумал: она, видно, под стать мужу.

— Мать, ты бы кофейку, а? — попросил Гранин.

— Сейчас.

Обстановка в доме была самая простая — никаких безделушек, ничего лишнего, покой и простор. В углу стояло пианино. Крышка была откинута, и на подставке стояли ноты. Кирсанов подошел. Это были простенькие пьески для начинающих. Он минуту постоял, погладил клавиши пальцами, легонько нажал на них и прислушался. Звук, едва родившись, тут же растворился в воздухе. Еще одно прикосновение пальцев. Еще и еще…

Он будто боялся дать им волю. Пальцы легко скользили по клавишам, извлекая странные звуки. Они появлялись и таяли, потом постепенно стали строиться один за другим, правда еще суетясь и сталкиваясь друг с другом, но с каждым новым аккордом набирая красоту и силу.

— Ты что, учился этому? — удивленно спросил Гранин.

— Да… немножко.

— А я вот, понимаешь, даже «Чижика-пыжика» не одолею, — улыбнулся Гранин. — Сыны, чертенята, вовсю наяривают… Ты знаешь, сколько их у меня? Четверо!

— Поздравляю.

— Да ты играй, играй, — увидев, что Кирсанов поспешно закрывает крышку пианино, сказал Гранин, — они так за день набегаются, их пушкой не поднимешь.

Но Кирсанов больше не стал играть. Сжал ладонями виски — нахлынуло…

— А ты расскажи, облегчи душу, — посоветовал Гранин. — По себе знаю. Придешь иногда с испытаний зверь зверем, а посидишь за кофейком, выскажешься, и словно бы гора с плеч.

И Кирсанов, поколебавшись, будет ли интересна слушателям его невеселая история, стал рассказывать.

…Познакомился он с Маргаритой на концерте. В Ленинграде. Кирсанов проводил там свой отпуск. Случайно их места оказались рядом, и Сергей обрадовался: приятное соседство. Девушка держала в руках программу и так нервно мяла ее, что она превратилась в комок.

Кирсанов не помнил, что тогда исполняли, но ему было хорошо. Он лишь изредка поглядывал на девушку и в конце концов предложил:

— Возьмите мою программу.

— Нет, спасибо, зачем же? — смутилась девушка и положила скомканный комочек в сумку.

…На прощание она благодарно улыбнулась Сергею:

— Спасибо вам.

— За что? — искренне удивился Сергей.

— За то, что не приставали с глупыми расспросами. Музыку нужно слушать молча.

— Но, может быть, мы и еще когда-нибудь помолчим… вместе?

— Молчать лучше одному.

Но еще через два дня они снова встретились в филармонии и обрадовались, как старые знакомые.

— Значит, вы тоже любите музыку? — спросила девушка.

— Не знаю, — замялся Сергей.

— Как это «не знаю»? Музыку нельзя не любить.

После концерта они гуляли по Ленинграду. Маргарита знакомила его с городом, говорила:

— У нас в Ленинграде у каждого здания, у каждой решетки, у каждого моста своя музыка. Правда-правда… Вы только вслушайтесь. Когда идешь, скажем, по мосту лейтенанта Шмидта — один звук, а по Дворцовому — совсем другой. У памятника Петру Первому музыка широкая, грозная, просторная, а вот памятник Крылову — его мелодия веселая, мне все время смеяться хочется. А вы чему сейчас смеетесь?

— Не знаю. Просто мне весело, и все.

— Неправда, вы знаете. У вас такое решительное выражение лица…

— Профессия обязывает.

Маргарита училась в консерватории. Она узнала, что он летчик. Отпуск подходил к концу, и Кирсанову действительно нужно было на что-то решаться: за эти немногие встречи девушка показалась ему той единственной, без которой не может быть счастья…

Сергей решился и сделал Маргарите предложение. И — странное дело — она приняла его. Только сказала, что сначала ей нужно закончить консерваторию. Осталось совсем недолго — три месяца. А потом она приедет к нему в его таежный городок.

…Маргарита приехала. Устроили веселую свадьбу. Друзьям Сергея невеста тоже понравилась. Казалось, счастью не будет конца.

«Мне повезло», — думал Сергей, видя, как деятельно принялась Маргарита наводить порядок в их маленькой комнатенке. Правда, городок ей не понравился, зато мохнатые зеленые сопки, окружавшие гарнизон, острые, будто врезанные в чистое небо, приводили ее в восторг. Они часто ходили туда гулять, Маргарита с жадностью дышала чистейшим лесным воздухом, напоенным ароматом хвои, и, кажется, совсем не вспоминала о Ленинграде, о филармонии, о музыке. Она жила только им одним, только им. Но однажды Сергей узнал, что она тайком от него ищет работу. Работы по специальности в маленьком военном городке не нашлось. Стала посещать художественную самодеятельность — бросила: «Не могу!» Конечно, после Ленинграда, после концертов в филармонии…

Кирсанов понимал это и мучился: ну что, что он может дать ей взамен? Только свою любовь? Не мало ли этого? А тут еще вдобавок ко всему неустроенный быт: возня с кастрюлями, с дровами, с привозной водой… Вечное ожидание мужа с полетов, с дежурств, с тревог!

Маргарита перестала делать прически, следить за своими руками: зачем? Сергей стал замечать у жены какой-то далекий, отсутствующий взгляд.

Он занял денег у друзей и купил пианино. Никогда ему не забыть, с какой радостью и восторгом бросилась она к инструменту и стала играть. Маленькая комната наполнилась вдохновенной музыкой.

— Что это? — спросил он.

— Бетховен. «Лунная соната».

Она играла весь день и весь вечер и назавтра еще день, так что Сергей даже остался без обеда. Но он не обижался на жену, он радовался за нее. Теперь, возвращаясь с полетов, он еще издали слышал музыку — Маргарита играла талантливо, упоенно. Но однажды она сказала: «Проси перевода на запад, поближе к Ленинграду». Сергей развел руками: «Чем же я лучше? Другие служат здесь дольше моего…» «Другие…» — с грустью произнесла Маргарита и замолчала.

Месяца два спустя, когда Сергей возвратился после суточного дежурства по части, она не открыла навстречу ему дверь, не поцеловала его, как всегда раньше. У порога стоял чемодан, Маргарита была одета по-дорожному.

— Уезжаешь? — со странным, его самого удивившим спокойствием спросил Сергей.

Она не ответила.

— Ты меня любишь?

— Люблю. Но оставаться здесь больше не могу. Это измена себе…

Сергей не провожал ее. Он в оцепенении стоял у окна и смотрел, пока ее маленькая фигурка не скрылась из виду…

— Пианино я продал, оно выворачивало мне душу, — закончил свой рассказ Кирсанов.

В комнате долго стояла тишина; потом Гранин, чтобы разрядить обстановку, сказал:

— А кофе-то совсем остыл.

«Вот и бросил якорь на новом месте», — думал Кирсанов, лежа в постели. Вспомнились слова Таранца: «Завидная у тебя судьба».

Завидная… Нет, судьба здесь ни при чем. Человек сам вершитель судьбы своей. Разве стал бы он, Кирсанов, летчиком, если бы сам не стремился к этому? Если б при первой неудаче, когда был отчислен по состоянию здоровья, отказался от своей мечты? Нет, нет, он продолжал носить ее в себе, он жил ею, жил небом. А ведь все могло бы случиться не так, если бы не настойчивость, если бы не страстная борьба за свою мечту. Да, это была именно борьба! «К летной работе не годен!» Сергей чуть не задохнулся тогда от свалившегося на него горя. «Я не годен?! Неправда! Вы ошиблись! Вы знаете, что значит для меня авиация? Цель всей моей жизни!»

Напрасно он совал врачам книжечки, удостоверяющие первый разряд по гимнастике и второй — по самбо, напрасно говорил об аэроклубе, который закончил с отличием, — из-под стекляшек очков в золотой оправе поблескивали сочувствующие глаза председателя медицинской комиссии: «Понимаю, молодой человек, но у вас вестибулярный аппарат…»

Небо… Кто хоть раз вкусил упоительную прелесть взлета, когда могучая сила ускорения прижимает тебя к спинке сиденья, а серые квадраты бетонных плит превращаются в широкий поток, что лавиной мчится тебе навстречу все быстрее, быстрее, и вот уже неведомая сила вздымает тебя кверху, точно сама земля поднимает тебя на руках нежно и бережно и плавно несет над собой к солнцу, показывая, как прекрасен окружающий мир, как широки горизонты, о чем там, внизу, ты даже понятия не имел, кто хоть раз почувствовал самостоятельный взлет, — тот навсегда потерял покой.

Чудесная страна — авиация! Сколько юношей, молодых людей и людей постарше, солидных, в возрасте, прикипели всем сердцем, каждой клеточкой своей к тебе и преданно, до конца дней своих готовы нести любые лишения и тяготы — лишь бы никогда не быть отлученными!

И конечно же, испытательная работа — вершина летной работы — влечет каждого, кто связал свою судьбу с небом.

Каким завидущим огнем горели глаза Володи Михайлова, когда он узнал, что Сергей уходит в испытатели! Даже всегда хладнокровный руководитель полетов Саша Черных и тот не удержался и тихо сказал: «Завидую».

Да кто в полку не завидовал тогда Кирсанову! Ведь каждый из его товарищей был достоин оказаться на его месте. Повезло же только ему одному…

ГЛАВА ПЯТАЯ

В разгар летнего дня, когда аэродром шумел и грохотал и с поднебесья доносились до земли короткие хлопки, походившие на взрывы (звуковой барьер преодолен), Кирсанов сидел в летном зале и просматривал дело нового самолета.

Предстояло впервые после короткой программы ввода в строй идти на испытание. Он отчетливо представил себе этот полет. Сколько раз он уже мысленно побывал в небе, и каждый элемент полета четко и в строгой последовательности представлялся ему, начиная с момента дачи газа на взлете и кончая выпуском тормозного парашюта на пробеге. Он был уверен, что ничего не упустит. Ведь отныне, с сегодняшнего, пускай даже самого простейшего полета, он является не просто летчиком, а летчиком-испытателем.

Предстартовое волнение, знакомое людям его профессии, конечно же, не покидало и Кирсанова, несмотря на кажущееся внешнее спокойствие. Он снова и снова обдумывал, как будет реагировать на малейшие оттенки в поведении машины, когда начнется ее испытание. Внезапно он насторожился. В динамике, висевшем над входом, послышался голос Гранина:

— Задание прекращаю. Обеспечьте посадку с ходу.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил руководитель полетов.

— Что-то с движком…

Других летчиков тоже привлек этот разговор. Они перестали стучать костяшками домино. Легли на теннисный стол ракетки. Цокнув об пол, покатился под диван белый упругий шарик. В зале стало тихо.

— Триста пятнадцатый, ваша высота?

— Нахожусь на «потолке» со снижением.

Голос у Гранина спокойный, но ведь он прекратил выполнение задания. Значит, дело не простое.

— Удаление полсотни.

— Понял.

Фразы емки, лаконичны. Иначе нельзя — дефицит времени. Напряжение нервов огромное.

— Шасси выпустил. Буду садиться на основную.

— Основная готова.

Когда самолет покатился по бетонке, а за ним расцвели, резко замедляя бег, два трепещущих тормозных парашюта, общий вздох облегчения прошелся по залу. И сразу ожили, загомонили люди.

Гранин ввалился в полном высотном снаряжении, сняв с себя лишь гермошлем. Голова его дымилась от пара. Он вытирал платком потное багровое лицо.

— Что произошло, Григорий Константинович? — поднялся ему навстречу Крученый.

Гранин досадливо махнул рукой и тяжело опустился на стул:

— Дай отдышаться. Двигателисты здесь?

— Здесь, — отозвались сразу несколько человек.

Гранина обступили.

— Только на «потолок» забрался, слышу, в районе двигательной установки какое-то биение и скрежет. Я не стал испытывать судьбу, сбросил обороты и перевел машину на снижение.

— Правильно сделал. А температуру не заметил?

— Заметил. Она резко росла выше допустимой нормы, пока не прибрал обороты.

— Лампочка автоматики не горела?

— Нет, горела.

— А тряска ощущалась?

— Началось, — поморщился Бродов. — Теперь определенно полеты зарубят.

Вокруг самолета, на котором летал Гранин, уже собирались люди. Подъехали директор завода, старший представитель заказчика Коваленко; здесь же сновали двигателисты. Специалисты уже вскрывали лючки, осматривали лопатки компрессора сверхзвуковой ступени, входное сопло.

Перед самолетом поставили предохранительную решетку, в кабину залез механик, а на стремянках по обе стороны расположились представители заказчика и двигателисты.

Долго, с яростным надрывом, на всех режимах ревела турбина, и от раскаленных газов, вырывавшихся из реактивного сопла, трепыхались, будто копировальная бумага, стальные щиты за хвостом самолета.

Зажав уши, люди стояли на почтительном удалении и ждали. Наконец двигатель выключили, и все с нетерпением побежали к машине.

— Ну что? — спросил Коваленко.

— Все в порядке, — пожал плечами механик.

— А как программа входного устройства?

— На заданных параметрах.

Коваленко потемнел лицом.

— Д-да, задача… — и, подойдя к Гранину, вполголоса заговорил: — Ты вспомни, Григорий Константинович, подумай лучше. Может, что не так? А? Ты пойми, мне нельзя ошибиться. Знаешь, что такое прекратить полеты?

— Знаю, Михаил Борисович, — глухо ответил Гранин, работая занемевшими пальцами. — Но ведь и мне нельзя ошибиться…

— Может, еще разок поднимем машину? — с надеждой взглянул на испытателя Коваленко.

— Нельзя! — голос Гранина стал резким и непреклонным. — Я не боюсь. В случае чего, я прыгну. Но это не то…

Гранин знал, что дефект может не подтвердиться в воздухе. Ну, а если опять помпаж[4] и двигатель заглохнет? Нет, такую ответственность он не станет брать на себя, не имеет такого права. Правда, старший представитель заказчика может приказать ему… Но все равно — надо искать.

Бродов оказался прав. Полеты действительно отставили. Была срочно создана комиссия для рассмотрения причины неустойчивой работы двигателя.

Заседания, дебаты, горы окурков…

«А в полку-то ребята, наверное, сейчас дают! — думал порой Кирсанов. — Знал бы Володя Михайлов, каково мне здесь приходится. В школяра превратился…»

Чего греха таить, он тосковал по родному полку, по друзьям-товарищам. Сколько пудов соли с одним только Володькой съели, начиная еще с летного училища! Он хороший парень — забияка и фантазер. И тоже мечтал стать испытателем, но в этой мечте не признавался даже своему лучшему другу — Кирсанову. Выдал он себя только один раз, когда пришел приказ на Кирсанова. Играли они тогда в бильярд, и Сергей увидел, как побелел Володя, как затрещал кий в судорожно сжатом кулаке. Кирсанову было жаль друга, и, когда его вызвал полковник Алимов, чтоб вручить приказ, он горячо запротестовал:

— Отправьте вместо меня старшего лейтенанта Михайлова.

— Не играйте в благородство! — сухо отрезал Алимов.

Перед расставанием друзья долго бродили по тайге и хоть были с ружьями, но так их и не расчехлили.

— Не забывай, пиши…

— Володька, ты меня обижаешь.

Кирсанов и хотел написать, но писать еще было нечего. А жаловаться он не любил.

Кирсанов остановился у реки. Песчаный пляж был пуст — ни души. Да и кто согласится лезть в воду в такую погоду? Над головой низко нависло угрюмое небо. Тучи куда-то поспешно неслись наперерез низовому прохладному ветру. Деревья на противоположном берегу замерли, притихли, вот-вот грянет дождь. И лишь чайки неистовствовали. С отчаянными криками они носились над самыми гребнями волн, будто стая расшалившихся мальчишек.

Сергей присел на камень. Отсюда отчетливо виднелась скалистая круча, нависшая над серой взлохмаченной водой. Хороший вид для художника! Он вспомнил картину Айвазовского «Девятый вал» — трагедия людей с погибшего корабля. А он бы написал победу человека над буйством стихии. И не в море, а в небе! Среди страшных грозовых туч, среди мрака и молний — истребитель, маленькая стрелка с живой плотью внутри. Летчик не сдается, мало того, он даже не боится!

Сергей так ясно себе все это представил, как будто сам написал эту картину. И даже придумал ей название. «Наперехват». Жаль, что среди летчиков нет настоящих художников. Писатели есть, а художников он что-то не встречал.

За спиной послышался хруст песка. Сергей обернулся и увидел врача Веру Павловну.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы тоже будете купаться?

— Я? Нет… А вы разве?..

— Я в любую погоду купаюсь.

На ежедневных утренних врачебных осмотрах Кирсанов привык видеть ее в строгом белом халате, неулыбчивую, неразговорчивую, а сейчас на ней был какой-то пестренький сарафанчик, и волосы не собраны в тугой узел, а рассыпаны по плечам.

— А простудиться не боитесь? — неуверенно спросил Кирсанов.

— Мне ведь не летать…

Она легко скинула свой сарафанчик, надела резиновую шапочку и — эх! — чайкой ринулась с крутого обрыва вниз.

У Сергея загорелись глаза. Он понимал, что ему нельзя было этого делать, но иначе не мог. Какой же он летчик-испытатель?!

Они плавали в холодных злых волнах, и Сергей часто совсем терял Веру Павловну из виду, но вот снова вспыхивала над водой ее красная шапочка.

Разгоряченные, обессиленные, они вышли на берег.

— Хорошо? — спросила Вера Павловна и, сняв шапочку, озорно взмахнула черной волной волос.

— Хорошо, но холодно…

— Тогда побежали ко мне домой греться.

— А вы что, здесь живете?

— Да, вот мой домик с черепичной крышей. Ну, кто быстрее?!

— Да вроде неудобно, Вера Павловна…

— Знаете что? Давайте без «отче наш». И зовите меня просто по имени.

«А ведь в самом деле, — подумал Кирсанов, — она совсем девчонка. И такая храбрая».

Вера бежала впереди, ловко работая локтями, и сарафан ее раздувался, как парашют. Казалось, она летела, подхваченная ветром.

Добежав до зеленой калитки, она остановилась, запыхавшись, и весело позвала:

— Муська, Муська!

Из-под крыльца выкатился маленький лохматый комочек и бросился под ноги хозяйке, виляя хвостом.

— А вы осторожней, — предупредила Вера Кирсанова, — Муська у нас сейчас злая, она недавно стала мамой и должна оберегать своих щенят.

Но Муська, занятая игрой с хозяйкой, и не думала лаять. И лишь когда за Сергеем закрылась дверь, она взвизгнула, но как-то жалобно, словно обижаясь, что ее покинули.

Вера ввела Кирсанова в чистую маленькую комнату:

— Посидите, я сейчас…

Сергей огляделся. Высокая кровать застлана белым кружевным покрывалом. Рядом книжный шкаф. С него чуть не до самого пола вились причудливые цветы. Он обежал глазами корешки книг: Шолохов, Лермонтов, томик Есенина, но больше — специальная медицинская литература. Тут же среди книг — лак для ногтей, флакон духов: женщина есть женщина.

Вошла Вера. Она уже успела переодеться в синее облегающее платье и снова стала старше, серьезнее, будто оставила свою беззаботность там, на берегу. В руках она несла большую вазу со сливами.

— Угощайтесь. Из собственного сада.

Сергей взял одну сливу — она была холодная и кислая.

— Да вы не стесняйтесь, ешьте. Вот уж никогда бы не подумала, что летчики такие несмелые.

— Вы о купании?

— Нет. О сливах.

Вера вдруг звонко, раскатисто засмеялась:

— А все-таки напрасно вы это сделали.

— Что?

— Прыгнули за мной в воду. Вот как не допущу вас завтра к полетам…

— Завтра не страшно. Мы теперь вроде как безработные.

— Значит, все-таки запретили полеты? Но все равно надо быть в форме. На то вы и испытатель.

— Не знаю, — сказал Кирсанов, — я еще как-то не чувствую в себе никаких изменений. Летчик, и все.

— Да, — задумалась Вера, — к этому трудно привыкнуть. Это, все равно, как змея, из собственной кожи вылезшая. Змея и осталась змеей, а все-таки она уже другая. Это я вам говорю как врач. Чисто физиологически состояние у испытателя совсем иное, чем у обыкновенного летчика. Мгновенная реакция. А я у вас, честно признаться, еще такой реакции не нахожу.

— Значит, вы меня изучаете?

— А как же? Это моя обязанность.

— Только обязанность или еще что-нибудь?

Вера нахмурилась:

— Кирсанов, Кирсанов, не дразните меня, ведь вы меня совсем не знаете.

— Знаю. Вы смелая.

— О, если б одной смелости хватало для счастья…

— А вы несчастливы?

— Нет, почему же… Просто к слову пришлось.

Она отошла к окну, протянула руку и сорвала с ветки яблоко.

— Вот смотрите — яблоко. Оно круглое. А жизнь — с углами да ухабами. Э, да что там! Сегодня у меня почему-то хорошее настроение. Хотите, я вам один секрет открою? Как я стала врачом. Тоже из-за плавания.

— Спасли кого-нибудь?

— Да. Собаку.

Вера прыснула, видимо вспомнив что-то свое, и оживилась:

— Был у нас Ромка. Рыжий такой мальчишка, забияка — каких свет не видывал! Иду я как-то на берег, полный подол яблок набрала: угощать любила. Слышу — улюлюканье и свист. Оказалось, в воде собачонка кружится, а мальчишки в нее камнями швыряют. У нее, бедной, голова едва из воды торчит. Я — в реку! А сзади — Ромка: «Вернись, а то и тебя потопим!» Схватила я щенка — и обратно. Ромка в боевой позе стоит, а за ним ребята. «А ну отдай!» — «Не отдам». — «Отдай, хуже будет». А сам уже к моей косе тянется. Я увернулась и его в воду толкнула: «Отмывай, рыжий, свою ржавчину!» Собачонку я выходила, так с тех пор меня мальчишки собачьим доктором прозвали.

Они тихонько посмеялись, потом сообща доели сливы. Кирсанов стал прощаться.

— А вы с кем здесь живете? — спросил он, уходя.

— С родителями…

— И как они?

— Очень строгие, — сказала Вера, — все в меня.

А глаза у нее смеялись.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Каждый день из ворот сборочного цеха выкатывались новые машины и присоединялись к длинным рядам других на стоянках летно-испытательной станции. Они блистали серебром обшивки, радовали глаз своими законченными аэродинамическими формами, в которых угадывались и стремительность, и виртуозность в воздухе. Но, застывшие без движения, они казались нереальными существами, красивыми огромными игрушками, выставленными для показа.

Кирсанов понимал, что жизнь их коллектива просто напряглась, затаилась, обретя на время другое, подводное течение — без взлетов, без громовых раскатов в небе, без обычной сутолоки людей на стоянках. Люди копались в схемах и описаниях, чтобы выудить ценные крупицы информации, чтобы отыскать то единственное звено, а может быть, несколько звеньев, составляющих основу дефекта, который почему-то проявляется лишь в полете. Вместе с двигателистами в душных кабинетах корпел и Гранин. А дни шли, и, когда стало окончательно ясно, что силами специалистов завода найти причину невозможно, двигатель отправили на исследование.

Летчики томились в вынужденном бездействии. Вот и сейчас сидят, неторопливо переговариваются между собой.

— Сыровата еще машина.

— Да, дефектов хоть отбавляй.

— А ведь только разлетались…

Кирсанов бесцельно перелистывал инструкцию и думал, что при таких темпах жизни недолго и летать разучиться. Не зря пилоты говорят: «Больше летаешь — лучше летаешь». Закон тот же, что и у спортсменов: перестал тренироваться — ослабли мышцы. Придется ждать. Но где набраться терпения?

— Что-то нашего Петра долго нет, — сказал Гранин.

Все переглянулись: в самом деле, почему до сих пор Ильчук отсутствует, ведь раньше на службу он всегда являлся без опоздания?

— Отвык пешочком ходить, — загадочно проговорил Бродов.

На него вопросительно покосились.

— Разлучили Петра с его касаткой, — продолжал многозначительно Бродов.

— Кто? Жена?

— Нет, автоинспектор. Едем мы вчера с ним по городу, и вздумалось мне в его адрес камушек бросить. А сигнал-то у тебя, говорю, слабоват. Вы знаете его самолюбие — как взвился! «Сам ты слабоват! Послушай!» И на весь город: «па-а!» «па-а!» А инспектор тут как тут. Отобрал права.

— И средство не помогло?

— Не помогло.

— Ай-яй-яй! Тс-с… вот он сам…

В дверях показалась коренастая фигура Ильчука. Испытатели встали, как по команде, сняв фуражки.

— Издеваетесь? Теперь пешком ходить будете, — кисло улыбнулся он. — А ты, Вадим, уже все рассказал?

— Так ведь шила в мешке не утаишь.

— А ведь я о том, как ты от кобеля драпал, помалкивал.

— Фу, столько лет прошло! — небрежно отмахнулся Бродов.

— Стоп, стоп, рассказывай, Петро! Сейчас мы Вадима на чистую воду выведем.

Ильчук не заставил себя долго упрашивать.

— Слушайте. Случилось это во время ночных тренировочных прыжков. Все попали на аэродром, а Вадима занесло на село. Только приземлился он, а на него какой-то кобель, должно быть с перепугу, — гав! Наш славный сокол ка-ак драпанул оттуда, куда там собаке догнать его! И парашют оставил. А ведь сдавать-то его надо: материальная ценность, как-никак. Наутро все скопом приехали искать. Облазили каждый кустик — бесполезно. Пообещали жителям: если кто найдет — пятьдесят рублей получит. Опять без толку." А дня через три приковыляла в часть эдакая древняя старушка: «Шыночки, у меня в огороде телка якусь тряпку жевала. Це не ваша буде?» Отдала парашют — и домой. Идет она и по пути разговорилась с другой старушкой. Поведала ей о тряпке, которую военные называли каким-то мудреным словом «парашют». «А тут давеча один военный за энтот самый парашют пятьдесят рублей предлагал», — сказала другая. Старушка так и заохала. «Боже мой, ото ж як знала б, я ему и за двадцать пять рублей уступила бы…»

— Ладно, кончай болты крутить! — пробасил Гранин. — Гуртуйтесь поближе, потолковать надо.

Летчики приумолкли.

— Что-то необходимо предпринимать. Давайте думать…

— Ты насчет полетов, Гриня?

— Да. Надо добиваться, чтобы нас откомандировали полетать в строевую часть.

— Утопия.

— Попытка — не пытка.

— А кто нас отпустит? Ведь только Москва может дать такое разрешение. Долгая волынка.

— По ВЧ договоримся. Главное, чтобы старший пошел нам навстречу, — убеждал Гранин.

— Сходи, Гриша, может, действительно удастся, — сказал Бродов.

— Уже был. Отказ. Надо попробовать всем вместе.

— Правильно, гуртом и батьку легче бить, — поддержал Ильчук.

Коваленко встретил испытателей не очень-то приветливо.

— Ну, проходите, — донесся из глубины длинного кабинета его недовольный голос.

Летчики гуськом потянулись к столу, за которым, забаррикадировавшись белыми и черными телефонами, величественно восседал Коваленко. Впереди грузно шагал Гранин. Рассохшийся паркет прогибался и поскрипывал под его ногами. За ним пружинистой боксерской походкой, сосредоточенно глядя вниз, словно решая на ходу сложную проблему, шел Бродов. Замыкал шествие Кирсанов.

— Садитесь, — не поднимая головы от бумаг, пробормотал Коваленко. — Что у вас?

— Все то же, — сказал Гранин.

— Мы ведь беседовали по этому вопросу, — мягко сказал Коваленко. — Разве вам не ясно? Занимайтесь, пожалуйста, своими делами и не мешайте другим.

— Наши дела — полеты, — упрямо сказал Гранин. — Я, как старший летчик-испытатель, требую, чтобы вы приняли меры. Лучшее, что можно предпринять, — это откомандировать нас на время в строевой полк.

Коваленко снисходительно посмотрел на него:

— Я уверен, что вот-вот придет разрешение летать, а вас распускай? И притом, Григорий Константинович, не кажется ли вам, что вы вдаетесь в область деятельности, которая не входит в ваши обязанности?

— Михаил Борисович, я к вам пришел не власть делить. — Голос Гранина звучал четко, но чуть громче, чем всегда. — Интересы дела, нашей летной подготовки, нашей квалификации, от которой в конечном итоге зависит план завода, вынудили нас обратиться к вам. Перерыв, как щелочь, разъедает наши летные навыки. Поймите это!

— Забыли, как пилотировать! Разучились летать! — возмущенно поддержали летчики.

— Провезут на спарке — вспомните, — невозмутимо сказал Коваленко и нетерпеливо поглядел на часы, давая понять, что разговор окончен.

Кирсанов непонимающе смотрел на него: почему он упорствует? Ведь не на гульбу просятся, а на дело! Но Сергей промолчал: неудобно, все-таки он тут еще новичок. К тому ж он видел, что Бродов несколько раз повел плечами, как бы готовясь к схватке, и сосредоточенно насупил жиденькие белесые брови. Так и есть.

— Михаил Борисович, мне непонятно, почему, собственно, вы не хотите нас отпускать?

— Потому что такие вопросы я не вправе решать.

— Так сделайте запрос в Москву.

— Позвольте мне самому решать, что я должен сделать. — Коваленко поднялся и, упираясь кулаками о стол, закончил: — Со дня на день ждем «добро» на полеты, а вы проситесь в командировку. Еще дров там наломаете. Расхлебывай потом за вас кашу.

— Так и скажите — боитесь ответственности, — заключил Бродов, пристально глядя на него.

Летчики ушли ни с чем.

Слоняясь от нечего делать по этажам, Кирсанов забрел в кабинет врача. Вера что-то писала, опершись о щеку маленьким кулачком. При виде Сергея она подняла голову и вопросительно посмотрела на него:

— Кирсанов? Что нового?

— Ничего. А вы что-то пишете?

— Заполняю журнал. Скоро полугодовой углубленный медицинский осмотр. Хотите провериться?

— Нет, хочу взвеситься. — Он встал на весы и с неудовольствием поглядел на шкалу. — Безобразие, на килограмм поправился.

— Надо больше спортом заниматься, а то без полетов вы совсем жирком обрастете.

— Вы правы, Вера. В нашем деле без спорта труба. Сегодня, кстати, соревнование боксеров. Сходим?

— Не люблю мордобития.

— А кино? — Кирсанов пытливо посмотрел ей в глаза.

— Сегодня среда? — Она вздохнула. — Ничего не выйдет, поездка к бабушке.

— Вы примерная внучка, — шутливо заметил Сергей.

Вера как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала.

После обеда Кирсанов был в сборочном цехе. Тут все шло своим чередом. Стучали пневмомолотки, визжали сверла, в узких проходах носились автокары, доставляя необходимые материалы: под сводами здания время от времени плавал кран, перемещая многотонные блоки.

Кирсанов начал обход из глубины и, следуя вдоль эстакад, мог видеть, как фюзеляж самолета постепенно обретает необходимую «начинку». За невысокой перегородкой стояли уже почти готовые к полету собранные машины, доживающие в этом цехе последние дни и часы. Люди делали свое дело с полной уверенностью, что их самолеты надежны и не имеют изъянов, они не раз наблюдали, как эти безмолвные железные существа оживали на аэродроме и носились в небе с чудовищной скоростью, легкие, верткие, и, пожалуй, не один из рабочих с гордостью думал: «Моя работа!» А теперь в их добросовестный труд вкралась червоточина, из-за которой машины вынужденно простаивают на земле. От этой мысли многим было не по себе.

Где, где она, эта червоточина? В чертежах? В технологии изготовления? Конструктивный это или производственный дефект? Или то и другое вместе?

Кирсанов случайно оказался свидетелем разговора Коваленко с Граниным, когда «гоняли» тот злополучный самолет. Старший представитель осторожно, чтобы не затронуть самолюбия испытателя, переспрашивал: не показалось ли Гранину? Это немного покоробило Кирсанова, и у него тогда мелькнула мысль: а не снимать ли для большей убедительности показания приборов с помощью кинокамеры? Но он отбросил ее: мысль показалась не стоящей внимания. И лишь сейчас, видя, в каких муках рождается машина, какую грандиозную работу проделывают тысячи высококвалифицированных специалистов, он понял, что порой из-за какого-нибудь пустяка (винтика ли, проводка) случаются в воздухе аварии. И если этот «пустяк» окажется закономерным — это страшно… И снова на ум пришла идея с камерой.

Глянув на часы, Кирсанов заторопился: скоро занятия по теории реактивных двигателей.

В летном зале все были в сборе и в ожидании преподавателя, инженера из серийно-конструкторского отдела, коротали время. Внешне испытатели были спокойны и будто свыклись со своим необычным положением «школяров». А в душе у каждого закупорена буря страстей, и душу лучше не береди.

— У вас «бархатный» сезон, — однажды неосторожно пошутил один из инженеров, но, увидев недобрый тяжелый взгляд пилотов, поспешно извинился и ретировался.

— Я когда-то почти не вылезал из кабины, — рассказывал Бродов. — Было времечко, было. Я ведь из училища прямым ходом в инструкторы угодил, — пояснил он Кирсанову. — Лето, жара адская, а я курсантов по кругу вожу. Думал тогда, на всю жизнь налетался…

— Ты, Вадим, совсем расклеился, — обронил с места Гранин.

— Да ведь… руки стосковались! — воскликнул Бродов.

— Знал, куда идешь?

— Конечно знал.

— То-то! Настоящий испытатель должен не просто летать — в создании машины участвовать! Только бороздить небо — мало проку. Галлая читал?

— Читал.

— Хорошо пишет о нашей работе.

— Еще бы! Сам испытатель, да какой! С ученой степенью!

Помолчали. Кирсанов, чувствуя, как краснеют кончики ушей, сказал:

— Григорий Константинович, я вот тут немного думал… Что, если в кабине приспособить камеру?

— Зачем? — быстро спросил Бродов.

— Видишь, Вадим, какое дело, — повернулся к нему Кирсанов. — Отказы бывают?

— Случаются.

— Бывает, когда заявление летчика подвергают сомнению?

— Наговариваешь…

— Возможно, я не точно выразился. Но допустим, его заявление кажется спорным.

— Дальше?

— А пленку просмотрят — истина будет восстановлена.

— Самописцы на что?

— А это пускай будет дублер! — волнуясь, воскликнул Кирсанов. — Как только случится аварийная ситуация и замигает лампа-паникер, тут же автоматически, без вмешательства летчика, сработает микровыключатель и камера начнет снимать показания приборов. Камеру можно заключить в бронированный колпак. Даже если машина разлетится вдребезги, пленка все равно должна сохраниться, и она может кое о чем рассказать.

— Зачем так мрачно? — сказал Гранин.

— Мы должны смотреть на жизнь реально. Наша профессия не из обычных. Чего не случается…

— К сожалению, бывает… И главная, первейшая заповедь испытателя, считаю, — спасти машину. И не потому даже, что дорог самолет. Жизнь человека дороже. Но это непреложное правило не для нас. Это для авиации вообще. У нас другое — у нас вместе с машиной обычно гибнет причина отказа. Спасти машину — значит спасти тех летчиков, которым пришлось бы летать на такой машине в будущем. Парашют для испытателя — крайнее средство, когда уже ничего нельзя сделать для самолета. Лично я, — старший летчик смотрел перед собой твердо и истово, — лично я буду делать именно так.

— Гранину — ура!

— Не паясничай, Вадим. Есть вещи, о которых надо говорить серьезно.

С порозовевшего лица Бродова сползла улыбка, взгляд стал колючим.

— Я не сторонник высокопарных лозунгов, — сказал он. — Любой поступит именно так. Зачем же говорить об этом?

— А затем, чтобы подготовить себя психологически. Чтобы не быть застигнутым врасплох, если что случится. Машина только начинает входить в серию, и кто знает, какую штуку она может выкинуть.

— Правильно. Почему бы нам и не поговорить на такую тему? Я лично даже на вынужденную пошел бы.

— Ну и остались бы от тебя рожки да ножки… Этот самолет без движка — что кусок железа. Колом к земле падает.

— Да, возможностей для планирования у этой машины маловато.

— Насчет этого я с тобой согласен, и все-таки даже без движка сесть можно!

Кирсанов молча слушал разыгравшуюся перепалку и никак не мог уразуметь, кто более прав — Бродов или Гранин. Конечно, испытатель должен предпринять все возможное, чтобы спасти машину, и все-таки жизнь человека дороже самых сложнейших устройств. Казалось бы, все правильно и рассуждать тут больше не о чем. А если подумать глубже? Что такое потерянный при испытаниях самолет? Это не просто материальная ценность и не только огромный, загубленный понапрасну труд. Такой самолет — потенциальный носитель смерти, ибо зло остается невыкорчеванным и может в другой раз подстеречь товарища или тебя же самого.

Кому-то необходимо брать риск на себя. Даже в строевых частях, где авиационная техника надежна, выверена, и то иной раз летчика подстерегает опасность. Но там инструкция предписывает в ситуациях, угрожающих жизни летчика, воспользоваться парашютом. В среде же испытателей стойко держится неписаная этика: во что бы то ни стало спасти машину. Об этом Кирсанов читал в книгах, об этом говорили сейчас…

— Значит, моя идея насчет кинокамеры неудачная? — неуверенно спросил он.

— Почему же? Попробовать можно. Если, конечно, старший разрешит.

Коваленко оказался легок на помине. Он появился в зале почти бесшумно — высокий, медлительный, с гордо запрокинутой головой; при виде летчиков на его губах появилась приветливая улыбка.

— О чем спор, товарищи? — спросил он, пожав руку каждому испытателю. — Что должен разрешить старший?

Поняв, что Коваленко слышал конец разговора, Кирсанов торопливо и сбивчиво повторил ему свою идею о кинокамере. Тот терпеливо выслушал, а потом сказал мягким голосом, но решительно:

— Кабина, дорогой, не музей: посторонние предметы в ней недопустимы.

— Но ведь…

— Не по адресу обратился. Такое может разрешить только конструктор, — отрезал Коваленко и, обращаясь ко всем, заявил: — Я к вам с доброй вестью, товарищи. Из Москвы пришло разрешение летать. — Он обвел присутствующих снисходительным взглядом. — А вы еще куда-то рвались.

Эта весть будто электрическим током пронзила Кирсанова. В работу! В настоящее дело! Закипит, забурлит аэродром…

Гранин к известию отнесся сдержанней.

— Что выяснилось? — сухо спросил он.

— Ничего. — Коваленко помедлил, не глядя на Гранина, и с осторожной небрежностью сказал: — Есть предположение, что летчик резко убрал газ и тем самым создал благоприятные условия для помпажа.

Гранин резко повернулся к нему.

— Это лишь частное мнение представителя фирмы, двигателиста, — поспешно добавил Коваленко.

— Прием самозащиты, — вмешался Бродов. — Он, видите ли, защищает интересы фирмы. Ну и ну!

— Что поделаешь? — миролюбиво пожал плечами Коваленко. — В авиации еще немало загадок. Григорий Константинович, как здоровье у летчиков?

— Медосмотр проходим каждое утро.

— Тогда начнем работать.

— Летать никто не будет.

— Эт-то почему? — опешил Коваленко.

— Сами понимаете: большой перерыв.

«Гранин пошел на принцип», — с неприязнью подумал Кирсанов.

Бродов, нахмурив бесцветные брови, делал вид, что внимательно изучает носки ботинок. Ступин нервно ерзал в кресле. Ильчук с непроницаемым лицом переставлял фигуры на шахматной доске, словно его не касался этот разговор. Всем хотелось летать, но они прекрасно понимали правоту Гранина: согласно наставлению их перерыв в летной работе превысил все сроки.

— Дайте провозку летному составу на спарке и приступайте к испытаниям, — не терпящим возражений тоном приказал Коваленко.

Когда муж открыл дверь, Елена сразу почувствовала, что с ним случилась неприятность и он в плохом настроении. Нет, Гранин не выглядел мрачным или раздраженным, его лицо не выражало ни гнева, ни озабоченности, ни досады — ровное, доброе, непроницаемое. Но за годы совместной супружеской жизни она узнала Гранина настолько, что по малейшему изменению в его поведении, в лице понимала: что-то случилось. Она молчала и следила за тем, как он снимал шинель, китель, расстегнул на шее туговатый воротничок рубашки (чувствовалось, что специально медлит). Наконец повернулся к ней, увидел выжидающий взгляд ее серых глаз.

— Давай, Леночка, ужинать.

«Неприятности по службе», — окончательно убедилась она. О его работе Елена не любила ни расспрашивать, ни говорить. Поскитаться по белу свету пришлось немало, помытарствовала она с малолетними детьми, хватила горюшка, но никогда не обмолвилась ни словом, что ей тяжело, не пожаловалась ему. И лишь никак не могла привыкнуть к бесконечным тревожным ожиданиям.

Елена с благодарностью принимала умалчивания мужа о трудностях своей службы. Понимала — щадит.

За ужином постепенно рассеялись ее недобрые предчувствия. После ужина Гранин много шутил с ребятишками. Елена перемывала посуду и с улыбкой слушала их разговоры.

— Папа, правда, что за парашютный прыжок человек теряет в весе два килограмма?

— Тогда от меня ничего не осталось бы.

— А ты сколько весишь?

— Столько, сколько вам лет на четверых да еще помножить на два…

Дети приумолкли.

— Девяносто! — крикнул старший, Ванюша.

— Точно. За ответ — пять.

— А почему, когда ты летаешь, мы слышим взрывы?

— Это происходит при преодолении звукового барьера, — сказал Гранин и стал серьезно объяснять им природу возникновения аэродинамических хлопков. Потом, видя, что они не понимают, рассмеялся: — Ладно, подрастете — узнаете.

— Звуковой барьер, — повторил Ванюша. Ему явно нравились эти весомые слова.

— Это когда машина в забор врубается? — пытался уяснить Олежек.

Елена улыбнулась:

— Не забивал бы ты им головы, Гриня. Дети, идите мультфильм смотреть, сейчас будут по телевизору показывать.

Ребята спохватились и бросились в большую комнату.

— Иван, вернись, — строго сказал отец.

Старший сын остановился, понурил голову.

— Забыл?

— Но, папа, я ведь тройку исправил…

— Правда, Гриня, пускай… — заговорила быстро мать, но тотчас замолчала под недовольным взглядом мужа.

— Когда кончается срок наказания? До понедельника чтобы и близко к телевизору не подходил.

«Воспитывать надо с детства. Упустишь — сам на себя пенять будешь», — подумал Гранин.

Вспомнилось собственное детство. А кто его воспитывал? Отец? Похоронная пришла в первый год войны. Мать? Целыми днями пропадала она в поле. Выходило так, что он предоставлен был самому себе, а на его руках, считай, еще двое: младшая сестричка и братишка — сосунок-ползунок. И ничего, косточки выдюжили, не надломились. Тогда людей воспитывала сама жизнь. Сейчас воспитывать сложнее. Порой жалко становится: пускай, мол, дети увидят то, чего на нашу долю не досталось. В этом, считал Гранин, гвоздь всех бед: дети идут по линии наименьшего сопротивления…

— Что ты сказал?

— Я? — удивился Гранин.

— Про какую-то линию сопротивления. Заучился, отец, — покачала головой Елена.

Потом Гранин ушел в узкую, маленькую комнатку, служившую ему кабинетом. Письменный стол, стул, книжный шкаф, диван у стены, на которой висело охотничье ружье с гравировкой — память о строевом полке, где он проходил службу до приезда на авиазавод. Жена хотела было придать комнате «жилой» вид — на окна повесить шторы, занавески, на стену — ковер, на дверь — драпировку, но Гранин настоял: здесь ему работать, пусть будет деловая обстановка. Елена тогда обиженно поджала губы: «Если тебе нравится казарма — пожалуйста!» И Гранин доволен: здесь его никто не беспокоит, на досуге можно поразмышлять.

Он сел за стол, взял из стопы книг, лежавшей перед ним, увесистый том — «Теорию реактивных двигателей».

«Откуда у Коваленко, инженера до мозга костей, такое пренебрежительное отношение к летным делам? — думал он. — Ну пусть он не знает, что длительный перерыв в полетах для рядового летчика опасен. Но в судьбе-то новой машины он же должен быть заинтересован?» Если согласиться с тем, что неустойчивая работа двигателя была по вине его, Гранина, то машина придет в часть с дефектом. Если не сейчас, так потом начнутся ЧП. По количеству заказов, по тому вниманию, которым была окружена новая машина, было ясно — ставка на нее огромная.

Гранин набил трубку и закурил. Он еще и еще раз продумал шаг за шагом все, что произошло при испытании машины, мысленно повторяя свой полет в стратосферу. И решил — нет, не по его оплошности возник помпаж. Он даже был бы рад, случись это по его вине. Но это было не так, он знал точно.

«Есть предположение, что летчик резко убрал газ и тем самым создал благоприятные условия для помпажа». Нет, каково, а? «Есть предположение!» А у летчика нет! Неустойчиво работал двигатель (без всяких предположений — наяву!), и хорошо, что еще не заглох. «Ищите причину, ищите дефект и поменьше слушайте басни!» — мысленно доказывал свою правоту Гранин. — А все-таки хороша будет машина, черт возьми, — признался он себе, — когда ее доведут окончательно, или, как выражается Валентин Дмитриевич Крученый, повытряхивают из нее дефекты! В управлении легка, в пилотаже устойчива, боевой потолок и скорость значительны. Имеется несколько вариантов вооружения. Она сможет выполнять самые разнообразные задачи: вести воздушный бой с противником, и штурмовать вражеские позиции, и наносить бомбардировочные удары, и, конечно же, вести разведку. Универсальная машина! Такая очень нужна и своевременна. Такую ждут в авиационных полках».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кирсанов положил в нагрудный карман кожаной куртки пистолет, пристегнул к ноге наколенную планшетку, поправил на голове каску гермошлема. Придирчиво осмотрел себя перед зеркалом: нет ли каких упущений? Все в порядке, экипировка соответствовала заданию. Кто-то сказал однажды, что полет начинается с того момента, когда летчик одевается. В этом есть доля правды. Как только пилот начинает облачаться в высотное снаряжение, его мысли уже концентрируются в строго определенном направлении, настраиваются на предстоящую работу.

Автобус отвез Кирсанова на стоянку. Там он походил вокруг самолета, оценивающе пригляделся, нет ли в его внешнем облике чего «лишнего». Сергей уже привык к самолету, и казавшиеся раньше необычными его формы теперь были знакомы и привычны.

Самолет стоял на высоких шасси — поджарый, тонкий, изящный. Металлическая обшивка была гладкая — ни единой шершавинки! Хищно уходил далеко вперед от кабины острый нос матово-голубой окраски. Черным тоннелем, почти в человеческий рост, зияло выходное реактивное сопло.

Все казалось знакомо Кирсанову и в кабине, несмотря на значительный перерыв в полетах. Этому немало помогли самостоятельные систематические тренажи. Он мог бы с закрытыми глазами, на ощупь, отыскать любой рычаг или прибор.

Механик заботливо помогал Кирсанову привязываться, специалист по кислородному оборудованию подсоединил шланги скафандра к бортовой системе. Заглянул в кабину вооружейник, окинул внимательным взглядом свое хозяйство и спустился вниз. Кирсанов остался один. Снаружи еще суетились люди, заканчивая приготовления к старту.

Наконец запуск разрешили. Загудел стартер, раскручивая мощную турбину, дрогнули и поползли по циферблатам стрелки. Кирсанов в последний раз осмотрел кабину — не забыл ли чего? — и отпустил тормозной рычаг. Сквозь стеклянное забрало гермошлема он увидел рабочих и техников, провожавших его в полет. Они останутся на земле, но мысленно, сердцем, будут вместе с ним. Они будут терпеливо ждать его возвращения, чтобы услышать короткое слово: «Нормально!»

«Нормально» — это хорошая оценка непостижимо грандиозного кропотливого труда целого коллектива.

Да, теперь он, испытатель Кирсанов, лично ответствен за качество каждого серийного самолета, который пройдет через его руки. И он должен быть строгим, объективным судьей, он должен прежде всего сам познать машину: не таит ли этот суперсамолет, восхищающий своими совершенными аэродинамическими формами и прекрасными летными данными, в своих недрах коварства, которое ожидает своего часа?..

— Разрешите взлет?

— Разрешаю.

Кирсанов дает полные обороты турбине и нажимает на рычаге управления двигателем защелку — со взрывом включается форсаж.

Сотрясая воздух мощным ревом, самолет жадно заглатывает сотни метров бетонки и, оторвавшись от земли, круто вонзается в нежно-голубое небо…

Несмотря на довольно солидный для истребителя вес, машина вела себя послушно. Сергей бросал ее к земле и, набрав скорость, опять шел на боевые развороты и петли.

Небо выдалось на редкость чистое — ни облачка! Четко прорисовывался вдали горизонт, наземные ориентиры выделялись отчетливо и контрастно, приближенные отличной видимостью. Воздух был плотный, упругий и удивительно прозрачный. Солнце еще не успело прогреть землю до такой степени, когда восходящие и нисходящие потоки начинают свой интенсивный круговорот в огромном околоземном пространстве. Хорошо летать в такое раннее чистое утро — нет изнуряющей болтанки, вокруг разлита родниковая свежесть нарождающегося дня, и весь твой организм — молодой, бодрый, отдохнувший за ночь — требует нагрузок и тех непередаваемо острых, сильных ощущений, словно это не машина несет тебя, а ты сам, раскинув руки, уносишься в высоту.

Уютно в теплой, пахнущей лаками и герметиком кабине. С высоты в пять тысяч метров отчетливо видны прямые улицы города, ровные квадраты кварталов, ажурные спортивные сооружения, а на краю — кудрявая зеленая кипень садов, за которыми ярко голубеет река. Узкой светло-желтой полоской протянулся песчаный пляж. Где-то неподалеку от пляжа утопает в зелени домик Веры.

Опрокидывается небо, мелькают в поле зрения пляж, река, сады. Опять солнце плещется в кабине, слепит глаза. А на плечи, руки, ноги тоннами обрушивается перегрузка, от которой темнеет в глазах. Но все равно выдержу! Не сдамся!

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят…

Мать говорила, что это любимая песня отца.

Любимый город может спать спокойно…

Слова-то какие. Как клятва. Отец выполнил клятву. Выполнит ее и Сергей. Отчего-то в полете всегда хочется петь. Потому что один? Один на один с небом?

И видеть сны, и зеленеть среди весны…

В комнате заказчика было полно народу. Перед Кирсановым расступились, пропустив его к столу, за которым сидел Крученый. Увидев испытателя, тот отодвинул от себя пухлую папку с чертежами, отмахнулся от телефонного звонка и вопросительно уставился на летчика.

— Задание выполнил, — коротко доложил Кирсанов, принимая стойку «смирно».

— Как машина?

— Без замечаний.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул механик Катко и торопливо сунул в руки летчика дефектную ведомость. — Распишись, командир.

Кирсанов уже хотел расписаться, попросил ручку, но его остановил Крученый.

— Не торопись. — Он обернулся к Катко: — А ты, друг, не пользуйся моментом. Если покупатель неопытен, это не значит, что можно под шумок коня продать.

Вокруг рассмеялись:

— Сейчас не тот цыган пошел!

— Самолетами торгует.

— Валентин Дмитриевич, примите машину! У меня еще две к полетам готовятся, — взмолился Катко, просительно поедая Крученого черными глазищами.

— Дай подумать. Товарищи, выйдите, пожалуйста! Прошу остаться только заказчиков, — осипшим голосом сказал Крученый.

Кирсанов положил на стол наколенную планшетку:

— Вот мои записи.

Крученый быстро пробежал глазами по значкам и цифрам, сделал кое-какие уточнения.

— Какую скорость разогнал на обжатии? — спросил он.

Кирсанов назвал цифру.

— Не почувствовал ли, как вел себя самолет на предельном режиме? — допытывался Крученый.

— Нормально, — ответил Кирсанов, начиная догадываться, что неспроста, видимо, допытывается инженер.

Гранин, сидевший в сторонке, спросил:

— А управление?

Кирсанов задумался.

— Вообще-то ручка несколько облегчена. Приходится осторожничать, чтобы не выйти на сверхдопустимые перегрузки. Но я отнес это за счет особенностей машины.

Присутствующие переглянулись.

— Может, что не так? — насторожился Кирсанов.

— Именно так. На четвертой машине такая же петрушка. Придется всю партию автоматов загрузки рулей перепроверять, — сокрушенно заключил Крученый.

— Опять двадцать пять!

— Значит, полетам отбой?

— Отбой, — сказал Крученый.

— Охо-хо! День летаем, неделю загораем.

— Дела!

Кирсанов с досады чуть не плюнул, он отошел в угол и уселся там, злой, раздраженный. «Называется, началась работа. Чему радовался? Это не работа, а сплошная нервотрепка!»

Сразу померкло в глазах, забылись и синее небо, и радость, переполнявшая его в полете.

— Ты чего? — подошел к нему Гранин и участливо склонился над ним. — Никак, расстроился?

— А чему радоваться? Я-то думал…

Гранин присел рядом, положил руку ему на колено:

— А чего ж ты хочешь? Назвался груздем… Самолет-то пока только рождается. Его доводить и доводить. На то нас здесь и держат. А ты чуть было сегодня сырую машину не принял.

Кирсанов готов был провалиться сквозь землю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Словно солнечные лучи в затянувшееся ненастье, врывались в жизнь Кирсанова редкие полеты. После таких полетов он возвращался с аэродрома счастливый и, несмотря на перегрузки, словно бы помолодевший. И шел он не домой, а к Вере, чтобы вместе с ней побродить по городу.

Погода баловала людей в эту осень. Стояли тихие, теплые вечера. Деревья еще не сбросили листву, хотя к этому времени, как рассказывают старожилы, они уже все бывали оголенными.

Вера и Сергей бродили по городу мимо нарядных витрин, мимо ярких афиш, словно бы и не замечая их, потому что они видели только друг друга.

— Тепло вам привез я, — шутил Кирсанов.

— Спасибо, — очень серьезно отвечала Вера.

В этот вечер они так находились, что оба устали. И тут, как спасение, Сергей вспомнил:

— А ведь в этом доме живет Гранин. Зайдем?

— Ну что ты? — смутилась Вера.

— Я вот точно так же боялся, когда шел в первый раз, а у них так просто.

Граниных они застали врасплох. Сам Григорий Константинович сидел на полу в домашней полосатой пижаме, а вокруг него носились дети — мал мала меньше, — все крепенькие, краснощекие, очень похожие на отца. Елена Сергеевна, стоя в дверях, снисходительно на них поглядывала.

— Вот полюбуйтесь, — сказала она Сергею, — оказывается, у меня не четверо детей, а пятеро.

Гранин тут же вскочил с пола, извинился за свой вид, представил Веру жене:

— Это наш милый доктор.

— Я слышала. И очень рада, что вы такая и есть, как я представляла, — мягким певучим голосом сказала Елена Сергеевна. — А вас, Сережа, я помню. Да что ж вы стоите? Проходите, сейчас чай пить будем.

— Мы к вам на минуточку, мимоходом, — попробовал было отказаться Сергей.

— Нет уж, дудки, здесь командуем мы! — загремел Гранин. — Сыны, ступайте в другую комнату, видите, люди пришли!

Ребята нехотя подчинились. Вышел в другую комнату переодеться и Гранин. Хозяйка принялась хлопотать у стола.

— Я помогу вам, — поднялась Вера.

— Нет, нет, голубушка, отдыхайте!

Елена Сергеевна, умела и любила угощать гостей. От всей их домашней обстановки веяло какой-то незыблемой прочностью семейного счастья. Стол был просторным и крепким, стулья удобными, забытые на полу красивые игрушки как бы говорили о том, что в этом доме любят детей, что они не в тягость. Сами хозяин и хозяйка так подходили друг к другу — оба большие и добродушные, оба сероглазые и неторопливые; они с таким радушием и как-то по-простому приняли нежданных гостей, что Вера успокоилась. Она даже была рада, что пришла сюда.

Они попили чайку, отведали фирменных «гранинских» оладушек, поговорили. А потом пели — все вместе. Гранины так хорошо пели русские народные песни — светлые и какие-то раздольные! Сергей и Вера по тому, как изредка Гранин и Елена Сергеевна поглядывали то на них, то друг на друга, понимали, что эти люди рады видеть их вместе и знают о них что-то большее, чем знают они о себе сами.

Сергей приглядывался к Граниным. Он видел, что долгие годы совместной супружеской жизни не притупили их взаимной нежности, и невольно вспоминал про свою короткую жизнь с Маргаритой. Была ли между ними любовь? Возможно. Но она была какая-то неровная, а точнее — нервная. Он взглянул на притихшую Веру: о чем думает она? Интересно, какой бы стала она женой? Он впервые подумал о ней так…

Ночью Сергей долго лежал с закрытыми глазами и все не мог уснуть. В который уж раз он принимался считать — и все без толку. Один, два, три, четыре… Завтра летать. Правда, всего один вылет, всего на тридцать минут подняться в воздух, но надо быть свежим и бодрым. Нужна ясная, чистая голова. Он вставал, бродил по прохладному полу, а в мыслях мучительно переплетались воспоминания о Маргарите и Вере. Лица их заслоняли друг друга. Он зарывался головой в подушку. Спать! Перемешались лица и голоса. Маргарита, Вера, Гранин, Елена Сергеевна… Надоедливо шумела турбина. Шумело в ушах. Полно, отчего все это?..

Утром Гранин подозрительно вгляделся в лицо Кирсанова, сказал:

— Что-то ты мне, брат, не нравишься сегодня.

Комплекс физических упражнений и холодный душ, конечно, несколько взбодрили Сергея, но все же после бессонной ночи лицо его осунулось.

— Я неплохо себя чувствую.

— Смотри, а то за тебя машину может и другой поднять.

Гранин не настаивал на отмене полета, зато Вера оказалась непреклонной.

— Ты плохо спал? — тревожно заглянув ему в глаза, спросила она.

— Я абсолютно здоров. А как твое самочувствие? — пытался Сергей шуткой отвести ее подозрения.

Но она даже не улыбнулась. Взяла его руку, нащупала пульс и включила секундомер.

— Пульс повышенный. Лететь нельзя.

Сергей опешил. Изумленными глазами он смотрел на Веру, будто впервые увидел ее. И не мог вымолвить ни слова. Отстранить от полетов? Его? Только раз в жизни медицина отстранила его от полетов — в тот день, когда ушла Маргарита. Но тогда и было за что. А сегодня — прекрасное настроение, бодрый дух… Да придумывает все эта доктор Вера. Просто боится за него, поэтому и не пускает в полет.

— Ты что, шутишь? — тихо спросил он Веру.

Она упрямо опустила голову:

— Иди, Сережа, отдыхай. Вид у тебя очень утомленный.

— Мне — отдыхать? Да я горы могу свернуть!

Он подскочил к ней, приподнял вместе с креслом и закружил по кабинету.

— Пусти, пусти! — отбивалась она, строго сдвигая брови, а глаза под этими бровями искрились задорным смехом.

Сергей опустил ее:

— Ну, убедилась, что я здоров? Пойми ты меня…

Вера виновато прикусила губу и сказала тихо и умоляюще:

— Но и ты пойми меня, я ведь не хочу тебе плохого…

— У меня всего один полет. Один!

— Не могу. Все равно не могу.

И тогда его осенило.

— Ты права, — сказал он, — я не спал всю ночь. Но я ведь думал о тебе…

Он увидел, как из рук у нее выпал градусник и покатился по столу. Но она все-таки нашла в себе силы, чтоб не сдаться:

— Тогда тем более не могу.

— Ах так?! — Кирсанов резко повернулся и строевым шагом направился к двери. — Больше ты меня не увидишь!

Открывая дверь, он услышал за спиной частые всхлипы — Вера плакала. Такая строгая, гордая и непреклонная и вдруг плачет?

Он вернулся, взял ее маленькую руку в свою, прижал к сердцу:

— Слышишь? Оно уже успокоилось. Пульс нормальный. Прошу тебя…

— Но и я тебя прошу…

— Обещаю: ничего со мной не случится. Вот увидишь!

— Ладно, — глотая слезы, прошептала Вера, — я разрешу тебе вылет. Но чтоб это было в первый и последний раз!..

Полет не отличался особой сложностью — обычный рядовой полет. Он даже не назывался испытательным, потому что этот этап остался уже позади. Он именовался контрольным полетом — «кроликом».

В прошлый раз автопилот недостаточно четко выдерживал высоту по горизонту. Спецы что-то там подрегулировали, и теперь надлежало снова поднять машину, убедиться, что автопилот не выходит за пределы допустимых параметров.

На форсажном режиме двигателя самолет ракетой уносился в беспредельную голубизну неба. Пятнадцати минут хватило Кирсанову, чтобы проверить автопилот. Все шло хорошо. Сергей начал снижение. Жаль, конечно, уходить из зоны, можно бы покрутить фигуры высшего пилотажа, но его тянуло как можно скорей предстать перед Верой и сказать: «Ничего и не случилось. А ты, глупенькая, боялась».

Улыбнувшись, он поставил кран шасси на выпуск.

Самолет вздрогнул всем своим металлическим корпусом, и Кирсанов тоже, вздрогнул. Молниеносно перебросил взгляд на прибор скорости. Так и есть: скорость значительно превышает предел, за которым шасси выпускать запрещается. Рука запоздало дернулась к рукоятке уборки шасси и застыла на полпути. Бесполезно, сделанного не воротишь.

«А-ай, что натворил!» — горько досадуя на свою промашку, заскрежетал зубами Сергей.

Он яростно заложил глубокий крен, как бы срывая злость на машине, но тут же вывел ее из разворота и мысленно обругал себя: «Идиот, мальчишка, набитый соломой! Совсем голову потерял! Так и в штопор угодить недолго!»

Ему представились лица товарищей: сжатые губы Бродова, укоризненный взгляд Гранина, холодная улыбочка Коваленко. По щекам катились обильные капли пота. За поломку по головке не погладят. И главное — стыд, стыд. От себя не уйдешь.

А может, обошлось? Может быть, стойки шасси выдержали бешеную нагрузку встречного воздушного потока?

В посадку Кирсанов вложил все свое умение и внимание. Кажется, была бы возможность, он опустил бы на руках многотонную машину, бережно, как ребенка.

Самолет покатился, замедляя ход. В мыслях опять шевельнулось желанное: «Вдруг обошлось?..»

Механик стоял, помахивая поднятыми вверх руками. Рабочие держали наготове стремянку. Утихающий шелест турбины породил еще одно желание — сидеть в кабине, сидеть, закрыв глаза, и никого, ничего не видеть. Но голова механика уже нависла над ним, и не было традиционного вопроса: «Нормально?»

Кирсанов медленно расстегивал карабин парашютных лямок, долго отсоединял кислородные шланги. Он старался оттянуть ту неприятную минуту, которая сейчас настанет. И она настала.

Спускаясь вниз по стремянке, он увидел, что рабочие озабоченно смотрят под самолет, приседают на корточки и о чем-то вполголоса переговариваются между собой. Он отвернулся ив мучительной боли снова, как там, в полете, заскрежетал зубами.

Чуда не произошло. Стальные цилиндры подкосов шасси не выдержали и были вывернуты и разорваны. Дюралюминиевые обтекатели сорваны и частично перекручены. С поврежденных стальных трубопроводов на бетонку стекала гидравлическая смесь, алая, как кровь.

Рабочие осматривали повреждения и мимоходом переговаривались между собой:

— Щиточки заменим, пустяшная работа.

— Хорошо, стойки уцелели, с ними бы много возни.

— Цилиндры-то как рвануло! Скорость не шутка!

Сергей чувствовал себя жалким и растерянным и от стыда не знал, куда деться. Наверное, не только ему, но и всем ясно, что иной причины поломки, кроме превышения скорости полета в момент выпуска шасси, не бывает. Автобус, подошедший за летчиком, стоял в сторонке. Но как отойти от самолета? Это все равно что бегство.

— Ничего, бывает, — успокоительно сказал Кирсанову один из мотористов, пожилой человек в поношенном пиджачке.

— Починим, делов немного, — добавил другой.

Рабочие словно испытывали какую-то неловкость, разделяли душевную боль пилота, старались морально поддержать его.

Пока Сергей переодевался, слух о поломке распространился по аэродрому. Застегивая на кителе пуговицы, он увидел в окно, как к зданию подкатил газик старшего представителя заказчика.

«Из-за меня», — с тоской подумал Кирсанов.

Подошла и черная «Волга» главного инженера завода.

Сергей не спешил. Он знал, что не будет оправдываться и хитрить. Хотелось только собраться с мыслями, прежде чем предстать перед людьми.

На лестнице Кирсанова встретил Гранин, как всегда ровный и невозмутимый. Участливо заглянул в глаза и спросил:

— Скорость?

— Скорость.

— Я так и знал.

Потом возле Кирсанова собрались и другие: Бродов, Ступин, Ильчук.

— Хорошо, — сказал Бродов.

— Что хорошего? — обиделся Сергей.

— Понимаешь, там уже все собрались и грешат на шассистов. Дескать, цилиндры подкосов не выдерживают расчетной нагрузки. Вспомнили, что недавно на завод из строевой части по этому поводу пришла рекламация. А ты своим заявлением поможешь восстановить истину. А может, ты не превышал скорости?

— В том-то и дело, что превысил.

— Положение щепетильное, — поддакнул Ступин.

— Хлопот не оберешься, — согласился и Гранин. — Но ведь ты парень костистый, выдюжишь! — И с ободряющим сочувствием хлопнул Сергея по спине.

Когда Кирсанов открыл дверь и вошел, все присутствующие умолкли и с любопытством уставились на испытателя.

— Садитесь, Сергей Дмитриевич, — тоном, не предвещающим ничего доброго, предложил Коваленко. — Рассказывайте, что у вас приключилось?

Кирсанов остался стоять, только оперся рукой о стол, как бы ища поддержки.

— Разворотило цилиндры подкосов шас…

— Знаем! — перебил Коваленко. — Скажите, отчего так произошло?

— Я выпустил шасси на большой скорости.

— На какой?

— Примерно семьсот пятьдесят километров в час.

— М-м… — Коваленко как-то виновато и вместе с тем неприязненно покосился на главного инженера.

Тот что-то записал у себя в блокноте и взял шляпу.

— Товарищ Кирсанов, у вас к работе матчасти претензии имеются? — спросил он, поднимаясь.

— Нет.

— Тогда мне все ясно. За откровенность спасибо. А то мы уже хотели комиссию собирать! — Инженер с благодарностью кивнул Кирсанову бритой головой и вышел.

В комнате наступила гнетущая тишина. Недобро смотрели холодные жесткие глаза Коваленко. Все молчали, ожидая, что он скажет. И он заговорил медленно, растягивая слова:

— Мои летчики к своим обязанностям всегда относились с подобающей серьезностью, как и надлежит испытателям. Вы же, Сергей Дмитриевич, по-видимому, еще не прониклись сознанием ответственности. Сегодняшняя поломка самолета произошла в результате преступной халатности, и в ее основе лежит ваша личная недисциплинированность. Да, только внутренней расхлябанностью можно объяснить случившееся ЧП. О чем вы думали, когда тянулись к крану шасси?

В самом деле, о чем? От стыда Сергей не знал, куда деваться. Что сказать в свое оправдание? Какая непростительная беспечность! Когда возвращался на аэродром, закончив программу, он расслабился, и вот результат…

— Виноват, — сказал Кирсанов.

— От дальнейших полетов вас отстраняю и буду ставить вопрос о нецелесообразности использования вас на испытательской работе, — заявил Коваленко.

У Кирсанова потемнело в глазах. Такого он не ожидал. Дело, оказывается, принимает вот какой оборот! Он сжал до ломоты в пальцах край стула, точно боясь упасть. Он перестал видеть и слышать. Словно из-под земли раздавались голоса. Говорили о нем.

— …Я еще одно хочу сказать, товарищ Коваленко, — говорил Гранин. — Не мешало бы учесть вам, что летчик сразу, без колебаний, сказал всю правду.

— Что ж, теперь ему за это дифирамбы петь? — саркастически заметил тот.

— Летчику-испытателю вверяется такая техника, что элемент честности просто необходим, даже если ему приходится своим престижем или положением расплачиваться. Нам следует разобраться в сегодняшней поломке глубже, без скоропалительных выводов. Может, выяснив причину чисто психологического характера, мы на будущее избежали бы подобных явлений. Они, к сожалению, еще встречаются в летной практике.

— Здесь вам не институт психологии, а предприятие. Факт налицо, и потому я отстраняю Кирсанова от испытаний, о чем незамедлительно доложу в Москву.

— Разрешите идти? — с трудом проговорил Кирсанов.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На службу Кирсанов приходил, как всегда, вовремя и вместе со всеми летчиками вначале навещал кабинет врача, затем комнату заказчика, где они получали задания на рабочий день, и уже потом старался уединиться.

Каким одиноким чувствовал он себя в этом коллективе, который жил и дышал вполне понятными ему радостями и тревогами, большими проблемами и мелочью будничных дел! Они в строю, а он огражден от всех словно бы глухим барьером, и главное — винить некого, сам кругом виноват, сам! Особенно угнетала его необходимость присутствия при доведении плановой таблицы на полеты. Гранин давал задания на день всем пилотам, и только фамилия Сергея не называлась. О нем будто забывали, когда надо было лететь, и это было жестоко. Вспоминали лишь тогда, когда заканчивался разговор о главном.

Гранин с серьезным выражением на лице обращался к Кирсанову:

— Тебе, Сергей, поручается очень ответственное мероприятие. Проверь-ка состояние парашютно-десантной службы.

Или:

— Сегодня наведи порядок в комнате высотного оборудования.

И Кирсанов, отлично понимая, что Гранин специально придумывает для него задания, чтобы отвлечь его, не дать окончательно впасть в уныние, на полном серьезе брался за выполнение поручения: копался в документах, проверял парашюты, сроки переукладки, комплектность, выискивал недостатки и тут же намечал меры к их устранению. Когда же с улицы доносились раскаты турбины, он выбегал из помещения и долго смотрел туда, где исчезал взлетевший самолет.

Иногда Сергей усаживался у окна так, чтобы в поле зрения находилась полоса, и ждал возвращения машины, как когда-то, будучи техником, ждал свой «мигарек»…

Бывало, его отыскивал кто-нибудь из ребят и заводил разговор о том о сем, точно давно, вечность, не видел Кирсанова. Кончались такие разговоры обычным бодряческим пожеланием:

— Не горюй, Серега, перемелется — мука будет.

Бродов, так тот даже однажды стихи прочел:

Не шути с рекой великой,

Взялся плыть — давай работай.

Миг — и свяжет повиликой,

В плен возьмет водоворотом.

Весла взял — греби, как надо.

Покажи сноровку, опыт.

Или водная громада

Опрокинет и утопит.

— А ты поэт, — с язвецой заметил Кирсанов.

— Это Боков. Слышал о таком? А написал как будто о нас.

Сергею хотелось, чтобы его оставили в покое, но, оставшись один, он особенно остро переживал свое одиночество. Со дня на день, с минуты на минуту он ждал приказа, оклика, появления старшего представителя заказчика. Порой неизвестность настолько скручивала его волю, что ему становилось невмоготу. Лучше бы уж сразу выгнали, что ли…

Сергей старался избегать Веру и не попадаться ей на глаза.

В укромном скверике возле здания летно-испытательной станции рдели ягоды рябины. Под оголенным деревцом стояла скамейка. Сюда никто не ходил, здесь никто не беспокоил Сергея, и здесь он мог часами просиживать в уединении, покуривая папиросы и убивая время за каким-нибудь занятием. Но однажды, читая книжку, он случайно увидел Веру. Она смотрела на него из окна своего кабинета. Ему показалось, что на ее лице было сострадание. «Жалеет!» Сергей резко поднялся и ушел. Больше он не появлялся в сквере.

На медосмотр он, по заведенному раз и навсегда Граниным порядку, являлся вместе со всеми. Молча садился перед нею, избегая ее взгляда. Односложно отвечал, если она спрашивала о самочувствии, и старался поскорее уйти.

А Вера, будто не замечая его состояния, ровным голосом говорила:

— Все в порядке, можете лететь.

И записывала его фамилию в медицинском журнале. Для Сергея это было хуже пощечины. И она тоже понимала, как тяжело ему слышать: «Можете лететь». Но она всем говорила такие слова, она обязана была так говорить.

Сегодня он решил иначе. С него хватит! Терпение лопнуло, надеждам пришел конец. Он не пошел к врачу. Он стоял у двери перед зданием станции и слышал неестественно громкий голос Веры, которая разговаривала с какой-то женщиной и, вероятно, старалась обратить на себя внимание Сергея. Но он даже не взглянул в ее сторону. Вспоминался тот день, когда впервые появился на ЛИСе. Это был, по существу, первый шаг в испытатели. Сколько надежд, благих намерений, светлых помыслов связывал Кирсанов с этим первым шагом!

Он смотрел на аэродром, словно прощаясь с ним.

В остывающем осеннем небе высоко над землей проплывали последние косяки гусей. Низом, огибая завод с грохочущим аэродромом, серыми клубящимися тучками неслись утки. Березы, толпившиеся на краю летного поля, по-девичьи стыдливо отмахивались от назойливого ледяного ветра своими обнаженными ветвями. Опавшие грязно-желтые листья в беспорядке метались по стоянке в поисках пристанища.

«Так и человек иногда мечется и ищет себе счастья. Слишком она неустроена, жизнь», — думалось Сергею.

Зашумело небо. Сергею показалось, что он раскусил таблетку хинина. Почему не он, а другой сейчас в вышине? Ведь он умеет, он любит, он призван, наконец, летать…

Турбина умолкла где-то далеко-далеко, и снова тихо стало на земле…

— А я тебя ищу!

Перед Сергеем вырос Гранин. Он старался говорить спокойно, но видно было — бежал. Его могучая грудь часто и высоко вздымалась под тесным кителем. У Кирсанова замерло сердце: «Все, конец!»

— Медосмотр прошел?

Сергей молчал.

— Тебе старший разрешил летать. Понял? Валяй к доктору и — за работу! Видишь, вся стоянка самолетами забита!

Прыжками Сергей взлетел на второй этаж, рванул на себя дверь медпункта. Вера испуганно вскочила:

— Что случилось?

— Ничего, Верочка, ничего! — громко сказал он. — Мне на вылет!

— Уф, разве так можно! — облегченно выдохнула она и медленно опустилась на стул. И Сергей увидел, что руки ее дрожат.

Она нащупала тонкими прохладными пальцами синюю бьющуюся жилку на кисти Кирсанова и стала отсчитывать, посматривая на секундомер.

— Чуточку повышенный, — сказала она.

— Так ведь летать! — Голос его дрогнул.

— Лети, Сергей!..

В комнате заказчика, как всегда, было людно и накурено. Сизый табачный дым слоями висел в воздухе. Механики буквально атаковали Крученого, а тот терпеливо и невозмутимо, не теряя самообладания, просматривал дела самолетов — объемистые папки, давал распоряжения своим техникам и инженерам, что-то записывал в журнале, отвечал на телефонные звонки.

Конец месяца. План жмет.

— Сергей Дмитриевич, — позвал Крученый, едва Кирсанов вошел. Голос у Крученого вконец осипший от постоянного напряжения: — Полетите на двадцать третьей. Вот ее дело, ознакомь…

Окончание фразы потонуло в реве взлетевшего самолета.

— Опять Гранин пошел.

Сергей мельком пробежал некоторые страницы и, захлопнув папку, пошел одеваться. Механик Катко следовал за ним, как тень: из комнаты заказчика — в гардеробную, из гардеробной — к автобусу, оттуда — к самолету, ничего не говоря, но красноречиво поглядывая на часы.

«Не торопи, парень, я сам спешу», — хотелось сказать Кирсанову.

Мускулистые, в ссадинах, руки Катко вдавливали под парашютные лямки крутые плечи Кирсанова, раздавшиеся в высотном скафандре, а на лице механика — извини, мол, иначе не втиснешь.

— Трамбуй, трамбуй, выдержу! — подбодрил Сергей.

Тягач стал буксировать самолет на стартовую площадку. Позади тянулась спецмашина с аккумуляторами — пускач. Остановились неподалеку от берез с обугленными ветвями: их постоянно обдают раскаленные газы, когда самолеты разворачиваются на взлетную полосу при выруливании.

«Надо прибирать обороты и разворачиваться за счет инерции», — пожалел Сергей березы и включил радиостанцию.

Лампы прогрелись, и в наушниках стало слышно характерное потрескивание эфира. Сейчас в бесконечный океан звуков полетят слова: «Разрешите запуск?» И руководитель полетов скажет: «Разрешаю». Но прежде надо проверить, все ли в кабине готово к полету. Все ли? Так и есть, чуть было не забыл включить самописцы.

— Я — четыреста первый. Шасси выпустил. Разрешите посадку?

По голосу Кирсанов узнал Гранина. Придется немного подождать, когда он приземлится и освободит полосу. Это недолго. Раскинув по бортам руки, затянутые в кожаные перчатки, Сергей поглядывал в левую сторону, откуда должен был появиться самолет. Пронизывающий ветер высекал из глаз слезу. Рядом покрякивал Катко, сидя на стремянке. Вислый цыганский нос его посинел от холода, продубленная смуглая кожа лица была вся в лиловых пятнах.

Сергей приметил в небе точку — самолет на заходе. Глиссада планирования проходит как раз через весь город. Чтобы добраться из одного конца в другой, приходится около часа болтаться в грохочущем трамвае. А тут — секунды.

Машина Гранина, ощетинившаяся закрылками и тормозными щитками, снижалась.

Вдруг в эфир ворвалась скороговоркой неестественно возбужденная речь:

— Я — четыреста первый… падают обороты…

Сергея обожгло: «Гранин!»

— Я — «Сокол»… — начал было руководитель полетов, но его перебил тот же взволнованный голос, нетерпеливо и отчаянно:

— Двигатель стал! Эх, как не вовремя!

Высота была предельно малой, и руководитель полетов выдохнул:

— Катапультируйтесь!

— Не могу… — В наушниках тяжелый вздох. — Город…

Сергей с ужасом понял: положение Гранина безвыходное: без двигателя самолет — снаряд, но пока еще хоть как-то управляемый. Без человека самолет — страшная разрушительная сила.

Сколько раз, пролетая над городом, Сергей с высоты птичьего полета видел кварталы, улицы, потоки автомобилей, ручейки людей. Никому нет дела сейчас там, в городе, до черной тени крылатой машины, которая бесшумно скользит над ними…

Сергей сжимал руками борта. В ознобе дрожало тело. А рабочие на земле, ничего не подозревая, устроили петушиный бой, грелись и гоготали.

— Ти-ше! — гаркнул Сергей, следя встревоженным взглядом за самолетом Гранина.

Люди окаменели. Нет, не дотянет…

Школа? Детсад? Жилой дом?..

Железная птица вдруг ожила и перестала падать. Но чуда не произошло. Она вздыбилась. Блеснув на солнце белой грудью, машина рванулась вверх и в сторону, перетягивая через крышу большого дома, и скрылась за оголенными верхушками деревьев.

— Прощай, земля… про…

Содрогнулся от мощного взрыва воздух. Всполошились птицы и закружились над деревьями, заполняя наступившую тишину испуганными жалобными криками.

Спасательный вертолет несся над самой землей. Вот и парк, по-осеннему опустевший и скучный. За парком — небольшой пустырь, пока еще свободный от застроек и служивший для свалки различных промышленных отходов.

— Смотри, смотри, горит!

— Скорее!

Вертолет скользнул вниз и пошел на посадку.

К горящим обломкам бежали люди. Кресло валялось метрах в ста от самолета. Оно осталось совершенно целехоньким — стальное катапультируемое кресло. Спасательный парашют тут же белел на куче рваного самолетного хлама.

— Успел прыгнуть!

— Кажется, да. Но где же он?

Искореженное, оплавленное железо, что именовалось когда-то самолетом, догорало коротким синюшным пламенем.

Летчика нигде не было видно.

Кресло — вот оно. Парашют тоже рядом. А где же Гранин?

Кто-то бесцельно приподнял купол парашюта и отпрянул: под белым шелком лежал человек — неестественно короткий, очень полный и неподвижный. Ни одной кровинки, ни царапинки не было на его одутловатом лице. Рыжеватые волосы, выглядывавшие из-под гермошлема, слегка шевелились от ветра. Лежал он на спине, одна рука была неловко подвернута под туловище. Приоткрытые глаза безжизненно глядели в серое небо.

Крученый поправил руку погибшего.

— Все. Поздно прыгнул. Парашют не успел наполниться, — тихо произнес он.

Кирсанов стоял поодаль в жутком оцепенении, и голоса людей доносились до его сознания как будто из-под земли.

Собиралась толпа…

Елена Сергеевна медленно повернулась перед зеркалом, критически оглядывая на себе только что сшитое платье. Ничего, проверено на себе, можно брать уже и заказы. Она грустно улыбнулась своему отражению: справиться с четверыми — одеть, накормить, старших отправить в школу. А потом обед, а потом ужин… И так каждый день. Но она не обижалась на свою судьбу, она была счастлива тем, что дорогие ей люди — дети и Гриня — греются у того очага, который она каждый день разводила…

Вот и сегодня все ладно, все хорошо, ребята накормлены, уложены спать, а они с Гриней идут в гости: у соседей серебряная свадьба.

Нет, платье уж не так хорошо, как показалось ей с первого взгляда, вот здесь сборит, а здесь чуть подтягивает. Надо будет подделать на досуге, а пока собрать выходной костюм Грине.

Вот черный, отглаженный пиджак, вот белая рубашка. Галстук широкий, модный, с пальмами. Наденет ли его Гриня? Сказал — приготовить штатскую одежду, а она, признаться, больше любит мужа в летной форме. Кожанка на нем сидит ладно, будто влитая, и от всего его вида веет чем-то тревожно-заманчивым…

В летной форме Гриня напоминает ей того молоденького лейтенанта, который чуть не сбил ее на мотоцикле. Так они познакомились, а вскоре и поженились, и вот уже пятнадцать лет рядом с ним она чувствует себя счастливой. Когда Гриня в штатском, она смотрит на него иными, точно изумленными, глазами. В черном костюме, блистая белыми рукавами рубашки и запонками, неуклюжий и стеснительный, он напоминает ей хорошего рабочего парня, который приехал на слет передовиков и не знает, куда ему девать свои сильные руки.

Елена Сергеевна приблизила к зеркалу лицо, вгляделась в себя. Нет, конечно, для своих тридцати шести лет она неплохо выглядит. Серые глаза еще чисты и излучают мягкий свет…

Однако почему до сих пор его нет? И чтобы летали, не слышно. Она подошла к телефону, набрала номер.

— Будьте добры, позовите, пожалуйста, к телефону Гранина.

В трубке кто-то незнакомый переспросил:

— Гранина? М-м… Кто спрашивает? Жена?.. Н-не знаю, я посторонний.

Что за чушь! Посторонних в летном зале не бывает. Гриню там все знают. Может быть, новый вахтер дежурит, а летчиков никого нет? Наверное, уже выехали и с минуты на минуту войдет муж. Так и есть. В коридоре уже слышатся шаги. Но какие-то частые: должно быть, спешит, знает, что запоздал. Хорошо, что детей она уже накормила, а Гриня собирается быстро, по-солдатски. Она взглянула на часики, потом открыла дверь. На пороге стояли Бродов, Ступин, Ильчук, Кирсанов. Кто-то еще.

Сердце упало. Она вопросительно поглядела на них.

— Елена Сергеевна… Лена, разрешите войти? — чужим, незнакомым голосом попросил Бродов и взял ее за руку.

— Где Гриша?

Она смотрела на пилотов округлившимися глазами, и ее сердце наполнялось ледяным ужасом.

Летчики отвели взгляды. Судорога свела ей рот. Пол стал уходить из-под ног.

— Гришенька-а! — выдохнула Елена Сергеевна.

Мужчины едва успели ее подхватить.

На похороны из далекой деревеньки прилетела мать Гранина — ветхая старушка. Она не плакала и не причитала. Смотрела на большой гроб полными горя глазами и что-то шептала сухими губами.

Сергей наклонился к ней.

— Дети должны закрывать глаза родителям, а вышло наоборот, — прошептала она. — Напишите, сыночки, на его могилке…

Не договорив, она протянула листок бумаги. Бумажка поплыла по рукам: «И сотворите ближнему своему якоже для себя сотворите».

Сергей представил себе такую эпитафию на могильной плите и стал расстегивать воротничок — не хватало воздуха. Да, Гранин для своего ближнего действительно сотворил все.

— Мы обязательно напишем, — твердо, как клятву, произнес Кирсанов.

Горе единит людей, особенно тех, чьи судьбы скреплены общностью взглядов и неразрывным небесным братством.

В ушах летчиков еще звучали печальные похоронные звуки, потом мертвая тишина перед закрытым гробом на краю могилы и резкий вскрик жены Гранина, когда грянули сухие выстрелы прощального салюта. Виделись им суровые и повзрослевшие, очень похожие на отца лица его сыновей.

Испытателям хотелось побыть одним и по-мужски, немногословно, поговорить между собой.

На следующий день они собрались в квартире Кирсанова. Бродов, Ильчук, Ступин, Кирсанов. Четверо.

На столе — водка, горка нарезанной колбасы, огурцы. Бродов наполнил стаканы. Один отставил в сторонку.

Выпили молча, без тостов, не чокаясь, но взгляд каждого обращался к пятому стакану. Каждый думал о Гранине. И о себе. И о своей все-таки не совсем обычной работе. Кто говорит, даже если он принадлежит к когорте испытателей, что его работа самая обыкновенная, будничная, — не верьте ему! Это камуфляж, это просто рисовка. Правда, человек свыкается с опасностью, как привыкает он на войне к посвисту пуль. Человек обретает хладнокровие, работая под артобстрелом, но ведь какой-нибудь, даже шальной, осколок всегда может приласкаться к нему… Какая же это обыденность — борьба. Борьба за качество самолета, за его боевую эффективность, за живучесть и надежность. И потери здесь неизбежны… Кто из летчиков не задумывался над этим, теряя друга? Кто не отдавал себе отчета в том, что жребий, может быть предназначенный ему, выпал на долю другого и, может быть, наполненный стакан, стоящий в сторонке, мог бы быть предназначен тоже тебе? В такие моменты не рисуются.

Почему же все-таки отказал двигатель? В чем причина? Конечно, завтра, через день, через месяц, как только поступит «добро» на полеты, они вновь уйдут на задание и вновь будут отдавать любимой работе все свои силы, знания, опыт, все свое летное мастерство, но все эти дни их неотступно будет преследовать тяжкий вопрос: «Почему?»

Посторонних не было. Только пилоты. Только те, кто собственной кровью, мозгом, сердцем прочувствовали безвозвратную утрату. Они не говорили о Гранине, но каждый думал о нем.

«Эх, Гриша, Гриша…»

Потом, когда немного поутихнет, поуляжется боль, они еще раз соберутся все вместе и будут говорить о нем, припоминать малейшие подробности, связанные с его жизнью, веселые и подчас курьезные, будут вспоминать его манеры, привычки, повадки, но сейчас, когда свежая рана еще кровоточила, никто не мог бы позволить себе говорить о Гранине как о человеке, которого уже нет в живых.

Это звучало бы как кощунство.

«Указ Президиума Верховного Совета СССР.

За героизм, проявленный при исполнении служебных обязанностей при испытании новой авиационной техники, летчику-испытателю Гранину Григорию Константиновичу присвоить звание Героя Советского Союза (посмертно)».

«Постановление горисполкома.

Переименовать улицу Заречную в улицу имени Героя Советского Союза Гранина Григория Константиновича».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На столах и скамейках, на полу и подоконниках — всюду куски металла, рваные, искореженные, оплавленные, — все, что осталось от самолета.

Какие-то люди, точно детективы, целыми днями копошились среди этого беспорядочного железного хлама, собранного на месте падения машины и доставленного в специально отведенную комнату летно-испытательной станции. Обломки разбирали и систематизировали по группам: то, что относилось к двигателю, — в одну кучу; что когда-то принадлежало кабине — в другую. И так далее. Комиссия работала с методичной настойчивостью, но было ясно, что эти жалкие останки ничего не скажут. Тайна погибла вместе с машиной…

Членов комиссии интересовало все, любая мелочь, и, хотя можно было не сомневаться в бесперспективности их занятия, они часами кропотливо рассматривали смятые бесформенные железки и высказывали самые разнообразные версии и предположения. В штурманском классе прослушивали магнитную ленту с записью радиообмена на полетах.

Снова звучал голос Гранина — медный, гудящий, как всегда, ровный и спокойный. Он словно воскрес, Гриша… Вот он запрашивает запуск, вот просит разрешение на выруливание, а затем на взлет…

Один из инженеров, близоруко щуря глаза за толстыми стекляшками очков, деловито, слово в слово, записывает в толстой тетради радиообмен: комиссии все пригодится — может, в какой фразе проскользнет именно то, что наведет на мысль. Иногда он жестом просит снова прокрутить участок на пленке, для гарантии. И снова знакомый уверенный голос…

Сергей прикурил от окурка папироску — он не мог накуриться в эти минуты — и продолжал жадно ловить редкие короткие фразы, время от времени нарушавшие неспокойный шорох эфира. Минуты между ними тянулись бесконечно.

«Я — четыреста первый. Шасси выпустил. Разрешите посадку?»

Сейчас, сейчас прозвучит роковое известие…

Люди насторожились и даже перестали смолить цигарки.

«Я — четыреста первый… падают обороты… Двигатель стал! Эх, как не вовремя!»

И — последнее, последнее…

«Прощай, земля… про…»

Всё.

Человек в очках с сожалением захлопнул толстую черную тетрадь и, пряча в карман авторучку, поцокал языков.

— Радиообмен нам ничего не дает. — Повернувшись к Крученому, он сказал: — Товарищ Крученый, придется еще разок просмотреть документацию.

Члены комиссии удалились в комнату заказчика. Остались одни пилоты. На столе стоял магнитофон. Забытая калька с профилем гранинского полета лежала тут же, свернутая в рулон.

— Просвета нет, — после долгой паузы вздохнул Бродов. — А ведь беда сидит в машине.

Никто не отозвался. Каждый думал о своем, и все — о Гранине. Так совсем недавно они собирались при нем, думали-гадали, где эта маленькая беда, которая затаилась в конструкции.

Кто бы мог представить, как дорого она обойдется! И вот — его нет. Кто следующий? Надо смотреть на жизнь реально…

Можно привыкнуть к опасностям и трудностям, но к гибели друзей не привыкнешь. Это особенно остро отдается в сознании летчиков, людей хотя и привыкших к постоянному риску, но не лишенных воображения.

— Если сидеть и ждать результатов, можно сойти с ума! — Бродов хлопнул ладонью по столу и вместе со стулом придвинулся к товарищам, смотревшим на него выжидающе.

— Ты считаешь — найдут? — спросил Ступин.

— Сохранилась бы машина… — покачал головой Ильчук.

— Я считаю, с завтрашнего дня нам надо опять входить в колею. Будем заниматься теорией. Иван, за тобой еще старый должок, ты должен подготовить материалы по устойчивости двигателя.

Бродов посмотрел на Ильчука, поиграл желваками, что-то припоминая:

— Да, Петро, ты, кажется, еще не отдыхал в профилактории?

— До того ли сейчас?

— Оформляйся и на днях уезжай, а то за тебя Вера Павловна возьмется. Она сегодня уже интересовалась тобой. А с врачами шутки плохи.

— Ладно, — с неохотой согласился Ильчук, и в это время в дверях показалась сухопарая фигура Крученого:

— Калька здесь? Комиссии понадобилась.

— Здесь, Валентин Дмитриевич. Зайди-ка на минутку, — позвал Бродов и, дождавшись, когда Крученый закроет за собой дверь, пробуравил его острым колючим взглядом. — Ну, что?

Крученый покачал головой:

— Бесполезно. И зацепиться не за что.

Работая в комиссии, он за эти дни осунулся и почернел. Под глазами расплылись темные круги, со лба не сходили мелкие подвижные морщинки. Его видели лишь урывками, все с бумагами больше, и даже не имели возможности перекинуться двумя-тремя фразами.

— А когда находили причину при катастрофе? — Он передернул худыми плечами, и тужурка, висевшая на нем, заколыхалась, как на вешалке. — Что-то с движком, а попробуй узнай — что! Ну, я пойду, — спохватился Крученый.

Его проводили сочувствующими взглядами.

— Совсем избегался старик, — сказал Бродов.

— Хлопотливая у него должностишка, — добавил Ступин. — На таком участке иначе нельзя. Самый ответственный…

Бродов скривил губы.

— Трудно предположить, где самый ответственный, — возразил он. — В самолетостроении нет второстепенных участков — все главные.

Ступин промолчал: спорить не хотелось. Он только погладил тоненькую ниточку кавказских усиков и стал листать техническое описание двигателя, с которым в последнее время не расставался.

— А ведь дело на том и застопорится, сердцем чую, — подал голос Ильчук. — Побанкуют, побанкуют, напишут акт — и разойдутся. А летать-то нам…

— Да…

— В чем же дело? Где причина?

Вошел Захарыч — специалист по кислородному оборудованию. Он всегда помогал летчикам одеваться в высотные костюмы перед полетами.

— Там его одежда. Что с ней делать? — спросил он осторожно.

Летчики спустились в гардеробную. В раскрытом шкафу зеленела его тужурка. Поверх нее висела фуражка с блестящим лаковым козырьком. Надо отнести вещи жене, но никто не решался взять на себя такую непосильную миссию. Это была бы еще одна рана. Бродов подошел к шкафу и под молчаливое одобрение товарищей закрыл его.

— Пускай пока побудет здесь, там видно будет, — сказал он.

В тот вечер Сергей снова никуда не пошел, хотя сидеть в доме одному было в эти дни особенно тяжело. На людях горе переносится легче. Но он заставлял себя заниматься через силу, через силу ел, разговаривал, слушал, смотрел на самолеты. Все, что он делал в последние дни, стоило ему немалых усилий. Перед ним на столе лежали книги и конспекты. Из раскрытого окна долетали голоса детей, глухо шумел прибой городской жизни. Прохладное осеннее солнце скупо просачивалось с белесого неба, подернутого полупрозрачной тканью тонких облаков. Отходила и осень.

«Скоро белые мухи закружатся», — подумал Сергей. Он устало положил голову на руки. Впервые за последние столь напряженные дни он почувствовал в себе способность забыться.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В современной авиации — области точных математических расчетов и глубоких инженерных мыслей — приблизительность знаний сейчас просто немыслима. Это понимал Кирсанов. Он готов был долгие часы упорно и настойчиво просиживать над схемами и описаниями конструкции самолета, он заставлял себя разбираться в тонкостях деталей, восхищаясь остроумной находчивостью их создателей. Иногда он наталкивался на мысль, что, будь он не летчиком, посвятил бы свою жизнь механизмам: изучал бы их, строил, творил. Здесь, в мире техники, жило его сердце. Но когда Кирсанов видел монолитную, отточенную, в струнку подобранную, стремительную уже по самому внешнему виду машину-птицу, им овладевала целая гамма иных чувств, в нем прорывались восторг и радость, бушевала жажда полета, жажда подвига.

При виде прекрасного в человеке оживает художник.

Свежим, росистым утром звеняще-серебристой стрелой, разматывая за собой белое кружево кондиционного следа в далекой стратосферной сини, несется одинокий истребитель. Он кажется хрустальным и прозрачным, и восхищенный взгляд не устает следить за легким его перемещением из одного края неба в другой, пока наконец не растворится самолет в голубой дали.

Кому как не Кирсанову понятно, какими трудами, какой ценой нервов и здоровья достается это, сверкающее творение рук человеческих! За экраном остаются бессонные ночи кабинетов, клокочущие адским огнем сталеплавильные печи, гремящие, скрежещущие, наполненные дробным перестуком механические цехи и величаво важные от сознания финального этапа предстартовые ангары, где собранное воедино крылатое новорожденное чудо в последний раз перед выкаткой из мартеновской утробы бережно обхаживают, нежно зализывают и готовят к решающему дебюту. За экраном остается и скромная работа когорты летчиков-испытателей, к которой теперь уже по праву может причислить себя Сергей Кирсанов. А ведь слагаемые испытательной работы — тишь учебных классов и громобой аэродрома, жаркие словесные баталии и одиночество стратосферных полетов, крутоверть высшего пилотажа и мучительные раздумья о природе и закономерностях возникновения дефектов в конструкции самолета, о тех загадках, которые еще встречаются в полете. Иногда эти загадки быстро разгадываются, легко устраняются, иногда они выливаются в трагедию.

Когда у Гранина в полете возник предпомпажный режим и он своими молниеносными действиями прекратил дальнейшее развитие неустойчивой работы двигательной установки, это, пожалуй, и было то зачаточное состояние дефекта, вкравшегося в конструкцию сложного механизма. Сигнал был достаточно серьезный, однако люди не сумели докопаться до самой глубинки, не сумели разгадать причину сигнала. Двигатель запускался и работал на земле, как часы. Объективные средства контроля ничего подозрительного не показали. Комиссия так и не пришла к единому мнению, хотя кое-кто и поговаривал: летчику, дескать, показалось…

Что же все-таки случилось с движком? Почему он так предательски подвел? В чем закавыка? Или отказ запрограммирован в самих расчетах? Или это производственный дефект?

Кирсанов понимал, что ни его друзья-испытатели, за плечами которых уже имелись солидные знания и весьма внушительный опыт, ни тем более он не в силах найти решение неожиданно возникшей острой проблемы, которая, однако, не терпит отлагательств. Над ее решением будут биться теперь целые коллективы авиаспециалистов-конструкторов, но это вовсе не означает, что можно позволить себе оставаться в стороне и ждать разрешения проблемы. Иногда и летчик-испытатель может помочь, он может натолкнуть инженеров на дельную мысль.

Вполне возможно, думал он, что причина несчастья заложена в самой поспешности, в этой неустанной погоне за моральной молодостью самолета. Ведь время сейчас такое, что отставать никак нельзя. Что ж, значит, так надо — кому-то первому бросаться на амбразуру.

Когда шла война в Корее и американцам срочно пришлось доводить до нужной кондиции свой пресловутый истребитель «Сейбр», не отвечающий в то время высоким требованиям современного боя, они за девять месяцев только в одном летно-испытательном центре Эдварс потеряли шестьдесят два испытателя…

Кирсанов подошел к окну и распахнул его. В комнату полилась ночная прохлада. Он видел смутные очертания спящих домов. Лишь кое-где светились окна. Над землей властвовал сон, как всесильный самодержец, и было немного удивительно видеть безлюдные улицы и переулки, похожие на сказочные, застывшие в безмолвии реки и протоки с темнеющими берегами домов. Люди, разделенные ночью, спали, набираясь бодрости и энергии, чтобы с первыми лучами солнца покинуть свои теплые постели и окунуться в сутолоку бесконечных дел.

С поднебесья донесся глухой рокот. Сергей прислушался, пытаясь определить тип самолета, но звук растаял бесследно.

В дверь постучали.

— Войдите, — равнодушно произнес Сергей, но тут же и привстал: у порога стояла Вера, нервно покручивая белую пуговицу на пальто. На разрумянившемся лице блуждала растерянная улыбка.

— Проходи, пожалуйста…

Что привело ее к нему? Раньше она никогда не переступала порог его холостяцкой квартиры. После того памятного случая поломки шасси Сергей вообще стал избегать Веру. Ведь она оказалась права, не допуская его к полету, он же уговорил ее и так жестоко подвел…

— Шла мимо, вижу окно открыто, — сказала Вера, как бы оправдываясь. — Работаешь? — Она кивнула на стол.

— Да. Хочу узнать, почему он погиб.

Вера сжала ладонями виски и вдруг в каком-то порыве подбежала к нему и стала целовать его щеки, нос, глаза, губы…

— Сережа, я так боюсь за тебя…

Сергей глядел на нее и не узнавал. Вера стала какой-то другой. Прежде спокойная и уверенная, сейчас она была нервной, возбужденной. Она даже чуточку подурнела лицом, и возле рта обозначились мелкие морщинки. Но именно такой она и казалась ему намного ближе и понятней.

— Не бойся — я везучий.

— Да, везучий, а как шасси поломал…

Сергей погладил ее по волосам.

— Ты прости меня.

— За что?

— За тот день. Мне не надо было лететь тогда. Я виноват перед тобой.

— Перестань! Это я виновата. Перед своей совестью. Если в твоей работе не может быть компромиссов, то в моей тем более!

На краю стола — стопка книг. Вера взяла одну наугад. Из нее выпала фотография. Она подняла снимок, взглянула мельком, но спросить не решилась. И только во взгляде читался немой вопрос: «Она?»

— Она, — сказал Сергей.

— Красивая. — Вера помолчала. — Ты любишь ее?

Ей трудно дались эти слова. Но ответить было еще труднее:

— Не знаю, — наконец произнес Сергей.

Вера невесело рассмеялась:

— Спасибо.

— За что?

— За правду.

Они долго молчали.

— Знаешь, — сказала Вера, — я уже два года здесь, на летно-испытательной, и все шло хорошо. Мне казалось, что все так прочно, основательно делается, и причин беспокоиться вроде не было. И вдруг… Григорий Константинович… Когда это случилось, я думала, сойду с ума. Каждый день видеть человека, такого здорового и жизнерадостного… Страшно! Ведь это же не война!

— Я очень много думал об этом. Мы все думали. И мы скоро снова полетим. Иначе нельзя. Иначе ребята в полках будут биться на этой машине…

— Я понимаю… — Вера вздохнула. — Проводи меня, — попросила она.

Они медленно шли по улицам ночного затихающего города. Свежий ветер нагнал тучи, и они плыли, казалось, над самой головой; пахло снегом.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Сергей шел и думал: небо холоднее земли. Земля остывает уже вслед за небом. И скоро с неба же полетят белые хлопья, земля покроется снегом, и морозы будут лютовать долгие и долгие месяцы. И все-таки придет время, и снова зазвенят ручьи и понесутся по оттаявшей земле, и деревья вновь окутаются нежно-зеленым дымком, и боль утихнет…

— А здесь жил Гранин.

Вера подняла голову и замерла. Как они попали сюда? Ноги будто сами собой привели их к этому дому, что стоит теперь на улице имени Гранина. Балкон на третьем этаже был закрыт и наглухо зашторен. Лишь свисали с него почерневшие стебли цветов.

Они постояли под балконом, вспоминая, как совсем недавно видели Гранина, беззаботно играющего с детьми, веселого и счастливого…

Наконец Вера сказала:

— Пойдем отсюда, Сережа.

Было уже очень поздно, когда они поднялись на высокий каменистый утес. Внизу мрачно темнела широкая река. Вода катилась могучей лавиной и сливалась вдали с такими же черными скалами на противоположном берегу. Не было видно ни теплоходов, ни речных трамваев, ни вездесущих моторных лодок, только малютка буксир, натужно надрываясь, тянул за собой огромную баржу, да плавучий кран одиноко застыл посреди реки близ песчаной отмели.

— И все равно я боюсь за тебя…

Сергей повернулся. Вера смотрела не на него — на реку, на низкое непроглядное небо, на сумрачные скалы. Взгляд ее был серьезен, как бы обращен в себя. Он взял в ладони ее встревоженное лицо и приблизил к себе.

— Не бойся. Слышишь, никогда не бойся. Это недостойно нас с тобой. Недостойно нашей любви. А я люблю тебя. Слышишь, люблю, но только не бойся. И ни о чем не жалей. Знай, что, если и у меня случится такое же, я сделаю так, как сделал Гранин…

Она вздрогнула, как в ознобе, и сильно сжала рукав его кожанки своими бледными помертвевшими пальцами.

— Верочка, — сказал Кирсанов, — ты понимаешь, как ты мне сейчас дорога, ты понимаешь! Очень, очень… Может, я говорю что не так, но я чувствую, как ты мне нужна. Сейчас, именно сейчас!

— Пойдем, Сережа, я замерзла.

Кирсанов снял с себя тужурку и бережно накинул на плечи Веры. Они шли некоторое время по набережной, и в тяжеловесных, отливающих нефтяным блеском водах реки отражались огни ночного города.

— Отвези меня домой, — сказала Вера и, когда он удивленно и обиженно поглядел на нее, добавила: — Мы должны сегодня расстаться, Сережа.

Голос ее звучал виновато и жалобно, и на Сергея нахлынула теплая волна нежности.

— Хорошо, как ты хочешь…

В такси было уютно, и он всю дорогу бережно обнимал Веру за плечи и молчал, как бы прислушиваясь к той новой, еще не совсем понятной, но беспредельно чистой мелодии, которая рождалась у него в душе.

«Дорогая, милая, я не хочу расставаться с тобой. Я люблю тебя, слышишь, люблю! Нет в мире человека роднее тебя, ты только не гони меня, не отталкивай».

Точно услышав этот внутренний голос Кирсанова, Вера вдруг прижалась к нему и сделалась такой маленькой и покорной, словно девочка, которая так нуждается в его покровительстве.

— Поедем ко мне, — тихо прошептал он.

Вера не ответила, лишь нащупала в темноте его пальцы и крепко сжала их.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Билеты в театр удалось достать с превеликим трудом. Весь город буквально помешался на балете. Уже неделю здесь гастролировал Ленинградский театр оперы и балета. Сегодня шла «Раймонда». И когда Кирсанов, просунув в узкое окошечко кассы деньги, попросил дать ему два билета, солидная кассирша поглядела на него, как на чудака, и изрекла:

— Шутить изволите, молодой человек?

— Никак нет, уважаемая!

Сергей решил идти напропалую.

— Просто от этих билетов зависит моя судьба!

Произнесено это было с таким жаром, с такой решимостью, что кассирша вдруг подобрела и заговорщически подмигнула Кирсанову:

— Так и быть, уделю вам из директорского фонда.

— Спасибо. Век не забуду…

До начала спектакля оставалось часа два, и Сергей, ликуя, что все складывается как нельзя лучше, поймал такси и помчался к Вере. Вот будет для нее сюрприз — она так мечтала посмотреть этот балет. А после спектакля он решил с ней поговорить. И не просто поговорить, а сделать официальное предложение.

Машина остановилась у калитки. Сергей расплатился и направился к дому.

«Может, не стоило отпускать такси?» — запоздало подумал он, но тут же рассудил, что поступил правильно: женщина есть женщина, и на сборы ей понадобится столько времени, что ни один, даже самый терпеливый, водитель не согласится ждать.

К тому же Сергей не предупредил Веру…

В окнах заманчиво горел свет, обещая тепло и уют. Звонкий заливистый лай встретил Сергея.

— Муська, не узнала? Ай-ай, — укоризненно заговорил он с ней.

Собачонка, виновато повизгивая, сопровождала его до крыльца, путаясь в ногах. Не успел он взяться рукой за перила, как дверь отворилась и навстречу выскочила Вера.

— Ты? — воскликнула она не то обрадованно, не то испуганно. — Подожди меня, я сейчас… — и метнулась обратно.

— Вера!..

— Подожди на крыльце, — повторила она и захлопнула за собою дверь.

«Ничего не понимаю», — обескураженно отметил Сергей.

Он достал из кармана пачку «Беломора», но не успел прикурить, как показалась Вера. Была она в цигейковой шубке, в пуховом полушалке и в валенках. Видно, очень торопилась и оделась наспех, даже застегнуться не успела и придерживала руками полы шубки.

— Пойдем прогуляемся, — сказала она и спустилась с крыльца.

— Куда торопишься?

— Разве? Нет, я никуда… — Вера в замешательстве остановилась.

— Вот и отлично. Пойдем на «Раймонду»? Я достал билеты.

— На «Раймонду»?.. — Она смешалась. — Может, в следующий раз?

— Следующего раза не будет. Сегодня заключительный спектакль.

— Но мне надо быть дома!

— Почему?

— На это есть причины, — совсем тихо сказала она. И вдруг точно холодной водой окатила: — Сережа, иди один. Я сегодня не могу.

Сергей подозрительно взглянул на нее. В желтоватом электрическом освещении (свет падал из окна) узкое миловидное лицо ее выглядело усталым. Снежно-белая шаль лишь подчеркивала черноту ее волос и восковую бледность кожи. Что-то странное было в ее поведении сегодня. Что происходит с нею?

— Не обижайся, ладно? — невесело улыбнулась одними губами Вера и пошла в дом.

Сергей подождал, не передумает ли она, но Вера даже не оглянулась. Хлопнула дверь. «Что, парень, от ворот поворот? — сам себе сказал Кирсанов. — Странный номер с ее стороны, не правда ли?»

Он уже сделал несколько шагов и остановился. «Может, у нее кто-то есть?» От этой внезапной догадки перехватило дыхание. «Вот оно что! А я-то, дурень!» Шум нарастал в висках. «А я-то…» Душила ревность.

Сергей выхватил из кармана папиросу и с жадностью закурил, словно пытаясь найти спасение в злом табачном дыме. «Так-то! Хотел выяснить отношения, а дело вон как обернулось. Ладно, надо разобраться прежде всего в самом себе. Люблю ее? Да. А толку-то?! У нее есть человек, определенно есть. Иначе чем объяснить все это?! А раз так,-то к дьяволу все!» Сергей в ярости отбросил окурок и повернул обратно. «Что это, женское коварство?..»

Была Маргарита. Теперь — Вера. Имена разные, а сущность, оказывается, одна. Где же та верность, о которой поют песни, слагают баллады, пишут музыку? Или это уже устаревшее понятие? Или такова мода двадцатого века — непостоянство?

Сложные чувства овладевали Сергеем — неверие, ревность, обида, злость.

Кирсанов все-таки добрался до театра. Он решил пойти на балет один, а другой билет отдать кому-нибудь. Две девушки, по всей вероятности студентки, подбежали к нему:

— У вас нет лишнего билета?

Сергей вытащил розовые бумажки и протянул им:

— Берите. Я раздумал идти.

И, отмахнувшись от денег, пошел бесцельно бродить по улицам. Перед глазами стояла Вера и ее печальная улыбка. Может, так только показалось ему? Нет, он явственно видел на ее лице печаль и утомление. Не может быть, чтобы она обманула. Здесь что-то другое. Что? О, если б он мог проникнуть в ее мысли! Но как узнаешь, что у человека на сердце?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Коваленко решил провести совещание накоротке. В кабинете у него собрались испытатели и инженерный состав летно-испытательной станции.

Кирсанов терялся в догадках. Зачем они понадобились старшему? Может, причину все-таки удалось обнаружить? Или просто решил доложить, что комиссия ничего не выявила? Но это и без того ясно — ведь комиссия все время работала на глазах у летчиков. Десятки гипотез были выдвинуты и рассмотрены самым тщательным образом, но так ни к чему определенному инженерные умы пробиться и не смогли.

— Товарищи, — начал Коваленко, и люди насторожились, подобрались. — Как известно, комиссия, работавшая по расследованию тяжелого летного происшествия, причину остановки двигателя не выяснила. Где-то допущена серьезная ошибка, и она незамедлительно сказалась. Таков итог любых малейших упущений в нашей работе. Многое бы я дал, чтобы узнать, где, в чем эта ошибка. Сами понимаете, завод работает на полную мощность. Производство есть производство, и, следовательно, сворачивать летные испытания нам никто не давал права. Считаю не лишним напомнить о значимости нашего дела для укрепления обороноспособности государства, хотя вы это прекрасно понимаете и сами. Но мне… — Старший многозначительно посмотрел на пилотов, задержался, как показалось Кирсанову, несколько дольше на нем, — мне хотелось бы заострить ваше внимание на ваших обязанностях. Вы не просто летчики, вы — летчики-испытатели, исследователи нового. Любое отклонение от норм, любая дисгармония в работе матчасти должны не только настораживать вас, но и настраивать и побуждать к активному поиску причин. Вам ясно, товарищи, о чем я хочу сказать?

— Ясно, — за всех отозвался Бродов.

— Я хочу нацелить вас на творческое отношение к вашему труду. — Коваленко заметил, что Ступин достал и разминает папироску. — Курите, товарищи, кто хочет. Так вот, если у кого появятся или сейчас уже есть какие-либо предположения, можете обращаться ко мне в любое время. И вот еще что. Летать мы будем, но, поскольку причина остановки двигателя остается невыясненной, я прошу вас обратить внимание на тренажи в кабине, на отработку действий в особых случаях полета. Вадим Алексеевич, что делается в этом плане у вас?

— Мы отрабатываем имитацию захода на посадку с отказавшим двигателем.

Коваленко удовлетворенно склонил седую голову.

— Кроме того, мы провели занятия по изучению конструкции самолета и по аэродинамике.

— Добро. План мероприятий с летным составом представьте, пожалуйста, мне на утверждение. — Коваленко помолчал, словно собираясь с мыслями. — И еще вот о чем хотел бы напомнить вам. Считайте это моим указанием. Будьте осторожнее в полете. Самолет, конечно, дорого стоит, но жизнь человека — вне всякой цены. Инструкция предписывает: если жизни летчика угрожает опасность, он обязан покинуть самолет. Будьте добры выполнять инструкцию.

Кирсанов привстал:

— А Гранин…

— Я понял вас, — потемнев лицом, перебил его старший представитель заказчика и неопределенно пожал плечами: — На такой случай никто не даст рекомендации.

В комнате наступила гробовая тишина. Все понимали, что, если такое случается над городом, в действие вступают иные законы…

— Ну что ж, — нарушил тишину Коваленко и пристально оглядел испытателей, — если нет вопросов, я вас не задерживаю.

«Вот так давно бы надлежало решать дела, прислушиваясь друг к другу, считаясь не только со своими знаниями, но и с профессиональными навыками других», — думал Кирсанов, когда они покидали кабинет Коваленко. И все же он ощущал некоторую неудовлетворенность. Надо было бы еще поговорить. Хотя бы о кинокамере. Есть полная возможность приспособить камеру в кабине не в ущерб безопасности полета. Необходимые расчеты он с помощью инженера по электрорадионавигационному оборудованию капитана Шмарыги произвел, теперь остановка за практическим применением кинокамеры. Заявить вторично о своей идее Кирсанов постеснялся: еще подумает старший представитель, что он пользуется моментом.

С улицы доносился шум турбин — готовили машины к полетам. То была обычная деловая и даже несколько суетная обстановка, какая бывает в конце месяца, когда «горит» план. Люди дозаправляли самолеты топливом, сжатым воздухом, кислородом и носились по этажам, оформляя документы на испытание. Они хотели в оставшееся время, за какие-то несколько дней, наверстать упущенное. А летчики в ожидании работы коротали время в летном зале.

Бродов взялся за подлокотники кресла и выжал на руках стойку. Медленно опустился и сел, красный от натуги. Это был его коронный номер, разрядка. Читает какой-нибудь учебник, потом, как бы вспомнив, начинает заниматься гимнастикой. Залюбуешься, следя за его четкими силовыми упражнениями.

Сергей посмотрел, подумал и тоже выжал стойку на руках. Бродов глядел на него с любопытством: «Вот ты, оказывается, братец, каков!»

А Ильчук пришел в восторг:

— Ну, хлопцы, из вас хоть акробатическую труппу создавай! Смотрю я на вас — на все руки мастера! Испытатели, гимнасты…

— А меня к какой категории причислишь? — насмешливо сузил глаза Ступин.

— Дамский сердцеед…

— Насчет женщин ты, Петро, допустим, ошибаешься, — подал голос Бродов.. — Ваня их, как огня, боится. Так, видно, и останется на всю жизнь холостяком. А знаешь, что по этому поводу говорил Бальзак? Состояние холостяка — состояние противообщественное.

— Хочу добавить, — сказал Ильчук. — Другой француз сказывал так: если к сорока годам комната человека не наполнится детскими голосами, то она наполнится кошмарами.

— Ну, тогда у меня в запасе еще десяток лет имеется, — Ступин заговорщически подмигнул Сергею и пропел:

Но что сказать, мой старый друг,

Мы в этом сами виноваты,

Что много есть невест вокруг,

А мы с тобою не женаты…

— Ты, Ванек, Сергея к своим сообщникам не причисляй, — ядовито заметил Бродов. — У него на этот счет дело, кажется, обстоит иначе. Так, Сергей?

В кривой полуулыбке застыли губы Кирсанова. «Вот, черти, сейчас возьмут в оборот», — подумал он. И точно, Ильчук даже просиял весь, предвкушая веселое зубоскальство.

— Да ну! Это правда, Сергей? Или навет? Сватов, случайно, засылать не треба? А то за нами не заржавеет: только дай знать — такой пир закатим! Знаешь, как гуляют у нас на Полтавщине? Неделю! Так что ты не стесняйся, Сереженька.

Кирсанов помалкивал — скорей отвяжутся. Еще дня три назад ему казалось, что дела у него идут на лад, а теперь…

Действительно, товарищи замолчали быстро. Полистали журналы, пошуршали газетами.

И лишь на прощание Петро Ильчук не преминул поддеть его:

— А все-таки ты не отвертишься, Кирсанов. Решишься наконец?

— Не знаю, — вздохнул Сергей. — У нас семь пятниц на неделе, а ветер на пурге женат.

Никто из них ни разу не упомянул ее имени, и за это Сергей был благодарен друзьям.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Отшумели метели, преобразили унылую серую пустошь полей, завалили глубокими снегами холмы, луга и реку, посеребрили темнеющие вдали зубчатые вершины дремучих боров, подновили зачахшие скверы и парки. Наступил декабрь, злой, колючий, туманистый. Дни были и без того куцые, а тут еще морозная дымка. Повисит часок-другой светло-желтый диск солнца над самыми крышами, едва пробиваясь сквозь густую наволочь, и вообще скроется.

Стынь. Снег под ногами поскрипывает, морозец за щеки и за нос прихватывает; прозеваешь — белое пятнышко останется, знай растирай, если не хочешь себе неприятностей нажить. Хорошо — безветрие, а ну как при такой температуре да еще сквознячком потянет, тогда хоть носа на улицу не высовывай. Поневоле во все магазины заглянешь, чтоб обогреться да отдышаться. Старожилы утверждали, что уже лет двадцать такой зимушки не выдавалось, чтобы сразу, до рождества, и так завернуло. А ведь впереди еще январские стужи да февральские метели. Но как ни лютует зима, а нет-нет и приотпустит маленько. И тогда дворы, тротуары и улицы оживляются. От меховых шубеек и теплых пальто все черным-черно становится. На лыжах, на коньках, на санках, с клюшками в руках носится разномастная детвора. Засиделись за партами в школах и у себя в домах, рады, что на свободу вырвались. Иные взрослые на досуге не хуже малых с горок катаются. Наезженный ледок гладкий, что зеркало, и несет тебя сила сумасбродная — аж дух захватывает! Р-раз! — и санки резко тормозят, вгрызаясь в упластованный, утоптанный снег. Кто успевает вовремя ногу подставить и тем самым удержать равновесие, а кто, не успев среагировать, валится набок. Визг, смех. А мальчишки — те настоящие зубры! Не сядут на санки, как на коня, знают законы физики — устойчивость плохая, а ложатся на них животом, поджимают ноги вверх и бесстрашно мчатся с горы, вызывая восхищение взрослых.

Любят зиму русские люди, и не страшат их ни вьюжные, дни, ни трескучие морозы, знают, что это не вечно! Зато сколько прелестей и удовольствий выпадает на их долю в солнечный ядреный денек!

Понравились Сергею лыжные прогулки. Он уже дважды ходил по скованной льдом, заметенной снегом реке на другой берег. Там облюбовал местечко с пологим спуском, где можно покататься на славу и прекрасно провести выходной день. Возвращался прямо-таки опьяненный целебным загородным воздухом; на щеках — румянец, в глазах — веселый блеск, а во всем теле — приятная усталость. Каждый мускул играл под кожей, дышалось легко, всей грудью, и смешно было видеть, как шли горожане, укутанные, берегущие тепло.

Посмотришь с противоположного берега на город — он весь окутан дымом и туманом. И невольно думаешь: неужели изо дня в день дышишь этой копотью и гарью и даже форточку открываешь, чтобы напустить и в комнату этой гадости под видом чистого воздуха? Как все относительно в этом мире!

И любовь? А что, наверное, и любовь — относительное понятие. Только эта относительность имеет более сложную зависимость.

Когда уходила Маргарита, Сергей не возмутился, не испугался. Он ожидал такого исхода. Он был хладнокровен в те минуты и не знал, что боль придет позже, как приходит она после хирургической операции, когда наркоз прекращает свое действие. И все это пришло — тоска, обида, тяжкие мысли сквозь бессонные ночи, не отпускавшие его до рассвета, а затем злость, злость на себя. Он сам, сам во всем виноват. Значит, не мог дать Маргарите всего, что требовала она, что требовала ее любовь.

Вот и Вера… Не ладится что-то у них. Уходит она от серьезного разговора и чуть что: «Я к бабушке». Какая примерная внучка!

Каждый раз Сергей возвращался с прогулки один, поднимался в свою холостяцкую квартиру, и дикая тоска наваливалась на него. Каждый угол комнаты, казалось, брал его под прицел и так держал до утра. Тишина становилась невыносимой, он терпеть ее не мог, боялся этой тишины.

Но сегодня — хватит! Пора кончать. Или — или…

Вера встретила его у калитки: в руках у нее был небольшой чемоданчик.

— Ты ко мне? — удивленно-встревоженно спросила она.

— За тобой.

— Что случилось? На тебе лица нет. Может, ушибся?

— Нет. Я прекрасно себя чувствую.

— Не похоже. Ты мрачнее тучи.

Сергей взял из ее рук чемоданчик.

— Вера, нам надо поговорить.

Она отчужденно поглядела на него.

— Да! И притом серьезно! У тебя есть время?

— Я собралась к бабушке.

— Опять к бабушке? — взорвался Сергей. — А я не пущу тебя. Поняла? К себе увезу! Навсегда! Поняла? Что с тобой? Ты не хочешь? Опять слезы! Я не выношу слез! Собирайся!

Вера отобрала у него чемоданчик.

— Сережа, пойми, я не могу…

— Но почему? Почему?

— Я не одна.

Он оторопел:

— Как не одна?..

— А ты думаешь, почему я каждую субботу езжу к бабушке? Дочь у меня там.

— Дочь?! И ты молчала? Да ты понимаешь, что я только не передумал? Эх ты!.. А как зовут?

— Наташа. Натка.

— А почему она у бабушки?

— Мама настояла. Ты, дескать, еще молода. И тебе надо устраивать свое счастье. Счастье… — горько усмехнулась она. — Вот и приходится к собственному ребенку на свидание ездить.

— Поедем за ней вместе.

Вера жестом остановила его:

— Погоди. Не торопись. Нельзя делать все сгоряча. Ты подумай.

— Где отец? — сдавленным голосом спросил Сергей.

— Его нет. Во всяком случае, для меня. Это длинная история. Когда встречались, он был хорошим парнем. А появился ребенок, он стал плохим отцом и мужем. Мы расстались. Не спрашивай больше о нем. Его нет в моем сердце.

— И все равно — едем! — решительно заявил Сергей. — Нельзя, чтобы дочь — и без матери.

Он положил руки на ее худенькие вздрагивающие плечи:

— Ну чего ты? Чего?

Рывком обернулась она, словно только и ждала этого прикосновения. Из-под черной пряди волос, упавшей на лоб, всплеснулись черные заплаканные глаза. Он почувствовал нежную, щемящую жалость к ней. И еще почувствовал, как ревность, совсем недавно бродившая в его крови, сменялась другим чувством — спокойным, светлым и радостным…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Зима точно взбесилась. Метель, круговерть который день подряд! Снегоочистители, тракторы, бульдозеры — вся наземная техника брошена на взлетно-посадочную полосу, чтобы освободить ее от снега. А он валит и валит, и порой не поймешь, где земля, где небо. Все смешалось. И не успеет пройти снегоочиститель, как за ним опять сплошное белое половодье.

Испытатели уныло поглядывали в окно, залепленное снегом: когда же это кончится?

И метель в конце концов выбилась из сил, стало тихо и безветренно. Зато туман, невесть откуда взявшийся, затянул и домик стартового командного пункта, и заводские корпуса, и летно-испытательную станцию. На стоянке сквозь серую туманную мглу едва виднелись готовые к полету машины. Стремительные в воздухе, сейчас они, обтянутые темными чехлами, походили на унылых, нахохлившихся птиц. Синоптик, коротконогий, широкоплечий мужчина, тыча карандашом в свои разрисованные карты, долго объяснял метеообстановку и наконец пообещал погоду, если, конечно, посвежеет ветерок.

— То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет, — невесело резюмировал Ступин.

Делать было нечего, и в ожидании погоды каждый занимался чем мог. Ступин сцепился в яростной схватке с Кирсановым за теннисным столом. Сергей прочно удерживал за собой славу лучшего теннисиста на летно-испытательной станции, и Ступин, считавшийся ранее местным чемпионом, теперь безрезультатно пытался взять реванш за прошлые поражения.

Бродов сидел за шахматным столиком с раскрытой книгой и что-то читал, изредка делая записи в толстой клеенчатой тетради. Порой губы его по-детски шевелились, он поднимал голову, будто стараясь запомнить что-то, и минуту-другую смотрел невидящим взглядом на сражавшихся теннисистов, ухарски вскрикивающих при каждом удачном ударе.

Неожиданно громкий взрыв хохота покрыл все. Даже увлекшиеся теннисисты и те остановились, недоуменно озираясь. Это опять Ильчук, большой знаток анекдотов, веселил своих почитателей. Рассказывали, что он однажды в компании на спор выложил пятьдесят анекдотов подряд, ни разу не повторившись.

В летный зал заглянул Крученый.

— Вадим Алексеевич, зайди-ка ко мне, — позвал он.

Бродов аккуратно заложил страницу, потянулся и направился к выходу.

Сергей опять остался победителем. Заняв картинно небрежную позу, он лениво похлопывал по ноге синей ракеткой и вопрошал, поглядывая по сторонам:

— Кто следующий?

В это время в комнате снова появился Бродов, но уже в высотном костюме. В руках была каска гермошлема. Засовывая в наколенный карман полетную карту, он озорно подмигнул:

— Привет, тунеядцы!

— Куда собрался, Вадим?

— На разведку погоды.

Сергей выглянул в окно. Черный дым, валивший из трубы котельной, ложился почти параллельно земле — туман рассеивался.

— Порядок, поднялся ветерок, — удовлетворенно сказал Сергей.

— Доложу погоду с круга, а вы будьте наготове к вылету, — сказал Бродов и торопливо вышел.

Вскоре в динамике послышался его голос, запрашивавший разрешения на вылет. Погода разгулялась. Кое-где туман еще висел, цепляясь за холмы, но в основном небо было, уже чистым.

— Всем на вылет! — раздалась команда из диспетчерской.

За окном, постепенно переходя из тонкого пронзительного свиста в басовитый, все заглушающий рев, от которого мелко-мелко дрожат стекла и вибрирует тело, стали запускаться турбины — одна, другая, третья. И вскоре вся стоянка превратилась в гудящий оживленный муравейник. Засновали заправщики, воздушники, пускачи. Техники, широко открыв рты, отчаянно жестикулировали одним им понятными жестами. Вздрогнули и стали медленно вращаться антенны локаторов. Все средства радиообеспечения полетов один за другим докладывали о готовности. Жизнь аэродрома вошла в свою привычную будничную колею.

Кирсанов осматривал самолет. Под плоскостями на пилонах были подвешены длинные худые ракеты, такие же хищные и зловещие, как самолет. Каждый раз, готовясь к вылету, Сергей не мог освободиться от мысли о Гранине. Неизвестность, невыясненная причина остановки двигателя у Гранина держала Сергея всегда в настороженности. Она преследовала его вплоть до самого взлета. Лишь после того, как земля оставалась внизу, неприятные ощущения исчезали, давая волю другим чувствам.

На взлетной полосе машина Кирсанова быстро набирала скорость. Вот уже поднялось носовое колесо, вот она плавно отошла от земли и, с каждой секундой становясь все меньше и меньше, наконец исчезла из виду.

Приглушенный голос турбины снимал посторонние мысли. Быстро проваливалась под крыло земля, стремительно мчались навстречу легкие белые хлопья отдельных облаков, тело наливалось упругой силой, приходила привычная собранность и уверенность в себе. Теперь Сергей вновь был один на один с самолетом, с огромным просторным небом, удивительно свежим и синим на большой высоте.

Земные тревоги и заботы покинули его, показались мелкими и ненужными, такими, что ему даже стало смешно, как это он мог думать о чем-то другом, кроме полетов. И так всегда. Стоит только подняться в воздух, как на тебя находит что-то непередаваемое и трудно объяснимое, но бесконечно приятное и властно чарующее. Наверное, полет — это как любовь. Разве можно передать словами ту смутную истому и светлую радость, заполняющую тебя всего без остатка всякий раз, когда самолет, словно стрела, вонзается в синее, глубокое до бездонности небо!

Небо… Скольким парням вскружило ты голову! Даже мужчины, народ серьезный и сдержанный, и те пьянеют, наливаясь жгучей молодой страстью, стоит лишь вдохнуть им аромат твоих ширей и просторов. Не ревнуйте, земные подруги, своих непутевых Бродовых и Кирсановых к небу! Небо хлюпиков не терпит и безжалостно отбрасывает прочь, как стачивает стружку токарный резец, придавая заготовке необходимую форму. Во все времена были и останутся на стрежне славы люди с отважными сердцами и крепкими нервами!

Сергей достиг «потолка» и летел уже более пяти минут. От нещадного, слепящего в упор солнца, которое зверски царапало белыми когтями глаза, трудно было укрыться. А светофильтр опускать не хотелось. Сергей не любил светофильтр: он мешал работать, мешал вовремя заметить загорание сигнальной лампочки. Поэтому он облегченно вздохнул, когда по истечении заданного времени автопилот ввел машину в разворот.

«Все идет как по науке», — удовлетворенно подумал Сергей и записал на планшете фактические данные о режиме полета. Массивная ручка управления делала короткие точные движения в такт электрическим сигналам, поступающим от следящей системы автопилота, этого «доброго парнишки», как с теплотой отзывались о нем пилоты.

Машина вышла из крена в прямолинейный полет. До нового маневра оставалось ровно две минуты.

Сергей удовлетворенно потянулся, насколько это позволяли привязные ремни, снял компенсационные перчатки, потер руки. Дожили! Сиди и посматривай по сторонам. Все за тебя сделает «добрый парнишка». Так недолго и без работы остаться. Вдруг, словно о чем-то вспомнив, он поспешно надел перчатки. Мальчишество ни к чему. Техника техникой, а отказы случаются. Вдруг разгерметизация! Это же мгновенная смерть. Нет уж, пусть весь комплект высотного снаряжения дежурит в первой готовности: костюм, перчатки, гермошлем…

Беглым взглядом Сергей осмотрел приборы и поднял глаза. Прямо по курсу застыла луна. Здесь, в однообразной сини, очищенной от атмосферной дымки, она выделялась отчетливо и казалась полупрозрачным хрусталиком льда, подтаявшим сбоку. Стылая, одинокая, отсюда она казалась почему-то еще недоступнее, чем кажется с обжитой уютной земли, и даже не верилось, что на ней уже побывали люди…

Еще разворот. Поступила долгожданная команда: «Включить форсаж».

Началось. Вздрогнули стрелки. Небо взломалось — пройден звуковой барьер. Обычное дело. Быстро нарастала скорость. Сергей ощущал знакомую тряску стального корпуса машины. Скорость достигла предела. Высота — тоже. Пора применять оружие. Сергей, откинув гашетку, нажал на боевую кнопку.

Все, задание окончено. Пора идти на точку. Так авиаторы называют аэродром.

Сергей снижался и поглядывал на город, рассеченный седыми гривами дымов, тянувшихся от заводских и фабричных труб. Внезапно слух его уловил какой-то новый оттенок в шуме двигателя. Сергей моментально вскинул глаза на тахометр — обороты медленно падали. Вслед за этим стали загораться лампочки автоматики… Волчьим глазом сердито помигивала красная лампа — авария!.. Остановился двигатель. Как месяц назад у Гриши Гранина.

Сергей доложил о случившемся на землю и теперь, как завороженный, смотрел прямо перед собой и видел приборную доску, как сложную перепутанную схему, в которой с первого взгляда не сразу и разберешься-то. Мигающая лампа мельтешила перед глазами. Он обливался потом, напрягая волю, и все никак не мог сконцентрировать внимание на каком-то одном приборе, не мог дать своему мышлению определенный настрой. Мысли хаотически метались. Где взять силы, чтобы покорить собственные нервы?!

У Гранина был спокойный голос. Своей уверенностью он умел заражать других. Небо гремело и разламывалось, когда он носился в голубых просторах на своей крылатой колеснице. А теперь… Засыпанный снегом могильный холмик да красная звездочка на пирамидке. На фотографии поверх слов: «Погиб при исполнении служебных обязанностей» — близкое, до боли знакомое, родное лицо, широкоскулое, с крупными энергичными чертами, красивое той мужской красотой, которая называется мужественностью. Оно спокойное, как у человека, сделавшего шаг в бессмертие. Только кажется, что в его глазах затаилась горечь: «Рано…»

Земля… Острия вершин. Глубокие колодцы ущелий. Щетина леса. Беспорядочные извивы рек. Пустыми белыми глазницами глядела теперь земля, глядела мертвыми глазами Гранина.

Сергей разлепил пересохшие губы и нажал на кнопку радиопередатчика:

— Докладываю обстановку. Высота одиннадцать тысяч. Скорость шестьсот. Обороты авторотации, пятьдесят восемь процентов. Приступаю к воздушному запуску.

— Вас понял, приступайте, — отозвалась земля. — Поставьте РУД на «стоп». Нажмите на кнопку воздушного запуска. Поставьте РУД на малый газ. Сделали? Теперь устанавливайте необходимые обороты. Как дела?

— Не получилось.

— Высота?

— Восемь с половиной.

— Повторите снова.

— Понял. Выполняю…

Руководитель полетов на всякий случай передал в эфир порядок запуска еще раз, но и вторая попытка оживить двигатель не принесла успеха. Чего только не делал Сергей в кабине — ничто не помогало. Высота таяла. Земля беспощадно приближалась.

— Делаю последнюю попытку.

— Давай. — И уже в нетерпении: — Ну как?

— Бесполезно…

Летчик думал, если так можно назвать те импульсы мыслей, пронзительные и яркие, как молнии, от которых невозможно ни скрыться, ни отсидеться в затишке. Сергей сам себе задавал вопросы и требовал ответа. Немедленного и бескомпромиссного. Гранинские глаза… Он — первая жертва… Низкий режущий звук духовых труб, разрывающие сердце гулкие удары барабана, безутешное рыдание осиротевшей женщины сквозь мерную поступь траурного марша, — все это явственно слышалось в непривычной гробовой тишине кабины.

Против воли руки и ноги у Сергея заходили ходуном. А машина продолжала снижаться, и напрасно пытался испытатель запустить двигатель. Дикий ужас лишал его привычного самообладания. Прыгать! Немедленно прыгать! Карминно-красные рычаги катапульты пронзительно мельтешили в поле зрения. Глаза невольно тянулись к ним. Ведь в них наверняка спасение. И казалось, ничто, никакая сверхчеловеческая сила уже не помешает тому единственному движению, которое диктовал пробудившийся животный инстинкт, — движению рук к рычагам катапульты.

«Пока тайна будет существовать, машины будут падать». «Почему я? Пускай это сделает другой», — шевельнулась мыслишка.

«Трус!» — ругнул себя Сергей и сжал до ломоты в скулах зубы. Нет, теперь он твердо знал, на что идет: он будет спасать машину, чтобы вырвать у смерти коварную, страшную тайну, похороненную вместе с гранинской машиной.

Сергей боролся с расходившимися не на шутку нервами, хотя это давалось с трудом: руки, ноги, все тело тряслось крупной дергающей дрожью. Расслабься! Вот так. Сконцентрируй внимание — ошибки не должно быть. Кажется, с эмоциями удалось справиться. Кажется. Но теперь он почувствовал другое: не было «ходунов» — твердели мышцы на икрах ног. Судорога стала сводить ноги из-за дьявольского перенапряжения. Чтобы освободиться от судороги, нужно резко подать вперед носки, но впереди педали, они мешают. А судорога подбиралась все выше, к бедрам. Сергей уже физически ощущал, как каменеют бедра и боль, нестерпимая боль давит и перекручивает ноги. Обливаясь горячим потом, Сергей выдавил:

— Иду на вынужденную.

«Не ошибись…» Молчал эфир — свидетель недавней трагедии. Сергей уже видел полоску бетона, необычайно узкую и страшно короткую. Какими же тонкими движениями, каким же точным, почти математическим расчетом надо обладать летчику, чтобы суметь примоститься на ней с замолкшим двигателем!

Надо! Надо, чтобы покончить с трагедиями.

До дальнего привода оставалось каких-нибудь километров шесть, не больше.

«Скорость… Нельзя терять скорость. Над приводом уточни расчет», — напоминал себе Сергей.

— Приказываю катапультироваться!

Это подал голос руководитель полетов. Он отвечает за жизнь человека.

Сергей не ответил: решение не отменяется. Его взгляд метался от указателя скорости к высотомеру, затем вперед, к тому месту, где придется начинать выравнивание. Глубокие снега скрыли предательские рытвины и канавки, но Сергей-то знал, чем это чревато, если случится недолет… Слева мелькнула река, закованная в толстые латы льда. Поверх ее лежит белый снег. А если… Ведь до аэродрома не дотянуть…

Худо, когда в критической ситуации летчик меняет решение: вместо необходимой собранности и сосредоточенности он распыляет свое внимание. Сергей знал, что рядом с пляжем, где живет Вера, лед не имеет торосов. Даже если он и «мазнет» на несколько сот метров, то не беда: река тянется ровная, без извилин. В прошлое воскресенье он прогуливался здесь на лыжах. Два дня назад снег опять подмолодил зиму, ослепительным белым одеялом покрыл поверхность реки. Взгляду не за что уцепиться, чтобы определить расстояние до земли. Но все же…

— Буду садиться на реку! — передал Сергей и накренил машину резким движением влево.

«В крайнем случае, если не успею довернуть, то катапультируюсь», — решил он.

Успел. Навстречу стремительно неслась лавина снега. В последний раз Сергей бросил короткий, как удар, взгляд на прибор скорости и все свое внимание мобилизовал на определение начала выравнивания. Сделаешь это раньше — машина упадет с большой высоты, и шасси могут не выдержать нагрузки. Запоздаешь — можешь не успеть выхватить ее из угла.

Или — или… Секунда, другая… Пора! Он полностью добрал на себя ручку управления — нос машины вспухал, закрывая горизонт. Так, так… Другой рукой он тянулся к колпачку на левом борту, где была спрятана кнопка выпуска тормозного парашюта.

Удар о снеговую поверхность бросил Сергея на прицел, но привязные ремни, вцепившись в плечи, остановили его в тот момент, когда до прицела оставалось несколько сантиметров. За самолетом трепыхались тормозные парашюты, резко гася скорость. Наконец самолет стал.

Сергей хотел раскрыть замок привязных ремней, но это никак ему не удавалось: не мог нащупать замка. Странное безразличие парализовало его. И не было никаких чувств — ни восторженной радости, ни ликования. Лишь где-то в подсознании мелькнуло: «Обошлось!» Не было желания шевелиться и что-то делать. Хотелось спать.

Спасательный вертолет опустился рядом с самолетом. Не успели пилоты даже опомниться, как Вера с медицинским чемоданчиком прыгнула к раскрытой двери. В два прыжка ее нагнал бортмеханик и с грубой бесцеремонностью схватил за плечи:

— Извините, но эта штучка могла бы вам прическу испортить.

Она увидела прямо перед собой замедляющий вращение хвостовой винт вертолета. Испугаться не успела, даже не поняла ничего. Она рванулась к самолету.

Голова летчика в кабине была безжизненно склонена набок.

— Скорей открывайте кабину! — срывающимся голосом закричала Вера.

Люди и без нее знали, что делать. Быстро вытащили из, вертолета кем-то прихваченную стремянку, приставили ее к борту и открыли фонарь. Вера, растолкав всех, первой взлетела наверх.

— Сергей, — осторожно позвала она и дотронулась рукой до его щеки, — ты ранен?

Летчик открыл глаза, устало улыбнулся:

— Жив и здоров… твоими молитвами…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Едва Кирсанов дописал объяснительную записку о летном происшествии, в летный зал вошла секретарша:

— Сергей Дмитриевич, вам письмо.

Девушка положила перед ним конверт и удалилась. Сергей взглянул на обратный адрес: от генерала Лопатина? Он вскочил и, не веря собственным глазам, еще раз перечитал. Да, так и есть. Писал Лопатин. Твердый размашистый почерк — под стать характеру.

«Нехорошо, нехорошо забывать старого генерала. Или зазнался, как стал испытателем? А я ведь о тебе часто думаю. Как он там, сын моего фронтового друга? На высоте? Дисциплинка не хромает? Гляди, а то приеду, надеру тебе уши… Сообщи, когда у тебя отпуск. Может, нагрянешь, а? Я ведь на всем белом свете один. И ты у меня теперь за сына…»

Сергей отложил письмо в сторону, задумался: «Теперь у меня, выходит, два отца. Тот, который погиб, и тот, который пережил свои собственные похороны. А я ведь даже матери не написал об этом. Какой же я после этого!.. Сегодня, сейчас же напишу!»

Он схватил чистый лист бумаги. Вначале — Лопатину. Хотелось сказать много теплых слов человеку, который был другом отца, человеку, поверившему ему, Кирсанову, и перед которым он, Сергей, в неоплаченном долгу.

— Сергей Дмитриевич, комиссия ждет тебя в кабинете у старшего, — услышал он голос Крученого.

— Как, уже комиссию успели созвать? Оперативно. — Кирсанов с сожалением посмотрел на чистый лист. — Опять потом…

— Откладывать нельзя. Машина цела и на земле запускается без всякого.

— Чудеса! — сказал Сергей.

Он выглядел несколько утомленным. С момента вынужденной посадки прошло уже несколько часов. За это время он исписал полтетрадки, выдержал бурный натиск двигателистов, донимавших его многочисленными перекрестными вопросами. Лаборант принес ему проявленную и успевшую просохнуть кинопленку (кинокамеру Сергей все-таки устанавливал в кабине потихоньку, делая опыты, и вот теперь она очень пригодилась).

— Не забудь прихватить пленку, — напомнил Крученый.

Сергей спрятал письмо, несколько раз сжал и разжал кулаки, расправил плечи, как бы готовясь к бою.

В кабинете собралось человек десять. Они шумно спорили о чем-то и на вошедшего испытателя не сразу обратили внимание. Коваленко стоял у окна и курил, сутулясь по-стариковски. Щеки его ввалились, морщины избороздили лицо. Куда девалась его былая монументальность! Даже вспененные седые волосы, по-прежнему закинутые назад, не придавали ему былого величия.

— Проходите, Кирсанов, — пригласил он, заметив Сергея.

Люди угомонились, и Сергей почувствовал, что все взоры с любопытством потянулись к нему.

— Я думаю, не будем долго задерживать Сергея Дмитриевича. У него сегодня и без того напряженный денек выдался, — обращаясь к членам комиссии, сказал Коваленко. — У кого имеются вопросы, прошу задавать.

Плотный солидный человек в роговых очках и с блокнотом в холеных руках приподнялся и попросил:

— Расскажите, пожалуйста, по порядку, как все произошло.

Сергей устало вздохнул. Опять… Однако он понимал, что не ради праздного любопытства просят его снова и снова повторяться. Хотят выяснить: не упустил ли пилот чего-либо существенного в предыдущих рассказах. Стараясь припомнить малейшие детали полета, Кирсанов стал воспроизводить картину происшествия. Потом извлек из кармана катушку с пленкой и сказал:

— Человек не счетная машина. Если что не так, здесь вы увидите все, что видел я. Я делал некоторые опыты. Приспособил в кабине портативную кинокамеру, и на пленке автоматически фиксировались показания приборов.

— Разрешите? — протянул руку Коваленко.

Сергей подал ему катушку. Тот повернулся к окну и стал рассматривать на свет мелкие кадры.

— Занятная вещь. Надо действительно прокрутить ее через проекционный аппарат, — сказал Коваленко, положив пленку на стол, и слегка пожурил Кирсанова: — Эх, Сергей Дмитриевич, ну и упрямец же вы!

В его потеплевшем взгляде читались и одобрение и чувство неловкости.

В коридоре Сергея встретили друзья:

— Как?

— Отдал. Пускай разбираются, — устало ответил Сергей.

— Разберутся. Раз самолет цел, то теперь обязательно найдут, что надо…

Из заводоуправления шли все вместе.

— У летчиков, наверное, больше всего развито стадное чувство, — сказал Ступин, обычно молчаливый и не любивший праздных разговоров.

— Это потому, что мы летаем в одиночку, вот и тянет друг к другу.

— Скажи по правде, Сергей, тоскливо было, когда на вынужденную шел? — положив руку ему на плечо, спросил Бродов.

— Да, невесело, — засмеялся в ответ Кирсанов.

Оттого, что самое страшное осталось уже позади, что он снова идет со своими друзьями, что он окружен их почетным вниманием и, чего греха таить, возросшим уважением, что светит солнце, отбрасывая из-за крыш косые лучи, что у него под ногами твердая, надежная земля, придающая силы, — он был доволен и счастлив и, как бывает в такие минуты, испытывал особую душевную щедрость и желание говорить, говорить, выговориться. Но он шел, молчал и улыбался. Что он может сказать этим немногословным ребятам, сдержанным в проявлении своих чувств? Что с такими и ради таких он снова готов повторить свой подвиг? Они не примут этих слов и, чего доброго, поднимут на смех. Даже балагур Ильчук и тот притих.

— А с тебя причитается, — сказал Ступин. — Надо обмыть второй день рождения.

Сергей был не против, но он подумал о Вере. Она ждет, наверняка ждет его в этот необычный день.

— Давайте, ребята, деньком позже, — тихо попросил он. — Сегодня никак не могу.

Друзья поняли его.

— Иди, Сережа, — похлопал его по плечу Бродов. — Есть дела, которые не отложишь…

Примечания

1

СКП — стартовый командный пункт.

2

АНО — аэронавигационные огни.

3

ЛИС — летно-испытательная станция.

4

Помпаж — неустойчивая работа двигателя.

Content

Серебряные крылья

СЕРЕБРЯНЫЕ КРЫЛЬЯ Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

СТРЕЛЫ РАЗЛАМЫВАЮТ НЕБО Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания