Артур Чарльз Кларк

Острова в небе

1

ГЛАВНЫЙ ПРИЗ-КОСМОС

Мой дядя Джим говорил: «Что бы ни случилось, Рой, не стоит беспокоиться. Просто расслабься и наслаждайся жизнью». Именно эти слова я вспомнил, входя следом за другими участниками конкурса в большую студию, и поэтому не особенно нервничал. В конце концов, это была лишь игра… как бы мне ни хотелось получить первый приз.

Зрители уже сидели на своих местах, переговариваясь и от нетерпения ерзая в ожидании начала программы. Под их приветственные возгласы и аплодисменты мы поднялись на сцену и сели в кресла. Бросив быстрый взгляд на других пятерых участников, я ощутил легкое разочарование — каждый из них выглядел вполне уверенным в том, что победителем станет именно он.

Снова раздались аплодисменты, и в студию вошел Элмер Шмитц, ведущий викторины. Я уже встречался с ним и полуфиналах, и, полагаю, вы тоже часто видели его по телевизору. Дав нам последние указания, он занял свое место под прожекторами и подал знак камерам. Вспыхнул красный огонек, и наступила внезапная тишина; со своего места я мог видеть, как Элмер поправляет на своем лице улыбку.

— Добрый вечер, друзья! С вами Элмер Шмитц. Разрешите представить вам финалистов нашей программы «Авиационная викторина», организованной при участи корпорации «Всемирные авиалинии». Шестеро присутствующих здесь молодых людей…

Впрочем, думаю, было бы нескромно повторять то, что он про нас говорил. В конечном счете все сводилось к тому, что мы много чего знали обо всем, способном летать, как в воздухе, так и в безвоздушном пространстве, — и в серии общенациональных конкурсов победили всех остальных членов Молодежного ракетного клуба, которых было кстати, около пяти тысяч. Сегодня должно было состояться последнее испытание, в котором предстояло определить победителя.

Началось все достаточно просто, примерно так же, как и в предыдущих раундах. Элмер задал каждому из нас по очереди по вопросу, и на ответ отводилось двадцать секунд. Мой оказался очень легким — требовалось назвать рекорд высоты для реактивного самолета. Остальные тоже ответили правильно. Думаю, с помощью этих первых вопросов нам просто хотели придать уверенности в себе.

Потом стало труднее. Мы не могли видеть наши результаты, высвечивавшиеся на обращенном к зрителям экране, но по поднимавшемуся в зале шуму можно было понять правильно ли ты ответил. Забыл сказать, что неверный ответ приводил к потере одного очка. Это чтобы не отвечали наугад — если не знаешь ответа, лучше было вообще промолчать.

Насколько я мог понять, я ошибся только один раз, но среди нас был парень из Нью-Вашингтона. не сделавший ни одной ошибки — хотя точно я не мог быть уверен, поскольку трудно было следить за другими, постоянно думая о том, что в очередной раз приготовил для меня Элмер. Настроение у меня становилось все более мрачным, когда вдруг свет погас и включился спрятанный где-то кинопроектор.

— А теперь, — сказал Элмер, — последний раунд! Каждому из вас в течение одной секунды покажут какой-нибудь летательный аппарат или ракету, и за это время вы должны его опознать. Готовы?

Секунда кажется страшно коротким промежутком времени, но на самом деле это не так. За это время можно увидеть очень многое — достаточно для того, чтобы узнать что-то хорошо знакомое. Однако некоторые машины из тех, что нам показали, были столетней давности — да-да, у одной или двух даже имелись пропеллеры! И вот здесь мне повезло — я всегда интересовался историей авиации и знал кое-какие допотопные образцы. Именно на этом вопросе споткнулся парень из Нью-Вашингтона. Ему показали изображение настоящего биплана братьев Райт, который можно увидеть в Смитсоновском музее, — и он его не узнал. Потом он оправдывался, что интересуется только ракетами, что испытание было нечестным. Но, думаю, он получил то, что заслуживал.

Мне показали «Дорньер До-Икс» и Б-52, и я узнал оба. Так что я не очень удивился, когда, едва снова зажегся свет, Элмер назвал мое имя. Все-таки это было великолепное мгновение, когда я шел к нему под объективами камер и под аплодисменты зрителей.

— Поздравляю, Рой! — от всей души сказал Элмер, пожимая мне руку. — Почти идеальный результат — ты не ответил на один вопрос. Я крайне рад объявить тебя победителем конкурса «Всемирных авиалиний». Как ты знаешь, приз — полностью оплаченное путешествие в любую

мира. Нам всем очень интересно услышать, каков

твой выбор. Ты можешь полететь куда угодно, от Северного до Южного полюса!

У меня пересохли губы. Хотя я все спланировал уже много недель назад, сейчас, когда действительно настал этот миг, я почувствовал себя страшно одиноким в этой огромной студии, где все вокруг молчали, ожидая моего ответа. И когда я наконец ответил, мой голос показался мне чужим.

— Я хочу полететь на Ближнюю станцию.

На лице Элмера возникло удивленное и одновременно сердитое раздосадованное выражение. По рядам зрителей прошло шевеление, и я услышал чей-то смешок. Возможно, благодаря ему Элмер решил попытаться обратить все в шутку.

— Ха-ха! Очень забавно, Рой! Но приз — путешествие в любое место на Земле. Нужно, знаешь ли, придерживаться правил!

Я понимал, что он надо мной смеется, и это лишь добавило мне злости.

— Я очень внимательно читал правила, — ответил я. — И там не говорится «на Земле». Там говорится «в любую точку Земли». Большая разница.

Умный Элмер понял, что назревают неприятности, улыбка исчезла с его лица, и он с тревогой посмотрен в сторону телекамер.

— Дальше, — сказал он. Я откашлялся.

— В две тысячи пятьдесят четвертом году, — продолжил я, — Соединенные Штаты, как и все остальные члены Атлантической федерации, подписали конвенцию Тихо определяющую, насколько далеко в космос простираются законные права любой планеты. По этой конвенции Ближняя станция является частью Земли, поскольку находится внутри зоны в тысячу километров от ее поверхности.

Элмер странно на меня посмотрел, потом слегка расслабился и спросил:

— Скажи мне, Рой, твой папа, случайно, не адвокат?

Я покачал головой:

— Нет.

Конечно, я мог добавить: «Зато мой дядя Джим адвокат», но решил промолчать — проблем и без того предстояло немало.

Элмер сделал еще несколько попыток меня переубедить, но безуспешно. Время передачи подходило к концу, а зрители были на моей стороне. Наконец он сдался и, рассмеявшись, сказал:

— Что ж, ты весьма целеустремленный молодой человек. В любом случае, ты выиграл приз — теперь в игру вступят стервятники-юристы. Надеюсь, тебе что-нибудь останется, когда они закончат драться!

Я тоже на это надеялся…

Конечно, Элмер был прав, полагая, что не я придумал насчет полета на Ближнюю станцию. Мой дядя Джим — юристконсульт крупной атомной энергостанции — ухватился за подобную возможность вскоре после того, как я принял участие в конкурсе. Он объяснил мне, что следует говорить и пообещал, что «Всемирным авиалиниям» будет не отвертеться. Даже если бы подобное им удалось, меня видело в эфире столько народу, что для авиалиний это стало бы весьма дурной рекламой. «Стой на своем, Рой, — сказал дядя, — и ни на что не соглашайся, пока не переговоришь со мной».

Папе с мамой вся эта история крайне не понравилась. Они тоже смотрели передачу и, как только я начал торговаться, сразу же поняли, что произошло. Папа позвонил дяде Джиму и высказал ему все, что он о нем думает (об этом я узнал позднее). Но родители опоздали, меня было уже не остановить.

Дело в том, что я мечтал отправиться в космос с тех пор, как себя помню. Для своих шестнадцати лет я был достаточно начитанным, я прочитал все, что смог достать, об авиации и астронавтике, смотрел все кинофильмы и телепередачи из космоса и решил, что однажды настанет день, когда я смогу оглянуться и увидеть, как Земля за моей спиной уменьшается в размерах. Я строил модели знаменитых космических кораблей и приделывал к некоторым из них ракетные двигатели, пока соседи не устроили скандал. В моей комнате висели сотни фотографий — не только большинства существовавших в мире кораблей, но и всех важных мест на других планетах.

Мама с папой не возражали против моего увлечения, но думали, что со временем это пройдет. «Посмотри на Джо Донована, — говорили они (Джо — это парень, который держит мастерскую по ремонту вертолетов в нашем районе). — В твоем возрасте он собирался стать марсианским колонистом. Земли ему не хватало! Что ж — он так нигде и не побывал дальше Луны, и не думаю, что когда-нибудь побывает. Ему и тут хорошо…» Но я-то видел, как Джо смотрит

и небо, когда взлетающие ракеты оставляют в стратосфере белый след, и порой мне кажется, что он отдал бы все, что у него есть, чтобы отправиться в космическое путешествие.

Дядя Джим, папин брат, был единственным, кто по-настоящему понимал мои чувства. Он два или три раза летал на Марс, один раз на Венеру, а на Луну — так часто, что даже не помнил сколько. Учитывая его заработки, он вполне мог себе это позволить. Кажется, мои родители считали что он дурно на меня влияет.

Прошло около недели с тех пор, как я выиграл конкурс и вот со мной связались «Всемирные авиалинии». Они вели себя очень сдержанно, даже, можно сказать, холодно и сообщили, что в согласии с условиями конкурса мне действительно разрешено полететь на Ближнюю станцию. При этом они не удержались — выразили свое разочарование тем, что я не выбрал полет на одном из их роскошных лайнеров в пределах земной атмосферы. (По словам дяди Джима, больше всего их расстроил тот факт, что мой выбор обойдется им в десять раз дороже, чем они рассчитывали) Однако они поставили два условия. Первое — я должен получить согласие родителей. Второе — пройти стандартную медицинскую комиссию для членов космических экипажей.

Следует сказать, что мои родители, хотя и были рассержены не на шутку, не стали мне ни в чем препятствовать. В конце концов, космические полеты достаточно безопасны, а мне предстояло подняться в космос всего на несколько сотен километров — вряд ли это можно считать серьезным расстоянием! Так что после некоторых пререканий они подписали необходимые документы. Более чем уверен — Всемирные авиалинии» надеялись, что родители меня неотпустят.

Оставалось второе препятствие — медицинская комиссия. Не думаю, что было честно заставлять меня ее проходить — она ведь довольно строгая, и, если бы я потерпел неудачу, вряд ли кого-нибудь это обрадовало бы больше, чем «Всемирные авиалинии».

Ближайшим местом, где я мог пройти комиссию, были Отделение космической медицины Университета имени Джонса Хопкинса, — чтобы попасть туда, нужно час лететь, на самолете рейсом Канзас — Вашингтон, а затем совершить путешествие на вертолете. Мне приходилось десятки раз летать намного дальше, но я был настолько взволнован, что предстоящий перелет казался мне чем-то совершенно новым. Собственно, в каком-то смысле так оно и было, поскольку с него должна была начаться новая глава в моей жизни.

Я собрал вещи еще накануне, хотя мне предстояло отсутствовать дома всего несколько часов. Был прекрасный вечер, и я вынес на улицу свой маленький телескоп — хотелось взглянуть на звезды. Это не слишком серьезный прибор — всего лишь пара линз в деревянной трубе, — но я сделал его своими руками и очень этим гордился. Когда Луна была видна хотя бы наполовину, можно было увидеть на ней все крупные горы, а также кольца Сатурна и спутники Юпитера.

Но в тот вечер я искал нечто другое — нечто, что не так-то легко было найти. Я знал приблизительную орбиту искомого небесного тела — местный астрономический клуб рассчитал для меня нужные цифры, — поэтому настроил телескоп настолько точно, насколько мог, и начал медленно обшаривать звездное небо на юго-западе, сверяясь с заранее подготовленной картой.

Поиск занял около пятнадцати минут. В поле зрения телескопа виднелась горстка звезд — и еще нечто, звездой не являвшееся. Я едва мог различить очертания крошечного овала, слишком маленького для того, чтобы увидеть какие-либо детали. Овал ярко сиял в сверкающих лучах Солнца и двигался буквально у меня на глазах. Астронома прошлого века это наверняка бы крайне озадачило, поскольку в те времена в небе ничего подобного не наблюдалось. Это была Метеостанция-два, облетавшая землю четыре раза в день на высоте в девять с половиной тысяч километров. Ближняя станция находилась слишком далеко к югу, чтобы ее можно было увидеть с моей широты; только жители экваториальной зоны видят, как она сверкает в небе — самая яркая звезда, которая при этом быстрее всех движется. Я попытался представить, каково там, в этом пузыре, летящем среди окружающей его пустоты космоса. Быть может, в это мгновение находившиеся на борту ученые смотрели вниз, на меня, так же как я смотрел вверх, на них. Мне стало интересно, какую жизнь они ведут, — и я вспомнил что, если мне повезет, я скоро узнаю это сам.

Крошечный диск, за которым я наблюдал, внезапно стал оранжевым, затем красным и начат таять на глазах, словно угасающий уголек. Через несколько секунд он исчез, хотя звезды в объективе телескопа светили так же ярко, как и всегда. Метеостанция-два вошла в тень Земли, и ей предстояло оставаться невидимой до тех пор, пока она не появится снова примерно через час на юго-востоке. На космически

станции была «ночь», так же как и здесь, на Земле. Я сложил телескоп и отправился спать.

С борта реактивного самолета, направлявшегося в Вашингтон, я видел, что к востоку от Канзас-Сити на восемьсот километров, до самых Аппалачских гор, расстилалась плоская равнина. Сто лет назад здесь были пахотные земли, но в конце двадцатого века сельское хозяйство переместилось в море, и теперь сюда возвращались древние прерии а вместе с ними огромные стада бизонов, бродившие по этой земле в те времена, когда ее единственными хозяевами были индейцы. Крупные промышленные города и центры горных разработок не слишком изменились, но городки поменьше исчезли, и еще через несколько десятков лет не останется никаких следов их существования.

Думаю, я волновался куда больше, поднимаясь по широким мраморным ступеням Отделения космической медицины, чем когда вышел в последний раунд конкурса Всемирных авиалиний. Если бы я тогда потерпел неудачу, у меня еще оставался бы шанс сделать вторую попытку, но если бы врачи сказали «нет», я никогда не смог бы отправиться в космос.

Проверка была двух видов — физическая и психологическая. Мне пришлось делать кучу глупостей, к примеру бежать по движущейся дорожке, задержав дыхание, пытаться расслышать едва различимые звуки в звукоизолированном помещении и распознавать едва видимые разноцветные огоньки. В какой-то момент звук моего сердцебиения усилился в тысячу раз, отчего у меня мороз пошел по коже, но врачи сказали, что все в порядке.

Со мной обращались вполне по-дружески, и вскоре у меня сложилось впечатление, что они на моей стороне и делают все возможное, чтобы я прошел. Мне даже начало казаться, что все это просто развлечение, почти игра.

Мнение мое изменилось после испытания, во время которого меня посадили в ящик и начали крутить его во всех возможных направлениях. Когда я оттуда вышел, меня тошнило и я не мог стоять на ногах. Я был уверен, что провалился. Но на самом деле все было нормально, а вот если бы меня не тошнило, это означало бы, что со мной что-то не так!

Потом мне дали час отдохнуть перед психологическими тестами. Меня они не слишком беспокоили, поскольку я сталкивался с ними раньше. Тесты представляли собой довольно простые головоломки, затем листы с вопросами, на которые нужно было ответить («Четыре из следующих пяти слов имеют между собой нечто общее. Подчеркните их…»), и нескольких заданий на скорость реакции. Наконец, к моей голове присоединили кучу проводов и завели меня в узкий полутемный коридор с закрытой дверью передо мной.

— Слушай внимательно, Рой, — сказал психолог, проводивший тесты. — Сейчас я оставлю тебя одного, и свет погаснет. Стой здесь, пока не получишь дальнейшие указания, а затем поступай в точности так, как тебе велят. Насчет проводов не беспокойся — они будут все время следовать за тобой. Понял?

— Да, — ответил я, размышляя о том, что же будет дальше.

Свет погас, и на минуту я оказался в полной темноте. Затем появился едва видимый красный светящийся прямоугольник, и я понял, что дверь впереди открывается, хотя не было слышно ни звука. Я попытался разглядеть, что находится за дверью, но свет был слишком тусклым.

Я знал, что прикрепленные к моей голове провода записывают мои мозговые импульсы, поэтому, что бы ни случилось, мне следовало сохранять спокойствие и невозмутимость.

Из скрытого в темноте громкоговорителя раздался голос:

— Войди в дверь, которую видишь перед собой, и остановись сразу же за ней.

Я так и сделал, хотя не так-то легко было идти в полутьме с тянущейся позади путаницей проводов.

Как закрылась дверь, я не слышал, но каким-то образом это понял, а когда протянул руку назад, то нащупал гладкий лист пластика. Вокруг теперь было полностью темно- даже слабый красный свет исчез.

Казалось, прошло немало времени, прежде чем что-то произошло. Вероятно, я стоял в темноте минут десять, ожидая очередных указаний. Пару раз я тихо свистнул, пытаясь определить с помощью эха размеры помещения. У меня возникло впечатление, что оно достаточно велико, хотя я и не был в этом уверен.

А потом, без какого-либо предупреждения, вспыхнул свет — не мгновенно, что могло бы меня ослепить, но очень быстро нарастая, секунды за две-три. Я мог отчетливо увидеть окружающую меня обстановку — и мне не стыдно признаться, что я вскрикнул.

На первый взгляд, это была совершенно обычная комната. Посредине — стол, на столе газеты. Три кресла, книжные полки у одной стены. Небольшой столик, телевизор. В окно ярко светило солнце, и занавески слегка покачивались на ветру. В то же мгновение, когда загорелся свет, дверь открылась и в комнату вошел человек. Взяв со стола газету, он уселся в одно из кресел. Едва начав читать, он поднял взгляд и увидел меня. Когда я говорю «поднял взгляд» — я именно это и имею в виду, поскольку как раз в этом отношении с комнатой было что-то не так. Я не стоял на полу, а висел в воздухе. На высоте в пять метров. Вернее, я распластался на потолке, перепуганный до смерти, — мне не за что было держаться и не за что ухватиться. Я цепляли за поверхность потолка, но она была гладкой и плоской словно стекло. Ничто не могло остановить моего падения — а пол выглядел очень твердым, и до него было очень далеко.

2

ПРОЩАЙ, ГРАВИТАЦИЯ!

Но падения так и не произошло, и паника моя быстро прошла. Все происходящее являлось некоей иллюзией, поскольку пол моими ногами был вполне надежен, что бы ни говорили мне мои глаза. Я стоял, держась за дверь, через которую вошел — которая, если верить моим собственным глазам, на самом деле была частью потолка.

Конечно — все было до абсурдного просто! Помещение, на которое я якобы смотрел сверху вниз, в действительности отражалось в большом зеркале, находившемся прямо передо мной, — зеркале, установленном под углом в сорок пять градусов к вертикали. На самом деле я стоял в верхней части высокого помещения, которое было изогнуто по горизонтали под прямым углом, но из-за зеркала понять это сразу было нельзя.

Опустившись на четвереньки, я начал осторожно продвигаться вперед. Мне потребовалось собрать всю свою силу воли, поскольку глаза до сих пор говорили мне, что я ползу головой вниз по вертикальной стене. Через полтора-два метра поверхность передо мной внезапно оборвалась, и я заглянул за ее край. Там, внизу — на этот раз действительно внизу! — находилась комната, на которую я смотрел. Человек в кресле улыбался мне, словно говоря: «Здорово мы тебя напугали, верно?» Конечно, столь же хорошо я мог его видеть, глядя на его отражение в зеркале прямо передо мной.

Дверь позади меня открылась, и вошел психолог. Усмехнувшись, он помахал мне большой бумажной лентой, которую держал в руке.

— Мы записали все твои реакции, Рой, — сказал он. — Знаешь, для чего был нужен этот тест?

— Думаю, да, — уныло проговорил я. — Чтобы выяснить, как я стану себя вести при необычной силе тяжести?

— Именно. Мы называем это тестом на ориентацию. В космосе не будет вообще никакой силы тяжести, некоторые так и не могут к этому привыкнуть. Тест позволяет отсеять большинство из них.

Я очень боялся, что меня отсеют, поэтому провел довольно тревожные полчаса в ожидании, когда врачи примут решение. Но мне незачем было волноваться. Как я уже говорил, они были на моей стороне и тоже хотели, чтобы я прошел все их тесты…

Горы Новой Гвинеи, к югу от экватора, местами высятся на четыре с половиной километра над уровнем моря; когда-то, вероятно, это были самые дикие и неприступные горы на Земле. Хотя добраться до них на вертолете так же легко как и до любой другой точки нашей планеты, свою значимость они приобрели лишь в двадцать первом веке, поскольку стали главным трамплином в космос.

Для этого имелись три серьезные причины. Прежде всего, горы расположены близко к экватору, а это означает, что благодаря вращению Земли они движутся с запада на восток со скоростью тысяча шестьсот километров в час, что придает достаточный начальный импульс взлетающему в космос кораблю. Далее — сопротивление воздуха в горах уменьшается, и ракетные двигатели могут работать более эффективно. И — что, пожалуй, важнее всего — на восток от этих гор простирается Тихий океан. С населенных территорий запускать космические корабли нельзя — помимо возможной аварии невероятный шум от взлетающего корабля оглушил бы всех на многие километры вокруг.

Порт-Годдард находится на большом плато, выровненном с помощью атомного взрыва, на высоте почти в четыре километра. По земле добраться туда невозможно все необходимое доставляется по воздуху. Здесь встречаются атмосферные летательные аппараты и космические корабли.

Когда я впервые увидел плато в иллюминаторе вертолета, оно выглядело крошечным белым прямоугольником среди гор. Насколько хватало взгляда, тянулись огромные долины, поросшие тропическими лесами. Как мне сказали, в некоторых из этих долин до сих пор живут дикие племена, с которыми никто никогда не контактировал. Интересно, что думают дикари о чудовищах, которые летают над их головами, заполняя небо своим ревом?…

Небольшой багаж, который мне позволили взять с собой, отправили впереди меня, и получил я его уже только на Ближней станции. Шагнув из вертолета и сделав глоток холодного чистого воздуха, я ощутил себя так высоко над уровнем моря, что машинально посмотрел в небо, пытаясь найти пункт моего назначения. Но времени на поиски мне не дали — меня ждали репортеры, и пришлось снова предстать перед камерами.

Я понятия не имею о том, что я говорил репортерам, и, к счастью, один из служащих порта вскоре меня спас. Затем мне в руки сунули неизбежные бланки, которые следовало заполнить, потом меня взвесили, снабдили какими-то пилюлями и удостоверились, что я их действительно проглотил, после чего мы забрались в небольшой грузовик, который должен был доставить нас на стартовую площадку. В грузовике я был единственным пассажиром, поскольку ракета, на которой мне предстояло лететь, была на самом деле грузовой.

Большинство космических кораблей, что вполне естественно, носят астрономические названия. Я летел на «Сириусе», и, хотя это небольшой корабль, выглядел он впечатляюще, когда мы к нему подошли. Стоя на опорах и устремив нос вертикально в небо, он, казалось, балансировал на огромных треугольниках крыльев, которые должны были помочь ему скользить в слоях атмосферы при возвращении на Землю. В данный момент они служили лишь поддержкой для четырех топливных баков, похожих на гигантские бомбы, которые должны были быть сброшены, как только двигатели полностью их опустошат. Эти обтекаемой формы баки были почти столь же велики, как и сам корабль.

Вышка обслуживания была все еще на месте, и, шагнув в лифт, я впервые осознал, что теперь я полностью отрезан от Земли. Загудел мотор, и мимо быстро понеслись металлические стены «Сириуса». Панорама Порт-Годдарда стала шире; теперь я мог видеть все административные здания, теснившиеся у края плато, большие топливные цистерны, странные механизмы на заводе по производству жидкого озона, аэродром с реактивными самолетами и вертолетами. А далее — вековечные горы и леса, кажется, нисколько не изменившиеся под воздействием человеческой цивилизации.

Лифт плавно остановился, и передо мной появился короткий мостик, ведущий на «Сириус». Я прошел через крытый люк воздушного шлюза, и яркое тропическое солнце сменилось холодным электрическим освещением рубки управления кораблем.

Пилот уже сидел в кресле, проверяя приборы. Когда я вошел, он повернулся ко мне и весело улыбнулся:

— Значит, это ты — знаменитый Рой Малкольм? Постараюсь доставить тебя на станцию целым и невредимым. Летал раньше на ракетах?

— Нет, — ответил я.

— Тогда не беспокойся. Все совсем не так плохо, как кажется некоторым. Устраивайся в этом кресле, застегни ремни и расслабься. У нас еще двадцать минут до старта.

Я забрался в пневматическое кресло, но расслабиться было не так-то легко. Вряд ли я чего-то боялся, но взволнован был наверняка. Столько лет мечтать об этом — и наконец действительно оказаться на борту космической, корабля! Через несколько минут более ста миллионов лошадиных сил зашвырнут меня в небо.

Я обвел взглядом рубку управления. Большая часть ее содержимого была мне знакома по фотографиям и фильмам, и я знал предназначение всех приборов. Панель управления космического корабля на самом деле не очень сложна, поскольку многое делается автоматически.

Пилот переговаривался с диспетчерской башней порта по радио, шел стандартный предстартовый обмен сообщениями. Время от времени разговор прерывался отсчетом времени: «Минус пятнадцать минут… минус десять минут… минус пять минут…» Хотя мне не раз приходилось слышать подобное прежде, меня всегда охватывал трепет. А на сей раз я наблюдал все это не по телевизору — я сам был участником.

Наконец пилот сказал: «Перехожу на автоматику» — и повернул большой красный рычаг. Облегченно вздохнув, он потянулся и откинулся на спинку кресла.

— Самое приятное ощущение, — сказал он. — В течение следующего часа делать ничего не придется.

Конечно, его слова не следовало понимать буквально. Несмотря на то что теперь кораблем управляла автоматика, пилоту все равно приходилось следить, чтобы все шло по плану. В случае аварии или ошибки робота-пилота ему

Пришлось бы снова взять управление на себя.

Заработали топливные насосы, и корабль завибрировал. На экране телевизора появился сложный узор из пересекающихся линий, вероятно, как-то связанный с курсом, которым должна была следовать ракета. Ряд крошечных огоньков один за другим изменили цвет с красного на зеленый. Когда сменился цвет последнего, пилот быстро сказал мне:

— Убедись, что лежишь ровно.

Я вжался в кресло — а затем без какого-либо предупреждения почувствовал, будто кто-то прыгнул на меня сверху. Раздался чудовищный рев, и мне показалось, будто я стал весить тонну. Для дыхания требовалось определенное усилие — его уже нельзя было просто предоставить своим легким и забыть о нем.

Неприятные ощущения длились несколько секунд, затем я начал привыкать. Двигатели корабля еще не включились, мы поднимались на ракетах-ускорителях, которые должны сгореть и отвалиться через тридцать секунд, когда нас от Земли будут отделять уже многие километры.

Понять, когда наступил этот момент, я смог по тому, что перегрузка внезапно ослабла, правда лишь на мгновение; затем шум слегка изменился, и заработали наши двигатели. Через пять минут скорость корабля увеличится настолько, что Земля уже не сможет притянуть нас обратно.

Ускорение теперь увеличивало мой обычный вес более чем втрое. Пока я оставался неподвижным, каких-либо серьезных неудобств это не доставляло. В качестве эксперимента я попытался проверить, смогу ли я поднять руку. Это оказалось весьма утомительно, но не слишком сложно. И все же я был рад, позволив руке снова упасть. Думаю, при необходимости я смог бы и сесть, но стоять — вряд ли.

Узор из ярких линий на телеэкране казался неизменным. Однако теперь на нем появилась крошечная точка, медленно ползущая вверх, — видимо, изображавшая поднимающийся корабль. Я пристально следил за ней, думая о том, выключатся ли двигатели, когда точка доберется до верха экрана.

Задолго до того, как это произошло, последовало несколько коротких взрывов, и корабль слегка содрогнулся. На какое-то мгновение мне стало страшно: вдруг что-то пошло не так. Потом я понял, что произошло — наши топливные баки опустели, и удерживавшие их крепления отделились. В конце концов баки должны были упасть в Тихий океан, где-то между Таити и Южной Америкой.

Наконец грохот двигателей начал ослабевать, и ощущение чудовищного веса пропало. Корабль выходил на расчетную орбиту на высоте восемьсот километров над экватором. Двигатели выполнили свою работу, теперь они использовались лишь для окончательной корректировки курса,

Наконец двигатели полностью выключились, и вновь наступила тишина. Я все еще чувствовал легкую вибрацию останавливающихся топливных насосов, но в маленькой рубке не слышалось больше ни звука. Грохот двигателей частично оглушил меня, и потребовалось несколько минут, прежде чем я снова стал слышать как следует

Пилот закончил проверять приборы, затем отстегнулся от кресла. Я зачарованно наблюдал, как он плывет по воздуху в мою сторону.

— Понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть, сказал он, расстегивая мои ремни. — Главное, что следует запомнить, — всегда двигайся аккуратно. И никогда не отпускай того, за что держишься, пока не решишь, за что хвататься дальше.

Я осторожно поднялся — и едва успел вцепиться в кресло, чтобы не взлететь к потолку. Конечно, никакого потолка больше не было. Понятия «верх» и «низ» полностью исчезли. Перестал существовать и вес — достаточно было лишь слегка оттолкнуться, чтобы переместиться в любом направлении.

Как ни странно, даже в наше время находятся такие, кто не понимает сущности невесомости. Похоже, они считают, что это как-то связано с «выходом за пределы гравитационного поля». Разумеется, это чушь — на космической станции или в движущейся по инерции ракете, находящейся в восьмистах километрах от Земли, гравитационное поле планеты остается почти таким же мощным, как и на ее поверхности. Причина невесомости заключается не в том, что ты находишься вне гравитационного поля, но в том, что ты больше не сопротивляешься его воздействию. Испытывать невесомость можно даже на Земле, внутри падающего лифта — пока длится падение. Орбитальная станция или ракета как бы находится в постоянном падении — «падении», которое может длиться вечно, поскольку оно устремлено не к Земле, но вокруг нее.

— Осторожнее! — предупредил пилот. — Мне вовсе не хочется, чтобы ты разбил голову о мою приборную панель! Если хочешь посмотреть в иллюминатор, держись за этот ремень.

Я так и сделал — заглянул в маленькое окошечко из толстого пластика, которое было единственным, что отделяло меня от космической бездны.

Да я знаю — на эту тему было столько фильмов и фотографий, что каждому известно, как выглядит Земля из космоса, так что не стану тратить время на описание. Да и честно говоря, смотреть особо было не на что, так как мое поле зрения почти полностью заполнял Тихий океан. Подо мной простиралась лазурная поверхность, на границе видимости переходившая в туманную голубизну. Я спросил пилота, далеко ли до ближайшей суши.

— Примерно три тысячи километров, — ответил он — Сейчас ты видишь пространство от Новой Зеландии до Гавайев. Впечатляющее зрелище, да?

Теперь, когда я начал привыкать к масштабам, я смог бы разглядеть некоторые острова, а возле многих из них отчетливо виднелись коралловые рифы. Там, где, как мне представлялось, находился запад, цвет океана резко менялся с голубого на ярко-зеленый. Я понял, что это огромные морские фермы, кормившие азиатский континент, они занимали немалую часть всех океанов в тропиках.

Когда в поле зрения появилось побережье Южной Америки, пилот начал готовиться к приземлению на Ближнюю станцию. (Согласен, слово «приземление» звучит не очень уместно, но в космосе многие обычные слова имеют совсем другое значение.) Я все еще смотрел в иллюминатор, когда получил приказ вернуться в кресло, чтобы не удариться о стены кабины во время заключительных маневров. Телеэкран теперь превратился в черный прямоугольник, возле центра которого сияла крошечная двойная звезда. Мы находились примерно в ста пятидесяти километрах от станции, постепенно ее догоняя. Две звезды стали ярче и разделились; появились новые крошечные спутники, усеивавшие пространство вокруг них. Я понял, что это корабли, которые сейчас находились в доках, на заправке или ремонте.

Внезапно одна из едва видимых звездочек ярко вспыхнула. Это один из кораблей маленькой флотилии запустил двигатели и устремился прочь от Земли. Я вопросительно посмотрел на пилота.

— Должно быть, «Альфа Центавра» стартовала к Венере, — ответил он. — Прекрасная старая развалина — самое время отправить ее на пенсию. А теперь позволь мне заняться навигацией — с подобной задачей роботам не справиться.

От Ближней станции нас отделяло всего несколько километров, когда мы начали тормозить. Послышался пронзительный свист рулевых двигателей на носу, и на мгновение вернулось слабое ощущение веса. Оно длилось несколько секунд, а затем скорость нашего корабля и скорости других спутников, паривших вокруг станции, сравнялись и мы присоединились к ним.

Благоразумно спросив у пилота разрешения, я поднялся с кресла и снова подплыл к иллюминатору. Земля находилась по другую сторону корабля, и в иллюминаторе видны были звезды — и космическая станция. Зрелище было головокружительное. Только теперь я понял смысл теста на ориентацию, которому подвергли меня врачи…

При первом взгляде на станцию у меня возникло ощущение полного хаоса. На расстоянии около полутора километров от нашего корабля в космосе висела огромная решетка из легких перекладин, в форме плоского диска. Тут и там на ее поверхности виднелись шарообразные сооружения различного размера, соединенные друг с другом трубами, достаточно широкими, чтобы по ним мог пройти человек. В центре диска находился самый большой шар, испещренный крошечными точками иллюминаторов. Из шара во все стороны торчали десятки радиоантенн.

В разных местах к диску были пристыкованы несколько космических кораблей, некоторые почти полностью разобранные. Мне они показались похожими на запутавшихся в паутине мух. На кораблях работали люди в скафандрах, и иногда меня ослепляла вспышка сварочного аппарата.

Другие корабли свободно парили вокруг станции, без какого-либо видимого порядка. Среди них были не только обтекаемые крылатые ракеты, подобные той, что доставила меня с Земли, но и настоящие космические корабли, построенные здесь, за пределами атмосферы, и предназначавшиеся для доставки грузов с планеты на планету, — странные, непрочные конструкции, как правило, с герметичной сферической камерой для экипажа и пассажиров и большими топливными баками. Естественно, ни о какой обтекаемости тут не было и речи — кабины, топливные баки и двигатели просто соединялись тонкими стержнями. Глядя на все это, я вспомнил старые журналы с изображениями космических кораблей, какими их представляли наши деды, этакие гладкие снаряды или даже бомбы со стабилизаторами. Художники, рисовавшие подобные картинки, увидев то, что предстало сейчас моему взору, потрясенные, скорее всего, просто не поняли бы, что вот эти странные объекты и есть космические корабли…

Я пытался понять, каким образом мы собираемся попасть на станцию, когда в поле моего зрения появился новый объект — маленький цилиндр, в котором едва мог поместиться человек. Внутри цилиндра действительно находился человек — я мог разглядеть его голову сквозь пластиковые панели, закрывавшие один из концов устройства. Из корпуса цилиндра торчали длинные суставчатые конечности, а к ним тянулся тонкий трос. Я различат также туманный выхлоп маленького ракетного двигателя, приводившего в движение этот миниатюрный космический корабль.

Оператор, видимо, увидел, что я на него смотрю, и улыбнулся мне, пролетая мимо. Минуту спустя что-то с громким лязгом ударилось о корпус нашего корабля. Пилот рассмеялся, заметив мой испуг.

— Нас всего лишь берут на буксир посредством магнитного троса. Через минуту начнем двигаться.

Последовал слабый толчок, и наш корабль начал медленно поворачиваться, пока не расположился параллельно огромному диску станции. Трос был присоединен посередине корабля, и станция тащила нас, словно рыболов, подсекающий рыбину. Пилот нажал кнопку на панели управления, и послышалось гудение двигателей, выпускающих шасси. Я не ожидал, что подобное может использоваться в космосе, но сама идея использовать амортизаторы, чтобы смягчить столкновение со станцией, представлялась вполне разумной.

Нас подтягивали так медленно, что на короткий полет понадобилось минут десять. Затем снова последовал толчок, на сей раз от «приземления», и путешествие закончилось.

— Ну что ж, — улыбнулся пилот. — Надеюсь, полет тебе понравился. Или тебе хотелось чего-нибудь более захватывающего?

Я осторожно взглянул на него, думая, не дурачит ли он меня.

— И так было вполне захватывающе, спасибо. А что им еще могли бы предложить?

— Как насчет нескольких метеоров, нападения пиратов, вторжения из космоса и прочего, о чем ты читал в фантастических журналах?

— Я читаю только серьезные книги вроде «Введения в астронавтику» Ричардсона или «Современных космических кораблей» Максвелла, а вовсе не рассказы из журналом

— Не верю, — ответил он. — Я, например, их читаю и уверен, что и ты тоже. Тебе меня не обмануть.

Конечно, он был прав. Это был один из первых уроков, которые я получил на станции. Всех работавших там тщательно отбирали как по уровню интеллекта, так и по техническим знаниям, и они сразу замечали, когда кто-то этому уровню не соответствовал.

Внезапно в шлюзе что-то заскрежетало, затем послышалось внушающее тревогу шипение воздуха, которое постепенно стихло, и наконец внутренний люк шлюза распахнулся, издав легкий хлопок.

— Помни, что я тебе говорил: здесь двигаться следует не спеша, — сказал пилот, беря бортовой журнал — Лучше всего будет, если ты ухватишься за мой пояс, а я тебя потащу за собой. Готов?

Я не мог избавиться от мысли, что это не слишком презентабельный способ проникнуть на станцию. Но пилоту было виднее, поэтому именно так, «на прицепе», я и проследовал за ним через гибкую герметичную муфту, присоединенную к борту нашего корабля. Пилот резко оттолкнулся, и я устремился следом. Чем-то все это напоминало обучение подводному плаванию — у меня сперва даже возникло паническое ощущение, что я захлебнусь и утону, если попытаюсь дышать.

Наконец мы выплыли в широкий металлический туннель вероятно, один из главных коридоров станции. Вдоль стен тянулись кабели и трубы, и время от времени мы проплывали мимо больших двойных дверей с красными надписями «Аварийный выход». Должен сказать, их вид меня отнюдь, не вдохновлял. По пути мы встретили лишь двоих, пронесшихся мимо нас с легкостью, которая преисполнила меня завистью — но и добавила решимости стать таким ловким до того, как я покину станцию.

— Я отведу тебя к командору Дойлу, — сказал пилот. — Он отвечает за обучение персонала и будет тебя опекать.

— Что он за человек? — с тревогой спросил я.

— Не беспокойся — скоро узнаешь. Ну вот мы и пришли.

Мы остановились перед круглой дверью с табличкой «Командор Р. Дойл, ответственный за обучение. Без стука не входить». Пилот постучал и вошел, по-прежнему влача меня за собой, словно мешок с картошкой. Я услышал, как он сказал:

— Капитан Джонс, сэр, вместе с пассажиром.

Он подтолкнул меня вперед, и я увидел того, к кому он обращался.

Командор сидел за обычным письменным столом, который выглядел довольно странно здесь, где ничто больше не казалось нормальным. Командор был похож на борца-чемпиона — думаю, он был самым крепко сложенным из всех, кого мне доводилось видеть. Две огромные руки занимали большую часть стола перед ним, и мне стало интересно, где он берет подходящую одежду, — его плечи наверняка были больше метра в ширину.

Сперва я не мог разглядеть его лица, поскольку он склонился над какими-то бумагами. Потом он поднял взгляд и я обнаружил, что у него огромная рыжая борода и громадные брови. Потребовалось некоторое время, чтобы как следует рассмотреть его лицо, — в наше время борода является зрелищем столь редким, что я не мог отвести от нее глаз. Потом я понял, что командор Дойл, вероятно, попал в какую-то катастрофу, так как через его лоб шел наискосок едва заметный шрам. Учитывая, каких высот достигла в наши дни пластическая хирургия, сам факт, что что-то все-таки осталось видимым, означал, что изначально дела обстояли совсем скверно.

В общем, как вы, наверное, уже поняли, командор Дойл был не особенно симпатичным человеком. Но космолетчиком он наверняка был выдающимся — и в этом мне еще предстояло убедиться.

— Значит, это ты — юный Малкольм? — спросил он, голос у него оказался приятным и, в отличие от внешности, нисколько не страшным. — Мы много о тебе слышали. Вы свободны, капитан Джонс, — теперь им займусь я.

Пилот козырнул и выплыл за дверь. В течение последующих десяти минут командор Дойл подробно меня расспрашивал о моей жизни и увлечениях. Я рассказал ему, что родился в Новой Зеландии, а затем жил в Китае, Южной Африке, Бразилии и Швейцарии, поскольку мой отец, журналист, постоянно менял место работы. Мы перебрались в Миссури только потому, что мама была сыта по горло горами и хотела сменить обстановку. Наша семья не очень много путешествовала, поэтому я не бывал и в половине тех мест, которые были знакомы соседским сверстникам. Возможно, это была одна из причин моего страстного желания отправиться в космос…

Окончив записывать мой рассказ и добавив к нему множество своих заметок — я многое бы отдал, чтобы иметь возможность их прочитать, — командор Дойл отложил старомодную авторучку и с минуту меня разглядывал, словно какую-то странную зверушку, задумчиво постукивая по столу громадными пальцами, которые, казалось, могли без особого труда пробить столешницу. Мне стало несколько не по себе, и, что еще хуже, я вдруг поднялся над полом и беспомощно повис в воздухе. Я не мог никуда сдвинуться без того, чтобы не показаться смешным в своих неуклюжих попытках совершать плавательные движения — я же не знал, что могло мне помочь, а что нет. Командор сдержанно усмехнулся, а затем лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Думаю, это может быть довольно занимательно, — сказал он. Пока я размышлял, стоит ли осмелиться спросить, что он имеет в виду, командор, бросив взгляд на какие-то графики на стене у него за спиной, продолжил: — Дневные занятия только что закончились — пойдем, познакомлю тебя с ребятами.

Схватившись за длинную металлическую трубу, вероятно подвешенную под столом, он выдернул свое тело из кресла одним рывком могучей левой руки.

Он проделал это так быстро, что застал меня врасплох. А мгновение спустя я с трудом подавил удивленный возглас — ибо, когда командор Дойл воспарил над столом, я увидел, что у него нет ног.

Когда приходишь в новую школу или переезжаешь в другой район, на тебя наваливается столько новых впечатлений, что не сразу удается привести их в какой-то порядок. Примерно таким же оказался мой первый день на космической станции. Дело даже не в том, что я встретил множество новых людей, — нужно было заново учиться жить.

Сперва я чувствовал себя беспомощным, словно младенец. Я не мог рассчитать усилий, требовавшихся для любого движения. Хотя вес отсутствовал, инерция никуда не делась. Нужно было приложить силу, чтобы сдвинуть какой-нибудь предмет с места, и еще больше сил, чтобы остановить. Именно тогда я познакомился с «метлами».

Их придумал командор Дойл, и название, естественно, происходило от старого поверья, что когда-то ведьмы летали на метлах. Так же и мы летали на наших «метлах» на станции. Они состояли из двух труб, одна из которых скользила внутри другой. Трубы соединялись мощной пружиной и одна из них заканчиваюсь крючком, а вторая — широкой резиновой подушкой. Чтобы сдвинуться с места, требовалось приставить подушку к ближайшей стене и оттолкнуться, а оказавшись в точке назначения, я с помощью пружины гасил скорость и таким образом останавливался. С голыми руками такое не получится — запросто можно растянуть запястья. И вообще, передвигаться таким образом еще нужно было научиться — поначалу я то и дело улетал обратно, туда, откуда прилетел…

Прошло немало времени, прежде чем я узнал историю командора. Шрам он получил еще в молодости, в обычной, автокатастрофе, — но в по-настоящему серьезную переделку угодил, когда участвовал в первой экспедиции на Меркурий. Судя по всему, он был выдающимся атлетом, так что потерю ног, вероятно, перенес куда более болезненно, чем кто бы то ни было на его месте. Понятно, почему он оказался на станции — здесь он не чувствовал себя калекой. И действительно, благодаря удивительно развитым рукам он был, пожалуй, самым ловким на станции, где и жил последние десять лет. Он не собирался возвращаться на Землю, потому что там снова стал бы беспомощным, и не желал переводиться ни на какую другую космическую станцию, где имелась гравитация. У начальства, кстати, хватало такта не предлагать ему ничего подобного.

На станции работало около ста человек, десять из которых были стажерами, каждый — немногим старше меня.

Сперва им не слишком понравилось мое присутствие, но после того, как я подрался с Ронни Джорданом, они приняли меня в свой круг. Об этом я расскажу чуть позже.

Старостой у стажеров был высокий канадец по имени Тим Бентон. Он был молчалив, но уж если все-таки открывал рот, все умолкали. Именно Тим познакомил меня с Ближней станцией, когда командор оставил нас вдвоем.

— Полагаю, ты знаешь, чем мы тут занимаемся? — с сомнением спросил Тим.

— Заправляете топливом улетающие с Земли корабли и проводите ремонт и техосмотр.

— Да, это наша основная работа. Другие станции, расположенные дальше, занимаются и многими другими вещами но сейчас это не столь существенно. Есть одна важная деталь, которую лучше объяснить прямо сейчас. Наша станция на самом деле состоит из двух частей, которые разделяют несколько километров. Идем, посмотришь.

Он подтащил меня к иллюминатору, и я взглянул в космос. Там, на фоне звезд — так близко, что, казалось, можно достать рукой, — висело нечто напоминающее гигантский маховик. Он медленно вращался вокруг своей оси, и я видел отблески солнечного света на его иллюминаторах. Я не мог удержаться оттого, чтобы не сравнить его гладкую компактную конструкцию с непрочным сооружением из балок, которое представляла собой станция, внутри которой я находился. У большого колеса, как я уже сказал, имелась ось — длинный тонкий цилиндр, заканчивавшийся непонятной конструкцией. Рядом медленно маневрировал космический корабль.

— Это Жилая станция, — неодобрительно сказал Бентон. — По сути, просто отель. Как ты заметил, она вращается — и потому благодаря центробежной силе на ее ободе поддерживается нормальная земная сила тяжести. Мы там почти не бываем — как только привыкаешь к невесомости, гравитация начинает лишь мешать. Но всех, кто прибывает с Марса и Луны, направляют туда. Для них небезопасно отправиться прямо на Землю сразу после того, как они долго жили в условиях значительно меньшей силы тяжести. На Жилой станции они могут, так сказать, акклиматизироваться. Сперва они прибывают в центр, где нет гравитации и постепенно перемещаются к ободу, где она нормальная земная.

— Как же они туда попадают, если эта штука вращается? — спросил я.

— Видишь тот маневрирующий корабль? Если посмотришь внимательно, то заметишь, что двигатели вращают ось в направлении, противоположном вращению станции так что в пространстве она неподвижна. Корабль может состыковаться с ней и высадить пассажиров, после чего он снова начинает вращаться вместе со станцией, и пассажиры могут выйти. Выглядит все это довольно сложно, но вполне работает. Сомневаюсь, что можно придумать что-то лучше!

— У меня будет возможность туда попасть? — спросил я.

— Думаю, это можно устроить, хотя — зачем? С таким же успехом ты мог бы оставаться и на Земле — собственно в этом смысл Жилой станции.

Я не стал настаивать и только в конце своего визита побывал на Жилой станции, парившей всего-то в нескольких километрах от нас…

Вероятно, я доставил Тиму немало хлопот, пока он показывал мне местные достопримечательности, ведь большую часть пути ему приходилось тянуть меня или толкать поскольку я еще не умел передвигаться самостоятельно. Однако два раза Тим едва успел вовремя меня придержать неминуемо врезался бы головой в переборку. Но он оказался достаточно терпелив, и в конце концов я освоился в новом окружении.

Прошло несколько дней, прежде чем я по-настоящему сориентировался в огромном лабиринте пересекающихся коридоров и герметичных камер Ближней станции. За время экскурсии, которую провел со мной Тим, я лишь коротко познакомился с мастерскими, радиорубкой, энергостанцией, системой кондиционирования воздуха, оборудованием, жилыми помещениями, складскими резервуарами и обсерваторией. Порой трудно было поверить, что все это по частям доставлено в космос и собрано здесь, в восьмистах километрах от Земли. От Тима я узнал, что материалы для станции в основном доставлены с Луны. Низкая гравитация па Луне позволяет более экономично транспортировать оттуда оборудование — несмотря на то, что Земля намного ближе.

Наше путешествие закончилось внутри одного из шлюзов. Мы остановились перед большим круглым люком, покоившимся на резиновых прокладках, который вел в пустоту снаружи. На стенах вокруг нас висели скафандры, и я с жадностью них посмотрел. Мне всегда очень хотелось надеть такой и оказаться в самодостаточном собственном мире.

— Как думаешь, у меня будет возможность примерить один из них, пока я здесь? — спросил я. Тим задумчиво посмотрел на меня, затем на часы. — Полчаса я еще свободен, и мне хотелось бы забрать кое-что, что я оставил снаружи. Выйдем в космос.

— Но… — Я судорожно сглотнул, чувствуя, как весь мой энтузиазм куда-то исчезает. — Это не опасно? Разве для этого не нужно много тренироваться?

Он спокойно взглянул на меня.

— Ты что, боишься?

— Нет, конечно.

— Тогда вперед.

Тиму потребовалось прочитать мне целую лекцию, прежде чем я научился залезать в скафандр.

— И вообще, чтобы чувствовать себя в нем комфортно, нужно много тренироваться. Впрочем, я не намерен давать тебе уроки — просто сиди внутри и следуй за мной. В скафандре не опаснее, чем снаружи, особенно если ты не будешь не трогать никакие кнопки. Впрочем, давай-ка я заблокирую управление, просто на всякий случай. Мне его покровительственный тон не очень понравился, но я ничего не сказал. В конце концов, начальником сейчас был он.

Для большинства людей слово «скафандр» ассоциируется с чем-то вроде водолазного костюма, в котором можно ходить и производить руками различные действия. Подобные костюмы, конечно, использовались, к примеру, на Луне.

Но на космической станции, где отсутствует сила тяжести, от ног практически нет пользы — снаружи приходится перемещаться с помощью крошечных ракетных двигателей.

По этой причине нижняя часть скафандра представляла собой жесткий цилиндр. Забравшись внутрь, я обнаружил под ногами какие-то педали, которых предпочел не касаться. Здесь имелось и маленькое сиденье, а прозрачный кузов давал хороший обзор. Руками, как оказалось, я вполне мог пользоваться. Прямо под моим подбородком находилась портативная панель управления с клавиатурой и несколькими циферблатами. Если бы мне пришлось, находясь в открытом космосе, что-нибудь делать руками, на этот случай внутри скафандра имелись гибкие рукава, заканчивающиеся перчатками, хоть и неуклюжими, но позволявшими выполнять достаточно тонкие операции.

Тим щелкнул переключателями на моем скафандре опустил прозрачный купол мне на голову. Я почувсвовал себя словно в гробу со смотровым окошком. Затем он выбрал скафандр для себя и соединил его с моим тонким нейлоновым тросом.

Ближний люк воздушного шлюза с глухим звуком закрылся за нами, и я услышал вибрацию насосов, отсасывающих воздух. Рукава моего скафандра стали чуть жестче. Тим позвал меня — его голос, прошедший сквозь шлемы казался слегка незнакомым.

— Я пока не включаю радио. Ты должен меня еще слышать. Слушай. — Он перешел к стандартной для радистов процедуре: — Проверка, один, два, три, четыре, пят…

Примерно на «пяти» голос Тима начал затихать. Когда он дошел до «девяти», я уже ничего не слышал, хотя его губы продолжали шевелиться. Вокруг нас больше небыло воздуха, который мог бы передавать звук. Мне было жутковато, и я вздохнул с облегчением, когда ожил динамик внутри моего скафандра.

— Открываю внешний люк. Не двигайся — я все сделаю.

В зловещей тишине большой люк медленно открылся внутрь. Теперь я свободно парил, ощущая легкие толчки от вырывавшихся в космос остатков воздуха. Передо мной сияли звезды, а в стороне виднелся туманный край Земли

— Готов? — спросил Тим.

— Да, — ответил я, надеясь, что микрофон не выдаст моего волнения.

Буксирный трос дернулся — Тим включил двигатели, и мы выплыли из шлюза. Ощущение было довольно сильное, но из тех, какие я бы ни на что не променял. Хотя понятия «верх» и «низ» не имели здесь никакого значения, мне казалось, будто я выплываю сквозь дыру в огромной металлической стене и Земля где-то далеко внизу подо мной. Разум подсказывал, что мне ничто не угрожает, — но все мои инстинкты кричали: «Внизу под тобой пропасть в восемьсот километров!»

Действительно, когда Земля заполняла полнеба, трудно было отделаться от мысли, что она «внизу». Сейчас мы были над ее солнечной стороной; пролетая над Африкой, и я видел озеро Виктория и огромные леса Конго. Что бы подумали Ливингстон и Стэнли, если бы знали, что придет день, когда люди смогут пересекать Черный континент со скоростью почти тридцать тысяч километров в час? А ведь эти великие исследователи жили всего-то за два столетия до нас. Но какие же это были бурные и богатые научными открытиями столетия!

Несмотря на то что вид на Землю из космоса был весьма захватывающим, я почувствовал, что у меня кружится голова, и повернулся внутри скафандра, чтобы сосредоточить внимание на станции. Тим увлек меня за собой, и вскоре мы оказались чуть ли не среди паривших вокруг нас кораблей. Я попытался забыть о Земле, и теперь, когда я больше ее не видел, казалось вполне естественным, что «низ» находится в той стороне, где станция.

Это одна из тех хитростей, которые в космосе должен знать каждый. Можно окончательно потерять ориентацию в пространстве, пока не определишься, что следует считать для себя «низом». При этом важно выбрать наиболее удобное направление, в соответствии с тем, что приходится делать в данный момент.

Тим уже набрал достаточную скорость для того, чтобы наше маленькое путешествие не показалось мне утомительным, выключил двигатели и стал рассказывать о проплывавших мимо достопримечательностях. Вид станции с птичьего полета дополнял картину, которую я уже составил для себя после экскурсии внутри ее.

Внешний обод станции представлял собой плоскую сеть из уходивших в космос балок. Тут и там виднелись большие цилиндры — герметичные мастерские, рассчитанные на двух или трех человек и предназначенные для работ которые нельзя выполнять в вакууме.

Возле края станции парил космический корабль, с которого была снята большая часть обшивки, закреплении несколькими тросами, которые на Земле едва ли выдержали бы вес человека. Несколько механиков в таких же, как и наши, скафандрах работали на его корпусе. Мне очень хотелось услышать их разговоры и выяснить, что они делают, но мы общались на другой волне.

— Я тебя оставлю на минуту, — сказал Тим, отстегивая буксирный трос и закрепляя его на ближайшей балке. — Ничего не делай, пока я не вернусь.

Я чувствовал себя довольно глупо, болтаясь, словно воздушный шарик на веревочке, и был рад, что никто не обращает на меня внимания. От нечего делать я поэкспериментировал с пальцами перчатки моего скафандра, безуспешно пытаясь завязать простой узел на буксировочном тросе. Позднее я выяснил, что подобное все-таки возможно, но требует тренировки. Во всяком случае, люди на космическом корабле вполне управлялись со своими инструментами, несмотря на перчатки.

Неожиданно начало темнеть. До этого мгновения станция и корабли возле нее были залиты солнечным светом столь ярким, что я даже не осмеливался взглянуть в ту сторону. Но теперь Солнце ушло в тень Земли, мы пролетали вдоль ночной стороны планеты. Я повернул голову и увидел столь восхитительное зрелище, что у меня перехватило дыхание. Земля теперь была огромным черным диском, затмевающим звезды, по краю которого простирался золотой полумесяц, сужающийся на глазах. Я смотрел на линию заката, тянувшуюся на полторы тысячи километров вдоль Африки. В ее середине виднелось ослепительное золотит зарево, на фоне которого можно было разглядеть серебристую полоску Солнца. Наконец оно исчезло; алый отблеск заката быстро сокращался, пока не исчез тоже. Все это продолжалось не больше двух минут, и работавшие вокруг меня люди не обращали на происходившее никакого внимания. В конце концов, привыкаешь даже к самым великолепным зрелищам, а станция вращалась вокруг Земли столь быстро, что заход солнца случался каждые сто минут…

Было еще не совсем темно, поскольку в небе висела половинка Луны, и смотрелась она ничуть не ярче и казалась расположенной ничуть не ближе, чем с Земли. Небо усеивали миллионы ярко сиявших звезд, и мне показалось странным, что кто-то вообще мог говорить о «черноте» космоса.

Я настолько увлекся поисками планет (которые мне найти так и не удалось), что не замечал возвращения Тима до тех пор, пока буксирный трос не начал натягиваться. Мы медленно поплыли назад, к центру станции. Тишина здесь казалась попросту нереальной. Я на мгновение закрыл глаза — но, когда я их открыл, вокруг ничего не изменилось.

Прямо перед нами висел большой черный диск Земли — нет не совсем черный, так как я мог видеть мерцающие в лунном свете океаны. В том же свете тонкие балки вокруг меня сверкали, словно нити призрачной паутины, усыпанной мириадами звезд.

Именно в этот миг я понял, что действительно нахожусь в открытом космосе.

3

«УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА»

— Знаете, какая у нас была самая большая проблема на Четвертой станции? — спросил Норман Пауэлл.

— Нет, — ответил я. Собственно, другого ответа от меня и не ждали.

— Мыши, — с серьезным видом заявил он. — Хотите — верьте, хотите — нет! Несколько мышей сбежали из биологической лаборатории, и, прежде чем кто-то успел хоть что-то сообразить, они уже были повсюду.

— Не верю ни единому слову, — вмешался Ронни Джордан.

— Они были такие маленькие, что могли проникнуть во все вентиляционные шахты, — невозмутимо продолжал Норман. — Стоило приложить ухо к стене, и можно было услышать их радостное шуршание. Им даже незачем было

устраивать себе норы — в каждом помещении имелось полдюжины уже готовых, и можете догадаться, во что они превратили вентиляцию. Но в конце концов мы с ними расправились. И знаете как?

— Завели парочку кошек.

Норман высокомерно взглянул на Ронни.

— Мы пробовали, но кошки не любят невесомости. От кошек вообще не было никакого толку — мыши над ними просто смеялись. Нет — мы прибегли к помощи сов. Вы бы видели, как они летали! Крылья у них, естественно, работали не хуже обычного, и то, что они вытворяли, порой казалось фантастикой. Им потребовалось всего несколько месяцев, чтобы избавить нас от мышей.

Он вздохнул.

— Затем возникла новая проблема — как избавиться от сов. Мы…

Я так и не узнал, что было дальше, так как слушатели решили, что сыты небылицами Нормана по горло, и все одновременно набросились на него. Он исчез внутри медленно вращающегося шара из тел, шумно перемещавшеюся ми кабине. Лишь Тим Бентон, никогда не ввязывавшийся в перебранки, продолжал спокойно сидеть над учебниками, чем,

собственно, должны были заниматься и все остальные.

Каждый день стажеры встречались в классе, где им читал лекцию командор Дойл или кто-нибудь из технического персонала станции. Командор предложил мне посетить эти занятия — а его предложение мало чем отличалось от приказа. Он считал, что я могу приобрести некоторые полезные знания, что, в общем-то, было верно. Я мог понять примерно четверть из того, что говорилось, а в остальное время читал сверхлегкие книги из библиотеки станции.

После занятий тридцать минут отводилось на самоподготовку, и иногда ею действительно занимались. Это было для меня куда полезнее, чем уроки, поскольку ребята рассказывали мне о своей работе и о том, что они видели в космосе. Некоторые из них провели на станции уже два года, лишь время от времени ненадолго возвращаясь на Землю.

Конечно, многое из того, что они мне рассказывали, было из разряда небылиц. Норман Пауэлл, наш главный юморист, постоянно пытался морочить мне голову. Сперва я покупался на некоторые его байки, но потом научился отличать правду от, так сказать, преувеличения.

Как выяснилось, в космосе можно устраивать интересные трюки и розыгрыши. Для одного из самых лучших потребовалась всего лишь обычная спичка. Однажды, когда мы были в классе, Норман неожиданно повернулся ко мне и спросил:

— Знаешь, как проверить воздух на то, можно ли им дышать?

— Если нельзя, то, думаю, ты и так скоро об этом узнаешь, — ответил я.

— Вовсе нет — ты можешь слишком быстро отрубиться и не успеешь ничего сделать. Но существует тест, которым издавна пользовались на Земле в шахтах и пещерах. Просто несешь перед собой огонь, и если он погаснет — значит, еще немного, и ты тоже сдохнешь!

Пошарив в кармане, он достал коробок спичек. Я удивился, увидев нечто столь старомодное на станции.

— Здесь, конечно, — продолжал Норман, — пламя будет гореть как надо. Но если бы воздух был плохим, оно сразу же бы погасло.

Он небрежно чиркнул спичкой о коробок, и она вспыхнула. Вокруг головки образовалось пламя, и я наклонился, чтобы внимательнее его рассмотреть. Это было очень странное пламя, не вытянутое и острое, а почти шарообразное. У меня на глазах оно съежилось и погасло.

Порой кажется странным, как работает разум, поскольку до этого мгновения я дышал нормально, но теперь мне казалось, будто я задыхаюсь. Посмотрев на Нормана, я в тревоге сказал:

— Попробуй еще раз — видимо, со спичкой что-то не так.

Он послушно чиркнул еще одной спичкой, она погасла так же быстро, как и первая.

— Пойдем отсюда, — выдохнул я, — Похоже, воздухоочиститель засорился.

И тут я увидел, что все остальные широко улыбаются.

— Без паники, Рой, — сказан Тим. — Ответ очень прост. — Он взял коробок у Нормана. — С воздухом все в полном порядке, но если ты немного пошевелишь мозгами, то поймешь, что пламя просто не может здесь гореть. Поскольку сила тяжести отсутствует и все вокруг неподвижно, то и дым не поднимается, и пламя само задыхается. Единственный способ заставить его гореть — вот какой…

Он зажег еще одну спичку, но, вместо того чтобы держать ее неподвижно, начал медленно водить ею в воздухе. Она оставляла позади себя дымный след и продолжат гореть, пока от нее не остался лишь маленький черенок.

— Спичка все время находилась на свежем воздухе потому пламя не задохнулось от продуктов горения. И если ты считаешь, что это просто забавный трюк, не имеющий никакого практического значения, то ошибаешься. Это означает, что нам приходится поддерживать воздух на станции в движении, иначе с нами вскоре случится то же самое, что и с той спичкой. Норман, не включишь ли снова вентиляцию, после того, как столь удачно пошутил?

Урок был весьма действенный, я решил когда-нибудь отомстить Норману. Не то чтобы он мне не нравился, но его чувство юмора меня утомляло.

Кто-то крикнул:

— «Канопус» стартует!

Мы все бросились к маленьким круглым иллюминаторам. Разглядеть что-либо мне удалось не сразу, но в конце концов я пробился вперед и прижался лицом к толстому прозрачному пластику.

«Канопус» был самым большим лайнером на марсианской трассе и провел здесь несколько недель, подвергаясь стандартному техосмотру. В течение последних двух дней на борт загружали топливо и пассажиров, и теперь корабль уходил прочь от станции. Пока что нас разделяло с ним несколько километров. Как и Жилая станция, «Канопус» медленно вращался, чтобы пассажиры могли ощущать силу тяжести. Он напоминал нечто вроде гигантского бублика — кабины и жилые помещения образовывали кольцо вокруг реактора и двигательных установок. Во время путешествия скорость вращения корабля должна была постепенно уменьшаться, чтобы к тому времени, когда пассажиры окажутся на Марсе, они успели привыкнуть к соответствующей силе тяжести. Но время обратного рейса происходило то же самое, но только с точностью до наоборот.

Старт корабля с орбиты выглядит совсем не так впечатляюще, как старт с Земли. Естественно, все происходит в полной тишине и к тому же очень медленно. Нет ни пламени, ни дыма; все, что я смог увидеть, — едва заметный туман, вырывающийся из двигателей. Большие радиаторные пластины стали вишнево-красными, затем, по мере того

как тепло из реактора уходило в космос, раскалились добела. Тысячи тонн массы лайнера постепенно набирали скорость, хотя должно было пройти еще много часов, прежде чем она будет достаточной, чтобы улететь прочь от Земли. Ракета доставившая меня на станцию, двигалась с ускорением в сто раз большим, чем «Канопус», но огромный лайнер мог поддерживать работу двигателей в течение недель, чтобы в конце концов набрать скорость почти восемьсот тысяч километров в час.

Через пять минут корабль находился уже в нескольких километрах от нас, он ушел с нашей орбиты и взял курс на Марс. Я жадно смотрел ему вслед, думая о том, когда я тоже смогу отравиться в подобное путешествие. Норман, видимо, заметил выражение моего лица и, усмехнувшись, сказал:

— Думаешь о том, как бы удрать «зайцем» на следующем корабле? Забудь. Не получится. Да, я знаю, в книжках об этом пишут, но в реальности такого никогда не случалось — слишком много мер предосторожности. И знаешь, что сделают с «зайцем», если обнаружат такого?

— Нет, — ответил я, стараясь не выказывать особого интереса, хотя, если честно, у меня были кое-какие мысли на щи счет.

Норман злорадно потер руки:

— Лишний человек на борту означает, что настолько же меньше еды и кислорода останется для всех остальных, к тому же будут нарушены расчеты запасов топлива. Так что тебя просто выбросят за борт.

— В таком случае хорошо, что никто до сих пор не пытался улететь «зайцем».

— Конечно, ведь у «зайца» не было бы ни единого шанса. Его бы заметили еще до начала полета. На космическом корабле просто негде спрятаться.

Я запомнил эти сведения на будущее — когда-нибудь они могли пригодиться.

Космическая станция номер один была довольно велика, но, как я быстро выяснил, стажеры не считали ее любимым местом для времяпрепровождения. У них был свой клуб, уникальный в своем роде, и прошло некоторое время прежде чем мне позволили его посетить.

Недалеко от станции располагался настоящий музей астронавтики — кладбище списанных космических кораблей. Эти корабли представляли собой не более чем скелеты, поскольку с большинства из них были сняты все приборы. На Земле их, конечно, давно бы уже разъела ржа, но здесь, в вакууме, они продолжали оставаться яркими и блестящими.

Среди них были корабли великих первопроходцев, но пример корабль, совершивший первую посадку на Венеру; первый корабль, достигший спутников Юпитера; первый корабль, облетевший Сатурн. В конце своего долгого путешествия корабли выходили на восьмисоткилометровую орбиту вокруг Земли, и ракеты-челноки забирали с них экипажи. Корабли же так и остались там, где их покинули люди, и больше никогда снова не использовались.

Все — за исключением «Утренней звезды». Каждый знал, что она совершила первый облет Венеры в восемьдесят пятом году. Но мало кому было известно, что она до сих пор оставалась в прекрасном состоянии, так как стажеры сделали ее своей штаб-квартирой и, ради развлечения, привели в рабочее состояние. Более того, они постоянно всеми правдами и неправдами пытались раздобыть ракетное топливо в достаточном количестве, чтобы совершить короткий полет. Не очень обижало, что никто им этого не разрешал.

Командор Доил, естественно, обо всем этом знал и даже одобрял в конце концов, это была неплохая тренировка. Иногда он появлялся на «Утренней звезде», чтобы узнать, как идут дела, но корабль негласно считался частной собственностью стажеров — нужно было получить приглашение, прежде чем тебя могли допустить на борт. Лишь после того, как я провел на станции несколько дней и был принят в их круг, у меня появился шанс отправиться на «Утреннюю звезду».

Это было самое длинное путешествие, которое я совершал за пределы станции, поскольку «кладбище» находилось примерно в восьми километрах от нее и двигалось по той же орбите, что и станция, но немного ее опережая. Не знаю, как описать странное транспортное средство, которым мы воспользовались. Оно было собрано из деталей, позаимствованных с других кораблей, и представляло собой герметичный цилиндр, способный вместить десяток человек. К одному его концу был привинчен маломощный ракетный двигатель, кроме того, имелись еще несколько дополнительных сопл для управления, простой шлюз и радио для связи со станцией. Это своеобразное суденышко могло совершить прыжок к «Утренней звезде» минут за десять, с максимальной скоростью примерно пятьдесят километров в час. Его окрестили «Космическим жаворонком» — название было взято из какого-то научно-фантастического рассказа. «Жаворонок» обычно был припаркован на внешнем краю станции, где он никому не мог помешать. В случае необходимости двое стажеров отправлялись туда в скафандрах, освобождали причальные тросы и отбуксировывали его к ближайшему шлюзу. Затем его пристыковывали к станции, и в него можно было войти через соединительный туннель — так же, как если бы ты входил на борт настоящего космического лайнера.

Мое первое путешествие на «Жаворонке» сильно отличалось от полета с Земли. Корабль выглядел столь обветшавшим, что казалось, в любой момент развалится на части. Впрочем, на самом деле он был вполне надежен, хотя десятерым в его небольшой кабине приходилось тесновато. Когда включился ракетный двигатель, мы плавно отплыли в заднюю часть корабля под воздействием легкого ускорения. Оно было столь слабым, что я стал весить всего лишь около фунта — полная противоположность взлету с Земли, когда я мог поклясться, что весил целую тонну! Примерно через минуту мы отключили двигатель и летели по инерции еще минут десять, после чего еще один короткий толчок доставил нас в пункт нашего назначения.

А вот внутри «Утренней звезды» было довольно просторно — в конце концов, она служила жилищем для пяти человек на протяжении почти двух лет. До сих пор можно было прочитать их имена, нацарапанные на стене рубки управления, и при виде этих надписей я мысленно вернулся почти на столетие назад, во времена космических первопроходцев, когда даже Луна была новым миром и никто еще не достиг ни одной планеты.

Несмотря на возраст корабля, в рубке управления все блестело, а приборная панель вполне могла бы принадлежать кораблю нашего времени. Тим Бентон нежно погладил ее.

— Совсем как новая! — сказал он с нескрываемой гордостью. — Обещаю, когда-нибудь возьму тебя с собой на Венеру!

Я очень хорошо изучил приборы «Утренней звезды». Играть с ними разрешалось, поскольку топливные баки были пусты и при нажатии кнопки запуска главного двигателя лишь загоралась красная лампочка. И все же было здорово сидеть в пилотском кресле и мечтать, положив руки на пульт…

В задней части корабля, возле главных топливных баков, была устроена небольшая мастерская, где занимались постройкой разных моделей, а также в немалой степени и вполне серьезными разработками. Стажерам хотелось попробовать на практике, как работают сделанные ими устройства. Карл Хаазе, наш математический гений, пытался построить какую-то новую разновидность навигационного прибора — но он всегда его прятал, когда кто-то проходил мимо, и никто не знал, для чего тот, собственно, предназначен.

Обследуя изнутри «Утреннюю звезду», я узнал о космических кораблях гораздо больше, чем из книг или лекций.

«Звезде» дейстивительно было почти сто лет, но, хотя детали и изменились, основные принципы космического корабля поменялись не так сильно, как можно было бы ожидать. Все так же требовались насосы, топливные баки, воздухоочистители, терморегуляторы и так далее. Сами устройства могли стать другими, но функции, которые они выполняли, оставались прежними.

Информация, которую я получил на борту «Утренней звезды» ни в коей мере не была чисто технической. Ко всему прочему, здесь я научился драться в условиях невесомости. И речь сейчас пойдет о Ронни Джордане.

Ронни был самым молодым из стажеров, года на два старше меня Он был крепким светловолосым австралийцем- по крайней мере, он родился в Сиднее, но провел большую часть жизни в Европе. В итоге он говорил на трех или четырех языках, иногда случайно переходя с одного на другой.

Он был добродушным и веселым парнем, и казалось, будто так и не смог до конца привыкнуть к невесомости, до сих пор считая ее некоей большой шуткой. Во всяком случае, он постоянно пытался проделывать разные трюки: например, однажды соорудил пару крыльев и попробовал

выяснить, насколько хорошо он сможет с их помощью летать. (Как оказалось — не очень. Но возможно, крылья просто не были спроектированы как следует.) Из-за своего темперамента он постоянно ввязывался в шутливые драки с другими ребятами — а драка в состоянии невесомости выглядит просто захватывающе.

Первая проблема, конечно, заключается в том, чтобы суметь схватить противника, что отнюдь не легко, если он отказывается помогать — он может отскочить практически в любом направлении. Но даже если он решится на игру, существуют и другие сложности. Какое-либо подобие бокса почти невозможно — от первого же удара оба разлетятся в разные стороны. Так что единственная доступная форма схватки — борьба. Обычно она начинается с того, что соперники зависают в воздухе, стараясь держаться как можно дальше от любых твердых предметов. Они хватают друг друга за запястья, вытянув на всю длину руки — после чего трудно в точности разглядеть, что на самом деле происходит. Видно лишь, как они замедленно размахивают конечностями и как неторопливо вращаются их тела. По правилам игры, ты считаешься победителем, если сумел удержать соперника у любой стены на счет до пяти. Это гораздо сложнее, чем кажется, поскольку сопернику достаточно лишь как следует оттолкнуться, чтобы оба вновь отлетели на середину помещения. Не стоит забывать, что в невесомости невозможно просто усесться на свою жертву, пока та не выбьется из сил под твоим весом.

Моя первая схватка с Ронни стала результатом политического спора. Может показаться странным, что здесь, в космосе, земная политика имеет какое-то значение. В каком-то смысле она и не имеет — по крайней мере, никого не волнует, гражданин ли ты Атлантической федерации, Паназиатского союза или Тихоокеанской конфедерации. Но мы часто спорили о том, в какой стране лучше жить, а поскольку большинство из нас немало путешествовали, у каждого были свои взгляды на этот счет.

Когда я сказал Ронни, что он несет чушь, он ответил «Давай подеремся», и, прежде чем я успел понять, что происходит, я оказался зажат в углу, а Норман Пауэлл лениво начал считать до десяти — чтобы дать мне шанс. Я не мог вырваться, так как Ронни крепко упирался ногами в другие две стены, образовывавшие угол кабины.

В следующий раз дела у меня пошли несколько лучше, но Ронни все равно легко выиграл. Он был сильнее меня, и к тому же я еще не владел соответствующей техникой.

В конце концов, однако, мне удалось победить но лишь однажды. Потребовалось тщательно все спланировать, да и Ронни, возможно, был чересчур самоуверен.

Я понял, что, если позволю загнать себя в угол, мне конец — он воспользуется своим любимым приемом «морская звезда» и зажмет меня, упираясь в стены там, где они сходились друг с другом. С другой стороны, если бы я оставался на открытом пространстве, его превосходящая сила и ловкость вскоре поставили бы меня в невыгодное положение. Таким образом, необходимо было придумать способ нейтрализовать его преимущества.

Я много размышлял над этой проблемой, прежде чем нашел ответ, — а затем долго тренировался, когда никого не было рядом, так как требовался весьма тщательный расчет.

Наконец я был готов. Мы сидели вокруг маленького столика, привинченного в том конце кабины «Утренней звезды» который обычно считался полом. Ронни сидел напротив меня, и мы опять о чем-то заспорили. Было очевидно, что драка может начаться в любую минуту. Когда Ронни начал расстегивать ремни, я понял, что пора действовать…

Едва он успел отстегнуться, как я крикнул: «А ну-ка попробуй, поймай меня!» — и устремился прямо к «потолку», находившемуся в пяти метрах от нас. Именно этот момент нужно было как следует рассчитать. Ронни оттолкнулся на долю секунды позже меня, как только определил, в какую сторону я полетел.

Естественно, на орбите, начав двигаться в каком-то направлении, невозможно остановиться, пока на что-нибудь не наткнешься. Ронни предполагал встретить меня у «потолка», но не ожидал, что я проделаю лишь половину пути — ибо моя нога была вставлена в петлю веревки, которую я тщательно закрепил на «полу». Преодолев два-три метра, я резко остановился и поплыл обратно. Ронни ничего другого не оставалось, кроме как продолжать дрейфовать дальше. Он настолько удивился, увидев, как меня отбросило назад, что перевернулся налету, чтобы посмотреть, что происходит, и с глухим ударом врезался в «потолок». Он еще не пришел в себя, когда я прыгнул на него — на этот раз уже не цепляясь за веревку. Я устремился к нему словно метеор, а он не успел вовремя уклониться, и я вышиб из него дух. Удержать его на счет до пяти оказалось совсем легко — собственно, Норман успел досчитать до десяти, прежде чем Ронни начал подавать признаки жизни. Я уже стал беспокоиться, когда он наконец зашевелился…

Возможно, это была не слишком славная победа, и многие придерживались мнения, что я сжульничал. Тем не менее относительно уловки, которую я применил, в правилах ничего не говорилось.

Один и тот же трюк невозможно использовать дважды, и в следующий раз Ронн отплатил мне сполна. Но в конце концов, он был старше меня…

Другие наши игры были не столь грубыми. Мы много играли в шахматы (с магнитными фигурами), но, поскольку хорошим шахматистом меня не назовешь, мне это было не слишком интересно. Практически единственной игрой в которой я всегда мог победить, было «плавание» — не в воде, конечно, а в воздухе.

Подобный «спорт» был настолько утомителен, что мы занимались им не слишком часто. Требовалось достаточно большое помещение, и задачей соревнующихся было первым доплыть до противоположной стены. Трудность заключалась в том, что достигнуть финиша нужно было, прокладывая себе путь в воздухе. Во многом это напоминало плавание в воде, но было намного тяжелее и медленнее. По какой-то причине у меня получалось лучше, чем у других, что довольно странно, поскольку я не такой уж хороший пловец в обычном смысле этого слова.

И все же не следует думать, будто мы все свое время проводили на «Утренней звезде». На станции для всех было полно работы — и, возможно, именно поэтому команда использовала свободное время по максимуму. И — как ни странно, об этом мало кто знает — у нас для этого было гораздо больше возможностей, чем может показаться, поскольку мы крайне мало нуждались в сне. Это один из эффектов невесомости. За все время, которое я провел в космосе, вряд ли я хоть раз спал больше четырех часов подряд.

Я старался не пропускать ни одной лекции командора Дойла, даже тогда, когда мне хотелось заняться чем-нибудь другим. Собственно, это Тим посоветовал мне постоянно посещать лекторий, чтобы произвести на командора хорошее впечатление, — к тому же Дойл был неплохим рассказчиком. Никогда не забуду, как он рассказывал нам про метеоры.

Поначалу мне было довольно скучно. После действительно интересного введения повествование увязло в статистике и диаграммах. Конечно, вы знаете, что такое метеоры — это такие крошечные частицы материи, которые летят

сквозь космос и сгорают от трения, когда попадают в земную атмосферу. Подавляющее большинство метеоритов меньше песчинки, но иногда в атмосферу попадают и довольно крупные, весом во много фунтов. А в очень редких случаях

на Землю обрушиваются гиганты весом в сотни и даже тысячи тонн, вызывая немалые разрушения.

На заре космонавтики многих тревожила проблема метеоров, люди не понимали, насколько велик космос, и думали, что покинув защитный слой атмосферы, окажутся под чем-то вроде пулеметного обстрела. Сегодня мы относимся к этой проблеме куда спокойнее. Впрочем, хотя метеориты и не представляют серьезной опасности, все же некоторые из них иногда повреждают станции или корабли, и с этим нужно что-то делать.

Я несколько отвлекся, пока командор Дойл рассказывал про метеорные потоки и исписывал доску расчетами, демонстрировавшими, насколько в действительности мало твердого вещества в межпланетном пространстве. Мне стало интереснее, когда он начал говорить о том, что произойдет, если метеорит попадет в космический корабль или станцию.

— Вам следует помнить, — сказан он, — что из-за своей скорости метеорит ведет себя не так, как медленно движущийся объект вроде ружейной пули, которая летит со скоростью всего полтора километра в секунду. Если маленький метеорит ударится о твердый предмет — даже лист бумаги, — он превращается в облако раскаленного пара. Это одна из причин, по которой корпус станции состоит из двух слоев — внешняя оболочка обеспечивает почти полную защиту от любого метеорита, который может нам встретиться. И все же есть вероятность, что крупный метеорит способен пробить обе стенки и проделать довольно большую дыру. Воздух, естественно, начнет выходить, но на этот случай кажде помещение, стена которого выходит в космос, снабжено вот этим устройством.

Он показал круглый диск, напоминавший крышку для сковородки с резиновой прокладкой вокруг. Я часто видел такие диски, раскрашенные в ярко-желтый цвет, прикрепленные к стенам станции, но не обращал на них внимания.

Командор бросил диск в класс.

— Пусть каждый рассмотрит и передаст товарищу. Вопросы есть?

Я хотел спросить, что произойдет, если дыра окажется больше пятнадцати сантиметров в диаметре, но побоялся, что вопрос покажется смешным. Окинув взглядом класс я заметил, что Тима Бентона среди нас нет. Его отсутствие на занятиях было чем-то необычным, и мне стало интересно, что с ним случилось. Может быть, он помогает кому-то выполнять срочную работу где-то в другом месте станции?

Но тут мои размышления прервал резкий хлопок, показавшийся в замкнутом пространстве почти оглушительным. За ним тут же последовал внушающий ужас свист уходящего воздуха — воздуха, уносящегося в дыру, внезапно появившуюся в стене класса.

4

ПИРАТСКАЯ НАПАСЬ

В течение нескольких мгновений, пока вырывающийся наружу воздух тащил нас к стене, ухватив за одежду, мы были настолько ошеломлены, что могли только тупо смотреть на дыру с рваными краями, уродующую белую стену. Все произошло так быстро, что я даже не успел испугаться — страх пришел позже. Оцепенение продолжалось несколько секунд затем все мы одновременно пришли в движение. Герметизирующая пластина лежала на столе Нормана, и все метнулись к ней. Началась толкотня, а потом Норман крикнул стараясь перекричать свист воздуха: «Прочь с дороги!» Он прыгнул через все помещение, и поток воздуха, подхватив его, словно соломинку, швырнул к стене. Я завороженно наблюдал, как он сражается с вихрем, пытавшимся всосать его в дыру. Ревущий свист прекратился столь же внезапно, как и начался, — это Норману удалось установить пластину на место.

Я обернулся, чтобы посмотреть, как отреагировал на происшествие командор Дойл. К моему изумлению, он продолжал спокойно сидеть за своим столом. Более того, на лице у него была улыбка, а в руке секундомер. У меня начало зарождаться нехорошее подозрение, подтвердившееся в последовавшие несколько мгновений. Другие стажеры тоже таращились на командора, и в классе воцарилась мертвая тишина.

Затем Норман откашлялся и демонстративно потер ушибленный о стену локоть. Если бы в невесомости можно было хромать, я уверен, что он не замедлил бы изобразить хромоту, возвращаясь за свой стол. Оказавшись там, он дал волю своим чувствам, схватив эластичную ленту, удерживавшую на месте блокнот для записей, оттянул ее на всю длину и с громким хлопком отпустил. Командор продолжал улыбаться.

— Извини, если ты ушибся, Норман, — сказал он. — Должен тебя поздравить, ты действовал грамотно и оперативно. Тебе потребовалось всего пять секунд, чтобы достичь стены, это очень хороший результат, учитывая, сколько препятствий возникло у тебя на пути!

— Спасибо, сэр, — ответил Норман, без особой необходимости нажимая на слово «сэр». Я понял, что он не любит быть объектом подшучивания. — Но разве это был неслишком опасный… э-э… трюк?

— Вовсе нет. Если тебе нужны технические подробности — за этой дырой установлена трехдюймовая труба с запорным краном на конце. Там, снаружи, сидит Тим в скафандре и, если бы мы не успели заделать пробоину за десять

секунд он повернул бы кран и перекрыл поток воздуха.

— Каким образом была проделана дыра? — спросил кто-то.

— Всего лишь маленький заряд взрывчатки. Очень маленький, — ответил командор. Улыбка исчезла с его лица, он вновь посерьезнел: — Я сделал это не ради забавы. Когда-нибудь вы можете столкнуться с реальной пробоиной, и это испытание показало вам, как следует поступать. Как вы видели, пробоина такого размера создает ощутимую утечку и способна оставить помещение без воздуха за полминуты. Нос этим можно легко справиться, если действовать быстро и не поддаваться панике.

Он повернулся к Карлу Хаазе, сидевшему, как и подобает примерному ученику, в первом ряду.

— Карл, я заметил, что ты единственный не двинулся с места. Можно узнать, почему?

Карл ответил не колеблясь, как всегда сухо и педантично.

— Все очень просто. Шансов, что в нас попадет крупный метеорит, как вы только что объясняли, крайне мало. Шансов же, что в нас попадет метеорит сразу после того, как вы закончили про них рассказывать, — еще меньше. Практически вообще не стоит брать в расчет. Одним словом, я понял что никакой опасности нет и что это, видимо, какое-то испытание. Вот почему я просто сидел и ждал, что будет дальше!

Мы все посмотрели на Карла, чувствуя себя довольно глупо. Полагаю, он был прав — он всегда был прав. Впрочем, именно за это его и недолюбливали.

Одна из самых больших радостей жизни на космической станции — прибытие почтовой ракеты с Земли. Большие межпланетные лайнеры могут прилетать и улетать, но они ничто по сравнению с маленькими ярко-желтыми корабликами, которые связывают экипажи станций с домом. Радиосвязь — это, конечно, хорошо, но она не может заменить письма и — прежде всего — посылки с Земли.

Почтовое отделение на станции представляло собой маленькую кабинку возле одного из шлюзов, и там обычно собиралась небольшая толпа еще до того, как ракета пристыкуется. Как только мешки с почтой поступали на борт начиналась быстрая сортировка. Затем толпа рассеивалась и каждый прижимал к груди свою корреспонденцию — или говорил: «Что ж, на этот раз я ничего и не ждал…»

Счастливчик, получивший посылку, как правило, делился ее содержимым с другими. Космическая почта стоит дорого, и посылка обычно означала небольшую роскошь, которую на станции позволить себе было почти невозможно

После прибытия первой ракеты я был очень удивлен обнаружив, что мне пришла целая куча писем, большинство — от совершенно незнакомых мне людей, в основном от ребят моего возраста, которые слышали обо мне или видели по телевизору. Все они хотели знать как можно больше про жизнь на станции. Если бы я стал отвечать каждому, у меня ни на что другое не осталось бы времени. Да нет, я просто не мог себе позволить такую роскошь, даже будь у меня время. На отправку почты ушли бы все имевшиеся у меня деньги.

Я спросил Тима, как мне поступить. Просмотрев несколько писем, он ответил:

— Возможно, это звучит цинично, но, думаю, большинство из них интересуют марки космической почты. Если ты считаешь, что должен им ответить: подожди, пока не вернешься на Землю — обойдется намного дешевле…

Так я и сделал, хотя, боюсь, многие адресанты были крайне разочарованы.

Я также получил посылку из дома с всевозможными сладостями и письмом от мамы, в котором говорилось, чтобы я хорошо себя вел и потеплее одевался. Про письмо я ничего рассказывать стажерам не стал, но благодаря содержимому посылки я в течение нескольких дней находился в центре всеобщего внимания.

Вряд ли найдется много людей, никогда не видевших телесериал «Дэн Драммонд, космический детектив». В то или иное время почти каждый из нас наверняка смотрел, как Дэн преследует межпланетных контрабандистов и всевозможных жуликов или ведет нескончаемую борьбу с Черным Джервисом, самым дьявольским из космических пиратов.

Прибыв на станцию, я, к своему удивлению, обнаружил, что Дэн Драммонд весьма популярен среди ее экипажа. В свободное время — а часто и в служебное — они никогда не пропускали очередную серию его приключений. Конечно все делали вид, будто смотрят сериал просто для развлечения, но это было не совсем так. Прежде всего, «Дэн Драммонд» далеко не такой смешной, как другие, ему подобные телесериалы, — собственно, с технической точки зрения он очень хорошо сделан, продюсеры явно получали консультации специалистов, даже если не всегда ими пользовались. Существует подозрение, что кто-то на станции помогает им со сценарием, но никому до сих пор не удалось это доказать. Под подозрение попал даже командор Дойл хотя маловероятно, что кто-нибудь решится открыто его обвинить…

Особенно нас всех интересовал текущий эпизод, поскольку в нем действие разворачивалось на некой космической станции, находившейся на орбите Венеры. У пиратского крейсера «Королева ночи» заканчивалось топливо, поэтому пираты намеревались напасть на станцию и пополнить баки. Если при этом удастся захватить еще какую-нибудь добычу и заложников — тем лучше. В конце очередной серии пиратский крейсер, выкрашенный в угольно-черный цвет, подбирался к ничего не подозревающей станции, и всем нам было интересно, что же произойдет дальше.

Конечно, космического пиратства на самом деле никогда не существовало, поскольку никто, кроме многомиллионных корпораций, не может позволить себе строить корабли и снабжать их топливом. Трудно понять, каким образом Черный Джервис мог надеяться заработать себе на жизнь. Но это обстоятельство нисколько не мешало нам получать удовольствие от сериала, хотя порой у нас возникали яростные споры о перспективах космической преступности. Петер ван Хольберг, тративший немало времени на бульварное чтиво и телесериалы, был уверен, что если кто-то по-настоящему захочет, то у него что-нибудь обязательно получится. Петер вечно придумывал варианты возможных преступлений и спрашивал нас, что может помешать их осуществлению. Нам же скорее казалось, что он упустил свое истинное призвание.

Последнее деяние Черного Джервиса привело Петера в состояние необычной задумчивости, он почти целый день подсчитывал, насколько ценным может оказаться для межпланетных головорезов имущество станции. Цифра получалась впечатляющая, особенно если включить в нее плату за фрахт. Если бы мысли Петера не были заняты чем-то подобным, он никогда не обратил бы внимание на странное поведение корабля с названием «Лебедь».

Кроме кораблей, совершавших регулярные рейсы по расписанию, два или три раза в месяц со станцией состыковывались корабли, выполнявшие особые миссии. Обычно они занимались научными исследованиями, порой весьма захватывающими, такими как экспедиции к внешним планетам. Об этом знал каждый на станции.

Но никто ничего не знал о «Лебеде», кроме того, что он числился в регистре Ллойда как грузовой корабль среднего класса и что вскоре его должны были снять с полетов, так как он уже пять лет не проходил полного техосмотра. Он не привлекал ничьего внимания, когда подходил к станции и бросал якорь (да, так говорят до сих пор) километрах в пятнадцати от нее, то есть на расстоянии, которое было больше обычного, но это могло лишь означать, что пилот этого корабля крайне осторожен. Все попытки выяснить, чем он на самом деле занимается, ни к чему не привели. Экипаж его состоял из двух человек — мы знали это, так как они прилетали на станцию в своих скафандрах. Они не сообщали о себе никаких данных и отказывались говорить о том, по какому делу прибыли, что было неслыханно, хотя и не

являлось незаконным.

Естественно, такое их поведение породило множество всевозможных слухов. Например, некоторые утверждали, что корабль втайне нанят принцем Эдуардом, который, как всем известно, уже много лет пытается полететь в космос. Британское правительство его не отпускает, поскольку слишком дорожит наследником престола, чтобы позволить ему совершить космическое путешествие. Однако принц — человек молодой и решительный, и никто не удивится, если однажды он все-таки окажется на Марсе, записавшись под вымышленным именем в экипаж. Во всяком случае, если он когда-либо вознамерится совершить нечто подобное, найдется множество желающих ему помочь.

Но у Петера, конечно, имелась куда более мрачная гипотеза. Появление поблизости от станции таинственного и малообщительного корабля вполне вписывалось в его представления о межпланетной преступности. Если кому-то захочется ограбить космическую станцию, утверждал он, то как иначе на нее проникнуть?

Мы смеялись над ним, замечая, что «Лебедь» делает как раз все возможное, чтобы вызвать подозрения, а не уменьшить их. Кроме того, это небольшой корабль, и на нем не может быть многочисленного экипажа. Вероятно, вся его команда — это и есть те самые двое, что прилетали к нам на станцию.

Однако Петер уже был не в состоянии внять голосу разума, а поскольку это нас забавляло, то мы позволяли ему продолжать в том же духе и даже его подбадривали. Но конечно, всерьез его никто не принимал.

Двое с «Лебедя» появлялись на станции как минимум раз в день, чтобы забрать почту с Земли и почитать газеты и журналы в комнате отдыха. Это выглядело вполне естественным, если им больше нечего было делать, но Петеру казалось крайне подозрительным. По его мнению, это доказывало, что они что-то вынюхивают на станции. «Видимо, — язвительно заметил кто-то, — чтобы потом возглавить абордажную команду с саблями».

Потом Петер неожиданно предъявил новое свидетельство, заставившее нас отнестись к его версии более серьезно. Он выяснил у радистов, что наши таинственные гости постоянно получают сообщения с Земли, используя собственный радиоприемник, работающий на волне, не выделенной для официальных или коммерческих целей, в чем не было ничего незаконного — они работали в одном из диапазонов «свободного эфира», — но все-таки это выглядело крайне необычно. К тому же они использовали код, и вот это было уж совсем непонятно.

— Явно происходит нечто странное, — непререкаемо вещал Петер. — Никто с честными намерениями не станет так себя вести. Я не утверждаю, что они занимаются таким старомодным делом, как пиратство. Но как насчет контрабанды наркотиков?

— С трудом могу представить, — спокойно заметил Тим Бентон, — что в колониях на Марсе и Венере такое количество наркоманов, чтобы подобный бизнес мог быть хоть сколько-нибудь выгодным.

— Я имел в виду не контрабанду в колонии, — насмешливо возразил Петер. — Предположим, кто-то обнаружил на одной из планет наркотик и контрабандой переправляет его на Землю?

— Эту идею ты позаимствовал из последнего приключения Дэна Драммонда, — сказал кто-то. — Ну, знаешь, того, которое показывали в прошлом году, — про равнины Венеры.

— Есть только один способ все выяснить, — упрямо продолжал Петер. — Я собираюсь пробраться на корабль. Кто со мной?

Добровольцев не нашлось. Я готов был пойти, но знал, что он не согласится.

— Что, все испугались? — подзадорил Петер.

— Просто неинтересно, — ответил Норман. — Чтобы

убить время, есть способы и получше.

И тут, ко всеобщему удивлению, вперед вышел Карл Хаазе.

— Я пойду, — сказал он. — Во-первых, я сыт по горло вашей болтовней. А во-вторых, это единственная возможность заткнуть наконец рот Петеру.

Правила безопасности запрещали стажерам отправляться на такое большое расстояние в одиночку, так что, если бы Карл не вызвался добровольцем, Петеру пришлось бы отказаться от своей идеи.

— Когда отправляетесь? — спросил Тим.

— Ежедневно они прилетают за почтой, и, когда оба будут на станции, мы дождемся следующего периода затмения и незаметно выскользнем.

Периодом затмения назывались пятьдесят минут, в течение которых станция проходила через тень Земли. В это время разглядеть небольшие объекты на любом расстоянии было крайне сложно, так что маловероятно, чтобы ребят кто-либо заметил. Но найти «Лебедь» тоже было нелегко, поскольку корабль в это время отражал очень мало звездного света и, скорее всего, на расстоянии около двух километров был невидим — на что и указал Тим Бентон.

— Я возьму бипер со склада, — ответил Петер. — Джо Эванс мне разрешит.

Должен пояснить, что бипер — это маленький радар, размером не больше фонарика, который используется для обнаружения предметов, уплывших от станции. Он может обнаружить любой объект размером со скафандр на расстоянии в несколько километров, а корабль — намного дальше. Им просто размахиваешь в пространстве вокруг себя, а когда его луч что-то засекает, прибор издает серию коротких звуков «бип-бип». Чем ближе находишься к отражающему луч объекту, тем чаше становится писк, и при некоторой тренировке можно достаточно точно оценить расстояние.

Наконец Тим Бентон с неохотой согласился участвовать в авантюре, правда лишь при условии, что Петер будет постоянно поддерживать радиосвязь и подробно рассказывать нам о том, что происходит. Так что я все слышал через громкоговоритель в одной из мастерских. Легко было представить, что я тоже там, вместе с Петером и Карлом, в усеянной звездами тьме, где внизу простирается огромный диск Земли, а позади постепенно уменьшается в размерах станция.

Они тщательно нацелились на «Лебедь», когда он еще был виден в отраженном солнечном свете, и подождали пять минут после того, как станция вошла в зону затмения, а потом уже устремились в избранном направлении. Курс они взяли столь точно, что им даже не пришлось пользоваться бипером, — «Лебедь» возник перед ними именно тогда, когда они предполагали, и они затормозили возле него.

— Все чисто, — доложил Петер, я чувствовал возбуждение в его голосе. — Никаких признаков жизни.

— Можете заглянуть в иллюминаторы? — спросил Тим.

Какое-то время было тихо, если не считать тяжелого дыхания и раздававшихся время от времени металлических щелчков из скафандра. Потом мы услышали удар и восклицание Петера.

— Весьма неосторожно, — послышался голос Карла. — Если внутри кто-то есть, они подумают, будто налетели на астероид.

— Я ничего не мог поделать, — возразил Петер. Нога соскользнула.

Послышался шорох — Петер пробирался по корпусу корабля.

— В кабине ничего не видно, — доложил он. — Слишком темно. Но наверняка никого нет. Войду внутрь. Все в порядке?

— Да, наши подозреваемые играют в шахматы в комнате отдыха. Норман посмотрел на доску и говорит, что играть они будут еще долго, — усмехнулся Тим. Чувствовалось, что он воспринимает происходящее как шутку, и мне тоже

стало весло. — Берегитесь мин-ловушек, — продолжал Тим. — Уверен, ни один опытный пират не покинет корабль, оставив его без охраны. Возможно, в шлюзе вас поджидает робот с лучеметом!

Даже Петеру подобное казалось маловероятным, о чем он уверенно заявил. Мы услышали еще несколько приглушенных ударов, пока он двигался вдоль корпуса к шлюзу, а затем возникла долгая пауза, пока он изучал органы управления. Они стандартны на всех кораблях, и их невозможно заблокировать снаружи, так что особых трудностей он не ожидал.

— Открывается, — коротко сообщил он. — Иду внутрь.

Последовала очередная тревожная пауза. Когда Петер снова заговорил, голос его звучал намного глуше из-за экранирующего действия обшивки корабля, но мы все же могли его слышать, когда он прибавил громкость.

— Рубка управления выглядит совершенно обычно, — доложил он с некоторым разочарованием в голосе. — Мы идем взглянуть на груз.

— Уже слишком поздно об этом говорить, — сказал Тим, — но вы понимаете, что сейчас именно вы занимаетесь пиратством или чем-то очень на него похожим? Полагаю, юристы назвали бы это «незаконным проникновением на космический корабль без ведома и согласия его владельцев». Кто-нибудь знает, какое за это полагается наказание?

Никто не знал, хотя было высказано несколько внушающих тревогу предположений. Затем снова послышался голос Петера.

— Есть проблема. Люк, ведущий в трюм, заперт. Боюсь, нам придется отказаться от своей затеи — они забрали с собой ключи.

— Не обязательно, — послышался ответ Карла. — Сам знаешь, как часто люди оставляют запасные ключи на случай, если потеряют те, что у них с собой. Они всегда спрячут их в месте, которое кажется им безопасным, но обычно можно догадаться, где оно.

— Тогда действуй, Шерлок. У вас там все чисто?

— Да, игра еще далека от завершения. Похоже, они собираются сидеть за шахматами весь день.

К нашему невероятному удивлению, Карл нашел ключи меньше чем за десять минут. Они были спрятаны в небольшой нише рядом с приборной панелью.

— Пошли! — радостно воскликнул Петер.

— Ради бога, ничего там не трогайте, — предупредил Тим, он уже жалел, что разрешил им эту авантюру. — Просто осмотритесь вокруг и сразу же возвращайтесь.

Ответа не последовало — Петер был слишком занят замком. Мы услышали приглушенный лязг, когда он наконец открыл люк и проскользнул внутрь. На нем по-прежнему был скафандр, так что он мог поддерживать связь с нами по радио. Мгновение спустя мы услышали его крик:

— Карл! Смотри!

— Что такое? — спросил Карл, спокойный как всегда. — Ты чуть не порвал мне барабанные перепонки.

Мы тут же начали выкрикивать собственные вопросы, и прошло некоторое время, прежде чем Тим восстановил порядок.

— Хватит орать! Итак, Петер, расскажи подробно, что вы нашли.

Я услышал, как Петер судорожно сглотнул, переводя дыхание.

— На этом корабле полно оружия! — выдохнул он, — Честно, я не шучу! Я вижу штук двадцать на стенах. И оно не похоже ни на какое оружие, что я видел раньше. Какие-то странные дула, а под ними красные и зеленые цилиндры. Не могу представить, для чего они…

— Карл! — приказал Тим. — Петер опять нас дурачит?

— Нет, — последовал ответ. — Это действительно так. Мне не очень-то это нравится, но если лучеметы существуют мы сейчас смотрим именно на них.

— Что будем делать? — запричитал Петер. Похоже, он уже был совсем не рад, что нашел подтверждение своей версии.

— Ничего не трогайте! — приказал Тим. — Подробно опишите все, что видите, а затем немедленно возвращайтесь.

Но прежде чем Петер успел сказать хоть слово, раздался возглас Карла: «Что это?» На мгновение наступила тишина, затем Питер, голос которого я едва узнал, прошептал:

— Там, снаружи, корабль. Он пристыковывается. Что нам делать?

— Бегите со всех ног, — тоже шепотом ответил Тим — словно имело хоть какое-то значение, шепчет он или кричит. Выбирайтесь как можно быстрее из шлюза и возвращайтесь на станцию разными путями. Еще десять минут и будет темно — может быть, они вас не заметят.

— Поздно, — сказал Карл, из последних сил стараясь сохранять присутствие духа. — Они уже здесь. Внешний люк открывается.

5

ЗВЕЗДНОЕ ТУРНЕ

Несколько мгновений никто не знал, что сказать. Затем Тим выдохнул в микрофон:

— Сохраняйте спокойствие. Если вы скажете им, что поддерживаете связь с нами, они не осмелятся вас тронуть.

Слова его показались мне чересчур оптимистичными — хотя они вполне могли поддержать дух наших товарищей, который, вероятно, упал ниже некуда.

— Возьму один из этих лучеметов! — крикнул Петер. — Не знаю, как они работают, но, возможно, удастся припугнуть наших гостей. Карл, ты тоже возьми.

— Ради всего святого, осторожнее! — предупредил Тим, уже не на шутку обеспокоенный. Он повернулся к Ронни: — Рон, свяжись с командором и расскажи ему о том, что происходит, — быстро! И пусть направят телескоп на «Лебедь», нужно посмотреть, что там за корабль.

Конечно, про телескоп следовало подумать раньше, но из-за всеобщего возбуждения про это просто забыли.

— Они уже в рубке управления, — доложил Петер. Я их вижу. Они без скафандров, и у них нет оружия, что дает нам некоторое преимущество.

Мне показалось, что настроение у Петера поднялось при мысли о том, что он все-таки еще может стать героем

— Пойду им навстречу, — неожиданно объявил он. — Все лучше, чем ждать здесь, где они все равно нас найдут. Пошли, Карл.

Мы ждали затаив дыхание. Не знаю, чего мы ожидали — думаю, чего угодно, от треска выстрелов до шипения таинственного оружия, которое держали в руках наши друзья. Но того, что произошло на самом деле, мы никак не могли предвидеть.

Послышался голос Петера (и, надо сказать, довольно спокойный):

— Что вы здесь делаете и кто вы такие? Последовала пауза, которая длилась, казалось, целую вечность. Я мог представить происходящее столь отчетливо, будто сам находился там, — Петер и Карл стоят с оружием в руках, а те, кому они бросили вызов, размышляют, что делать: сдаться или принять бой.

Потом кто-то неожиданно рассмеялся. Послышалось несколько слов, смысл которых мы не могли уловить, — похоже, они все были произнесены по-английски, но потонули в жизнерадостном хохоте. Казалось, будто трое или четверо хохочут одновременно во весь голос.

Нам ничего не оставалось, кроме как ждать, ничего не понимая, пока шум наконец не стих, и в громкоговорителе послышался незнакомый голос, веселый и вполне дружелюбный:

— Ладно, ребята, можете опустить эти штуки. Вы и мышь ими не убьете, разве что если стукнете ее по голове. Полагаю, вы со станции. Вы хотите знать, кто мы? Ну что же, киностудия «Двадцать первый век», к вашим услугам. Я — Ли Томсон, ассистент продюсера. А грозное оружие, которое вы держите в руках, — реквизит для нашей новой межзвездной эпопеи. Я рад, что кого-то оно способно убедить — мне его вид всегда казался довольно фальшивым.

Последовавшая за этим реакция была вполне естественной — все мы тоже разразились хохотом. Когда появился командор, потребовалось некоторое время, прежде чем кто-либо смог рассказать, что случилось.

Самым забавным было то, что, хотя Петер с Карлом и выставили себя на посмешище, смеяться последними довелось им самим. Киношники очень им обрадовались и взяли с собой на свой корабль, где как следует накормили и напоили яствами, не входившими в обычное меню на станции.

Когда мы поняли, в чем дело, загадка «Лебедя» получила до абсурдного простое объяснение. Студия «Двадцать первый век» собиралась снять настоящую эпопею — первый фильм, действие которого происходит не просто в межпланетном, но в межзвездном пространстве. И он должен был стать первым художественным фильмом, снятым полностью в космосе, без студийных постановок. Этим и объяснялась необычная таинственность, которую соблюдал экипаж «Лебедя». Стоило другим компаниям узнать о готовящихся съемках, как они сразу же попытались бы к ним примкнуть, а «Двадцать первый век» хотел быть впереди всех. На орбиту доставили груз с реквизитом и ожидали прибытия главной группы с камерами и оборудованием. Кроме «лучеметов», которые нашли Петер и Карл, в ящиках в трюме лежали странные четырехногие скафандры для существ, якобы обитающих на планетах альфы Центавра. «Двадцать первый век» блестяще выполнял свою работу, и мы догадываюсь, что у них есть еще одна группа на Луне.

Сами съемки должны были начаться через два дня, когда на третьем корабле прилетят актеры. Все возбужденно обсуждали новость: оказывается, в фильме снимается сама Линда Лорелли. Нам было очень интересно, как можно будет разглядеть прелести кинозвезды, облаченной в скафандр. Главного героя должен был играть Текс Дункан, что крайне обрадовало Нормана Пауэлла, который обожал Текса и прикрепил его фотографию к дверце своего шкафчика.

Вся эта суета, царившая рядом с нами, порядком отвлекала экипаж станции от работы. В свободное время отнюдь не только стажеры забирались в скафандры и отправлялись посмотреть, как идут дела у киношников, которые уже выгрузили свои камеры, закрепленные на небольших ракетах позволявших им медленно двигаться по кругу. Второй корабль был искусно замаскирован с помощью блистеров, орудийных башен и фальшивых пушек под боевой крейсер из другой Солнечной системы — по крайней мере, таким он представлялся студии «Двадцать первый век». Вид у крейсера действительно был впечатляющий.

Мы сидели в классе и слушали лекцию командора Дойла когда на станцию прибыли звезды кино. Открылась дверь и в класс вплыла небольшая процессия. Первым появился командор станции, затем его заместитель — а за ними Линда Лорелли. Она натянуто улыбалась, и было заметно, что отсутствие силы тяжести ее весьма смущает. Вспомнив первые ощущения, я ей посочувствовал. Ее сопровождала пожилая женщина, которая, похоже, чувствовала себя весомости как рыба в воде — она слегка подтолкнула Линду, когда та беспомощно повисла в воздухе.

Следом за ними двигался Текс Дункан — он пытался обойтись без сопровождения, но это у него плохо получалось. Он оказался намного старше, чем я предполагал, судя по его фильмам, — ему было по крайней мере лет тридцать пять. И на затылке просвечивала макушка. Я взглянул на Нормана — парень был явно разочарован внешним видом своего кумира.

Гости, вероятно, были уже наслышаны о приключениях Петера и Карла, поскольку ребята были представлены мисс Лорелли лично, и она обменялась с ними рукопожатиями. Мисс задала им несколько довольно осмысленных вопросов про их работу, изобразила ужас при виде уравнений, которые командор Дойл начертал на доске, и пригласила всех на самый большой корабль компании, «Орсон Уэллс» на чай. Мне она показалась довольно симпатичной — намного симпатичнее Текса, который выглядел так, будто ему невыносимо наскучило все происходящее.

После их визита «Утренняя звезда» почти опустела — особенно когда мы узнали, что можем заработать немного денег, помогая при съемках. Мы действительно могли быть полезны, потому что привыкли к невесомости. Правда, большинство членов съемочной группы тоже раньше бывали в космосе, но перспектива кувыркаться в воздухе их явно не прельщала, поэтому они двигались медленно и осторожно. Мы же могли управляться куда быстрее, стоило лишь сказать нам, что следует делать.

Немалая часть фильма должна была сниматься в интерьерах «Орсона Уэллса», который был оборудован в виде летающей киностудии. Все сцены, которые должны были сниматься внутри космического корабля, снимались здесь, на соответствующем фоне приборов, панелей управления и так далее. Однако самыми интересными должны были стать съемки за пределами «Орсона Уэллса».

В одном эпизоде Текс Дункан спасал мисс Лорелли, когда она, барахтаясь в открытом космосе, падала на приближающуюся планету. Студия «Двадцать первый век» гордилась тем, что Текс никогда не прибегает к помощи дублеров и сам выполняет опасные трюки, и мы все с особенным интересом ждали этого момента. Мы полагали, что нам будет что посмотреть, и оказались правы.

Я пробыл на станции две недели и уже считал себя бывалым космическим волком. Мне казалось вполне естественным отсутствие веса, и я почти забыл значение таких слов, как «верх» и «низ». Мелочи же, подобные тому, что жидкости приходилось пить через трубочку, а не из чашек или стаканов, стали частью повседневной жизни.

Думаю, на станции мне по-настоящему недоставало только одного. Невозможно было принять ванну, как на Земле. Я очень люблю лежать в горячей ванне, и лежать подолгу, пока кто-нибудь не начнет колотить в дверь, чтобы удостовериться, не заснул ли я. На станции можно было только принять душ, причем приходилось стоять внутри цилиндра из ткани, плотно зашнурованного вокруг шеи, чтобы не разлетались брызги. Любой приличный объем воды попросту образовывал большой шар, который начинал плавать в воздухе, пока не ударялся о стену. Когда это происходило, часть его дробилась на капли, которые медленно разлетались во все стороны, а большая часть просто размазывалась по поверхности, которой он коснулся, создавая жуткую грязь.

На Жилой станции, где была гравитация, имелись ванны и даже небольшой бассейн. Все считали, что бассейн выполняет чисто декоративную функцию.

Члены экипажа, включая стажеров, уже считали меня «своим», и действительно, иногда я вполне мог выполнять ту или иную работу. Я старался узнавать как можно больше, не беспокоя других излишними вопросами, и заполнял четыре толстые тетради записями и зарисовками. Если бы я захотел, то, вернувшись на Землю, мог бы написать о станции целую книгу.

Теперь мне разрешали бывать почти везде, где мне хотелось, — при условии, что я должен был всегда оставаться на связи с Тимом Бентоном или командором. Больше всего меня привлекала обсерватория, где стоял маленький, но мощный телескоп, с которым я мог забавляться, когда им не пользовались другие.

Я мог без устали смотреть на простирающуюся внизу Землю. Проплывавшие под нами материки, как правило, не были скрыты облаками, и я мог наслаждаться чудесным видом территорий, над которыми мы пролетали. Земля под нами уходила назад со скоростью восемь километров в секунду. Если телескоп был правильно настроен, можно было довольно долго держать любой объект в поле зрения, прежде чем он исчезнет в тумане за горизонтом. Эту задачу выполняло маленькое автоматическое устройство в штативе телескопа — стоило навести прибор на что-нибудь, и он продолжал поворачиваться с нужной скоростью.

Таким образом, я мог каждые сто минут обозревать пояс, тянувшийся на север до Японии, Мексиканского залива и Красного моря. На юг обзор простирался до Рио-де Жанейро, Мадагаскара и Австралии. Это был прекрасный способ изучать географию, хотя из-за кривизны Земли более отдаленные страны выглядели несколько искаженным и их тяжело было узнать.

Пролегавшая над экватором орбита станции проходила прямо над двумя величайшими реками мира- Конго и Амазонкой. С помощью телескопа я мог заглянуть прямо в джунгли и без труда различить отдельные деревья и крупных животных. Мне также очень нравилось наблюдать за большим Африканским заповедником, поскольку там я мог найти почти любое животное из тех, которых я знал. Немало времени я проводил, глядя и в другую сторону от Земли. Хотя я находился нисколько не ближе к Луне и планетам, чем когда был на Земле, теперь, из-за отсутствия атмосферы, я мог наблюдать во много крат более четкую картину. Огромные лунные горы казались столь близкими,

казалось, стоит только протянуть руку — и можно провести пальцем по их зазубренным вершинам. Когда на Луне была ночь, я мог видеть некоторые из лунных колоний, сверкавших в темноте, словно звезды. Но самым чудесным зрелищем был старт космического корабля. Когда у меня была возможность, я слушал радио и записывал время старта. Потом отправлялся к телескопу, нацеливал его на нужный участок лунной поверхности и ждал.

Сперва я видел лишь темный круг. Затем на его фоне неожиданно вспыхивала искорка, которая становилась все ярче и ярче. Она начинала увеличиваться, по мере того как корабль поднимался все выше и пламя его двигателей освещало все большую часть лунного ландшафта. В ярком бело-голубом свете я мог различить горы и равнины, сверкающие, словно днем. По мере того как корабль набирал высоту, круг света становился все шире и слабее, пока наконец снова не воцарялась космическая тьма. Взлетающий корабль превращался в крошечную яркую звездочку, быстро движущуюся на фоне темного диска Луны. Несколько минут спустя звездочка исчезала — это корабль покидал орбиту Луны. Через тридцать или сорок часов он выходил на орбиту станции, и я наблюдал, как его экипаж выходит из шлюза — столь же беззаботно, как если бы они просто слетали на вертолете в соседний город.

За время пребывания на станции я написал больше писем, чем за год дома. Все они были очень короткими, и все заканчивались словами: «Р. S. Пожалуйста, пришлите мне обратно конверт для коллекции». Это был единственный способ собрать набор марок космической почты, который должен был стать предметом зависти для всех ребят в нашем районе. Мои дальние тетушки и дядюшки, вероятно тоже очень удивились, получив от меня весточку. Прекратил я переписку только тогда, когда у меня закончились деньги.

Я также дал одно интервью телевидению — по двусторонней связи находившемуся на Земле телеведущему. Похоже, мое путешествие на станцию вызвало немалый интерес, и всем хотелось знать, как у меня идут дела. Я сказал, что дела у меня идут прекрасно и что я не хочу возвращаться — по крайней мере, в ближайшие месяцы. Мне еще многое нужно было сделать и увидеть — к тому же работа съемочной группы «Двадцать первого века» шла полным ходом.

Пока техники занимались последними приготовлениями, Текс Дункан учился пользоваться скафандром. Обучать его поручили одному из инженеров, и вскоре мы услышали, что тот не самого лучшего мнения о своем ученике. Мистер Дункан был чересчур уверен, что знает ответы на все вопросы, а поскольку он умел летать на реактивном самолете, то полагал, что столь же легко справится и с такой мелочью, как скафандр.

Когда начались съемки в открытом космосе, я занял лучшее место среди зрителей. Группа работала примерно в восьмидесяти километрах от станции, и мы отправились туда на «Жаворонке» — нашей личной яхте, как мы иногда его называли.

«Двадцать первому веку» предстояло решить довольно своеобразную проблему. Можно было подумать, что теперь, когда они ценой немалых усилий и расходов вывели своих актеров и камеры в космос, им остается лишь начать снимать. Но обнаружилось, что не все так просто. Прежде всего, освещение оказалось совершенно неподходящим

За пределами атмосферы, когда ты находишься под прямыми лучами Солнца, на тебя как бы падает свет одного мощного прожектора. Солнечная сторона любого объекта ярко освещена, противоположная кажется совершенно черной. В результате, когда ты смотришь на объект, находящийся в космосе, тебе видна лишь его часть: нужно дождаться, когда он повернется и будет полностью освещен, — только тогда можно получить о нем полное представление.

Со временем к подобным вещам привыкаешь, но «Двадцать первый век» решил, что зрителям на Земле это не понравится. Они решили добавить дополнительное освещение, которое заполнило бы тени. Сперва они даже предполагали доставить в космос прожектора, которые плавали бы вокруг актеров, но энергия, необходимая для того, чтобы справиться с солнечной, требовалась настолько чудовищная, что от этой идеи отказались. Затем поступило предложение использовать зеркала. Вероятно, и эта идея не увенчалась бы успехом, если бы кто-то не вспомнил, что самое большое из всех когда-либо созданных зеркал парит в космосе всего в нескольких километрах от нас.

Старая солнечная энергостанция не использовалась уже тридцать с лишним лет, но ее гигантский рефлектор до сих пор выглядел как новый. Она была построена на заре астронавтики, чтобы улавливать солнечную энергию и преобразовывать ее в электричество. Рефлектор представлял собой чашу почти девяносто метров в поперечнике, формой напоминающую зеркало прожектора. Падающие на него солнечные лучи фокусировались на тепловых спиралях, превращая воду в пар, приводивший в движение турбины и генераторы.

Само зеркало представляло собой хрупкую структуру из искривленных балок, поддерживавших тончайшие листы металлического натрия. Натрий использовался потому, что он был легким и хорошо отражал свет. Тысячи пластин

собирали солнечные лучи, направляя их в одну точку, где в то время, когда станция работала, находились тепловые спирали. Однако генератор со станции давно сняли, осталось лишь огромное зеркало, бесцельно парившее в космосе. Никто не возражал против того, чтобы «Двадцать первый век» использовал его для своих целей. Киношники вежливо попросили разрешения, оплатили номинальную аренду и получили право действовать.

Когда мы прибыли на место съемок, операторы с камерами расположились примерно в ста пятидесяти метрах от огромного зеркала, несколько в стороне от линии, соединявшей его с Солнцем. Все, что находилось на этой линии, теперь было освещено с обеих сторон: с одной стороны прямыми солнечными лучами, а с другой — падавшим на зеркало светом, который фокусировался и затем снова рассеивался. Прошу прощения, если все это звучит несколько запутанно, но мне важно, чтобы вы поняли принцип.

«Орсон Уэллс» парил позади операторов, которые возились с манекеном, стараясь подобрать нужный угол. Манекен затем должны были втащить внутрь, и его мест, собирался занять Текс Дункан. Работать приходилось в ускоренном режиме, так как хотелось видеть на фоне серп Земли. К несчастью, из-за нашего быстрого движения по орбите фазы Земли сменялись столь быстро, что для съемок годились лишь десять минут каждого часа.

Пока шли приготовления, мы отправились в рубку управления энергостанции. Это был большой герметичный цилиндр, установленный на краю большого зеркала. из иллюминаторов которого открывался хороший вид на все стороны. Рубку сделали пригодной для жизни наши техники,

которые привели в порядок систему кондиционирования воздуха — естественно, за соответствующую плату. Они же развернули зеркало так, что оно снова оказалось направлено в сторону Солнца, — закрепив на его ободе несколько ракетных двигателей и включая их на несколько секунд в заранее рассчитанное время. Довольно трудоемкая задача, которую способны выполнить лишь специалисты.

Мы несколько удивились, обнаружив в рубке командора Дойла. В свою очередь, и наше появление привело его в легкое замешательство. Мне стало интересно: неужели ему захотелось подзаработать? Но ведь он же все равно никогда не летает на Землю, чтобы потратить лишние деньги…

Пока мы ждали, когда начнутся съемки, Дойл объяснил нам, каким образом работала энергостанция в те незапамятные времена, когда еще не было дешевых и простых атомных генераторов. Время от времени я бросал взгляд в иллюминатор, наблюдая, как идут дела у операторов. Наше радио было настроено на их волну, и распоряжения режиссера следовали непрерывно, одно за другим. Я уверен, что режиссеру очень хотелось поскорее вновь оказаться в своей студии на Земле, и мысленно он ругал на чем свет стоит тех, кому пришла в голову дурацкая идея снимать фильм в открытом космосе.

Со стороны обода большое вогнутое зеркало выглядело весьма впечатляюще. Некоторые из его граней отсутствовали, и я видел сияющие сквозь дыры звезды, но во всем остальном оно казалось совершенно целым — и, естественно, нисколько не потускневшим. Я чувствовал себя мухой, ползущей по краю металлической тарелки. Как ни странно, хотя вся чаша зеркала была залита солнечным светом, с того места, где мы находились, оно выглядело довольно темным. Весь свет, который оно собирало, направлялся в точку, вынесенную примерно на шестьдесят метров в космос. Несколько опорных балок до сих пор тянулись к этой точке, где раньше располагались тепловые спирали, — но теперь они просто уходили в пустоту.

Наконец наступил великий момент. Мы увидели, как открылся шлюз «Орсона Уэллса» и оттуда появился Текс Дункан. Оказывается, он и впрямь научился пользоваться скафандром — хотя я уверен, что у меня получалось бы лучше, если бы мне дали возможность столько же попрактиковаться.

Манекен убрали, режиссер начал отдавать распоряжения, и камеры двинулись следом за Тексом. В этой сцене ему почти ничего не требовалось делать, лишь совершить несколько простых маневров в скафандре. Как я понял, по сценарию, он плавал в космосе после того, как был уничтожен его корабль, и пытался найти других выживших. Разумеется, среди них должна была оказаться мисс Лорелли, но пока она в эпизоде не появилась. Вся сцена — если можно ее так назвать — была целиком предоставлена Тексу.

Камеры продолжали снимать, пока на Земле не стали видны очертания континентов. Продолжать больше не имело смысла, поскольку это сразу же выдало бы подделку. Действие фильма происходило возле одной из планет альфы Центавра, и этому никто бы не поверил, если бы зрители узнали Новую Гвинею, Индию или Мексиканский залив. Иллюзия мгновенно бы разрушилась.

Ничего не оставалось, кроме как ждать тридцать минут пока Земля снова не превратится в серп и ее предательская география не скроется в тумане или облаках. Мы услышали, как режиссер скомандовал остановить съемку, и все расслабились.

— Я закуриваю, — объявил по радио Текс- Мне всегда хотелось выкурить сигарету в скафандре.

— Опять пускает пыль в глаза, — пробормотал кто-то позади меня. — Если его стошнит, так ему и надо!

Последовало еще несколько распоряжений операторам а затем послышался голос Текса:

— Еще двадцать минут, говорите? Черт побери, не собираюсь я тут все время болтаться. Смотаюсь взгляну на то прославленное зеркальце для бритья.

— То есть полетит к нам, — с нескрываемым отвращением заметил Тим Бентон.

— Ладно, — ответил режиссер, который, вероятно, предпочитал с Тексом не спорить. — Только возвращайся вовремя.

Глядя в иллюминатор, я увидел, как из двигателей скафандра Текса вырвался легкий туман и он устремился в нашу сторону.

— Довольно быстро летит, — заметил кто-то. — Надеюсь, он сумеет вовремя остановиться — что-то не хочется новых дырок в нашем зеркале…

Лишь через несколько секунд я понял, что он имел в виду. Весь свет и тепло, которые собирают наше громадное зеркало, сосредоточиваются в крошечном объеме пространства, к которому беззаботно летел Текс. Кто-то говорил мне что оно равно теплу от десяти тысяч электрических лампочек — и притом оно сжато в луч толщиной в полтора-два метра. Однако для глаза этот луч был невидим, и невозможно было почувствовать опасность, пока не станет слишком поздно. За точкой фокуса луч снова рассеивался и вскоре становился безвредным. Но там, где раньше находились тепловые спирали, в пространстве между балками, он мог за несколько секунд расплавить любой металл. А Текс направлялся прямо туда. Если он окажется там, он проживет не дольше, чем мотылек в пламени ацетиленовой горелки…

6

КОСМИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ

Кто-то что-то кричал по радио, пытаясь предупредить Текса. Даже если бы предупреждение вовремя достигло его ушей, сомневаюсь, что у него хватило бы ума действовать правильно и изменить направление полета. С той же вероятностью он мог впасть в панику и потерять контроль над собой.

Видимо, командор это тоже понял, так как неожиданно крикнул:

— Держитесь крепче! Сейчас наклоню зеркало!

И схватился за ближайшую скобу на стене. Командор Дойл, оттолкнувшись могучими руками, метнулся к временной панели управления, установленной возле иллюминатора. Бросив взгляд на приближающуюся фигуру, он что-то быстро подсчитал в уме, затем его пальцы забегали по переключателям.

В ста метрах от нас, по другую сторону большого зеркала, я увидел на фоне звезд первые языки пламени, вырывающиеся из двигателей. По конструкции энергостанции пробежала дрожь — она явно не была рассчитана на столь быстрый разворот. При всем при этом казалось, что поворачивается она очень медленно. Потом я увидел, что Солнце смещается в сторону — мы больше не были нацелены прямо на него, и невидимый огненный конус, исходивший от нашего зеркала, уходил в космос, не в силах причинить никому вреда. Мы так и не узнали, насколько близко он прошел от Текса, но позже он говорил, что мимо него пронеслась яркая короткая вспышка, ослепившая его на несколько минут.

Топливо в ракетных двигателях выгорело, и я с облегченным вздохом отпустил скобу. Хотя ускорение было не таким уж и большим — двигатели энергостанции не обладали достаточной мощностью, чтобы последствия оказались катастрофическими, — оно все же превосходило то, на которое было рассчитано зеркало, и некоторые из отражающие поверхностей отвалились и теперь медленно вращались в пустоте. Также следовало принять определенные меры относительно всей станции — требовалось долгое и осторожное жонглирование двигателями, чтобы компенсировать вращение, которое придал ей командор Дойл. Солнце, Земля и звезды медленно кружились вокруг нас, и мне пришлось закрыть глаза, прежде чем я сумел хоть как-то сориентироваться в пространстве.

Когда я снова их открыл, командор был занят переговорами с «Орсоном Уэллсом», объясняя, что произошло, и сообщая во всех подробностях, что он думает о мистере Дункане. На этом съемки в тот день закончились, и прошло немало времени, прежде чем кто-либо снова увидел Текса.

Да и вообще, вскоре после этого эпизода наши гости собрали вещи и улетели дальше в космос — к нашему большому разочарованию. Тот факт, что половину времени мы находились в темноте, проходя через тень Земли, являлся слишком серьезным препятствием для съемок. Видимо, киношники прежде об этом не думали, и, когда мы снова получили от них известие, они были уже в шестнадцати тысячах километров от нас, на слегка наклонной орбите, обеспечивавшей постоянное солнечное освещение.

Нам было жаль, что они улетели, поскольку они доставили нам немало развлечений, к тому же мы надеялись увидеть знаменитые лучеметы в деле. К нашему удивлении эта съемочная группа в конце концов целой и невредимой вернулась на Землю. Но мы до сих пор ждем, когда выйдет фильм…

В тот же день закончился для Нормана и его культ героя. Фотография Текса исчезла с дверцы шкафчика и больше не появлялась.

За время пребывания на станции я облазил ее всю, за исключением разве что запретной территории, в которую входили: энергостанция, где была отмечена повышенная радиоактивность, склады, охранявшиеся свирепым интендантом, и главный Центр управления. Именно туда мне ужасно хотелось попасть — это был «мозг» станции, через который поддерживалась радиосвязь со всеми кораблями в данном секторе космоса и, конечно, с самой Землей. Пока старшие не поняли, что мне можно доверять и что я не стану досадной помехой, у меня было мало шансов оказаться туда допущенным. Но я решил, что своего добьюсь, и наконец такой случай мне представился.

В обязанности стажеров входило носить кофе и легкие закуски дежурному офицеру в середине его вахты. В это время станция всегда пересекала Гринвичский меридиан — поскольку на виток вокруг Земли требовалось ровно сто минут, все было основано на этом интервале, и наши часы были настроены так, что местный «час» имел именно такую продолжительность. Многие умели оценивать время на глаз, просто бросив взгляд на Землю и посмотрев, какой континент проплывает внизу. Кофе как и другие напитки, мы переносили в закрытых контейнерах (прозванных «молочными бутылками»), и его нужно было пить через пластиковую трубочку — поскольку в невесомости жидкость выливаться не может. Закуски носили в Центр управления на легком подносе с небольшими отверстиями для разных контейнеров, и дежурные всегда были за это крайне благодарны — за исключением критических ситуаций, когда они были слишком заняты, чтобы отвлекаться на что-то еще.

Мне пришлось долго убеждать Тима Бентона, прежде чем он согласился дать мне это поручение. Я сказал, что таким образом другие ребята освободятся для более важных дел, — на что он возразил, что это одна из немногих работ которая им по-настоящему нравится. Но в конце концов он сдался.

Меня тщательно проинструктировали, и, когда станция пролетала над Гвинейским заливом, я уже стоял у дверей Центра управления и звонил в маленький колокольчик (на станции есть много странных обычаев вроде этого). Дежурный офицер крикнул: «Войдите!» Я пронес поднос через дверь затем раздал еду и напитки. Последняя «молочная бутылка» достигла получателя, когда мы пролетали над африканским побережьем.

Вероятно, они ждали меня, потому что никто не удивился моему появлению. Поскольку я должен был остаться, чтобы собрать пустые контейнеры, у меня было достаточно времени, чтобы осмотреть Центр управления. Он был безупречно чистым и опрятным, куполообразной форм вокруг него шла широкая прозрачная панель. Кроме дежурного офицера и его помощника там сидели за приборами еще несколько радистов, а также и другие люди, работавшие с незнакомым мне оборудованием. Повсюду циферблаты и экраны, вспыхивают и гаснут лампочки и при всем при этом полная тишина. Двое за маленькими столиками были в наушниках и с ларингофонами, так что могли разговаривать, не мешая другим. Я с восхищением смотрел на специалистов, занятых своей работой. — ведь они направляли корабли, находившиеся в тысячах километров от них, переговаривались с другими космическими станциями с Луной, проверяли мириады приборов, от которых зависела наша жизнь.

Дежурный офицер сидел за огромным столом с прозрачной крышкой, на которой светился замысловатый узор из разноцветных огоньков, показывавших Землю, орбиты других станций и курсы всех кораблей в нашей части космоса. Время от времени офицер что-то тихо говорил, почти не шевеля губами, и я понимал, что он отдает распоряжения приближающемуся кораблю — задержаться чуть дольше или приготовиться к стыковке.

Я не осмелился задержаться здесь дольше положенного времени, но на следующий день у меня появился еще один шанс, а поскольку ничего экстренного на станции не происходило, один из помощников оказался достаточно любезен, чтобы показать мне, что и как. Он дал мне послушать некоторые радиопереговоры и объяснил, как работает большая панель-дисплей. Больше всего, однако, впечатлил меня блестящий металлический цилиндр, усеянный кнопками и мигающими лампочками, занимавший середину помещения.

— Это ХАОС, — гордо сообщил мне мой гид.

— Что? — переспросил я.

— Сокращенно — Автоматическая орбитальная система.

Я на мгновение задумался.

— А что означает «X»?

— Все об этом спрашивают. Ничего не означает. Он повернулся к оператору:

— На что он сейчас настроен?

Тот дал ответ, состоявший в основном из математических терминов, но я все же уловил слово «Венера».

— Верно. Что ж, предположим, что мы хотим отправиться на Венеру через… скажем, четыре часа.

Его руки забегали по клавиатуре, словно по клавишам гигантской пишущей машинки.

Я ожидал, что ХАОС начнет гудеть и щелкать, но ничего не произошло, только несколько лампочек изменили цвет. Затем секунд через десять, дважды раздался звонок и из узкой щели выползла лента, испещренная мелко напечатанными цифрами.

— Ну вот, получай. Направление старта, элементы орбиты, время полета, время начала торможения. Все, что тебе теперь нужно, — космический корабль!

Интересно, подумал я, сколько сотен вычислений произвел электронный мозг за эти несколько секунд? Космические полеты определенно были весьма сложным делом — настолько сложным, что порой это приводило меня в уныние. А потом я подумал, что эти люди не выглядят сколько-нибудь умнее меня — у них была хорошая подготовка, только и всего. Если приложить достаточные усилия, можно стать мастером любого дела.

Мое пребывание на Ближней станции подходило к концу- хотя и не таким образом, как можно было бы ожидать. Жизнь здесь представляла собой рутину; как мне объяснили, на станции никогда не происходило ничего примечательного, а если я хотел чего-то волнующего, то мне следовало оставаться на Земле. Меня это слегка разочаровало, я-то надеялся, что за время моего пребывания здесь все-таки произойдет нечто экстраординарное, хотя и не мог себе представить что именно. Как оказалось, моему желанию предстояло вскоре исполниться.

Но прежде чем я поведу об этом речь, следует кое-что рассказать о других космических станциях, о которых до сих пор я не упоминал.

Наша, на высоте всего в восемьсот километров, находилась ближе всего к Земле, но были и другие, выполнявшие не менее важные задачи и расположенные значительно дальше от нее. Чем больше было это расстояние, тем больше, естественно, требовалось времени на полный оборот вокруг Земли. Наш «день» длился сто минут, а самым дальним станциям требовалось двадцать четыре часа на виток по орбите — что влекло за собой любопытные последствия, о которых я расскажу позже.

Назначение Ближней станции, как я уже объяснял, состояло в том, чтобы служить заправочным, ремонтным и пересадочным пунктом для космических кораблей, как улетающих, так и прибывающих. Для этого она должна была находиться как можно ближе к Земле. Ниже восьмисот километров было уже небезопасно — станция могла потерять скорость и упасть на планету.

А вот метеорологические станции находились на достаточном удалении от Земли, чтобы иметь возможность «видеть» как можно большую часть ее поверхности. Метеостанций было две, на высоте в девять с половиной тысяч километров, и они совершали оборот каждые шесть с половиной часов. Как и наша Ближняя станция, они двигались вдоль экватора. Это означало, что, хотя они могли видеть намного дальше на север и на юг, чем мы, данные о полярных областях были им недоступны или поступали к ним в сильно искаженном виде. Отсюда возникла необходимость в полярной метеостанции, орбита которой, в отличие от всех остальных, проходила над полюсами. Вместе три станции могли дать практически непрерывную картину погоды по всей планете.

На всех этих станциях проводилось также немало астрономических наблюдений, и там были построены несколько очень больших телескопов, свободно паривших на орбите, где их вес не имел значения.

Выше метеостанций, на высоте в двадцать четыре тысячи километров, пролегала орбита биологических лабораторий и знаменитого Космического госпиталя, где велись исследования в условиях невесомости и могли быть излечены многие болезни, неизлечимые в земных условиях. Например, сердцу не приходилось прилагать столько усилий, прокачивая кровь через тело, и потому ему мог быть дан отдых, невозможный на Земле.

Наконец, на высоте в тридцать пять тысяч километров находились три большие ретрансляционные станции. Им требовались ровно сутки, чтобы совершить один оборот, — и потому, казалось, будто они постоянно висят над одними и теми же точками Земли. Связанные друг с другом направленными радиолучами, они обеспечивали телевизионное покрытие по всей планете. Не только телевидение, но и вся дальняя радио- и телефонная связь проходила через ретрансляционную сеть, создание которой на исходе двадцатого века произвело революцию в мировых коммуникациях.

Одна из станций, обслуживавшая Америку, находилась на 90 градусах западной долготы. Вторая, на 30 градусах восточной широты, покрывала Европу и Африку. Третья, на 150 градусах восточной долготы, обслуживала весь Тихоокеанский регион. На Земле не было места, откуда нельзя было бы связаться с той или другой станцией. А настроив приемное оборудование на нужное направление, больше не было необходимости его перемещать. Солнце, Луна и планеты могли всходить и заходить — но три ретрансляционные станции никогда не покидали своего постоянного места на небе.

Различные орбиты связывали друг с другом маленькие ракеты-челноки, летавшие не слишком часто. Вообще говоря, движение между станциями было не слишком оживленным — большая часть всего необходимого доставлялась непосредственно с Земли. Сперва я надеялся, что мне удастся посетить кого-то из наших соседей, но после нескольких вопросов стало ясно, что шансов у меня нет. Через неделю я должен был возвращаться домой, а в течение этого времени свободное место для пассажира вряд ли можно было найти. Как мне сказали — даже если бы и оно и нашлось, имеются куда более полезные грузы.

Я был на «Утренней звезде», наблюдая, как Ронни Джордан наносит последние штрихи на превосходную модель космического корабля, когда раздался сигнал вызова по радио. Это был Тим Бентон, оставшийся на станции. Голос его звучал крайне возбужденно.

— Это Ронни? Кто-нибудь еще есть — что, только Рой? Ладно, не имеет значения, — слушай, это очень важно.

— Выкладывай, — ответил Ронни. Мы оба очень удивились, впервые услышав Тима столь взволнованным

— Нам нужно воспользоваться «Утренней звездой». Я пообещал командору, что она будет готова через три часа.

— Что? — выдохнул Ронни. — Не верю!

— На споры нет времени — я все объясню позже. Остальные уже летят к вам — им придется воспользоваться скафандрами, поскольку «Жаворонок» вы забрали с собой. А теперь составьте список по пунктам, который я вам продиктую, и начинайте проверять…

В течение двадцати минут мы проверяли приборы точнее, те из них, которые были работоспособны. Мы не могли представить себе, что случилось, но были слишком заняты, чтобы предаваться размышлениям. К счастью, я успел так хорошо узнать «Утреннюю звезду», что смог во многом

помочь Рону, считывая для него показания датчиков и так далее.

Наконец в шлюзе послышался стук и лязг, и оттуда появились трое наших товарищей, тащивших за собой батареи и инструменты. Они прилетели на одном из ракетных тягачей, использовавшихся для перемещения кораблей и грузов вокруг станции, и привезли две цистерны топлива — достаточно, чтобы заполнить вспомогательные баки. От них-то мы и узнали, из-за чего весь сыр-бор.

Требовалась срочная медицинская помощь. Один из пассажиров с лайнера Марс-Земля, только что причалившего к Жилой станции, серьезно заболел, и ему необходима была операция в течение десяти часов. Единственным шансом спасти ему жизнь было доставить его в Космический госпиталь — но, к несчастью, все корабли на Ближней станции находились на техобслуживании, и, чтобы подготовить их к полету, нужен был как минимум день.

Именно Тим уговорил командора дать шанс стажером. Он напомнил, сколь ответственно мы отнеслись к уходу за «Утренней звездой», ну а требования для полета к Космическому госпиталю были на самом-то деле минимальны, Топлива требовалось немного, и даже незачем было запускать главные двигатели. Весь путь можно было проделать на вспомогательных ракетах.

Поскольку альтернативы все равно не было, командор Дойл неохотно согласился, но с условием: мы должны доставить «Утреннюю звезду» на станцию, там ее заправят, а уж затем пилотировать корабль будет он.

В течение следующего часа я изо всех сил старался быть полезным и в конце концов меня приняли в команду. Моей задачей было закрепить на «Звезде» все свободно плавающие предметы, которые могут обрушиться нам на головы, когда будут включены двигатели. Возможно, «обрушиться» — слишком сильное слово, ведь мы не собирались чересчур ускоряться. И все же любой незакрепленный предмет мог стать опасной помехой, попади он в неподходящее место.

Наконец, Норман Пауэлл запустил двигатели. Сперва он дал короткий толчок с очень низким ускорением, а все остальные наблюдали за приборами — нет ли признаков опасности. Все мы, приняв меры предосторожности, были в скафандрах. Если бы один из двигателей взорвался, то, вероятно, находившимся в рубке управления это не причинило бы вреда, но в корпусе легко могла образоваться пробоина.

Впрочем, пока все шло по плану. Небольшое ускорение заставило нас всех сместиться к стене, неожиданно ставшей полом. Затем ощущение веса снова исчезло.

Мы еще раз проверили показания приборов, и Норман сказал:

— Похоже, двигатели в порядке. Поехали.

Так «Утренняя звезда» начала свое первое после долгого перерыва путешествие. Впрочем, это трудно было назвать, путешествием по сравнению с ее легендарным, столетней давности полетом на Венеру. Ведь всего-то около восьми километров отделяло «кладбище» от Ближней станции. Однако для нас, стажеров, это было настоящее приключение и, несомненно, знаменательное событие, поскольку все мы очень любили наш чудесный старый корабль.

Мы достигли Ближней станции минут через пять, и Норман остановил корабль в нескольких сотнях метров от нее, не желая рисковать. Вокруг уже кружили тягачи с буксировочными тросами, и вскоре «Утренняя звезда» пришвартовалась к станции.

Именно тогда я решил, что мне лучше держаться в стороне. В задней части мастерской, которая когда-то была трюмом «Утренней звезды», имелось несколько маленьких помещений, обычно использовавшихся под кладовые. Сейчас туда была сложена и надежно закреплена большая часть оборудования, однако оставалось еще много свободного места.

Мне хотелось бы объяснить одну вещь — я не считаю, что здесь следовало употребить слово «заяц». Никто на самом деле не говорил мне, чтобы я покинул корабль, и нигде не прятался. Если бы кто-то зашел в мастерскую или пошарил в кладовой, он бы меня наверняка увидел. Но никто не появился, так что чья в том вина?

Мне казалось, что время течет невероятно медленно. Я слышал отдаленные крики команд, а затем раздался гул топливных насосов, который невозможно ни с чем спутать. Потом последовала еще одна долгая пауза. Вероятно, командор Дойл ждал, когда корабль окажется в нужной точке орбиты вокруг Земли, прежде чем включить двигатели. Я понятия не имел, когда это произойдет, и напряжение все возрастало.

Наконец взревели ракетные двигатели и вернулся вес. Соскользнув по стене, я обнаружил, что снова стою на твердом полу. Я сделал несколько шагов, чтобы проверить ощущения, — и они не очень мне понравились. За прошедшие две недели я настолько привык к отсутствию гравитации, что ее временное возвращение казалось досадной помехой.

Грохот двигателей продолжался минуты три-четыре, н я почти оглох от шума, хотя и заткнул пальцами уши. Никто не предполагал, что пассажирам придется находиться так близко к двигателям, и я очень обрадовался, когда ускорение внезапно ослабло и рев начал стихать. Вскоре он смолк окончательно, хотя в ушах у меня продолжало звенеть, и прошло некоторое время, прежде чем я снова стал нормально слышать. Но я не обращал на это внимания — главное что, полет начался и никто уже не мог отправить меня назад.

Я решил немного подождать, прежде чем отправиться в рубку управления. Командор Дойл наверняка все еще был занят расчетом курса, и мне не хотелось ему мешать. Кроме того, нужно было сочинить правдоподобную историю.

Мое появление изрядно всех удивило. Наступила полная тишина, когда я вплыл в дверь и сказал:

— Привет! Я думал, меня хоть кто-нибудь предупредит, что мы собираемся взлетать. Командор Дойл молча уставился на меня, и несколько мгновений я не мог понять, собирается он разозлиться или нет. Наконец, он спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Закреплял оборудование в кладовой.

Он повернулся к Норману, вид у которого был довольно мрачный:

— Это правда?

— Да, сэр, это я дал ему такое поручение. Но я думал, он уже все закончил.

Командор немного подумал, затем сказал мне:

Что ж, сейчас у нас нет времени разбираться, что к чему. Ты здесь, и нам придется с этим мириться.

Слова эти не слишком меня вдохновили, но могло быть и намного хуже. А выражение лица Нормана запомнилось мне надолго.

Остальную часть команды «Утренней звезды» составляли Тим Бентон, смотревший на меня с недоуменной улыбкой, и Ронни Джордан, старавшийся вообще не глядеть на меня.

У нас было двое пассажиров. Один из них — больной, привязанный к закрепленным на стене носилкам, которому, пришлось дать снотворное, чтобы он оставался без сознания во время полета. С ним был молодой врач, который то и дело с тревогой смотрел на часы и время от времени делал своему пациенту укол. Вряд ли за все время он произнес больше десятка слов.

Позже Тим объяснил мне, что больной страдал острой и очень редкой формой желудочного расстройства, вызванного возвращением высокой силы тяжести. Ему очень повезло, что он успел достичь орбиты Земли: если бы он заболел во время двухмесячного путешествия, имевшиеся на лайнере медицинские ресурсы не смогли бы его спасти.

Нам оставалось лишь сидеть и ждать, пока «Утренняя звезда» летела по длинной кривой, которая должна была доставить ее примерно через три с половиной часа к Космическому госпиталю. Земля в иллюминаторах медленно уменьшалась. Она уже не заслоняла собой больше половины неба. Мы уже видели большую часть ее поверхности, то есть больше, чем можно было наблюдать с Ближней станции, двигавшейся низко над экватором. На севере появились очертания Средиземного моря, и почти одновременно на противоположных горизонтах возникли Япония и Новая Зеландия.

Земля становилась все меньше, пока наконец не превратилась в шар, который можно было целиком охватить взглядом. Видна была даже большая антарктическая ледяная шапка на юге — сверкающая белая бахрома за оконечностью Патагонии.

Находясь в двадцати четырех тысячах километров от Земли, мы приближались к орбите Космического госпиталя. Несколько мгновений спустя снова должны были включиться двигатели для корректировки курса; однако на этот раз я пребывал в куда более комфортных условиях, внутри звукоизолированной кабины.

И вот двигатели включились, и вернулся вес. Последовал толчок, затем ряд коротких корректировок. Когда все закончилось, командор Дойл отстегнулся от пилотского кресла и поплыл к иллюминатору. Приборы говорили о местонахождении корабля намного точнее, чем были способны определить глаза командора, — но он хотел все увидеть, и проверить сам. Я тоже направился к иллюминатору, возле которого никого не было.

Рядом с нами парило в космосе нечто напоминавшее огромный хрустальный цветок, лепестками обращенный к Солнцу.

Сперва я не мог оценить ни истинных размеров объекта, ни понять, как далеко от нас он находится. Затем сквозь его прозрачные стены я смог различить маленькие движущиеся фигурки и отблески солнечных лучей на всевозможных приборах и оборудовании. Диаметр станции составлял, вероятно, не менее ста пятидесяти метров, и стоимость, затраченная на подъем всех этих материалов на двадцать четыре тысячи километров от Земли, наверняка была ошеломляющей. Потом я вспомнил, что очень небольшая часть их имела земное происхождение. Как и другие станции, Космический госпиталь был почти полностью построен из компонентов, производимых на Луне.

Мы подплывали к госпиталю все ближе, и я уже мог разглядеть людей, собравшихся на обзорных палубах и в помещениях со стеклянными крышами. Все они наблюдали за нашим приближением. Впервые до меня дошло, что полет «Утренней звезды» действительно был выдающимся событием — сейчас о нем наверняка говорили все радиостанции и телеканалы. Тут было все, что положено для горячей новости, — борьба за человеческую жизнь и доблестно сослуживший службу давно отправленный в отставку корабль. Добравшись до госпиталя, нам наверняка предстояло пройти сквозь строй репортеров.

К нам торжественно приблизились ракетные тягачи, и буксирные тросы начали подтягивать нас к станции. Несколько минут спустя шлюзы состыковались, и мы прошли по переходному туннелю в госпиталь. Мы подождали, когда врача и его все еще находившегося без сознания пациента пропустят первыми, затем неохотно двинулись навстречу ожидающей нас толпе.

Что ж, я бы ни на что это не променял — и уверен, что командор получил не меньшее удовольствие, чем любой из нас. Нам устроили горячий прием, нас встречали как героев. Хотя я ничего не совершил и вообше не имел права здесь присутствовать (на этот счет последовало несколько довольно неудобных вопросов), со мной обращались так же, как и с остальными. По сути, нам устроили экскурсию по станции.

Выяснилось, что нам придется ждать два дня, прежде чем мы сможем вернуться на Ближнюю станцию, — пока что кораблей, отправлявшихся в сторону Земли, просто не было. Конечно, мы могли проделать обратный путь и на «Утренней звезде», но командор Дойл наложил на эту идею вето.

— Я был не против однажды испытать судьбу, — сказал он, — но повторять не намерен. Прежде чем старушка сможет совершить новый полет, ей нужно пройти полный осмотр и проверить двигатели. Не знаю, заметили ли вы, но температура в камере сгорания начала неприятно повышаться, когда мы находились на последнем отрезке пути. И было еще шесть примеров того, чего ни в коем случае не должно было быть. Я не собираюсь становиться героем дважды в неделю — второй раз может оказаться последним.

Мнение было вполне здравым, но мы чувствовали себя несколько разочарованными. Из-за этих предосторожностей «Утренняя звезда» вернулась на свое обычное место лишь через месяц, к вящему нашему неудовольствию.

Больницы обычно наводят тоску и уныние — но эта оказалась совсем другой. Мало кто из пациентов был серьезно болен, хотя на Земле большинство из них были бы мертвы или прикованы к постели из-за воздействия силы тяжести на их ослабленные сердца. Многие в конце концов вернутся на Землю, другие смогут жить в безопасности лишь на Луне или Марсе, а самые тяжелые пациенты вынуждены постоянно оставаться на станции. В каком-то смысле это походило на ссылку, но вид у больных был достаточно жизнерадостный: госпиталь огромен, залит солнечным светом, и всем им доступно почти все из того, что имеется на Земле — то есть то, что не зависит от силы тяжести.

Госпиталь занимал лишь половину станции, остальные ее помещения были отданы под разнообразные исследования. Нам устроили несколько экскурсий по сверкающим чистотой лабораториям. И вот что случилось во время одной из них…

Командор был занят какими-то делами в техническим отделе, а нас пригласили посетить отделение биологии, где, как нам пообещали, чрезвычайно интересно. Как оказалось это еще мягко было сказано.

Нам сказали, что мы должны встретиться с доктором Хокинсом в коридоре номер девять, биологическая лаборатория номер два. На космической станции очень легко заблудиться — ее обитатели, разумеется, прекрасно знают все ее закоулки, поэтому никто не задумывается об указателях и табличках. Мы кое-как нашли коридор номер девять, но не увидели там ни одной таблички с надписью «Биологическая лаборатория-2». Впрочем, мы нашли «Биофизическую лабораторию-2» и после недолгой дискуссии решили, что наша цель наверняка где-то рядом.

Тим Бентон, двигавшийся впереди, осторожно приоткрыл первую по ходу дверь.

— Ничего не видно, — проворчал он. — Тьфу, тут воняет, как в рыбной лавке в жаркий день!

Я заглянул через его плечо. Свет действительно был очень тусклым, и я мог различить лишь несколько туманных силуэтов. К тому же было очень жарко, и со всех сторон слышалось шипение увлажнителей. Чувствовался своеобразный запах, который я не мог определить, — нечто среднее между зоопарком и теплицей.

— Нехорошее место, — с отвращением проговорил Ронни Джордан. — Попробуем где-нибудь еще.

— Погоди! — воскликнул Норман, глаза которого привыкли к полумраку быстрее моих. — Смотри-ка! У них тут дерево, только какое-то странное.

Он двинулся вперед, а мы за ним, влекомые любопытством. Я вспомнил, что мои товарищи не видели дерева или даже травинки уже много месяцев.

Мы находились в большом помещении, которое было заставлено стеклянными сосудами и клетками с прозрачной передней стенкой. Воздух был насыщен туманом от бесчисленных увлажнителей, и мне казалось, будто я очутился в тропических джунглях. Повсюду висели гроздья ламп, но они были выключены, и мы не могли разглядеть выключатели.

Примерно в двенадцати метрах от нас находилось дерево, которое заметил Норман. Выглядело оно действительно необычно. Прямой ствол рос из металлического ящика, к которому были присоединены разнообразные трубы и насосы. Листьев не было, лишь десяток тонких сужающихся веток, свисавших прямо вниз, что придавало дереву несколько печальный вид. Оно напоминало плакучую иву лишенную листвы. Его окутывал непрерывный поток воды, подававшейся из нескольких групп сопл, отчего воздух вокруг был еще влажнее. Я почувствовал, что мне трудно дышать.

— Оно явно не с Земли, — сказал Тим, — и я никогда не слышал ни о чем подобном на Марсе или Венере.

Мы подплыли к загадочному объекту на несколько метров — и чем больше мы к нему приближались, тем меньше мне это нравилось. Так я и сказал, но Норман лишь рассмеялся.

И тут же его смех сменился воплем неподдельного ужаса. Ствол неожиданно наклонился к нам, и длинные ветви выстрелили подобно хлыстам. Одна из них обвилась вокруг моей лодыжки, другая схватила за пояс. Я настолько испугался, что даже не смог закричать, — слишком поздно я понял, что это вовсе не дерево и его ветви на самом деле не ветви, а щупальца.

7

МИР ЧУДОВИЩ

Реакция моя была инстинктивной и, как мне показалось молниеносной. Хотя мне не за что было ухватиться, я все же мог достаточно активно барахтаться и в конце концов коснулся ногами пола и оттолкнулся от него изо всех сил и щупальца отпустили меня, и я устремился к потолку, едва успев вцепиться в одну из ламп, чтобы не впилиться в него башкой с размаху. Остановившись, я посмотрел вниз.

Остальным стажерам тоже посчастливилось избежать контакта со щупальцами, и теперь, когда мой страх несколько прошел, я осознал, какими на самом деле слабыми были эти отростки. Если бы мы стояли на твердой поверхности и нам помогала сила тяжести, мы смогли бы без особого труда освободиться. В любом случае никто не пострадал если не считать, что все мы основательно перетрусили.

— Что это за чертовщина? — пробормотал Тим, переведя дух и выпутавшись из каких-то резиновых шлангов, тянувшихся вдоль стены. Остальные были слишком потрясены для того, чтобы как-то озвучить свои чувства.

Мы начали неуверенно пробираться к двери, когда вдруг вспыхнул яркий свет и кто-то крикнул: «Что за шум?» В помещение вплыл человек в белом халате. Некоторое время он разглядывал нас, а затем сказал:

— Надеюсь, вы не дразнили Катберта.

Дразнили? — возмутился Норман. — Да мне никогда в жизни еще не было так страшно! Мы искали доктора Хокинса и наткнулись на это… чудовище с Марса, или как его там.

Человек в белом халате усмехнулся и, оттолкнувшись от двери, поплыл к ставшему теперь неподвижным пучку щупалец.

— Осторожнее! — крикнул Тим.

Мы зачарованно наблюдали за происходящим. Как только человек оказался неподалеку от твари, гибкие щупальца выстрелили и обвились вокруг его тела. Он лишь поднял руку, прикрыв лицо, но не делал никаких попыток спастись.

— Боюсь, Катберт не блещет умом, — сказал он, — Он полагает, что все, что оказывается рядом с ним, — еда, и хватает ее. Но мы для него не слишком аппетитно выглядим, так что он вскоре отпускает нас — вот так.

Щупальца расслаблялись. Словно выказав нескрываемое презрение, они отбросили прочь своего пленника, который расхохотался, глядя на наши ошеломленные лица.

— К тому же он не очень силен. От него легко освободиться, даже если бы он этого не хотел.

— Все же мне кажется, — с достоинством заявил Норман, — что держать здесь подобную тварь небезопасно. Что это вообще такое? С какой оно планеты?

— Вы будете удивлены… но пусть вам все объяснит доктор Хокинс. Он послал меня поискать вас, когда вы не появились вовремя. Прошу прошения за то, что Катберт нагнал на вас страху. Эта дверь должна была быть заперта, но кто-то из наших опять проявил небрежность.

И это было единственные слова утешения, которые мы услышали. Из-за приключения с Катбертом у нас возникли сомнения в необходимости дальнейших экскурсии в биологическую лабораторию. Однако, несмотря на неудачное начало вскоре выяснилось, что здесь все же довольно интересно. Доктор Хокинс, отвечавший за проводившиеся исследования, рассказал нам о своей работе и о захватывающих перспективах, которые открывала низкая сила тяжести для увеличения продолжительности жизни.

— На Земле, — сказал он — человеческому сердцу приходится сражаться с гравитацией с момента рождения. Кровь постоянно прокачивается через все тело, с головы до ног и обратно. Лишь когда мы ложимся спать, сердце по-настоящему отдыхает — и даже для самых ленивых людей это время составляет лишь около трети их жизни. Но здесь сердцу вообще не приходится преодолевать силу тяжести.

— Тогда почему оно не разгоняется до предела, словно мотор без нагрузки? — спросил Тим.

— Хороший вопрос. Ответ — природа предусмотрела чудесный автоматический регулятор. Кроме того, все же приходится преодолевать силу трения в венах и артериях. Мы пока не знаем, какое влияние оказывает невесомость, поскольку еще недостаточно долгое время провели в космосе. Но мы полагаем, что ожидаемая продолжительность жизни здесь может превысить сто лет. Она может оказаться такой даже на Луне. Если нам удастся это подтвердить — возможно, все старики тут же помчатся прочь с Земли. Но пока это лишь предположения. А теперь я покажу вам кое-что думаю, не менее сенсационное.

Он привел нас в комнату, чьи стены почти полностью были увешены стеклянными клетками, в которых находились какие-то странные существа. Присмотревшись к ним, я изумленно воскликнул:

— Да это же мухи! Но… откуда они здесь?

Это действительно были мухи. С одним лишь отличием от нормальных — размах их крыльев составлял больше тридцати сантиметров.

Доктор Хокинс усмехнулся:

— Опять-таки — невесомость плюс некоторые особые гормоны. Как вам известно, на Земле вес животного оказывает основное влияние на его размеры. Муха подобной величины там просто не смогла бы взлететь. Странно видеть, как летают эти мухи — можно легко разглядеть колебания их крыльев.

— Что же это за разновидность? — спросил Тим. — Дрозофилы — фруктовые мухи. Они быстро размножаются, и их изучают на Земле уже больше ста пятидесяти лет. Я могу проследить фамильное дерево этой подружки до тысяча девятьсот двадцатых годов!

Лично я считал, что существует множество куда более интересных профессий, но, судя по всему, биологи знали, что делали. Конечный результат выглядел весьма впечатляюще — и вместе с тем малоприятно. Мух не назовешь симпатичными созданиями, даже когда они обычного размера…

— А теперь нечто противоположное, — сказал доктор Хокинс, настраивая большой проекционный микроскоп. — Сейчас увидите этого приятеля невооруженным глазом — скажем так, в его обычном облике.

Он щелкнул выключателем, и на экране вспыхнул круг света. Мы смотрели на маленькую каплю воды, внутри которой плавали странные комки слизи и крошечные живые существа. А в центре экрана, лениво покачивая щупальцами…

— Да это же, — воскликнул Рон, — та самая тварь, которая на нас напала!

— Ты совершенно прав, — ответил доктор Хокинс, — Она называется гидрой, и размер ее составляет всего около одной десятой дюйма. Так что, как видишь, Катберт вовсе не с Марса или Венеры, а с Земли. Он — итог нашего самого амбициозного эксперимента.

— Но в чем его смысл? — спросил Тим.

— Скажем так — эти существа намного проще изучать, когда они такого размера. Наши познания о живой материи стали намного глубже с тех пор, как мы добились подобных результатов. Хотя должен заметить, что с Катбертом мы несколько перестарались. Чтобы поддерживать его жизнь,

требуется немало усилий, и вряд ли мы станем пытаться побить этот рекорд.

После этого нас еще раз сводили к Катберту. На сей раз свет был включен — похоже, в прошлый раз мы оказались в лаборатории во время одного из коротких периодов искусственной «ночи». Хотя теперь мы знали, что существо ничем нам не угрожает, мы не стали подходить к нему слишком близко. Однако Тима Бентона убедили предложить Катберту кусок сырого мяса, который был схвачен гибким щупальцем и засунут в верхнюю часть длинного «туловища».

— Мне следует объяснить, — сказал доктор Хокинс, — что гидры обычно парализуют свои жертвы, жаля их. Вдоль их щупальцев расположены ядовитые бугорки — но мы сумели их нейтрализовать. Иначе Катберт был бы столь же опасен, как клетка, полная кобр.

Мне очень хотелось сказать, что я не разделяю его симпатий к подобным «домашним любимцам», но я вовремя вспомнил, что мы здесь все-таки в гостях.

Еще одним событием за время нашего пребывания в госпитале стало посещение отделения гравитации. Я уже упоминал о том, что на некоторых космических станциях создается искусственная гравитация за счет их медленного вращения вокруг своей оси. Внутри госпиталя имелся большой барабан — центрифуга, предназначенная для той же цели. Нам дали возможность на ней прокатиться, отчасти для забавы, а отчасти для того, чтобы проверить нашу реакцию на вновь появившийся вес.

Гравитационная камера представляла собой цилиндр диаметром примерно в пятнадцать метров, подвешенный на опорах и приводившийся в движение электромоторами. Мы вошли внутрь через люк сбоку и оказались в небольшой комнате, которая на Земле выглядела бы совершений обычно. На стенах висели картины, и даже свисала с «потолка» электрическая лампочка. Все было рассчитано на то, чтобы производить впечатление, будто «верх» и «низ» снова существуют.

Мы сели в удобные кресла и стали ждать. Наконец мы ощутили легкую вибрацию и движение — камера начала вращаться. Очень медленно на меня начала наваливаться тяжесть. Требовалось усилие, чтобы пошевелить руками и ногами, — я снова стал рабом гравитации, лишившись способности парить в воздухе, словно птица.

Послышался голос из скрытого громкоговорителя: — Скорость вращения постоянная. Встаньте и пройдитесь, только осторожно!

Я поднялся с кресла — и чуть не упал обратно.

— Господи! — воскликнул я. — Сколько же мы сейчас весим? Я чувствую себя так, будто я на Юпитере!

Мои слова, видимо, услышал оператор, так как в громкоговорителе раздался смешок.

— Ты весишь сейчас вдвое меньше, чем на Земле. Но и это немало после пары недель в невесомости, не так ли?

От этих слов мне стало несколько не по себе. Когда я вернусь на Землю, я буду весить вдвое больше, чем сейчас! Инструктор, видимо, угадал мои мысли.

— Не беспокойся — ты быстро приноровился к невесомости, когда летел в космос, и точно так же будет на обратном пути. Просто будь осторожнее первые несколько дней и постарайся запомнить, что ты больше не сможешь прыгнуть из окна верхнего этажа и плавно приземлиться.

В каком-то смысле это поучение прозвучало довольно глупо — но к подобным шуткам я здесь уже привык. Интересно, подумал я, сколько астронавтов сломали себе шеи, вернувшись на Землю…

Внутри центрифуги мы проделывали разнообразные трюки, невозможные при нулевой силе тяжести. Забавно было смотреть, как жидкости льются тонкой струйкой и остаются

На дне стакана. Я несколько раз подпрыгнул, просто чтобы испытать новое ощущение, когда после прыжка сразу же быстро опускаешься на то же самое место.

Наконец нам велели снова сесть в кресла, включились тормоза, и камера перестала вращаться. Мы снова были невесомы — как обычно!

Я жалел, что мы не можем остаться в Космическом госпитале на неделю или около того, чтобы тщательно его осмотреть. Здесь было все, чего недоставало на Ближней станции, и мои товарищи, покинувшие Землю много месяцев назад, оценили здешний комфорт с еще большим восторгом, чем я. Странно было видеть в космосе магазины и сады. Мы даже сходили в театр. Незабываемое ощущение! Благодаря отсутствию гравитации можно было собрать большую аудиторию в небольшом пространстве, и всем все было хорошо

видно. Однако для режиссера это создавало весьма сложную проблему, поскольку ему приходилось каким-то образом создавать для зрителей иллюзию гравитации. Ничего хорошего бы не вышло, если бы в пьесе Шекспира персонажи плавали в воздухе. Так что актерам приходилось пользоваться магнитной обувью — любимый прием в старой научной фантастике, хотя это был единственный раз, когда я видел ее реальное применение.

Мы смотрели пьесу «Макбет». Лично мне не очень нравится Шекспир, и я пошел лишь потому, что меня пригласили и отказаться было бы невежливо. Но я был рад, что пошел, хотя бы потому, что мало кто может похвастаться, что видел леди Макбет, спускающуюся во сне по лестнице в магнитных туфлях…

Другая причина, по которой я не слишком спешил возвращаться на Ближнюю станцию, заключалась в том, что через три дня я должен был сесть на грузовой корабль, которому предстояло доставить меня домой. Конечно, мне крайне повезло, что я попал в Космический госпиталь, но ведь я не видел многого другого, например метеостанции — огромные обсерватории с громадными телескопами и ретрансляционные станции, вынесенные в космос еще на одиннадцать тысяч километров дальше. Что ж, придется им просто подождать до следующего раза.

Прежде чем прибыла ракета-челнок, чтобы доставить нас назад, мы с радостью узнали, что наша миссия увенчалась успехом. Пациенту больше не угрожает опасность, и, скорее всего, он полностью выздоровеет. Но — по горькой иронии судьбы — для его здоровья теперь небезопасно возвращаться на Землю. То есть путь в десятки миллионов километров он проделал впустую. Бедняге теперь оставалось только смотреть в обзорные телескопы на любимую планету на которую ему уже не суждено ступить. Выздоровев окончательно, он вынужден будет вернуться на Марс с его более низкой силой тяжести.

Прибывшая за нами ракета-челнок была снята с обычного рейса между метеорологическими станциями. Когда мы уже поднялись на борт, Тим Бентон все еще продолжал спорить с командором. Вернее, «спорить» — неподходящее слово, с командором Дойлом никто никогда не спорил. Но

Тим со всей страстью утверждал, что ему очень жаль, что мы не можем вернуться на «Утренней звезде». Командор лишь улыбнулся и сказал:

— Погоди, вот увидишь отчет о техосмотре — тогда, может быть, передумаешь. Могу поспорить, что она нуждается в новой обшивке для сопл. Я буду чувствовать себя в безопасности на корабле, который на сто лет моложе!

И все же после всего того, что случилось после, я уверен, что командор жалел, что не послушал нас.

Итак, мы взошли на борт одного из маломощных межорбитальных челноков — если не включать в эту категорию наш самодельный «Космический жаворонок». Рубка управления ничем не отличалась от стандартных, но снаружи корабль действительно выглядел весьма своеобразно. Он был построен в космосе и, естественно, не имел обтекателей или стабилизаторов. Кабина имела яйцеобразную форму и соединялась тремя балками с топливными баками и ракетными двигателями. Большая часть груза перевозилась не внутри корабля, а просто закреплялась на так называемых багажных полках — проволочных сетках, установленных на опорах. Для грузов, которые должны были храниться при нормальном давлении, был предусмотрен маленький трюм со вторым шлюзом сразу за рубкой управления. Корабль был явно построен в расчете на эффективность, а не на красоту.

Пилот уже ждал нас, и командор Дойл некоторое время обсуждал с ним детали полета.

— Это не входит в его обязанности, — прошептал мне на ухо Норман, — но старик так рад, что снова оказался в космосе, что просто не может удержаться.

Я уже собирался ответить, что командор и так все свое время проводит в космосе, но потом понял, что вообще-то его кабинет на Ближней станции не слишком отличается от любого кабинета на Земле.

До старта прошел еще час — время, которое обычно уходит на последнюю проверку и корректировки. Я занял ближайшее к иллюминатору место, и ничто не мешало мне смотреть на госпиталь, когда мы сошли с его орбиты и устремились в сторону Земли. Трудно было поверить, что этот огромный цветок из стекла и пластика, с залитыми лучами солнца больничными отделениями, лабораториями и обзорными палубами, действительно вращается вокруг планеты со скоростью тринадцать тысяч километров в час. В ожидании старта я вспомнил, как однажды попытался рассказать маме про космические станции. Как большинство людей она не понимала, почему они «не падают».

«Послушай, мама, — говорил я, — они движутся очень быстро, описывая вокруг Земли большой круг. А когда что-то движется таким образом, возникает центробежная сила. Примерно так происходит, когда крутишь привязанный к веревке камень».

«Я не кручу камни на веревках, — сказала мама, и надеюсь, ты тоже не станешь этого делать — по крайней мере, не в доме».

«Это просто пример, — раздраженно ответил я. — Его всегда приводят в школе. Так же как камень не может улететь прочь из-за натяжения веревки, так и космическая станция остается на месте из-за притяжения Земли. Как только станция наберет нужную скорость, она останется в космосе навсегда, не используя никакой энергии. Она не может потерять скорость, поскольку сопротивления воздуха нет. Но конечно, скорость должна быть рассчитана очень тщательно. Возле Земли, где гравитация велика, станция должна двигаться быстро, чтобы оставаться на орбите. Примерно так, если привязать камень к короткой веревочке, то придется крутить его быстро. Но выше, где гравитация слабее, станции могут двигаться медленнее».

«Да, — сказала мама. — Я примерно так себе это и представляла. Но вот что меня беспокоит — предположим одна из станций все же чуть-чуть потеряет скорость. Не упадет ли она? Мне кажется, это очень опасно, словно балансируешь на канате. Если что-то пойдет не так…»

Тогда я не знал, что ответить, поэтому смог лишь сказать:

«Что ж, Луна ведь не падает и точно так же остается на М орбите».

И только на Ближней станции я узнал ответ, хотя мог бы догадаться и сам. Если скорость космической станции слегка упадет, она просто переместится на более низкую орбиту. Скорость должна упасть очень сильно, чтобы станция оказалась в опасной близости от Земли — для этого придется тормозить ее с помощью ракетных двигателей. Вряд ли подобное может произойти случайно.

Я посмотрел на часы. Прошло еще тридцать минут. Странно — почему мне так хочется спать? Ночью я хорошо выспался. Возможно, чересчур переволновался. Что ж, теперь можно расслабиться — делать все равно нечего, пока мы не доберемся до Ближней станции через четыре часа. Или через четыре дня? Я не помнил точно, да это было и неважно. Ничто больше не важно — даже то, что все вокруг меня покрылось розовым туманом…

А потом я услышал крик командора Дойла. Он донесся словно издалека, с расстояния в много километров, и хотя мне казалось, что слова, которые он кричит, должны что-то значить, я не знал, что именно. Они продолжали звенеть у меня в ушах, когда я полностью отключился: «Кислород не подается!»

8

В БЕЗДНУ

Это был один из тех странных снов, когда ты понимаешь, что видишь сон, и ничего не можешь поделать. В нем смешалось все, что произошло со мной за последние несколько недель, — вместе с воспоминаниями о более ранних событиях. Иногда все переворачивалось с ног на голову. Я был на Земле, но невесомо, над долинами и холмами. Или я был на Ближней станции — но при каждом движении мне приходилось сражаться с силой тяжести. Сон закончился кошмаром. Я двигался напрямик через Ближнюю станцию, используя незаконный, но широко практиковавшийся способ которому научил меня Норман Пауэлл. Центральную часть станции с ее отдаленными герметичными помещениями связывали вентиляционные каналы, достаточно ширины чтобы через них мог пролезть человек. Воздух движется по ним с большой скоростью, и есть места, куда можно забраться и свободно лететь в воздушном потоке. Ощущения весьма захватывающие, но нужно знать, что делаешь, иначе можно пропустить нужный выход, и тогда придется преодолевать сопротивление воздуха, чтобы вернуться назад, Так вот, в своем сне я летел в воздушном потоке и заблудился. Прямо впереди я видел огромные лопасти вентилятора, к которым меня тащило. А предохранительная решетка куда-то исчезла — через несколько секунд меня должно было нарезать на ломти, словно кусок ветчины…

— С ним все в порядке, — услышал я чей-то голос. — Он был без сознания всего минуту. Дай ему еще понюхать.

Мое лицо окатило холодным газом, и я попытался отвернуться. Потом открыл глаза и понял, где нахожусь.

— Что случилось? — спросил я, все еще ощущая легкое головокружение.

Рядом со мной сидел Тим Бентон с кислородным баллоном в руке. Не похоже было, что он хоть сколько-нибудь расстроен.

— Мы не до конца уверены, — сказал он. — Но, похоже, клапан переключателя перекрыл подачу кислорода, когда опустел один из резервуаров. Ты единственный потерял сознание, и нам удалось решить проблему, стукнув по распределителю кислорода молотком. Грубо, но обычно срабатывает. Конечно, его придется снять, когда мы вернемся, нужно будет выяснить, почему не сработала тревога.

У меня все еще кружилась голова, и мне было немного стыдно, что я лишился чувств. Зато я сыграл роль морской свинки, предупредив остальных. Или, вероятно, лучшей аналогией была бы канарейка, которую в прежние времена брали с собой шахтеры, чтобы проверить качество воздуха под землей.

— И часто такое случается? — спросил я.

— Почти никогда, — ответил Норман Пауэлл. Вид у него был очень серьезный. — Но в космическом корабле столько всяких штучек, что приходится все время быть начеку. За сто лет космические полеты так и не стали абсолютно безопасными — не одно, так другое.

— Не будь таким мрачным, Норман, — сказал Тим. — Свою долю проблем мы уже получили, а дальше все пойдет как по маслу.

Как выяснилось, это замечание оказалось самым неудачным из всех, что когда-либо позволял себе Тим. Уверен, что остальные не раз ему об этом напоминали.

От госпиталя нас теперь отделяло несколько километров — слишком большое расстояние для того, чтобы наши двигатели могли причинить ему какой-либо вред. Пилот настроил приборы и ждал расчетного момента для старта. Все остальные лежали в своих креслах — несмотря на довольно слабое ускорение, мы не должны были мешать пилоту во время запуска двигателей, а больше деваться было просто некуда.

Двигатели ревели минуты две, а потом госпиталь превратился в крошечную яркую звездочку в тридцати или сорока километрах от нас. Если пилот сделал все правильно, мы теперь падали по длинной кривой, которая должна была доставить нас обратно на Ближнюю станцию. Нам ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать три с половиной часа, пока Земля становилась все больше и больше, в конце концов снова заполнив почти полнеба.

На пути в госпиталь у нас не было возможности поговорить друг с другом, но теперь ничто не могло нам помешать. Вся наша маленькая компания пребывала в приподнятом настроении, даже эйфории.

Даже командор расслабился, чего с ним прежде не бывало. Нет, он никогда не выглядел чудовищем, следовало лишь привыкнуть к его характеру. Но он всегда был замкнутым и неразговорчивым, никто на Ближней станции даже не мечтал о том, чтобы попросить его рассказать, как он участвовал в первой экспедиции на Меркурий. И даже если бы попросили, он наверняка не стал бы ничего рассказывать. Но сейчас он лишь немного поворчал, а потом начал говорить.

— С чего мне начать? — задумчиво проговорил Что ж, о самом полете рассказывать особенно нечего ничем не отличался от любого другого. Тогда никто не летал так близко от Солнца, но зеркальная обшивка нашего корабля отлично справилась со своей задачей, отражая восемьдесят процентов падающих на нее солнечных лучей. Так что жарко нам не было.

В соответствии с инструкциями мы не должны были пытаться совершить посадку, пока не убедимся, что это безопасно. Мы вышли на орбиту высотой в тысячу шестьсот километров и начали разведку.

Вам, конечно, известно, что Меркурий всегда обращен одной стороной к Солнцу, и потому там нет дней и ночей как на Земле. На одной стороне царит вечная тьма, другая залита сверкающим светом. Однако существует узкая сумеречная зона между двумя полушариями, где температура не столь экстремальна. Мы намеревались сесть где-то в этом районе, если сумеем найти подходящее место.

Мы очень удивились, увидев дневную сторону планеты. Почему-то все всегда представляли Меркурий похожим Луну, то есть покрытым кратерами и горными хребтами. Но оказалось, что на стороне, обращенной к Солнцу, вообще нет гор — лишь несколько низких холмов и огромные изборожденные трещинами равнины. Если подумать, то причина вполне очевидна. Температура под вечными лучами Солнца составляет свыше семисот градусов по Фаренгейту. Этого слишком мало, чтобы расплавить камень, но она может его размягчить, а сила тяжести делает все остальное. За миллионы лет горы, которые могли существовать на дневной стороне Меркурия, постепенно осели подобно куску смолы в жаркий день. Лишь вдоль края ночной стороны где температура намного ниже, есть настоящие горы.

Второй раз мы удивились, обнаружив, что в этом сверкающем аду есть озера. Естественно, не из воды, а из расплавленного металла. Поскольку никому до сих пор не удалось до них добраться, мы не знаем, что это за металлы вероятно, свинец и олово с различными примесями. Фактически — озера припоя! Когда-нибудь эти озера могут оказаться весьма ценными — если мы найдем способ добывать их содержимое.

Как вы можете догадаться, мы вовсе не стремились садиться на дневной стороне. Составив фотографическую карту, мы решили бросить взгляд на ночную сторону.

Единственным способом это сделать было осветить ее специальными ракетами. Мы опустились настолько низко, насколько могли себе позволить, — на высоту полтораста километров — и выстрелили один за другим световые маркеры мощностью в миллиард свечей, одновременно ведя

фотосъемку. Маркеры, естественно, летели рядом с нами с той же скоростью, пока не сгорели.

Это было так странно: сознавать, что освещаешь землю которая никогда не видела Солнца, — землю, которая в течение, возможно, миллионов лет знала лишь свет звезд. Если там существовала какая-то жизнь — что казалось крайне маловероятным, — для нее это наверняка стало настоящим сюрпризом! По крайней мере, это было первое, что

пришло мне в голову, когда я смотрел на пламя, ярко освещающее эту скрытую от всех землю. Потом я подумал, что существа, живущие на ночной стороне, вероятно, должны совершенно слепы, подобно рыбам в глубинах наших океанов. И тем не менее все это были лишь фантазии: ничто не могло выжить в этой вечной тьме, при температуре почти в четыреста градусов ниже точки замерзания. Теперь, конечно, мы знаем намного больше…

Прошла почти неделя, прежде чем мы рискнули совершить посадку. К этому времени была уже составлена подробная карта поверхности планеты. Ночная сторона и большая часть сумеречной зоны закартированы, но есть и множество выглядящих достаточно многообещающе равнин. Наконец мы выбрали большую мелкую чашу на краю дневной стороны.

На Меркурии есть следы атмосферы, но ее недостаточно чтобы воспользоваться крыльями или парашютами. Так что нам пришлось садиться, тормозя двигателями, также как на Луне. Приземление на двигателях всегда вызывает некоторое беспокойство — особенно приземление на новую планету, где невозможно быть уверенным, что то, что выглядит как камень, действительно им является.

Но в нашем случае это действительно оказался камень, а не один из тех предательских пылевых наносов, что встречаются на Луне. Приземление было столь мягким, что мы едва почувствовали его в кабине. Затем двигатели автоматически отключились. Мы были первыми людьми на Меркурии. Вероятно, вообще первыми живыми существами, когда-либо коснувшимися поверхности этой планеты.

Как я уже сказал, мы приземлились на границе дневной стороны. Над горизонтом висел ослепительный диск Солнца. Странно было видеть его почти неподвижным, никогда не всходившим и не заходившим — хотя из-за того, что эксцентриситет орбиты Меркурия очень велик, Солнце все же колеблется туда-сюда, описывая дугу в небе. Тем не менее оно никогда не опускалось за горизонт, и у меня постоянно создавалось впечатление, будто сейчас поздний вечер и скоро наступит ночь. Трудно было осознать, что «ночь» и «день» здесь ничего не значат…

Полагаю, сама возможность исследовать новый мир выглядит весьма увлекательно. Но это еще и чертовски тяжелая работа — и опасная, особенно на планете, подобной Меркурию. Первой нашей задачей было предусмотреть, чтобы корабль не перегрелся, — для этой цели у нас имелись специальные защитные навесы. «Зонтики от солнца», как мы их называли. Они выглядели довольно своеобразно, но вполне справлялись со своим назначением. У нас даже были переносные палатки из тонкого материала, которые защищали нас на открытом пространстве. Они были сделаны из белого нейлона и отражали большую часть солнечных лучей, хотя пропускали достаточно, чтобы обеспечить нам необходимое тепло и свет.

В течение нескольких недель мы занимались разведкой на солнечной стороне, порой удаляясь от корабля на тридцать километров. Может показаться, что это не слишком далеко, — но только не когда ты в скафандре и несешь с собой все свои припасы. Мы собрали сотни образцов минералов и сняли тысячи показаний приборов, отправив результаты по радио на Землю. Добраться до озер, которые мы видели на дневной стороне, нам не удалось — до ближайшего из них было тысяча триста километров, а мы не могли позволить себе тратить ракетное топливо на прыжки по планете. В любом случае отправляться в эту адскую топку с нашим непроверенным снаряжением было слишком опасно.

Командор помолчал, задумчиво глядя в пространство, словно видел за стенами нашей тесной кабины пылающие пустыни далекого мира.

— Да, — наконец продолжил он, — Меркурий бросил нам серьезный вызов. С холодом мы можем справляться достаточно легко, но жара — совсем другое дело. Впрочем, не мне об этом говорить, поскольку попался я именно в лапы холода, а не жары…

И вот уж чего мы никак не ожидали найти на Меркурии, это жизнь, хотя Луна должна была преподать нам урок. Там тоже никто не ожидал найти жизнь. И если бы кто-то спросил меня: «Если допустить, что на Меркурии возможна жизнь, то где ты надеешься ее найти?» — я бы ответил: «В сумеречной зоне, конечно». И в очередной раз бы ошибся.

Хотя подобная идея никого особо не вдохновляла, мы решили, что все же должны хотя бы раз взглянуть на ночную сторону. Для этого нам пришлось переместить корабль примерно на сто пятьдесят километров, и мы сели на невысокой

плоской возвышенности в нескольких километрах от горной гряды. Мы провели тревожные сутки, прежде чем убедились, что находиться там безопасно. Скалистый грунт, на котором стоял корабль, имел температуру минус триста пятьдесят градусов по Фаренгейту, но с ней вполне могли справиться наши обогреватели. Даже без них температура внутри корабля понижалась очень медленно, поскольку вокруг был почти вакуум и наши посеребренные стены отражали большую часть тепла, которое мы теряли за счет излучения. Фактически мы жили внутри большого термоса — к тому же часть тепла вырабатывали наши собственные тела.

Тем не менее мы не могли ничего узнать, просто сидя внутри корабля; нужно было надеть скафандры и выйти наружу. Скафандры, которыми мы пользовались, прошли испытания на Луне во время лунной ночи, которая почти так же холодна, как и на Меркурии. Но ни одно испытание никогда не сравнится с реальными условиями. Вот почему мы вышли втроем — если бы с одним что-то случилось, остальные двое могли доставить его обратно на корабль. По крайней мере, мы на это надеялись.

Я был в первой группе; мы медленно шли в течение примерно получаса, докладывая на корабль по радио обо всем что мы видели. Благодаря Венере вокруг было не столь темно, как можно было бы ожидать. Она сияла среди звезд невероятно ярко, на нее нельзя было смотреть больше нескольких секунд; и только воспользовавшись фильтром можно было разглядеть крошечный диск планеты.

Видны были также Земля и Луна, образовывавшие прекрасную двойную звезду над самым горизонтом. Они тоже давали какое-то количество света, так что мы никогда не оказывались в полной темноте. Но, естественно, ни Венера, ни Земля не давали тепла, которое могло бы согреть этот морозный край.

Мы не могли потерять из виду корабль, поскольку он был самым заметным объектом на километры вокруг, к тому же на его носу был установлен мощный маяк. С некоторым трудом мы откололи несколько образцов камня и забрали их с собой. Как только мы внесли их в шлюз, произошло нечто необычное. Они тут же покрылись инеем, и на них начали образовываться капли жидкости, которые стекали на пол и испарялись. Воздух внутри корабля конденсировался на этих невероятно холодных осколках камня. Нам пришлось ждать полчаса, прежде чем они достаточно нагрелись для того, чтобы их можно было взять в руки.

Убедившись, что наши скафандры выдерживают условия ночной стороны, мы начали предпринимать более дальние вылазки, хотя никогда не удалялись от корабля более чем на несколько часов. До гор мы так и не добрались — они были слишком далеко. Я проводил немало времени разглядывая их в электронный телескоп с корабля — для этого вполне хватало света.

И однажды я заметил какое-то движение. Я настолько изумился, что какое-то время сидел неподвижно возле телескопа, тупо глядя в окуляр. Потом самообладание вернулось ко мне, и я включил камеру.

Вы наверняка видели этот фильм. Конечно, из-за слабого освещения качество получилось не очень хорошее. Но все равно можно увидеть горную стену на фоне оползня или чего-то подобного — а среди камней карабкается что-то большое и белое. Оно показалось мне похожим на призрак и, должен сказать, основательно меня напугало. Потом волнение от сделанного открытия заглушило все остальные чувства, и я полностью сосредоточился на наблюдении за странным существом.

Я не слишком многое успел увидеть, но у меня сложилось общее впечатление, что это было шарообразное тело как минимум с четырьмя ногами. Потом оно исчезло и, хотя я прождал еще полчаса, так больше и не появилось.

Конечно, мы бросили все дела и устроили военный совет. Мне повезло, что я успел снять фильм, иначе все решили бы, что я брежу. Мы пришли к общему мнению, что нужно подобраться к этому существу поближе; единственный вопрос заключался в том, насколько оно опасно.

У нас не было никакого оружия, на корабле имелся только сигнальный пистолет, стрелявший ракетами. По крайней мере, с его помощью можно было напугать любую напавшую на нас тварь. Я взял пистолет, а двое моих товарищей — Боррел, навигатор, и Глинн, радист — вооружились прочными палками. Также у нас были камеры и осветительное оборудование, и мы надеялись сделать хорошие фотографии. Нам показалось, что трое — наиболее оптимальная численность для экспедиции; в меньшем составе идти бессмысленно, а отправляться всей командой — тем более рискованно, учитывая, что тварь могла оказаться по-настоящему опасной.

Расстояние до гор составляло восемь километров, и нам потребовалось около часа, чтобы до них добраться. С корабля наш курс корректировали по радио, а у телескопа сидел наблюдатель, который постоянно осматривал окрестности, чтобы предупредить нас, если существо вдруг появится. Не думаю, что мы ощущали хоть какую-то тревогу, настолько мы были возбуждены. К тому же трудно было понять, какой вред может причинить любое животное тем, кто находится в броне скафандров — по крайней мере, пока цел шлем. Низкая сила тяжести и дополнительная сила, которую она нам придавала, лишь добавляли нам уверенности.

Наконец мы добрались до каменной осыпи — и сделали удивительное открытие. Кто-то здесь собирал камни и разбивал их — вокруг валялись кучи обломков. Трудно было понять, что это означает, — если только существо не искало среди камней себе пищу.

Я собрал несколько образцов для анализа, а Глинн сфотографировал наши находки и доложил о них на корабль. Затем мы начали поиски, держась поближе друг к другу на случай опасности. Каменная осыпь тянулась более чем на полтора километра — казалось, что весь склон горы раскрошился и осыпался вниз. Непонятно было, что могло стать тому причиной в отсутствие атмосферы. Поскольку эрозии быть не могло, мы не могли определить, как давно произошел оползень. Возможно, миллион лет назад — или даже миллиард.

Итак, представьте: мы карабкаемся среди завалов каменных обломков, Земля и Венера — над головой, словно яркие маяки, а на горизонте — внушающие уверенность огни нашего корабля. К тому времени я уже практически не сомневался, что цель наших поисков — некоего рода поедатель камней, хотя бы потому, что на этой пустынной планете, судя по всему, не было никакой другой пищи. Я жалел, что мне не хватает знаний о минералах, чтобы определить, что это за вещество.

Неожиданно в моих наушниках раздался взволнованный возглас Глинна.

«Вон оно! — крикнул он. — У того обрыва!»

Мы остановились, глядя в ту сторону, и я впервые смог как следует разглядеть обитателя Меркурия. Больше всего он напоминал гигантского паука или краба с длинными членистыми ногами. Тело его имело форму шара диаметром около метра, серебристо-белого цвета. Сперва нам показалось, что у него четыре ноги, но позже мы обнаружили что их на самом деле восемь — запасной комплект ног был плотно прижат к телу. Они вступали в дело, когда невероятный холод от камней начинал проникать слишком глубоко сквозь толстый роговой слой, образовывавший его ступни или копыта. Когда у меркурианина замерзали ноги, он переключался на другую пару!

У него имелись также две хватательные конечности, которые в данный момент были заняты поисками чего-то среди камней. Они заканчивались замысловатой формы роговыми клешнями, которые по виду казались довольно опасными. Голова отсутствовала, вместо нее была небольшая шишка наверху шарообразного тела. Позже мы узнали, что у существа были два больших глаза, использовавшихся в тусклом звездном свете ночной стороны, и два маленьких — для путешествий в более ярко освещенную сумеречную зону, когда чувствительные большие глаза были плотно закрыты.

Мы, как зачарованные, наблюдали за существом, которое неуклюже бегало среди скал, то и дело останавливаясь, чтобы схватить камень и раздавить его в порошок мощными клешнями. Потом мелькало нечто похожее на язык, слишком быстро для того, чтобы за ним мог уследить взгляд, и порошок тут же поглощался.

«Что, по-вашему, оно ищет? — спросил Боррел. — Камень, похоже, довольно мягкий. Может, это какая-то разновидность мела?»

«Вряд ли, — ответил я. — Он не того цвета — к тому же мел формируется только на морском дне. На Меркурии же никогда не было свободной воды».

«Попробуем подобраться поближе? — предложил Глинн. — Отсюда мне не сделать хорошего снимка. Тварь, конечно, уродливая, но вряд ли она может причинить нам вред. Вероятно она пробежит еще целый километр, прежде чем нас увидит».

Я покрепче сжал сигнальный пистолет и сказал:

«Ладно, пошли. Но двигайтесь медленно и остановитесь, как только оно нас заметит».

Нас отделяло от существа около тридцати метров, когда оно начало проявлять к нам признаки интереса. Оно развернулось на суставчатых ногах, и я увидел его большие глаза смотревшие на нас в тусклом свете Венеры.

«Может, воспользуемся вспышкой? — спросил Глинн- При таком освещении хорошей фотографии не получится».

Я поколебался, затем кивнул. Существо вздрогнуло когда короткая вспышка осветила окрестности, и я услышал облегченный вздох Глинна.

«В любом случае, один снимок есть. Интересно, удастся ли сфотографировать его вблизи?»

«Нет, — решительно сказал я — Это наверняка его напугает — или разозлит, что еще хуже. Мне не нравится вид его клешней. Попробуем показать, что мы друзья. Оставайся здесь, а я пойду вперед — чтобы оно не подумало, будто мы его окружаем».

Что ж, я до сих пор думаю, что идея была неплоха, Я тогда я ничего не знал о повадках меркуриан. Когда я медленно двинулся навстречу существу, оно замерло, словно, собака над костью, — думаю, по той же самой причине. Оно поднялось во весь свой рост, который составлял почти два с половиной метра, а затем начало раскачиваться вперен и назад, словно воздушный шар на легком ветру.

«Я бы на твоем месте вернулся! — посоветовал Боррел, — Оно явно раздражено. Лучше не рисковать».

«Я и не собираюсь, — ответил я — В скафандре не так-то легко пятиться, но я все же попытаюсь».

Я отступил на несколько метров, когда существо, не двигаясь с места, внезапно взмахнуло одной из своих конечностей и схватило камень. Движение было настолько человеческим, что я тут же понял, что сейчас произойдет, и инстинктивно заслонил стекло шлема рукой. Мгновение спустя что-то со страшной силой ударило в нижнюю часть моего скафандра. Я не почувствовал боли, но весь скафандр завибрировал, словно гонг. На несколько тревожных секунд я затаил дыхание, ожидая смертоносного шипения воздуха Но скафандр выдержал, хотя и появилась глубокая вмятина на левом бедре. В следующий раз мне могло повезти меньше, так что я решил воспользоваться своим «оружием» в качестве отвлекающего маневра.

Яркая белая вспышка медленно поплыла к звездам, заливая окрестности резким светом, затмившим далекую Венеру. А потом произошло нечто, ставшее нам понятным лишь намного позже. Я еще раньше заметил пару утолщений по обеим сторонам тела меркурианина, и вот на наших глазах они раскрылись, словно надкрылья жука. Развернулись два больших черных крыла — крылья в этом безвоздушном мире! Я был настолько ошеломлен, что на мгновение перестал пятиться. Затем ракета в небе погасла, и бархатные крылья снова свернулись и убрались под надкрылья.

Существо не пыталось следовать за мной, и других мы больше не встретили. Как вы можете догадаться, мы были крайне озадачены увиденным, а наши товарищи на корабле не поверили нам, когда мы рассказали им о случившемся. Теперь, когда мы знаем ответ, все, конечно, кажется совсем простым. Как всегда…

То, что мы видели, на самом деле не было настоящими крыльями, хотя они были такими много веков назад, когда на Меркурии существовала атмосфера. Существо, которое я открыл, являлось одним из самых удивительных примеров адаптации, известных в Солнечной системе. Обычное место его обитания — сумеречная зона, но, поскольку минералы, которыми оно питается, там иссякли, ему приходится забираться в поисках пищи далеко на ночную сторону. Все его тело эволюционировало таким образом, чтобы сопротивляться невероятному холоду, — именно потому оно серебристо-белое, так как этот цвет излучает меньше всего тепла. Даже при этом оно не может оставаться на ночной стороне долгое время — время от времени ему приходится возвращаться в сумеречную зону, также как на нашей планете киту приходится подниматься на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха. Вновь увидев Солнце, оно разворачивает черные крылья, которые на самом деле являются поглотителями тепла. Видимо, моя ракета вызвала у него именно такую реакцию — или, возможно, даже малое количество выделенного ею тепла стоило того, чтобы его уловить.

Должно быть, пищи здесь на всех не хватало, если природа пошла на столь радикальные шаги. Меркуриане не были злобными тварями, но им приходилось драться друг с другом за выживание. Поскольку жесткий панцирь был практически неуязвим, они целились в ноги. Покалеченный обитатель ночной стороны обречен, поскольку он не сможет снова добраться до сумеречной зоны, прежде чем иссякнут его запасы тепла. И потому они научились с большой точностью швырять камнями друг другу по ногам. Мой скафандр, вероятно, озадачил существо, которое я встретил, — но оно явно старалось меня покалечить. Как я вскоре обнаружил, это ему более чем удалось.

Мы до сих пор многого не знаем об этих существах несмотря на все усилия, которые прилагаются для их изучения. И у меня на этот счет своя гипотеза. Мне кажется, что точно так же, как некоторые меркуриане приспособились к добыванию пищи в холоде ночной стороны, может существовать и другая разновидность, которая отправляется за добычей на пылающую дневную сторону. Интересно, как они выглядят?

Командор замолчал, и мне показалось, что ему не очень хочется продолжать. Но мы ждали, и он снова заговорил.

— Мы медленно возвращались на корабль, обсуждая увиденное нами существо, когда я вдруг почувствовал, что со мной что-то не так. Мои ноги начали мерзнуть — очень сильно мерзнуть. Тепло уходило из моего скафандра, поглощаемое замерзшими камнями подо мной.

Я сразу же сообразил, что случилось. Удар камня о мой скафандр повредил систему обогрева ног — и ничего нельзя было сделать, пока я снова не окажусь на корабле. А впереди было еще шесть с половиной километров…

Я сообщил остальным о том, что произошло, и мы зашагали так быстро, как только могли. Каждый раз, когда мни ноги касались почвы, я ощущал ужасающий холод, проникавший все глубже. Вскоре все ощущения исчезли, и хотя бы за это я мог быть благодарен холоду. Мои ноги превратились в деревянные обрубки, ничего не чувствовавшие. До корабля оставалось еще три километра, когда я больше не смог их передвигать. Сочленения скафандра замерзли намертво.

Моим товарищам пришлось меня нести, и я на какое-то то время потерял сознание. Я пришел в себя, когда мы еще не добрались до цели, и мне показалось, будто я брежу. Все вокруг меня было залито светом, в небе сверкали яркие разноцветные полосы, над головой плыли огненные волны. Аврора, сияние которой намного ярче на Меркурии, чем на Земле, внезапно решила устроить одно из своих представлений. По иронии судьбы я не мог его достойным образом оценить ибо, хотя все вокруг как будто пылало, сам я замерзал насмерть.

Я не помню, как оказался на корабле; когда снова очнулся, мы уже летели назад на Землю. Но мои ноги так и остались на Меркурии.

Воцарилось долгое молчание. Затем пилот бросил взгляд на хронометр и воскликнул:

— Ах, черт! Я еще десять минут назад должен был проверить курс!

Напряжение разрядилось, командор, судя по всему, закончил свое повествование, и мы начали мысленно возвращаться с Меркурия к реальности. В течение последующих нескольких минут пилот был занят своими приборами. Первые космические навигаторы могли полагаться лишь на звезды, но теперь для определения положения корабля в пространстве существуют всевозможные радиолокационные устройства. Утомительными

астрономическими расчетами приходится заниматься, лишь находясь далеко от дома, вне зоны радиосвязи с земными станциями.

Я наблюдал, как пальцы пилота непринужденно бегают по клавиатуре калькулятора, когда он неожиданно застыл над панелью, затем очень осторожно тронул несколько клавиш и снова повторил расчеты. На табло появился ответ -

и я понял, что случилось нечто непредвиденное. Несколько мгновений пилот смотрел на цифры, словно не в силах поверить. Потом он отстегнул ремни, удерживавшие его в кресле, и быстро переместился к ближайшему иллюминатору.

Я был единственным, кто это заметил; остальные спокойно читали в своих креслах или пытались вздремнуть. Иллюминатор находился всего в двух метрах от меня, и я направился к нему. В космосе виднелся диск Земли — планеты, в сторону которой мы медленно падали.

И тут словно ледяная лапа сжала мою грудь — на мгновение я даже перестал дышать. Я знал, что к этому времени Земля должна уже быть значительно больше, чем когда мы сошли с орбиты госпиталя. Однако, если мои глаза меня не обманывали, она была меньше, чем когда я видел ее в последний раз. Я снова посмотрел на пилота, и выражение его лица подтвердило мои опасения.

Мы улетали в космос.

9

ВЫСТРЕЛ С ЛУНЫ

— Командор Дойл, — сказал пилот неожиданно тонким голосом. — Можно вас на минуту?

Командор пошевелился в своем кресле.

— Черт побери, я почти заснул!

— Прошу прошения, но… в общем, у нас проблема. Мы… мы сошли с орбиты.

— Что?!

Рев командора разбудил остальных. Могучим усилием командор вытолкнул себя из кресла и устремился к панели управления. Последовали быстрые переговоры с несчастным пилотом, затем командор сказал:

— Соедините меня с ближайшей ретрансляционной станцией. Беру управление на себя.

— Что случилось? — шепотом спросил я у Тима Бентона.

— Кажется, я понял, — ответил Тим, — но пока не хочу делать выводы.

Прошло четверть часа, прежде чем кто-либо счел нужным объяснить мне происходящее, — четверть часа лихорадочной деятельности, переговоров по радио и молниеносных расчетов. Затем Норман Пауэлл, которому, как и мне, ничего больше не оставалось, кроме как наблюдать, сжалился надо мной.

— На этом корабле лежит проклятие, — с досадой сказал он — Пилот допустил навигационную ошибку, которая может показаться невозможной. Он должен был уменьшить нашу скорость на одну целую пять сотых километра в секунду, но вместо этого увеличил ее на ту же самую величину.

И потому, вместо того чтобы падать к Земле, мы летим в космос.

Даже мне трудно было представить, что кто-то может совершить столь невероятную ошибку. Позднее я узнал, что она относится к разряду тех вещей — подобно посадке самолета колесами вверх, — которые не столь уж сложно совершить, как может показаться. Находясь на летящем по орбите корабле, невозможно сказать, в каком направлении и с какой скоростью ты движешься. Все делается с помощью приборов и расчетов — и если на каком-то этапе перепутать минус с плюсом, можно запросто направить корабль не в том направлении.

Естественно, для предотвращения подобных ошибок выполняются другие проверки. Но на этот раз то ли что-то не сработало, то ли пилот не стал их проводить. Лишь намного позже мы узнали, что случилось на самом деле. Истинным виновником оказался заклинивший кислородный клапан, а вовсе не незадачливый пилот. Я был единственным, кто потерял тогда сознание, но остальные тоже пострадали от последствий кислородного голодания. Это весьма опасный недуг, поскольку ты даже не отдаешь себе отчета в том, что с тобой что-то не так. Это примерно так же, как, напившись пьяным, ты можешь совершить множество дурацких ошибок, при этом будучи уверенным, что поступаешь абсолютно правильно.

Но сейчас некогда было выяснять причины случившегося. Проблема заключалась в том, что делать дальше.

Дополнительной скорости, приданной кораблю, хватало, чтобы увести нас с орбиты. Иными словами, мы летели столь быстро, что Земля не могла притянуть нас обратно. Мы летели в космос, куда-то за орбиту Луны — точную нашу траекторию мы не могли узнать, не прибегнув к помощи ХАОСа. Командор Дойл передал по радио наши координаты и скорость, и теперь нам оставалось только ждать дальнейших распоряжений.

Ситуация была серьезной, но не безнадежной. У нас еще было достаточно топлива — резерв, предназначенный для полета к Ближней станции. Если бы мы использовали его сейчас мы смогли бы по крайней мере вернуться на орбиту вокруг Земли, но эта новая орбита могла и не проходить рядом с какими-либо космическими станциями. Что бы

ни случилось, нам нужно было где-то достать еще топлива — и чем быстрее, тем лучше. Наш корабль не был рассчитан на долгие полеты, и запас кислорода на нем был ограничен. Нам хватило бы его примерно на сто часов; если за это время помощь до нас не доберется, то дело плохо… Странно, но, хотя сейчас мне впервые угрожала реальная опасность я не ощущал даже половины того страха, который испытал, когда меня сцапал Катберт или когда «метеорит» пробил стену класса. Почему-то теперь все казалось по-настоящему серьезным. У нас было несколько дней передышки — в буквальном смысле! — прежде чем положение стало по-настоящему критическим. И все мы настолько доверяли командору Дойлу, что не сомневались — он вытащит нас из любой передряги.

Хотя в тот момент мы и не могли в полной мере оценить, определенно сказалась ирония судьбы в том, что нам ничто бы не угрожало, если бы мы воспользовались «Утренней звездой», а не решили из чрезмерной осторожности возвращаться на другом корабле.

Нам пришлось ждать почти пятнадцать минут, пока вычислители на Ближней станции рассчитали нашу новую орбиту и сообщили ее нам по радио. Командор Доил проложил курс и все мы склонились над его плечом.

— Мы направляемся к Луне, — сказал он, проводя пальцем вдоль пунктирной линии. — Пересечем ее орбиту примерно через сорок часов, а этого вполне достаточно, чтобы успело подействовать ее гравитационное поле. Если воспользуемся двигателями для торможения, можем выйти на окололунную орбиту.

— Разве это плохая мысль? — спросил кто-то из нас. — По крайней мере, мы не улетим дальше в космос.

Командор задумчиво потер подбородок.

— Не знаю, — сказал он. — Зависит от того, имеются ли на Луне корабли, которые могут прилететь за нами.

— А мы не можем сесть на Луну сами, возле одного из поселений? — спросил Норман.

— Нет, у нас недостаточно топлива для приземления. В любом случае не хватит мощности двигателей — ты должен это знать.

Норман замолчал, и в кабине снова воцарилась тишина, которая начала действовать мне на нервы. Я жалел, что не могу помочь какой-нибудь умной мыслью; впрочем, любое мое предложение оказалось бы скорее всего ничем не лучше предложения Нормана.

— Вопрос в том, — наконец сказал командор, — что приходится учитывать множество факторов. Наша проблема имеет несколько возможных решений. Нам следует найти наиболее экономичное. Если придется вызывать корабль с Луны лишь затем, чтобы он поравнялся с нами и передал несколько тонн топлива, это обойдется нам в целое состояние.

Таков ответ — если решать в лоб.

Я был рад услышать, что существует хоть какой-то ответ. Собственно, только это я и хотел услышать. Об оплате счета пусть заботится кто-нибудь другой.

Неожиданно лицо пилота просветлело. До этого он был мрачнее тучи и не вставил в разговор ни слова.

— Придумал! — сказал он. — Нам следовало подумать об этом раньше! Что, если воспользоваться катапультой в кратере Гиппарх? Она могла бы забросить нам топливо без особых проблем — насколько можно судить по этой диаграмме.

С этого момента разговор стал весьма оживленным и насыщенным техническими деталями, так что я перестал улавливать его суть. Десять минут спустя мрачная атмосфера в кабине начала рассеиваться, и я предположил, что найдено некое удовлетворяющее всех решение. Когда дискуссия завершилась и были проведены все необходимые переговоры по радио, я загнал Тима в угол и пригрозил, что не отстану от него, пока он подробно не расскажет, что происходит.

— Рой, — сказал он, — ты ведь наверняка знаешь про катапульту в Гиппархе?

Это та магнитная штука, которая забрасывает цистерны с топливом на ракеты на окололунной орбите?

— Ну да, это электромагнитная пушка длиной примерно в восемь километров, расположенная в кратере Гиппарха. Такое место было выбрано потому, что оно находится около центра лунного диска и неподалеку расположены заводы по производству топлива. Корабли, ожидающие дозаправки, выходят на орбиту вокруг Луны, и в нужное время в их сторону выстреливают контейнеры с топливом. Кораблю приходится немного маневрировать, чтобы «нацелиться» на контейнер, но это намного дешевле, чем если бы подобную работу выполняли с помощью ракет.

— Что происходит с пустыми цистернами?

— Зависит от скорости. Иногда они падают обратно на Луну — в конце концов, там достаточно места, куда они могут упасть, не причинив никому вреда. Но обычно их скорость превышает ту, с которой они могли бы удержаться на орбите, и они просто улетают в космос. Там еще больше места…

— Понятно — мы пролетаем достаточно близко к Луне чтобы в нашу сторону можно было выстрелить цистерну с топливом.

— Да, сейчас ведутся все необходимые расчеты. Наша орбита пройдет позади Луны, примерно в восьми тысячах километров над ее поверхностью. Они постараются как можно точнее уравнять скорость запущенной цистерны с нашей, а остальное мы должны сделать сами, естественно, истратив часть нашего топлива — но эти затраты окупятся стократно!

— И когда все это произойдет?

— Часов через сорок; сейчас мы ждем точных цифр.

Вероятно, я был единственным, кого радовала подобная перспектива. — теперь я знал, что нахожусь в относительной безопасности. Для остальных это была лишь унылая трата времени впустую — но мне это давало возможном взглянуть на Луну с близкого расстояния. Вряд ли я мог на это надеяться, когда покидал Землю; сейчас же мне казалось, что Ближняя станция осталась уже далеко позади.

С каждым часом Земля становилась все меньше, а Луна все больше. Делать было почти нечего, разве что проверить приборы и периодически связываться по радио с различными космическими станциями и лунной базой. Большую часть времени все спали или играли в карты, но один раз мне представилась возможность поговорить с мамой и папой. Голоса их звучали несколько обеспокоенно, и я понял, что наши имена попали в заголовки новостей. Однако я дал им понять, что у меня все прекрасно и тревожиться вовсе не из-за чего.

Необходимые приготовления были сделаны, и все с нетерпением ждали, когда наш корабль пролетит мимо Луны и можно будет подцепить контейнер с топливом. Хотя я часто наблюдал Луну в телескоп, невооруженным глазом огромные равнины и горы воспринимались совсем по-другому. Луна приблизилась настолько, что отчетливо были видны все крупные кратеры вдоль полосы, отделявшей ночь от дня. Линия восхода только что пересекла центр диска, и в кратере Гиппарх, где готовились к нашему спасению, начинался рассвет. Я попросил разрешения воспользоваться корабельным телескопом и заглянул внутрь огромного кратера.

Казалось, будто я повис в космосе всего в восьмидесяти километрах от поверхности Луны. Гиппарх заполнял все поле зрения — невозможно было охватить его одним взглядом. Лучи Солнца падали на разрушенные стены кратера, отбрасывая чернильные тени длиной в полтора километра. Тут и там высокие пики ловили первые отблески зари, сверкая подобно маякам в окружавшей их темноте.

В тени кратера виднелись и другие огни — огни, расположенные в аккуратном геометрическом порядке. Я смотрел на одно из лунных поселений; темнота скрывала от меня огромные химические заводы, герметичные купола, космопорты и энергостанции, приводившие в действие катапульту. Через несколько часов они станут отчетливо видимыми, когда Солнце поднимется над горами, — но к тому времени мы уже пролетим позади Луны, и ее обращенная к Земле сторона будет от нас скрыта.

А потом я увидел ее — тонкую светящуюся полоску, тянувшуюся по прямой через темную равнину. Я смотрел на прожектора, освещавшие пусковую трассу, расположенные, словно фонари вдоль автострады. В их свете инженеры в скафандрах сейчас настраивали огромные электромагниты и проверяли, свободно ли движется рама по направляющим. Цистерна с топливом ждала в самом начале трассы уже заправленная и готовая к установке на раму. Если бы внизу был день, возможно, я смог бы увидеть запуск. Крошечная точка пробежала по трассе, двигаясь все быстрее и быстрее, по мере того как электричество из генераторов поступало на электромагниты. Цистерна должна бы покинуть катапульту со скоростью свыше восьми тысяч километров в час — слишком быстро для того, чтобы Луна успела притянуть ее обратно. Поскольку цистерна двигалась почти горизонтально, поверхность Луны, искривляясь, должна была уйти из-под нее, и цистерна отправилась бы в космос — чтобы, если все пойдет как надо, встретиться с нами три часа спустя.

Думаю, самый впечатляющий момент наступил, когда корабль прошел позади Луны и я увидел собственными глазами ту ее сторону, которая оставалась скрытой от человеческого взгляда до появления ракет. Да, верно, я видел множество фильмов и фотографий другой стороны Луны и столь же верно, что она почти ничем не отличается от видимой. Однако волнение никуда не девалось. Я подумал обо всех астрономах, которые всю жизнь составляли карты Луны и никогда не видели той ее половины, над которой я сейчас пролетал. Чего только они бы не отдали за возможность, которая сейчас представилась мне — представилась совершенно случайно, без каких- либо усилий с моей стороны!

Я почти забыл о Земле, когда Тим Бентон снова привлек к ней мое внимание. Она быстро опускалась к лунному горизонту; восходящая Луна должна была ее затмить по мере того, как мы летели по большой дуге. Ослепительный зелено-голубой серп — с яркой южной полярной шапкой и

огненным отражением Солнца в Тихом океане — был моим домом, отстоявшим теперь на четыреста тысяч километров. Я смотрел, как Земля опускается за низкие лунные холмы, пока не осталось лишь едва заметное туманное кольцо; потом исчезло и оно. Солнце все так же было с нами — но Земли не стало. До этого мгновения она всегда была с нами на небе, словно часть всего сущего. Теперь остались только Солнце, Луна и звезды.

Контейнер с топливом уже летел нам навстречу. Его запустили час назад и передали нам по радио, что он выходит на заданную орбиту. Гравитационное поле Луны искривляет траекторию, и мы должны были пройти в нескольких сотнях километров от него. Задача заключалась в том, чтобы уравнять скорости, используя наше оставшееся топливо, а поравнявшись с цистерной, перекачать к себе ее содержимое. Потом мы могли повернуть к Земле, а пустой контейнер остался бы плавать в космосе, присоединившись к остальному мусору, кружащему в Солнечной системе.

— Но предположим, — с тревогой сказал я Норману Пауэллу, — что он попадет прямо в нас! В конце концов, все это очень похоже на стрельбу из пушки по цели. А цель — мы.

Норман рассмеялся:

— Когда он поравняется с нами, он будет двигаться очень медленно, и мы заметим его на экране радара еще издалека. Так что опасности столкновения нет. К тому времени, когда он окажется совсем близко, наши скорости сравняются, и, даже если мы столкнемся, удар будет не сильнее, чем при встрече двух снежинок.

Слова его звучали довольно убедительно, хотя мне не очень нравилась мысль о снаряде с Луны, мчащемся к нам сквозь космос…

Мы приняли сигнал с контейнера, когда его еще отделяли от нас полторы тысячи километров, — не с помощью нашего радара, а благодаря маленькому радиомаяку, которым снабжены все подобные снаряды, чтобы их легче было обнаружить. Пока командор Дойл и пилот совершали маневры в космосе, я старался им не мешать. Требовалось действовать очень точно, чтобы поравняться со все еще невидимым «снарядом». У нас было слишком мало топлива, чтобы позволить себе ошибиться, и все облегченно вздохнули, когда рядом с нами повис короткий блестящий цилиндр.

Перекачка топлива заняла всего минут десять, и, когда насосы завершили работу, из-за диска Луны взошла Земля. Это было добрым предзнаменованием — мы снова стали хозяевами положения и снова видели свою родную планету.

Я смотрел на экран радара — поскольку никто больше им не пользовался, — когда включились наши двигатели. Пустой топливный контейнер медленно уплыл назад. На самом деле, конечно, это мы двигались назад, в сторону Земли. Выполнившей свою задачу цистерне предстояло улететь в космос, превратившись в ненужный мусор.

Радиус действия нашего радара составлял около восьмисот километров, и я смотрел, как яркая точка, изображающая топливный контейнер, медленно движется к краю экрана. Это был единственный находившийся рядом с нами объект

создававший эхо. В пространстве, которое обшаривали лучи радара, вероятно, содержалось немалое количество метеоритов, но они были слишком маты, чтобы породить видимый сигнал. Экран был пуст, если не считать случайных искорок, вызванных электрическими помехами. Я представил себе шар диаметром в полторы тысячи километров, в центре которого летели мы. Ничто не могло проникнуть внутрь этого шара, не вызвав тревогу, поднятую невидимыми радиолучами.

Корабль снова лег на курс и уже не мчался в космос. Командор Доил решил не возвращаться прямо на Ближнюю станцию, поскольку наши запасы кислорода подходили к концу. Вместо этого мы должны были пристыковаться к одной из трех ретрансляционных станций, висевших на высоте в тридцать пять тысяч километров над Землей. Там можно было пополнить запасы кислорода, прежде чем продолжить завершающую часть нашего пути.

Я уже собирался выключить экран радара, но вдруг увидел едва заметную искорку, которая исчезла секунду спустя после того, как луч переместился в другой сектор пространства. Я подождал, когда он опишет полный круг, думая, не ошибся ли я. Были ли рядом другие корабли? Вполне возможно, конечно.

Да, не было никакого сомнения — искорка появилась ни на том же месте. Я знал, как управлять сканером, и остановил вращение луча, зафиксировав его на светящейся точке. Она находилась в восьмистах километрах от нас, двигаясь очень медленно по отношению к нашему кораблю. Несколько секунд я задумчиво разглядывал ее, а потом позвал Тима. Скорее всего, ради такого пустяка не стоило беспокоить командора. Однако был шанс, что это по-настоящему крупный метеорит, и проверить правильность наших предположений не мешало. Объект, создававший подобное эхо, наверняка был слишком большим, чтобы забрать его с собой целиком, но от него можно было отколоть кусочки на сувениры — если, конечно, мы поравняемся с ним.

Тим запустил сканер, как только я передал ему управление. Он решил, что я снова поймал выброшенный топливный контейнер, что меня несколько разозлило: сколько можно считать меня новичком в космических путешествиях! Но вскоре он заметил, что объект находится в совсем другой части неба, и весь его скептицизм сразу же пропал.

— Похоже, это космический корабль, — сказал он, — хотя эхо от него не слишком велико. Скоро узнаем: если это корабль, на нем должен быть радиомаяк.

Тим настроил приемник на частоту маяка, но безрезультатно. Несколько кораблей находились на большом расстоянии от нас в других частях неба, но ни один из них не был столь близко.

К нам подошел Норман, заглянул через плечо Тима.

— Если это метеорит, — сказал он, — будем надеяться, что он представляет собой хороший кусок платины или чего-нибудь столь же ценного. Тогда мы сможем всю жизнь не работать.

— Эй! — воскликнул я. — Это я его нашел!

— Не важно. Ты не член экипажа, и тебя вообще не должно быть.

— Не беспокойся, — сказал Тим, — никто еще не находил в метеоритах ничего, кроме железа. Самое большее, на что можно наткнуться, — на кусок никелевого сплава, вероятно, настолько прочного, что ты даже не сумеешь отпилить кусочек в качестве сувенира.

К этому моменту мы уже рассчитали траекторию объекта и обнаружили, что он должен пройти в тридцати километрах от нас. Чтобы приблизиться к нему вплотную, мы должны были изменить нашу скорость примерно на триста километров в час — не слишком много, но это привело бы к лишнему расходу с таким трудом добытого гончими, И командор наверняка бы не разрешил подобное лишь ради удовлетворения нашего любопытства.

— Насколько же он велик, — спросил я, — если создает столь яркое эхо?

— Невозможно сказать, — ответил Тим. — Зависит от того, из чего он состоит и в какую сторону движется. Космический корабль тоже мог бы создавать подобный сигнал, если бы мы видели его с торца.

— Кажется, я его поймал, — внезапно сказал Норман, — И это не метеорит. Взгляните.

Он отодвинулся от корабельного телескопа, и я занял его место, опередив Тима. На фоне едва заметных звезд медленно вращался цилиндрический объект, ярко освещенный

лучами Солнца. Даже с первого взгляда можно было понять, что он имеет искусственное происхождение. Когда объект совершил полный оборот, я увидел, что у него плавные очертания и заостренный нос. Он больше походил на старинный артиллерийский снаряд, чем на современную ракету. Его обтекаемая форма означала, что это не мог быть пустой топливный контейнер, запущенный из Гиппарха, — те были обычными цилиндрами, поскольку обтекаемость на лишенной воздуха Луне не имела никакого смысла.

Когда мы позвали командора Дойла, он долго смотрел в телескоп. Наконец, к моей радости, он заметил:

— Что бы это ни было, лучше взглянуть на него поближе и доложить на станцию. Немного топлива мы можем потратить.

Мы скорректировали курс, и наш корабль начал медленно разворачиваться. На несколько секунд включились двигатели, а потом, после проверки траектории, еще раз. Мы подошли к таинственному объекту на полтора километра и начали маневрировать с помощью рулевых двигателей. Во время этих маневров пользоваться телескопом было невозможно, так что, когда я в очередной раз увидел свою находку, она оказалась уже всего лишь в сотне метров от нас.

Это действительно был искусственный объект, нечто вроде ракеты. Что он делал в окрестностях Луны, можно было только гадать, и на эту тему уже были выдвинуты несколько гипотез. Поскольку длина его составляла всего три метра, это мог быть один из автоматических разведывательных зондов, запущенных на заре космических полетов. Командору Дойлу такое предположение казалось маловероятным — насколько он знал, все зонды тщательно учитывались. Кроме того на объекте, похоже, не было никакого радиотелевизионного оборудования, имевшегося на подобных зондах.

Он был выкрашен в ярко-красный цвет — что показалось мне странным. На боку виднелась какая-то надпись — судя по всему, по-английски, хотя я не мог различить слова с такого расстояния. Пока ракета медленно вращалась, на ее обшивке появилось черное изображение на белом фоне, но оно скрылось из виду, прежде чем я успел понять, что это такое. Я подождал, когда оно появится снова; к этому времени ракета подплыла намного ближе и находилась всего в пятнадцати метрах от нас.

— Не нравится мне эта штука, — вполголоса пробормотал Тим Бентон. — Хотя бы ее цвет: красный означает опасность.

— Не ворчи, как старуха, — усмехнулся Норман. — Если бы это была бомба или нечто подобное, вряд ли те, кто ее запустил в космос, стали бы открыто это демонстрировать.

И тут снова появилось изображение, которое я уже успел заметить раньше. Даже на первый взгляд оно выглядело неприятно знакомым. Теперь же сомнений не оставалось.

На боку медленно приближающейся ракеты был нарисован символ смерти — череп и скрещенные кости.

10

РАДИОСПУТНИК

Командор Доил тоже заметил это грозное предупреждение двигатели нашего корабля на мгновение взревели, красный снаряд медленно проплыл мимо и снова начал удаляться в космос. Пока он находился совсем близко, я сумел прочитать слова, нанесенные краской под черепом с костями, — и все понял. Там было написано:

ВНИМАНИЕ!

РАДИОАКТИВНЫЕ ОТХОДЫ!

КОМИССИЯ ПО АТОМНОЙ ЭНЕРГЕТИКЕ

— Жаль, что у нас на борту нет счетчика Гейгера, — задумчиво сказал командор. — Впрочем, судя по всему этот контейнер запущен в космос очень давно и опасность облучения наверняка снизилась во много раз, и не думаю, что мы могли получить большую дозу. Но все равно следует провериться, когда вернемся на базу.

— Сколько же времени, по-вашему, он летает в космосе, сэр? — спросил Норман.

— Дайте подумать. Насколько я помню, от радиоактиных отходов начали избавляться таким образом в тысяча девятьсот семидесятые годы. Но это продолжалось недолго — космические корпорации вскоре положили конец подобной практике. Сейчас, конечно, мы умеем уничтожать отходы атомных реакторов, но в те времена существовало немало радиоизотопов, с которыми никто не знал, что делать. Довольно радикальный способ от них избавиться — и к тому же весьма недальновидное решение!

— Я слышал про такие контейнеры, — сказал Тим, — но думал, что их все собрали и захоронили где-то на Луне.

— Про этот, как видите, забыли. Но когда мы о нем доложим, его ждет та же судьба. Молодец, Малкольм! Благодаря тебе в космосе станет чуточку безопаснее!

Я был рад похвале, хотя все еще немного тревожился, не получили ли мы опасную дозу радиации от распадающихся изотопов в космическом гробу. К счастью, мои страхи оказались беспочвенными — мы отдалились от контейнера слишком быстро, для того чтобы он успел причинить нам хоть какой-то вред.

Уже много позднее мы узнали историю этого заблудившегося снаряда. Комиссия по атомной энергетике до сих пор несколько стыдится данного эпизода в своей истории, и прошло некоторое время, прежде чем она признала факт запуска в 1981 году контейнера с отходами, который должен

был упасть на Луну, но этого так и не произошло. Астрономы потратили немало усилий, чтобы выяснить, как он оказался на орбите, где мы его нашли, — история достаточно запутанная, включающая в себя гравитационные поля Земли, Солнца и Луны.

Наше отклонение от курса заняло не слишком много времени, и мы лишь на несколько минут отставали от графика, когда вышли на орбиту Второй ретрансляционной станции — той, что висит над тридцатым градусом восточной долготы, в середине Африки. Я уже привык к виду необычных объектов в космосе, так что, впервые увидев станции, нисколько не удивился. Она представляла собой плоскую прямоугольную решетку, обращенную одной стороной к Земле. Решетку покрывали сотни маленьких вогнутых отражателей — фокусирующие системы, направлявшие радиосигналы на планету внизу или принимавшие их с нее.

Мы осторожно приблизились к станции с задней стороны. Пилот, чей корабль пролетел бы перед ней, вряд ли снискал бы популярность, поскольку мог временно нарушить работу тысяч схем, перекрыв радиосигнал. Через ретрансляционные станции работали все службы дальней связи на планете, а также большая часть радио- и телевизионных сетей. Присмотревшись внимательнее, я увидел еще два комплекта радиоотражательных систем, направленных не на Землю, а в две стороны от нее под углом в шестьдесят градусов. С их помощью шел обмен радиосигналами с двумя другими станциями, так что все три образовывали большой треугольник, медленно поворачивавшийся вместе с вращающейся Землей.

На ретрансляционной станции мы провели двенадцать часов, пока наш корабль проходил техосмотр и пополнял запасы кислорода. Пилота я с тех пор больше не видел, хотя позже слышал, что вину с него частично сняли. Когда мы продолжили полет, на корабле был уже новый капитан, не проявлявший никакого желания рассказывать о судьбе своего коллеги. Похоже, космические пилоты образуют замкнутый клуб избранных; они никогда не позволяют себе обсуждать ошибки друг друга — по крайней мере, с теми, кто не принадлежит к их кругу. Полагаю, вряд ли стоит их в том винить, поскольку работа у них — одна из самых ответственных.

Условия жизни на ретрансляционной станции примерно такие же, как и на Ближней, так что не стану тратить время на их описание. К тому же мы пробыли там слишком недолго, чтобы успеть многое увидеть, и все тамошние службы были слишком заняты, чтобы устраивать нам экскурсию. Однако телевизионщики все же попросили нас появиться перед камерами и рассказать о наших приключениях после того, как мы покинули госпиталь. Интервью мы давали в импровизированной студии, столь маленькой, что все там не помещались и приходилось проскальзывать внутрь по одному, когда подавался сигнал. Казалось странным здесь не удалось найти помещение получше. С другой стороны, «прямой эфир» в самом сердце всемирной телевизионной сети, с ретрансляционной станции, действительно является крайне редким событием.

Нам также удалось заглянуть в главную аппаратную, хотя, боюсь, увиденное мало что для нас прояснило. Вдоль стен тянулись ряды циферблатов и разноцветных лампочек и повсюду сидели люди, смотревшие на экраны и поворачивавшие ручки. В громкоговорителях слышалась тихая речь на разных языках; переходя от одною оператора к другому мы видели футбольные матчи, струнные квартеты, воздушные гонки, хоккейные состязания, художественные выставки, кукольные спектакли, оперу — срез всемирной индустрии развлечений. И все это зависело от трех небольших металлических решеток, висевших в небе на высоте в тридцать пять тысяч километров.

Деятельность ретрансляционной станции отнюдь не была связана только с Землей. Через нее проходили межпланетные каналы связи — если Марс хотел вызвать Венеру, порой было удобнее направлять сообщения через земные ретрансляторы. Мы послушали некоторые из этих сообщений — почти все они передавались высокоскоростным телеграфом и потому ничего для нас не значили. Поскольку радиоволнам требовалось несколько минут, чтобы преодолеть пространство даже между ближайшими планетами,

невозможно было вести беседу с кем-то, находящимся на другой планете (кроме Луны — но даже тут приходилось мириться с раздражающей задержкой почти в три секунды, прежде чем можно было получить ответ). Единственным, что передавалось по марсианскому каналу на Землю, была речь радиокомментатора, рассказывавшего о местной политике и последнем урожае. Все это звучало довольно занудно.

Хотя я пробыл на ретрансляционной станции совсем недолго, одна вещь произвела на меня неизгладимое впечатление. Во всех прочих местах, где я побывал, можно было посмотреть «вниз» на Землю и увидеть на ней континенты, сменяющие друг друга по мере вращения планеты вокруг оси. Но здесь ничего не менялось. Земля всегда была повернута к станции одной и той же стороной. Да, на планете сменялись день и ночь — но с каждым закатом и рассветом станция оставалась на том же самом месте, навечно повиснув над территорией Уганды, в трехстах километрах от озера Виктория. Из-за этого трудно было поверить, что станция вообще движется — хотя на самом деле она огибала Землю со скоростью десять тысяч километров в час. Но поскольку на один виток требовались в точности одни сутки, она постоянно оставалась над Африкой — также как и остальные две станции, висевшие над противоположными берегами Тихого океана.

То была лишь одна из причин, по которой вся атмосфера на ретрансляционной станции казалась совсем иной, нежели на Ближней. Работавшие здесь люди получали информацию обо всем, что происходило на Земле, — часто еще до того, как ее получала сама Земля. К тому же они находились на передовом рубеже открытого космоса, поскольку между ними и орбитой Луны не было больше ничего. Я лишь жалел, что не могу остаться здесь подольше.

Да, увы, мои каникулы в космосе подходили к концу. Я, правда, опоздал на корабль, который должен был доставить меня домой, но это мало что меняло — меня предполагали отправить на Жилую станцию и посадить на рейсовый челнок, так что я должен был вернуться на Землю вместе с пассажирами, прилетевшими с Марса или Венеры

Обратный путь на Ближнюю станцию не был богат событиями и оказался довольно скучным. Мы даже не сумели убедить командора Дойла еще о чем-нибудь рассказать, и, думаю, ему самому было немного стыдно, что он так разговорился в начале обратного полета с Космического госпиталя. К тому же на этот раз он решил не рисковать с пилотом…

Когда перед нами появился знакомый хаос Ближней станции, мне все там показалось почти родным. Почти ничего не изменилось — некоторые корабли исчезли, а другие заняли их места, только и всего. В шлюзе нас ждали остальные стажеры — неформальный комитет по встрече. Они радостно приветствовали командора, когда он ступил на борт станции, — хотя впоследствии я слышал множество добродушных шуток насчет наших приключений. В частности, тот факт, что «Утренняя звезда» все еще оставалась при госпитале, вызвал всеобщее сожаление, и нам так и не удалось заставить командора Дойла взять вину за это на себя.

Большую часть моего последнего дня на станции я провел, собирая автографы и сувениры. Неожиданно лучшим напоминанием о моем пребывании здесь стала сделанная из пластика превосходная модель станции, которую подарили мне ребята. Я так обрадовался, что не знал, как их отблагодарить, — но, думаю, они прекрасно понимали мни чувства.

Наконец все было упаковано, и я не превысил лимит веса. Осталось попрощаться лишь еще с одним человеком. Командор Дойл сидел за своим столом точно так же, как и в тот раз, когда я увидел его впервые. Но на этот раз вид его уже не внушал ужас, поскольку я хорошо его узнал и восхищался им. Я надеялся, что не стал никому особой обузой и попытался об этом сказать. Командор улыбнулся: — Могло быть и хуже. В целом ты никому особо не мешал — хотя и умудрился оказаться в некоторых, скажем так неожиданных местах. Я вот думаю, не следует ли предъявить «Всемирным авиалиниям» счет за лишнее топливо, которое нам пришлось из-за тебя потратить? Сумма получается внушительная.

Я почел за лучшее промолчать, и в конце концов он продолжил, переложив несколько бумаг на столе.

— Полагаю, ты понимаешь, Рой, что немало молодых людей стремятся сюда попасть, но немногим это удается — слишком высоки требования. Я наблюдал за тобой последние несколько недель и заметил, как ты набираешь форму. Через пару лет ты станешь достаточно взрослым. Если захочешь работать у нас, я буду рад дать тебе рекомендацию.

— О… спасибо, сэр!

— Конечно, тебе многому придется учиться. Ты видел в основном развлечения, а не тяжкий труд. И тебе не приходилось сидеть здесь месяцами, ожидая отпуска и с горечью размышляя о том, зачем ты улетел с Земли.

Сказать мне на это было нечего — данная проблема наверняка была куда более болезненной для командора, чем для любого другого на станции.

Оттолкнувшись от кресла левой рукой, он протянул мне правую. Когда мы пожимали друг другу руки, я снова вспомнил нашу первую встречу. Как давно, казалось, это было! И вдруг я понял, что, хотя я и видел командора Дойла каждый день, я почти забыл, что у него нет ног, — настолько приспособился он к своему окружению. Это был наглядный урок, на что способны сила воли и решимость.

Возле шлюза меня ждал сюрприз. Хотя я особо об этом и не задумывался, я предполагал, что на Жилую станцию где я должен буду сесть на корабль до Земли, меня доставит одна из обычных ракет-челноков. Вместо нее меня ожидал «Космический жаворонок», причальные тросы которого плавно покачивались в космосе. Я представил себе, что подумают наши привилегированные соседи, когда к их порогу причалит этот странный объект, и решил, что все, вероятно, было специально подстроено, чтобы им досадить.

Тим Бентон и Ронни Джордан помогли мне протащить мой багаж через шлюз. С сомнением посмотрев на количество свертков, которые были у меня с собой, они мрачно спросили, знаю ли я, сколько стоит межпланетная перевозка грузов. К счастью, рейс в сторону Земли намного дешевле, и, несмотря на несколько неприятных моментов удалось провезти все.

Огромный вращающийся барабан Жилой станции медленно увеличивался в размерах, а неуклюжая конструкция из куполов и герметичных коридоров, столь долго бывшая моим домом, уменьшалась позади нашего корабля. Тим осторожно подвел «Жаворонка» к оси станции. Я не видел в точности, что произошло после, но навстречу выдвинулись большие суставчатые лапы и медленно потащили нас к себе, пока шлюзы не состыковались.

— Что ж, всего хорошего, — сказал Ронни. — Полагаю, еще увидимся.

— Надеюсь, — ответил я, раздумывая, стоит ли упоминать о предложении командора Дойла. — Заходи в гости когда будешь на Земле.

— Спасибо, постараюсь. Удачного возвращения.

Я пожал им обоим руки, не в силах скрыть грусти. Затем люк открылся, и я вошел внутрь летающею отеля, который столько дней находился со мной по соседству, но в котором я ни разу до этого не бывал.

Шлюз заканчивался широким круглым коридором, где меня ждал стюард в униформе. Его появление сразу же задало тон дальнейшему — после того, как мне долгое время приходилось все делать самому, я чувствовал себя довольно глупо, подавая ему свой багаж. И не привык я к тому, что ко мне обращаются «сэр»…

Я с интересом наблюдал за стюардом, который поместил мои вещи у стены коридора и велел мне занять место рядом. Затем я ощутил легкую вибрацию и вспомнил центрифугу, на которой побывал в Космическом госпитале. Тоже происходило и здесь — коридор начал вращаться, и центробежная сила вновь вернула мне вес. Лишь когда скорость его вращения сравняется со скоростью вращения станции, я смогу пройти внутрь остальной ее части.

Наконец раздался звонок, и я понял, что наши скорости сравнялись. Сила, прижимавшая меня к искривленной стене, была невелика, но по мере нашего удаления от центра станции она должна была увеличиваться, пока на самом ее ободе не станет равна земной силе тяжести. Но я не слишком спешил вновь ее испытать после стольких дней пребывания в состоянии полной невесомости.

Коридор заканчивался дверью, которая, к моему удивлению, вела в кабину лифта. После короткого спуска дверь снова открылась, и я оказался в большом холле. Я с трудом мог поверить, что я не на Земле, — это вполне мог быть холл любого роскошного отеля. Постояльцы толпились возле регистрационной стойки, о чем-то спрашивая или на что-то жалуясь, туда-сюда сновали служащие в униформе, и время от времени кого-то вызывали через громкоговоритель. Лишь длинные плавные прыжки, которыми перемещались люди, говорили о том, это не Земля. А над стойкой висела большая табличка:

УРОВЕНЬ ГРАВИТАЦИИ = 1/3 ЗЕМНОЙ

Что, как я понял, было самым подходящим для возвращающихся марсианских колонистов — вероятно, все, кто стоял вокруг меня, прибыли с Красной планеты или готовились туда отправиться.

Меня зарегистрировали и предоставили мне крошечную комнатку, в которой едва помещались койка, стул и умывальник. Мне было так странно вновь увидеть свободно текущую воду, что первым делом я открыл кран и некоторое время смотрел на лужицу жидкости, собиравшуюся на дне раковины. Потом я сообразил, что здесь наверняка должны быть и ванные комнаты, и с радостным возгласом отправился на их поиски. Я уже устал от необходимости принимать душ и решать связанные с этим проблемы.

Так я провел большую часть моего первого вечери на Жилой станции. Меня окружали путешественники, вернувшиеся с далеких планет и готовые рассказать истории о своих необыкновенных приключениях. Но все это могло

подождать и до завтра. Пока же я был намерен насладиться одной из возможностей, которые предоставляла гравитация, — лежать в толще воды, которая не пыталась превратиться в гигантскую плавающую каплю…

11

ЗВЕЗДНЫЙ ОТЕЛЬ

Был поздний «вечер», когда я прибыл на Жилую станцию. Время здесь измерялось теми же циклами дня и ночи что и на Земле. Каждые двадцать четыре часа огни гасли, наступала тишина и постояльцы отправлялись в постель. За стенами станции могло сиять Солнце или оно могло быть скрыто Землей, — но это не имело значения здесь, в мире широких изгибающихся коридоров, толстых ковров, мягкого света и тихо шепчущих голосов. Мы жили по собственному времени, и никто не обращал внимания на Солнце. В первую ночь без невесомости я спал плохо, хотя вес мой был втрое меньше того, к которому я привык за всю жизнь. Мне было тяжело дышать и снились неприятные сны. Мне постоянно казалось, будто я взбираюсь по крутому склону с тяжелым грузом на спине. Ноги мои болели, легкие разрывались, но, сколько я ни старался, мне не удавалось достичь вершины… Наконец я все же сумел задремать и ничего больше не помнил, пока меня не разбудил стюард, принесший завтрак, который он поставил на небольшой поднос, закрепленный рядом с койкой. Мне не терпелось увидеть станцию, но я не спешил — для меня это был новый опыт, которым я хотел насладиться сполна. Завтрак в постели — довольно редкое событие, а уж на космической станции это действительно нечто!

Одевшись, я начал исследовать мое новое место обитания. Мне пришлось привыкать, что все полы здесь имели изогнутую форму. (Естественно, мне также пришлось вспомнить, что здесь вообще существует такое понятие, как «пол», после столь долгого пребывания в условиях, где не было

ни «верха», ни «низа».) Да, теперь я жил внутри гигантского цилиндра, медленно поворачивавшегося вокруг своей оси. Центробежная сила — та же, что поддерживала станцию в небе, снова действовала, прижимая меня к стенке вращающегося барабана. Если идти прямо вперед, можно было обойти станцию по окружности и вернуться в то же самое место, откуда вышел. В любой момент направление «вверх» указывало на центральную ось цилиндра — вследствие чего человек, стоявший несколькими метрами дальше по кривой, казался наклоненным в твою сторону. Однако для него самого все выглядело совершенно нормально, и стоявшим наклонно ему казался именно ты! Сперва это несколько сбивало с толку, но вскоре я привык, к тому же проектировщики станции прибегли к некоторым хитрым трюкам, чтобы скрыть происходящее, а в небольших помещениях кривизна пола была почти незаметной.

Станция состояла не просто из одного цилиндра, но из трех, находившихся один внутри другого. По мере удаления от центра ощущение веса возрастало. Во внутреннем цилиндре как раз и поддерживался уровень с гравитацией в одну треть земной, а поскольку он был ближе всего к распологавшимся на оси станции шлюзам, в основном он предназначался для приема пассажиров и их багажа. Говорили, что, если достаточно долго сидеть напротив регистрационной стойки, можно увидеть всех важных персон с четырех планет…

Центральный цилиндр был окружен более просторным уровнем с гравитацией в две трети земной. С одного уровня на другой можно было перемешаться с помощью лифта или по замысловато искривленным лестницам. Спускаясь по одной из них, я испытал весьма странные ощущении сперва потребовалось некоторое усилие воли, поскольку я еще не привык даже к одной трети моего земного веса. Пока я медленно шагал по ступеням, крепко держась за поручень мне казалось, будто я постепенно становлюсь все тяжелее. Когда я достиг пола, движения мои были столь медленными и неповоротливыми, что у меня возникло чувство, будто все на меня смотрят. Однако вскоре я привык к подобным ощущениям — я должен был к ним привыкнуть, если собирался вернуться на Землю!

Большинство пассажиров располагались на уровне с гравитацией две трети. Почти все они летели на Землю с Марса, и, хотя в течение последних недель полета они испытывали обычную земную силу тяжести — благодаря вращению их лайнера, — им явно это не слишком нравилось. Они ходили очень осторожно и постоянно находили предлог, чтобы подняться на верхний уровень, где гравитация была такой же, на Марсе.

Прежде я никогда не встречал марсианских колонистов и один их вид привел меня в восхищение. В их одежде, акценте, вообще во всем чувствовалось нечто чужое, хотя часто трудно было сказать, в чем именно это выражалось. Казалось, все они знают друг друга по именам; возможно, после долгого полета это и неудивительно, но позже я узнал, что и на Марсе дело обстоит точно так же. Поселения до сих пор невелики, поэтому все знакомы друг с другом. Им еще предстояло узнать, что на Земле все совсем иначе…

Я чувствовал себя одиноко среди этих чужаков, и прошло некоторое время, прежде чем я кое с кем из них познакомился. На уровне «две трети» были магазинчики, где продавались туалетные принадлежности и сувениры, и я как раз изучал ассортимент одного из них, когда вошли трое юных колонистов. Самым старшим был мальчик примерно моего возраста, а с ним — две девочки, явно его сестры.

— Привет, — сказал он. — Тебя ведь не было на корабле?

— Нет, — ответил я. — Я только что прилетел с другой половины станции.

— Как тебя зовут?

Столь прямой вопрос на Земле мог показаться грубым или по крайней мере невежливым, но я уже знал, что колонисты просты и непосредственны в общении и никогда не тратят слов зря. Я решил вести себя так же.

— Рой Малкольм. А вас?

— О! — сказала одна из девочек. — Мы читали про тебя в корабельной газете. Ты летал вокруг Луны, и все такое прочее.

Я был польщен, узнав, что они слышали обо мне, но лишь пожал плечами, словно это не имело никакого значения. В любом случае, я предпочел не хвастаться, поскольку они проделали намного более долгий путь, чем я.

— Я Джон Мур, — представился мальчик, — а это мои сестры, Руби и Мэй. Мы первый раз летим на Землю.

— То есть, вы родились на Марсе?

— Верно. Мы летим домой поступать в колледж.

Странно было слышать фразу «летим домой» от того, кто ни разу не был на Земле. Я чуть не спросил: «Выходит, на Марсе нельзя получить хорошее образование?» — но вовремя сдержался. Колонисты весьма болезненно относились к критике в адрес их планеты, даже непреднамеренной. Они также терпеть не могли слова «колонист», и при общении с ними следовало его избегать. Но их точно также нельзя было называть и «марсианами» — это название было сохранено за коренными обитателями планеты.

— Мы ищем какие-нибудь сувениры, чтобы привезти домой, — сказала Руби. — Как тебе эта пластиковая звездная карта?

— Мне больше всего нравится этот метеорит, — сказал я. — Но он очень дорого стоит.

— Сколько у тебя денег? — спросил Джон.

Я вывернул карманы и быстро посчитал. К моему удивлению, Джон тут же предложил:

— Могу одолжить тебе остальное. Отдашь, когда прилетим на Землю.

Это был первый случай, когда я столкнулся с искренней щедростью, на Марсе считавшейся вполне естественной. Я не мог принять предложение, но не хотел и обидеть Джона. К счастью, у меня нашлось хорошее оправдание.

— Очень любезно с твоей стороны. — сказал я, — но я только что вспомнил, что полностью израсходовал лимит веса багажа. Так что домой я больше ничего привезти не могу.

Я с тревогой ждал, не предложит ли мне кто-то из Муров временно воспользоваться местом в грузовом отсеке, но они, видимо, тоже полностью израсходовав свой лимит.

После посещения магазина с сувенирами они повели меня познакомиться с мистером и миссис Мур. Мы нашли их в главной комнате отдыха, где родители ребят с интересом просматривали газеты с Земли. Едва увидев меня, мисисс Мур воскликнула: «Что случилось с твоей одеждой?» — и только тогда я заметил, что после нескольких недель, проведенных на Ближней станции, мой костюм выглядит не лучшим образом. Прежде чем я сообразил, что происходит, меня затолкали в ярко окрашенный костюм Джона. Он мне вполне подошел, но покрой был весьма своеобразным — по крайней мере, по земным меркам, хотя здесь это наверняка не бросалось в глаза.

Нам столь о многом хотелось поговорить, что время, пока мы ожидали прибытия челнока, пролетело невероятно быстро. Жизнь на Марсе была для меня столь же в новинку, как и жизнь на Земле для Муров. Джон продемонстрировал прекрасную коллекцию фотографий, показывавших жизнь в огромных герметичных куполах-городах и вне их, в разноцветных пустынях. Он немало путешествовал и сделал множество отличных снимков, изображавших марсианские пейзажи и жизнь. Они были так хороши, что я предложил ему продать их в иллюстрированные журналы — на что он слегка обиженно ответил: «Уже».

Самое большое впечатление произвела на меня фотография с видом на одну из больших, покрытых растительностью зон. «Это, — сказал мне Джон, — Большой Сырт».

Она была сделана с высоты, со склона в широкую долину. Миллионы лет назад там простирались недолговечные марсианские моря, и среди камней до сих пор находят кости странных морских существ. Теперь на планету возвращается жизнь — в долине огромные машины вскапывают кирпично-красную почву, открывая дорогу колонистам с Земли. На фотографии виднелись акры так называемых воздухорослей, посаженных ровными рядами. По мере роста это странное растение разлагает находящиеся в почве минералы и вырабатывает свободный кислород, так что однажды должен настать день, когда люди смогут жить на планете без дыхательных масок.

На переднем плане стоял мистер Мур, а по обе стороны от него маленькие марсиане, державшиеся за его пальцы крошечными, похожими на клешни ручками и смотревшие в камеру огромными бледными глазами. Во всей сцене было нечто трогательное — казалось, она показывает дружеский контакт двух рас так, как не могло его показать ничто другое.

— Послушай, — неожиданно воскликнул я, — ведь твой отец без кислородной маски!

Джон рассмеялся:

— Мне было интересно, заметишь ты или нет. Пройдет еще немало времени, прежде чем атмосфера достаточно насытится кислородом для того, чтобы им можно было дышать, но некоторые из нас могут несколько минут обходиться без маски — если не слишком расходуют при этом силы.

— Как вы ладите с марсианами? — спросил я. — Как по-вашему, у них раньше была своя цивилизация?

— Не знаю, — ответил Джон. — Ходят слухи о руинах городов в пустыне, но каждый раз оказывается, что это фальшивка или розыгрыш. Нет никаких доказательств, что марсиане когда-либо жили иначе, чем сейчас. Они не слишком дружелюбны, если не считать юных особей, — но никогда никому не причиняли вреда. Взрослые просто не обращают на тебя внимания, если только ты не окажешься у них на пути, и почти не проявляют любопытства.

— Где-то я читал, — сказал я, — что поведением они скорее напоминают разумных лошадей, чем каких-нибудь других земных животных.

— Не знаю, — ответил Джон. — Никогда не видел лошадь.

От неожиданности я даже подпрыгнул. Только потом я сообразил, что вряд ли Джон вообще видел многих животных. На Земле его ждало еще немало сюрпризов.

— Что ты собираешься делать, когда прилетишь на Землю? — спросил я. — Кроме учебы в колледже?

— Сначала мы будем просто путешествовать и смотреть. Я видел много фильмов, так что вполне представляю, какова жизнь на Земле.

Я с трудом сдержал улыбку. Хотя мне и довелось жить в нескольких странах, я не считал, что хорошо знаю Землю, и мне было интересно, осознают ли по-настоящему Муры, насколько велика наша планета. Их оценка наверняка сильно отличалась от моей. Марс — небольшая планета, и жизнь на нем возможна лишь на ограниченной территории. Если собрать вместе всю покрытую растительностью площадь, она вряд ли окажется больше средних размеров страны на Земле. И естественно, территория, которую занимали герметичные купола нескольких городов, была еще меньше.

Я решил выяснить, насколько в самом деле хорошо мои новые друзья знают Землю.

— Наверняка, — сказал я, — есть места, где вам особенно хотелось бы побывать?

— О да! — ответила Руби. — Я хочу увидеть леса. У нас на Марсе нет ничего похожего на ваши огромные деревья. Наверное, это так чудесно — гулять под их ветвями и смотреть на летающих вокруг птиц!

— Птиц у нас тоже нет, — с некоторым сожалением добавила Мэй. — Воздух для них слишком разреженный.

— Я хочу увидеть океан, — сказал Джон. — Я бы хотел поплавать под парусом и половить рыбу. Это правда, что можно так далеко уйти в море, что не будет виден берег?

— Конечно, — ответил я.

Руби слегка вздрогнула.

— Вся эта вода! Она меня пугает. Мне будет страшно заблудиться — и еще я читала, что, когда ты плывешь на корабле, тебе можешь стать очень плохо.

— О, — легкомысленно ответил я, — к этому быстро привыкаешь. Конечно, корабли сейчас используются только для развлечений. А вот несколько столетий назад большая часть мировой торговли велась по морю, пока не появился воздушный транспорт. Впрочем, на прибрежных курортах легко нанять лодку и даже людей, которые будут ею управлять.

— Но это в самом деле не опасно? — настаивала Руби. — Я читала, что в ваших морях полно жутких чудовищ, которые могут всплыть и проглотить тебя.

На этот раз я уже не мог сдержать улыбку.

— Не беспокойся, — ответил я. — В наше время такого не случается.

— Как насчет зверей на суше? — спросила Мэй. — Некоторые из них ведь довольно большие? Я читала про тигров и львов и знаю, что они опасны. Я боюсь, как бы не встретить одного из них.

Что ж, подумал я, похоже, я знаю чуть больше о Марсе, чем вы о Земле! Я уже собирался объяснить, что тигры-людоеды в наших городах обычно не встречаются, когда вдруг заметил, как Руби улыбается Джону, и понял, что они все это время надо мной насмехались.

После этого мы все вместе пошли обедать в большую столовую, где я почувствовал себя неуютно. Хуже того, я забыл, что здесь есть вес, и пролил стакан воды на пол. Однако все так добродушно рассмеялись, что я не очень расстроился — единственным, кому это добавило проблем, оказался стюард, которому пришлось вытирать лужу на полу.

Почти все недолгое время на Жилой станции я провел вместе с Мурами. И именно здесь, к своему удивлению, я наконец увидел то, чего не видел во время своих путешествий. Хотя я побывал на нескольких космических станциях, мне не приходилось наблюдать, как они строятся. Теперь же я получил такую возможность, и даже не потребовалось надевать скафандр. Жилая станция расширялась, и из окон в конце уровня «две трети» можно было лицезреть весь этот захватывающий процесс. И тут уже я мог кое-что объяснить моим новым друзьям — хотя и не стал говорить, что всего две недели назад подобное зрелище мне самиму казалось столь же странным.

Тот факт, что мы совершали полный оборот каждые десять секунд, сперва здорово сбивал с толку, и девочки слегка позеленели, увидев вращающееся за окнами звездное небо. Однако благодаря полному отсутствию вибрации легко было внушить себе, что мы неподвижны, а перемещаются на самом деле звезды.

Строящаяся часть станции пока что представляла собой лишь множество балок, частично закрытых металлическими листами. Она не вращалась, поскольку это крайне усложнило бы строительство. В данный момент она парила примерно в километре от нас, а рядом с ней — несколько грузовых ракет. После завершения постройки ее отбуксируют к станции и заставят вращаться вокруг оси с помощью маленьких ракетных двигателей. Как только скорости сравняются, оба модуля будут соединены вместе — после чего Жилам станция станет вдвое длиннее. Вся операция чем-то напоминает сжатие гигантских тисков.

На наших глазах сборочная бригада выгружала большую балку из трюма ракеты-челнока. Балка была длиной двенадцать метров, и, хотя ничего здесь не весила, ее масса, или инерция, нисколько не изменилась. Требовалось определенное усилие, чтобы сдвинуть ее с места — и такое же усилие, чтобы снова ее остановить. Люди из сборочной бригады работали внутри приспособлений, которые представляли собой крошечные космические корабли — такие маленькие цилиндры длиной около трех метров, снабженные маломощными ракетами и рулевыми двигателями. Цилиндры маневрировали с удивительной ловкостью, устремляясь вперед или в сторону, а затем останавливаясь на расстоянии всего в несколько сантиметров от заданной цели. Замысловатые механизмы и металлические захваты позволяли людям выполнять работу по сборке столь же легко, как если бы они делали ее собственными руками.

Всей командой управлял по радио бригадир — или, если называть его более достойно, диспетчер — из маленькой герметичной кабины, закрепленной на балках частично построенной станции. Повинуясь его указаниям, цилиндры удивительно слаженно двигались туда-сюда, что напомнило мне стайку золотых рыбок в пруду. И в самом деле, в лучах отражавшегося от их брони Солнца они очень походили на подводных созданий.

Балку наконец выгрузили с корабля, доставившего ее с Луны, и двое сборщиков медленно буксировали ее к станции. Мне показалось, что они начали тормозить слишком поздно, — но когда они остановились, балку от каркаса отделяло еще сантиметров пятнадцать. Затем один сборщик

отправился обратно помогать товарищам разгружать корабль, а второй слегка подвинул балку, пока она не коснулась остальной части конструкции. Балка легла не совсем ровно,

так что пришлось слегка наклонить ее под нужным углом. Затем сборщик поставил на место болты и начал их затягивать. Казалось, что ему не требуется никаких усилий, но я понимал, что за этой внешней простотой кроются невероятное искусство и практика.

Прежде чем отправиться на Землю, требовалось пройти двенадцатичасовой карантин на уровне с полной земной гравитацией — самой внешней из трех палуб станции. Мне снова пришлось спускаться по одной из искривляющихся лестниц, чувствуя, как мой вес растете каждым шагом. Когда я добрался до низа, у меня подкашивались ноги. Я с трудом мог поверить, что это обычная сила тяжести, при которой я прожил всю свою жизнь.

Семейство Мур пошло вместе со мной, и они ощущали увеличившуюся нагрузку еще больше, чем я. Сила тяжести здесь была втрое выше, чем на их родном Марсе, и мне дважды приходилось удерживать от падения неуверенно пошатнувшегося Джона. В третий раз мне это не удалось и мы упали вместе. Мы выглядели столь жалко, что минуту спустя оба рассмеялись, глядя на физиономии друг друга и наше настроение быстро поднялось. Какое-то время мы сидели на покрытии из толстой резины (проектировщики станции знали, где оно может понадобиться!) и набирались сил для новой попытки. На этот раз мы больше не падали. К немалой досаде Джона, остальные члены его семьи справлялись куда лучше, чем он сам.

Мы не могли покинуть Жилую станцию, не увидев одну из ее главных достопримечательностей. На уровне «полной гравитации» имелся бассейн — небольшой, но слава о нем распространилась по всей Солнечной системе

Знаменит он был потому, что не был плоским. Как я уже говорил, поскольку сила тяжести на станции создавалась путем ее вращения, вертикальное направление в любой точке указывало на центральную ось. Таким образом, вода имела вогнутую поверхность, принимая форму полуцилиндра.

Мы не могли удержаться от того, чтобы забраться в бассейн — и не только потому, что в воде сила тяжести ощущалась намного меньше. Хотя я уже привык ко многим странностям в космосе, я испытывал необычные ощущение стоя по горло в бассейне и глядя на воду. В одном направлении — то есть параллельно оси станции — поверхность была почти плоской. Но в другом она изгибалась по обе стороны от меня. Фактически на краю бассейна уровень воды был выше моей головы. Казалось, будто я плаваю у основания огромной застывшей волны… В любое мгновение можно было ожидать, что вода обрушится вниз, стоит поверхности выровняться. Но естественно, этого не могло произойти, поскольку она уже была ровной в этом странном гравитационном поле. (Вернувшись на Землю, я устроил немалый беспорядок, когда попытался продемонстрировать этот эффект, крутя над головой ведро воды на веревке. Если хотите проделать то же самое — пожалуйста, но сначала убедитесь, что находитесь вне помещения.)

К сожалению, у меня не было возможности развлекаться в бассейне столько, сколько хотелось, так как внезапно послышались объявления через громкоговорители, и я понял, что мое время истекает. Всех пассажиров просили проверить, что их вещи упакованы, и собраться в главном холле станции. Я знал, что колонисты собираются устроить нечто вроде прощания, и, хотя меня это, в общем-то, не касалось, мне все же стало интересно. После долгих бесед с Мурами они начали мне нравиться, и теперь я понимал их взгляды намного лучше.

Несколько минут спустя мы присоединились к небольшой группе несколько подавленных людей. Они больше не казались бесстрашными, уверенными в себе первопроходцами — они знали, что скоро им предстоит расстаться друг с другом и жить в чужом мире, среди миллионов людей с совершенно другим образом жизни. Все их слова о

«полете домой» куда-то испарились; их домом, по которому они тосковали, был Марс, а не Земля.

Я слушал их прощальные речи, и мне было их очень жаль. И точно так же мне было жаль себя, потому что через несколько часов мне тоже предстояло попрощаться с космосом.

12

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

С Земли я улетал один — а вот домой возвращался в большой компании. На уровне «одна треть» столпилось почти пятьдесят пассажиров, ожидавших отправки на первой ракете, остальные должны были лететь на Землю позже.

Прежде чем мы покинули станцию, всем нам раздали пачку листовок, полных инструкций, предупреждений и советов относительно условий жизни на Земле. Вряд ли мне так уж необходимо было все это читать, но я был рад получить еще один сувенир в память о моем визите. Раздача листовок именно сейчас — это определенно была неплохая идея, поскольку большинство пассажиров оказались настолько заняты чтением, что у них просто не оставалось времени на то, чтобы беспокоиться о чем-либо еще, пока мы не приземлились.

Шлюз мог вместить за один раз лишь около десяти человек, так что пришлось немного подождать, пока через него пройдут все. Чтобы очередная группа могла покинуть станцию, шлюз требовалось привести во вращение, обратное направлению вращения станции, состыковать его с ожидающим кораблем, снова отстыковать после того, как пасажиры выйдут, и все начиналось сначала. Я подумал о том, что могло бы случиться, если бы что-то вдруг заклинило в то время, пока вращающаяся станция была соединенина с неподвижным кораблем. Вероятно, корабль просто оторвался бы — и тогда оставшимся в шлюзе несчастным можно было только посочувствовать! Однако позже я узнал, что на подобный случай имелся еще один подвижный стыковочный узел.

Земной челнок был самым большим космическим кораблем из всех, внутри которых я когда-либо бывал. Большая пассажирская кабина была уставлена рядами кресел к которым мы должны были оставаться пристегнутыми в течение всего полета. Поскольку при посадке мне повезло оказаться в числе первых, я смог занять место у окна. Большинству пассажиров смотреть было не на что, кроме как друг на друга — и на пачки выданных им листков.

Мы прождали почти час, пока все не поднялись на борт и не был погружен багаж. Затем через громкоговорители объявили, чтобы мы приготовились к старту, до которого остаюсь пять минут. Корабль уже полностью отстыковался от станции и парил в сотнях метров от нее.

Мне всегда казалось, что после предстартового волнения возвращение на Землю станет чем-то вроде разрядки. Ощущения действительно были несколько иными, но переживаний все равно хватало. До этого мы если и не находились вне власти гравитации, то по крайней мере двигались настолько быстро по орбите, что Земля не могла притянуть нас к себе. Но теперь нам предстояло сбросить скорости, до этого обеспечивавшую нам безопасность. Мы должны были снижаться, пока снова не войдем в атмосферу, а затем по спирали опуститься на поверхность. Если бы мы снижались

чересчур круто, наш корабль мог бы пронестись по небу подобно метеору, встретив такой же огненный конец.

Я посмотрел на окружающих. Возможно, марсианские колонисты думали о том же самом; возможно, они думали о том, что ждет их на планете, которую лишь немногие из них видели когда-либо прежде. Я надеялся, что никого из них не постигнет разочарование.

В громкоговорителе раздались три отрывистые ноты — последнее предупреждение. Пять секунд спустя заработали двигатели, увеличивая мощность. Я смотрел, как Жилая станция быстро исчезает позади — большой вращающийся барабан уменьшающийся на фоне звезд. Потом, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, я увидел проплывающий неуклюжий лабиринт из балок и герметичных камер, где жили мои друзья-стажеры. Я не мог удержаться и помахал им рукой, хотя подобный жест выглядел совершенно бессмысленным. Впрочем, они знали, что я на этом корабле, и могли заметить меня через иллюминатор…

Две составные части Ближней станции быстро удалялись и вскоре исчезли из виду под большим крылом челнока. По мере того как наш корабль терял скорость, он начинал падать на Землю по длинной кривой, которая должна была привести нас на другую сторону планеты, прежде чем мы войдем в атмосферу.

Прошло немного времени, и двигатели снова смолкли. Мы сбросили скорость до необходимого уровня, и остальное должна была сделать гравитация. Большинство пассажиров погрузились в чтение, но я решил в последний раз взглянуть на звезды, не затуманенные атмосферой. Также это был мой последний шанс ощутить невесомость, но он пропал впустую, поскольку я не мог покинуть кресло — при первой же попытке стюард загнал меня обратно.

Корабль был направлен в противоположную его движению по орбите сторону, и требовалось его развернуть, чтобы он вошел в атмосферу носом вперед. Времени на данный маневр было более чем достаточно, и пилот провел его как бы между делом, с помощью маломощных рулевых

двигателей на концах крыльев. Со своего места я мог видеть вырывавшиеся из сопл облачка, и звезды медленно поворачивались вокруг нас. Прошло целых десять минут, прежде чем двигатели снова отключились, и нос корабля теперь показывал точно на восток.

Мы продолжали лететь на высоте почти в восемьсот километров над экватором, со скоростью примерно тридцать тысяч километров в час. Но теперь мы снижались и через тридцать минут должны были коснуться земной атмосферы

Джон сидел рядом со мной, так что у меня был шанс продемонстрировать свои познания в географии.

— Там, внизу — Тихий океан, — сказал я, и что-то вдруг заставило меня не слишком тактично добавить: — Если бросить в него Марс, он ни до одного из побережий не достанет.

Джон, однако, был чересчур захвачен простиравшейся под ним бескрайней водной гладью, чтобы хоть сколько-нибудь обидеться. Вероятно, это было потрясающее зрелище для того, кто родился и жил на лишенном морей Марсе. Там не было даже постоянных озер — лишь несколько мелких луж, образовывавшихся летом вокруг тающих ледяных шапок. А теперь Джон видел воду, тянувшуюся во все стороны, насколько хватало взгляда, и лишь кое-где испещренную крошечными островками суши.

— Смотри! — сказал я. — Там, впереди — побережье Южной Америки. Мы сейчас летим на высоте не больше трехсот километров.

Все так же в полной тишине корабль продолжал снижаться над океаном. Все, у кого была возможность взглянув в окно, оторвались от чтения. Мне было очень жаль пассажиров, сидевших в середине кабины, которые не могли наблюдать за проплывающим внизу ландшафтом.

Южноамериканское побережье промелькнуло под нами за несколько секунд, и вот уже впереди зеленели джунгли Амазонки. Там кишела жизнь, масштабы которой не могли сравниться с марсианскими, вероятно, даже на заре юности этой планеты. Тысячи квадратных километров густых лесов, бесчисленные реки — все это проносилось внизу с такой скоростью, что едва лишь удавалось что-то заметить, как оно тут же исчезало из виду.

По мере того как мы летели над великой рекой, она становилась шире. Мы приближались к Атлантическому океану, который уже должен был быть виден, но его, вероятно, скрывал туман. Когда мы пролетали над устьем Амазонки, я увидел бушующий внизу сильный шторм. Время от времени в облаках мигали яркие вспышки молний; казалось сверхъестественным смотреть на все это в полной тишине, пролетая высоко над океаном.

— Тропический шторм, — сказал я Джону. — У вас на Марсе бывает такое?

— С дождем — конечно, нет, — ответил он. — Но иногда случаются весьма неприятные песчаные бури над пустынями. И я один раз видел молнию — может быть, даже два раза.

— Что, без туч? — спросил я.

— Ну да — песок электризуется. Нечасто, но такое бывает.

Шторм остался далеко позади, теперь под нами простиралась освещенная вечерним солнцем гладкая поверхность Атлантики. Однако видеть ее мы могли не слишком долго — мы приближались к ночной стороне планеты, и на горизонте виднелась быстро движущаяся навстречу полоса тени — корабль входил в полосу сумерек. Посреди Атлантики Солнце исчезло, и почти в то же мгновение мы услышали первый шорох воздуха о корпус корабля.

От этого зловещего звука у меня зашевелились волосы на заылке. После тишины космоса любой шум казался неумесным. Но он нарастал с каждой минутой, от еле слышного отдаленного стона переходя в пронзительный вопль.

Мы еще находились на высоте в восемьдесят с лишним километров, но при той скорости, с которой мы летели, даже невероятно разреженная на этих высотах атмосфера протестовала против врезающегося в нее инородного тела.

Более того — она сама врезалась в корабль, замедляя его падение. Наши привязные ремни натягивались все сильнее — замедление пыталось вытолкнуть нас из кресел. Казалось, будто сидишь в медленно тормозящем автомобиле. Но в нашем случае торможение должно было длиться два часа, и нам предстояло еще раз обогнуть планету, прежде чем остановиться…

Мы были уже не на космическом корабле, а на борту аэроплана. В полной темноте — Луны не было — мы пролетели над Африкой и Индийским океаном. То обстоятельство, что мы мчались сквозь ночь над невидимой Землей со скоростью во много тысяч километров в час, делало наш полет еще более впечатляющим. Пронзительный свист верхних слоев атмосферы стал постоянным фоном — шли минуты, но он не становился ни громче, ни тише.

Я смотрел в темноту, когда вдруг увидел внизу едва заметное красное сияние. Поскольку ни перспектива, ни расстояние никак не ощущались, сперва я решил, что оно где-то далеко под нами, и не мог себе представить, что бы это могло быть.

Возможно, большой лесной пожар — но ведь сейчас мы снова летели над океаном. Потом я понял и едва не подпрыгнул от удивления: это зловещее красное свечение исходило от нашего крыла… От тепла, выделявшегося во время прохождения через атмосферу, оно раскалилось докрасна.

Несколько секунд я смотрел на эту внушающую беспокойство картину, прежде чем решил, что на самом деле все в порядке. Вся чудовищная энергия нашего движения превращалась в тепло — хотя я никогда не сознавал, насколько велико это тепло. Сияние росло прямо на глазах — прижавшись липом к окну, я мог разглядеть часть кромки крыла, и в некоторых местах она была ярко-желтой. Интересно, заметили ли это другие пассажиры — или, возможно, в листовках, которые я даже не удосужился прочесть, говорилось, что волноваться не стоит?

Я обрадовался, когда мы снова вынырнули на дневной свет, встретив зарю над Тихим океаном. Свечение на крыльях стало невидимым и перестало меня беспокоить. К тому же меня очаровала красота рассвета, к которому мы приближались со скоростью пятнадцать тысяч километров в час. С Ближней станции я наблюдал множество рассветов и закатов, происходивших на Земле, — но там я был как бы сам по себе и не ощущал себя частью происходящего. Здесь же я снова находился в атмосфере, и меня окружали чудесные краски восхода.

Наконец мы совершили полный виток вокруг Земли и сбросили скорость более чем наполовину. На этот раз прошло значительно больше времени, прежде чем под нами появились бразильские джунгли, и проплывали внизу они теперь намного медленнее. Над устьем Амазонки все еще бушевал шторм, когда мы в последний раз начали пересекать Южную Атлантику.

Потом снова наступила ночь, и в темноте вокруг корабля опять появилось красноватое свечение на крыле. Казалось теперь оно было еще ярче, но я к нему уже привык, и вид его меня больше не тревожил. Мы были почти дома — на последнем этапе нашего путешествия. Вероятно, мы уже настолько снизили скорость, что летели не намного быстрее обычного самолета.

Скопление огней вдоль побережья Восточной Африки подсказало нам, что мы снова летим над Индийским океаном. Я жалел, что не нахожусь сейчас в рубке управления, наблюдая за подготовкой к приземлению в космопорту. Пилот наверняка уже принял сигнал радиомаяка и спускался вдоль его луча, все еще на большой скорости, но в соответчики с тщательно рассчитанной программой. Над Новой Гвинеей наша скорость должна была упасть почти до нуля. Корабль должен был превратиться в огромный планер, летящий в ночном небе на остатках своей инерции.

Мои размышления прерван голос из громкоговорителя: «Пилот — пассажирам. Посадка через двадцать минут».

Даже без этого предупреждения я уже понимал, что полет подходит к концу. Свист ветра снаружи стал тише, когда корабль устремился вниз. И, что наиболее примечательно, красное свечение за окном быстро угасало. Наконец осталось лишь несколько тусклых пятен у самой кромки крыла. Несколько минут спустя исчезли и они.

Была все еще ночь, когда мы пролетели над Суматрой и Борнео. Время от времени внизу появлялись огни кораблей и городов, исчезая позади — казалось, очень медленно по сравнению с первым витком. Периодически через громкоговоритель объявляли нашу скорость и координаты. Мы уже летели со скоростью меньше тысячи миль в час, когда внизу появились более темные очертания побережья Новой Гвинеи.

— Ну вот и все, — прошептал я Джону.

Корабль слегка накренился, и под крылом появилось большое скопление огней. В воздух по дуге взлетела сигнальная ракета, взорвавшись темно-красным огнем, В ее свете я увидел белые вершины окружавших космопорт гор, и мне стало интересно, каков у нас запас высоты. Было бы обидно потерпеть крушение на последних нескольких километрах, преодолев такое расстояние.

Я не заметил, когда корабль коснулся земли: мгновение назад мы были еще в воздухе, а в следующее — мимо уже мчались огни посадочной полосы. Наконец корабль остановился. Я неподвижно сидел в кресле, пытаясь осознать, что я снова на Земле. Потом я посмотрел на Джона. Судя по выражению его лица, он тоже с трудом мог в это поверить.

Стюард уже помогал пассажирам отстегнуть ремни и давал им последние советы. Глядя на слегка взволнованных спутников, я не смог удержаться от легкого чувства собственного превосходства. Мне прекрасно была знакома жизнь на Земле, а для них она должна была казаться чужой. К тому же они наверняка сознавали, что находятся теперь в полной власти земной гравитации — и с этим ничего невозможно поделать, пока они снова не окажутся в космосе.

Поскольку при посадке мы были первыми, то покидали корабль последними. Я помог Джону перенести часть его багажа, поскольку ему требовалась хотя бы одна свободная рука, чтобы держаться за любую подходящую опору

— Выше голову! — сказал я. — Скоро будешь прыгать точно так же, как и на Марсе!

— Надеюсь, — уныло ответил он. — Пока что я чувствую себя словно калека, лишившийся костылей.

На лицах мистера и миссис Мур, осторожно шедших в сторону шлюза застыло выражение мрачной решимости. Но даже если им и хотелось снова оказаться на Марсе, они тщательно скрывали свои чувства. Так же вели себя и девочки, которых сила тяжести почему-то беспокоила в меньшей степени, чем любого из нас.

Мы пошли в тень большого крыла, и нам в лицо подул легкий горный ветерок — довольно теплый, что было несколько удивительно для ночи в столь высоких широтах. Потом я понял, что крыло над нами все еще раскалено — хотя свечения уже не было заметно.

Мы медленно двинулись в сторону ожидающего нас транспорта. Прежде чем шагнуть в автобус, который должен был доставить нас к зданиям порта, я снова посмотрел на звездное небо, которое совсем недавно было моим домом — и которое, как я решил, должно снова им стать. Там, в тени Земли, управляли движением кораблей, летавших от планеты к планете, командор Дойл, Тим Бентон, Ронни Джордан, Норман Пауэлл и остальные, с кем я подружился во время моего визита на Ближнюю станцию. Я вспомнил обещание командора Дойла и подумал о том, как скоро мне предстоит ему об этом напомнить…

Джон Мур стоял рядом со мной, держась за ручку двери автобуса. Увидев, что я смотрю в небо, он проследил за моим взглядом.

— Станции отсюда не видно, — сказал я. — Она в тени.

Джон не ответил, а потом я увидел, что он смотрит на восток, где над горизонтом занимался рассвет. Высоко среди незнакомых южных звезд виднелось нечто знакомое — сверкающий рубиновый маяк, самый яркий объект в небе.

— Мои дом, — с грустью проговорил Джон.

Я вспомнил фотографии, которые он мне показывал, его рассказы о разноцветных пустынях, древних высохших морях, которым люди вновь возвращали жизнь, маленьких марсианах, которые, возможно, принадлежали к расе намного более древней, чем наша…

И я понял, что все-таки разочарую командора Дойла. Космические станции находились слишком близко от моего дома — моим воображением завладела маленькая красная планета, отважно сиявшая на фоне звезд. Когда я снова отправлюсь в космос, Ближняя станция станет лишь первой вехой в моем далеком путешествии с Земли.

Content

Артур Чарльз Кларк
Острова в небе

1 ГЛАВНЫЙ ПРИЗ-КОСМОС

2 ПРОЩАЙ, ГРАВИТАЦИЯ!

3 «УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА»

4 ПИРАТСКАЯ НАПАСЬ

5 ЗВЕЗДНОЕ ТУРНЕ

6 КОСМИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ

7 МИР ЧУДОВИЩ

8 В БЕЗДНУ

9 ВЫСТРЕЛ С ЛУНЫ

10 РАДИОСПУТНИК

11 ЗВЕЗДНЫЙ ОТЕЛЬ

12 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ