Злая фортуна

В прозе надо быть поэтом, а не беллетристом

Романтические новеллы

Злая фортуна

Сети любви натянуты по всему миру, однако в них не попадается еще тот, кто хочет.

Гельвеций

Те счастливые дни, связанные с поездкой в Пятигорск, остались у него в памяти на всю жизнь. Тогда была в Пятигорске весна, солнечный свет заливал и топил в теплом припеке весь город, расположившийся вокруг Машука, пленяющий притягательными источниками и скученными старинными домами с островерхими крышами, висящими балконами и башенками в сарацинском стиле.

Стали видны со всех сторон величественные горы, акварельно улыбающиеся в легкой дымке и поражающие своей недосягаемостью и возвышенной красотой, напоминая своими очертаниями райские страны.

Евгений словно прожил жизнь, а теперь осталось скоротать остаток ее и тешить себя сладкими воспоминаниями, которые иногда казались ему горше отравы.

Когда он приехал в Пятигорск, было еще холодно, всюду лежал талый снег и не было никакой надежды увидеть весну, которую он предполагал застать здесь. Но вот холод, быстро отступил. Еще вчера дул резкий ветер, а сегодня прорвалось: солнце сразу припекло, как это бывает только на Кавказе, и стоило побыть на таком солнце несколько часов, как все начинали интересоваться, где можно так загореть лицом. В ярком небе обозначились далекие горы. Эльбрус стал виден как на ладони: двуглавый горб его засверкал расплавленным оловом, затмевая все вокруг царственной красотой.

Он нанял квартиру и стал устраиваться на лечение, в которое не верил совершенно, потому что в одном кабинете принимали сразу три врача и ото всех болезней прописывали одни и те же ванны, прозванные народными. В ванны входили, как в Иордан, татары, лишайные монголы с огромными головами и жабьей грудью, седовласые старцы с обтянутой грудной клеткой, в которой еле теплилась жизнь. Среди них он не встретил ни одного умного человека, который приехал бы сюда в надежде на исцеление, и чувствовал себя в этом окружении, как Александр на колеснице.

Если христианство проповедует спасение души, то каковы сонмы верующих, когда заходит речь о спасении тела! Толпа начинает верить в любое шарлатанство и боится признаться в этом, слепо перенимая друг у друга одни глупости, — и это называется общественным мнением. Не зная, куда девать свободное время, приезжие зеваки целый день поднимаются в гору с замшевыми сумочками в руке, на которых оттиснут пятигорский орел.

Лечение не дало Евгению ничего, кроме несчастья, которое он встретил здесь. Оно свалилось на него с неба. Теперь он сидит за столом перед зеркалом, как паяц в гримерной, и горько плачет. Теплый весенний воздух ласкает лицо, плечи, пьянит и нашептывает ему, что жизнь прекрасна и не стоит сокрушаться о той, которая недостойна его слез. На столе стоит коньяк, он один в комнате, как затворник в келье. Солнце клонится к западу, оживленно гамят воробьи, облепившие толстый ствол дерева, на котором играют отсветы от луж.

Тихо. Нежная вуаль первой зелени светлым табаком осыпала корявые ветки, почерневшие за зиму. А там, в городе, шумными толпами поднимаются по бульвару празднично разодетые девы с распущенными волосами. Он же сидит, понурив голову, и райский свет на выкрашенном подоконнике усиливает его тоску: ее чары оказались напрасными.

На улице раздаются гулкие голоса мальчишек и лай собак, далеко оглашающий предместье. На кирпичной стене солнце запечатлело прощальный поцелуй, пурпурный и тихий. А на столе все предметы блещут в свете косого луча, стекло бутылки играет зеркалами. На створке окна зажглось последнее солнечное пятно, ослепительный блеск которого вселяет в душу могильный холод, потому что от сердца оторвали кусок. Еще, что ли, выпить?

Завтра он будет думать все о том же — о ней; а сегодня проведет бессонную ночь в кошмарном бреду горькой жалости об утраченном. Он понимал всю тщетность надежд на счастье, его измученное сердце напрасно страдало, он еле превозмогал тоску, гложущую его желанием увидеть ее еще хоть один раз…

Когда он поехал в Кисловодск на грязи, он влетел в вагон отходящего поезда и приземлился на лавку, не глядя, кто напротив. И — о боги! — перед ним сидела юная прелестница, как жемчужина, вынутая из воды. Она поразила его как молнией. Была в белом чесучовом пальто и такой же шляпке-корзинке. Из-под корзинки выбивались подвитые локоны, как на старинных миниатюрах. Евгений зажмурил глаза и боялся посмотреть на нее. Но вот посмотрел. Она читала. Тут она почувствовала, что он украдкой рассматривает ее, подняла глаза от книги и ответила взглядом. Этот взгляд вошел в него, как жгучая стрела, и заставил смутиться. В один миг он был покорен ею и почувствовал себя рабом ее. Подавленный, он стал, как вор, рассматривать ее гипсовые налитые руки и могучие упитанные колени, сулящие своими округлостями неземное блаженство. Крупный рост делал ее царицей. Она вся дышала свежестью, молодым румянцем, горящим, как настурции, и светом прекрасных глаз. В эти глаза он боялся посмотреть: они были густо-синие, в них было лазурное небо, купающееся в морских волнах, и он нашел, что в вульгарной перламутровой синьке, которой они были грубо обведены, мертвенно сжигая веки, есть вызывающая прелесть, дающая право надеяться.

Что он мог сказать ей? У влюбленного язык уходит в пятки. Сердце его колотилось, во рту высохло, но говорить что-то было нужно: до Кисловодска оставалось немного, и он мог потерять ее, не обмолвившись ни единым словом. Ему надоела праведная жизнь, еще больше сверлила догадка, что она достанется негодяю…

— Что вы читаете? — вырвалось у него произвольно, и стыд краской залил ему лицо.

— Лондона.

— Постойте, я читал этого Лондона, покажите, что там, «Ячменное зерно»? Верно, читал. Тут есть прекрасное изречение Конфуция: «Если мы так мало знаем о жизни, то что мы можем знать о смерти?»

— Я пока не дошла до Конфуция, — сказала она и закрыла книгу.

Ему было уже не до Конфуция, он принялся ругать врачей, подглядев ее фельдшерский халат, белевший из-под пальто. Так не в свою пользу он навлек на себя неприязнь. Но ругать врачей было нужно:

— Наша медицина находится в руках армии бездельников и плебеев.

— Ну и ну!

— По достоверности после религии на втором месте стоит медицина.

— Кто вам это сказал?

— Врачи лгут, чтобы прокормиться.

— Что они сделали вам плохого?

— Бетховен советовал остерегаться всего сословия женщин, а я советую остерегаться всего сословия врачей!

— Тогда зачем вы сюда приехали?

— По глупости. Какая-то дура посоветовала грязи, а они ничего не дают, кроме грязи.

— Скоро выскажетесь, у вас всё?

— Самая туманная отрасль на свете — это медицина. То, в чем нам отказано понимать, в невежественном обществе принимается за табу. Невежество вообще опасная вещь…

— Вы это выучили наизусть? Долго собирали материал?

— Не смейтесь, когда-нибудь будете вспоминать мои слова.

— А вот я буду учиться на врача, назло вам!

В гневе она была еще прекраснее. Вскоре гнев ее сменился на милость, и она взялась утешать его и заставляла поверить в медицину, покровительственным тоном стала изобретать пути, как помочь ему, но так и не могла ничего придумать.

Незаметно доехали до Кисловодска. Нужно было расставаться.

— Вам в какую сторону? — питая последнюю надежду побыть с ней еще немного, спросил он.

— Мне в противоположную. Ваша грязелечебница по ту сторону, садитесь на автобус.

Евгений ничего не соображал, не слышал, что она говорила, кровь прилила к голове от сознания того, что она ускользает от него. Он успел только переспросить, на какой автобус ему садиться, и не слышал, что она ему ответила, — в голове били молоты, и он потерял ее, как монету, провалившуюся в щель. Был густой туман. Она уже гордо стояла в толпе на остановке, белела своим пальто и была далекой и чужой. Он поплелся от нее, как преданная собака, которую гонят.

Имел ли он право попросить у нее свидания? Это было бы нелепостью, неоправданной дерзостью, начисто лишенной изысканности, а потому отнимающей у него власть делать это. Он был воспитан в аристократической утонченности оценки поступков, даже в самопожертвовании, и вел себя как умирающий солдат, терял ее твердо и мужественно, обреченный на полную безнадежность встретить ее где-либо.

К вечеру, ложась в постель, он не мог уснуть, в горячечном бдении рассуждая: удастся ли ему теперь встретить ее на вокзале? И вот он тешил себя тем, что нужно искать встречи в том же поезде, на котором он будет теперь ездить в Кисловодск. Так он надеялся, что увидит ее завтра.

Для этого он пришел к поезду раньше и пропустил несколько лишних, вглядываясь в прохожих: не мелькнет ли где ее белое пальто? Один за другим подъезжали поезда из Кисловодска, шумно высыпали на перрон разноликие черти в серых одеждах, но белого пальто, плывущего в царской походке, не появлялось…

В отчаянии уехав в свой Кисловодск, он не терял надежды встретить ее с обратным поездом. Но и это не помогало. Мир был пуст без нее. Он испытывал какой-то солнечный удар, не зная, что делать, и вместо того, чтобы идти домой, уходил бродить по окрестностям, думая о ней. Жизнь теперь представилась ему в новом свете, стала похожей на сплошной праздник. Чувства его разыгрались, он совсем потерял голову и, все больше и больше предаваясь жажде любви, не заботился о том, добьется ли взаимности, и ликовал как прозревший слепой, увидевший небо и солнце.

Он слышал ее голос и видел ее большие синие глаза, в которые вмещался весь мир. Испытывая порыв любви, он неустанно обследовал все подъемы на Машук и поражался могучим глыбам мергеля, из которых складывались горы, устрашающе громоздившимся друг на друга отвесными пластами. Дул теплый ветер в лицо, он поднимался по ступеням, высеченным в горе, и неожиданно оказывался на недосягаемой высоте, увязывая это с божеством счастья. И это счастье казалось ему свершением долгожданного наступления того, для чего он жил втайне и терпеливо ждал этого дня.

Больше всего юному Вертеру полюбился Провал, напоминающий красивую декорацию в театре. Если придерживаться взгляда старых ученых, то это потухший кратер на отлогом спуске с Машука. Глубина кратера семнадцать метров, на дне его причудливое голубое озеро, излучающее нежный бирюзовый свет. Озеро незначительное, величиной с тарелку, зато светлые острые камни, составляющие стены воронки, своей суровой живописью заставляют цепенеть сердце и испытывать свое ничтожество перед величием природы. От озера поднимается пар, в каменном гроте могильный холод и мертвая тишина, нарушаемая резким воркованием голубей, в котором только здесь проявляется первозданная сущность грехопадения. Чтобы получить доступ к озеру, решили пробить тоннель у подножия горы, так что весь Провал с озером обозревается в большое отверстие, служащее входом, сооруженным еще в ермоловские времена. Выход к озеру огорожен чугунной решеткой, спасающей от несчастных случаев. Сказано, что в озере раньше купались, находя его воду целебной.

Все курортные города славятся приманками, такими, как рынок, дендрарий и порой картинная галерея. В этом отношении Пятигорск занимает первое место: там музей Лермонтова. Имя поэта волновало Евгения и высекало из его души священный огонь. Любовь к незнакомке переплелась в его сердце с поэтическим взрывом. Повод отпраздновать посещение обители поэта вылился в вихре нахлынувших чувств.

Там он поразился живости его белой фуражки, предназначенной для головы с «образованным умом», и новизне зеленого сукна его сюртука, подбитого красной отделкой и украшенного армейскими эполетами. Этот сюртук висел на крючке, как и фуражка, над убогой кроватью из почерневшего железа — ложем таинственного вольнодумца, нетерпимого в обществе.

Со слезами на глазах простоял Евгений у этой кровати, накрытой, как гроб, лиловым покрывалом. Ему хотелось разделить свое чувство с той, которой не было рядом. Каким блаженством рисовалось ему приобщение к живому Лермонтову: причаститься взглядом к его широкому лбу, выраженному той редкой породой, какая встречается у людей одаренных, лбу, отмеченному сладкой аномалией, говорящей о том, что он принадлежит к выродкам.

Таков его точный портрет, сделанный почти с натуры скульптором Козловым в форме горельефа, вделанного в круглый проем памятника на месте дуэли у подножия Машука, где выбита надпись: «Здесь погиб великий русский поэт на дуэли с Мартыновым. Условия дуэли были жестокими. Вместо традиционных двадцати пяти шагов отмерили пятнадцать. Лермонтову досталось стрелять первому. Он выстрелил в воздух. Мартынов не ответил тем же, он долго целился в безоружного. Грянул выстрел. Лермонтов упал как подкошенный. Пуля пробила ему грудь, несчастный захлебнулся кровью и пролежал один в лесу без помощи в обществе молодого корнета».

Как умирал этот несчастный? Слетел ли ангел смерти к изголовью этого самоубийцы, заслышав предсмертной муки приближенье в ноющей груди?

Сокрушаясь потерей милого ему гения, Евгений нес на сердце терновый венок. Самопожертвование благородного безумца назойливо напоминало кротость господню и внушало присутствие в пятигорской атмосфере его души, отвергнутой ангелом, словно она и не улетала отсюда и поселилась здесь навеки.

Евгений кидался от портрета к портрету, множеством которых были увешаны стены музея, и восторгался работами самого Лермонтова, говорившими о его недюжинном таланте в области художества. Его работы маслом, изображающие большей частью виды Кавказа, были густые, как и его глаза…

Одна из комнат музея отведена под оружие, так сказать, оружейная комната. Здесь кавказские сабли с древней серебряной чеканкой, примитивные крупные пистолеты, живо говорящие о том времени, отличающемся игрушечными нравами. Но самым страшным был пистолет тот, из которого убит Лермонтов. Он висел отдельно на стене и зиял черным ржавым дулом, напоминая о непоправимом несчастье. Неискупленным грехом пугало это дуло.

Низкие потолки в доме Верзилина и маленькие комнатки, где в тот злосчастный день Лермонтов был вызван на дуэль, показались Евгению ничтожными: все было мелкое, провинциальное и заброшенное, какое может быть только в ссылке.

Древние книги, выставленные в изобилии, были с жирными вдавленными заголовками и неизменно скачущими горцами среди тесных скал. Они открывали глаза на то, что Лермонтов печатался широко. А головки дочерей Верзилина на дагерротипах, предмет влечения в этот дом местной богемы, не вызвали в нем ровно никаких чувств, кроме навязчивого сравнения обладательниц головок с его незнакомкой. Он находил, что она несравненно лучше их. Мысли о ней вертелись у него, как вокруг кола, образ ее преследовал его, мучил и звал, как будто он принял новую чудесную веру.

Забыв про усталость, он поднимался в гору к питьевой галерее и восторгался ее старинной архитектурой. Древние каменные ступеньки, ведущие на нее, возносили его над уровнем города. И здесь он не мог избавиться от мыслей о ней. Тут, на высоте, все ему внушало смешанное чувство присутствия Лермонтова и ее образа. Он обозревал сверху пропавший вниз город, покрытый дымкой яичной зелени и блещущий резными крышами, как волшебной чешуей. Каскад нахлынувших чувств делал его невесомым, готовым взлететь, сердце сладко ныло, как будто его мяли руками. Над городом монотонно позванивала Эолова арфа в голубой беседке и призывно воскрешала лермонтовские времена. Говорят, что эту арфу соорудил архитектор, оставивший свое имя в тайне.

Изобилие воздуха и аромат дубовых лесов с вьющимися дорожками в них манил окунуться с головой в море любви. Господи, как ему не хватало ее! Будь она здесь с ним — он отдал бы за это все, что только мог дать, и умер бы у ее ног. Любовь знают немногие, немногие могут водить корабль по звездам, немногие спасутся…

Изнемогший от усталости, он садился отдохнуть и всякий раз вздрагивал, увидев среди прохожих белое пальто. И тогда он начинал с ужасом сознавать, что может больше не увидеть ее никогда. Глупо было надеяться на чудо, в каком ему было отказано. Но вот чудо свершилось.

Когда в Кисловодск прибыл очередной поезд, из дверей его повалили толпы, освобождая вагоны, потому что Кисловодск был конечной станцией, то Евгений не стал садиться в него, чтобы ехать обратно, а на всякий случай задержался, как обычно, и стал просматривать выходящих. И вдруг она мелькнула среди них, как видение! Это сразило его саблей, сердце бешено заколотилось, он кинулся за ней и, когда она обернулась, радостно закричал:

— Здравствуйте, как хорошо, что я увидел вас!

— Какими судьбами? — сдерживая волнение, заулыбалась она. — Я тоже рада вас видеть.

В руке она держала маленький букетик подснежников, изумительно лиловеньких.

— Дайте понюхать, — обращаясь к ней, как к своей, со слезами восторга взял он ее руку с букетиком и сказал: — Они как будто выросли из земли, где лежат лучшие дочери, рано ушедшие из жизни..

— Сегодня вы совсем другой, не то что в тот раз. Помните, как вы напугали меня своими рассуждениями?

Он увязался за ней до самого дома. Они долго стояли у калитки и говорили, говорили. Ее малороссийский выговор полюбился ему певучестью и девственной женственностью. Доселе он не понимал его, а теперь почувствовал в нем притягательность, выдающую в ней живость характера, удачно сочетавшуюся с сильной породой, пророчащей ей долгую жизнь. Она покорила его веселым нравом и мальчишеской резвостью. Щеки ее горели пожаром, грудь высоко поднималась, а с губ слетало жаркое дыхание. Эти губы и румянец сводили его с ума и так сжигали его кровь, что он уже по-свойски, как будто знал ее вечность, восторженно признался:

— Я больше не хочу терять вас, давайте встречаться!

— Давайте. Когда бы вы хотели?

— Сегодня!

— Сегодня я не могу, я очень устала после ночного дежурства и должна выспаться.

— Тогда завтра!

— Завтра — другое дело.

— А где?

— В Пятигорске, у цветника.

— Во сколько?

— В три часа.

— Очень хорошо!

— А что мы будем делать?

— О, что будем делать! Наслаждаться жизнью и любовью!

Она вся вспыхнула, сдула губами спадающие на лицо волосы и посмотрела на него широкими заговорщицкими глазами, которые сделались величиной с блюдце, и сказала отважным тоном:

— Тогда пойдем вокруг Машука!

Это было так трогательно, что он был готов расцеловать ее.

— Как вас зовут?

— Меня зовут Изольда.

— А я Евгений.

— Онегин, — добавила она, смеясь.

Они еще долго стояли у ее дома и не могли расстаться, сознавая, что свидание нельзя откладывать: любовь летит, нужно торопиться, нельзя красть минуты у счастья, у любовников, откладывающих свидание, нет жадности до объятий.

— Ну прощайте, мать уже смотрит, — вдруг спохватилась она.

В окне задвигалась штора и показалось восковое лицо.

— До завтра! — и пропала в калитке.

Если его спросить, где эта калитка, где этот дом, — он не мог бы его найти, потому что все, что с ним приключилось, было сладким наваждением, из которого он мало что помнит. Он долго не верил в случившееся, потом, когда понял всю глубину удачи, стал ликовать, как ребенок. Его охватил такой сердечный трепет, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Оно сладко замирало и возносило его на крыльях радости и гордости. Потеряв всякое понятие об окружающем мире, он никого не замечал, широко улыбался, не стесняясь прохожих, и шел быстрым размашистым шагом. Куда шел, он не знал, ему было все равно, куда идти. Чувствуя себя триумфатором, таял от любви, подставив лицо под солнечные лучи, грудь распирало от сладострастной истомы, и только громко повторял вслух:

— Изольда… Изо-о-ольда! Нет, это Цирцея! А какой румянец! Перед ним померкнут все оранжереи Крыма!

Он долго повторял ее имя, находя его единственным, и, источая сладость из груди, захлебывался от счастья, как охрипший соловей в майскую ночь.

Теперь ему было вовсе не до сна. Его мысли то взлетали к облакам, то стрелой падали вниз и рассыпались в сомнении, отрезвляющем его доверчивую душу. Лихорадочность работы мозга влюбленного похожа на сокрушающий ураган. Он смел и дерзок в действиях, за последствия которых не вправе отвечать, потому что кумир, которому он служит, затмевает и звезды, и солнце, и огонь; волнение в крови заслоняет мироздание, оно рушится, безумец падает в пропасть и не хочет остановиться.

Теперь он жил завтрашним днем. После бессонной ночи встал бодрым и, готовый свернуть горы, почувствовал себя героем дня. Но, выйдя на крыльцо, с ужасом увидел, что на дворе опять зима, лепит мокрый снег, адский холод и пронизывающая сырость.

— Проклятье! — вскричал он в отчаянии. — Какое ж тут свидание! Разве она придет в такую погоду, зачем ей это нужно? Неужели не придет? — прошептал он. — О муки ада!

В это он не хотел верите, чистота души не допускала вероломства.

Снарядившись на рынок, он купил огромный букет из красных роз и пурпурных гвоздик. Ему показалось этого мало, и он еще добавил лимонных нарциссов, горящих желтым пламенем, и разных тюльпанов всех сортов. Поставив букет на стол, он, полный надежд, стал дожидаться трех часов. Было мучительно трудно отсчитывать минуты. Когда их осталось мало, к сердцу подкатился ком и все тело похолодело от предчувствия близости с нею. Но вот час пробил. Пора идти.

Уверенный и счастливый, он прислонился плечом к колонне, скрестив ноги, и стал жадно пропускать глазами выходящих из трамвая, который должен был подвезти ее. Снег валил не переставая и тут же таял, дул ледяной ветер, но, несмотря на ненастье, толпы людей ныряли в разные стороны, как бесы, оживленно оглашая площадь вперемежку с трамвайным трезвоном. А она все не появлялась. Прошло пятнадцать минут. Он опустил свой букет вниз, сгорая от стыда и испытывая, как ноги наливаются свинцом от страшного предчувствия.

— Жду час, — сказал он себе, сознавая всю тяжесть утраты.

Как вода утекает сквозь сито, утекает надежда быть любимым, если она не пришла на первое свидание. Простояв час и не дождавшись ее, он не стал осуждать плутовку, а только лишний раз убедился, что мир зол. Мы ходим мимо друг друга, как слепые, а если идем рядом, то никогда не идем вместе… В его голове роились мысли, путались, перескакивали. Он схватился за голову и в отчаянии простонал:

— Терять ее нельзя, нужно завоевывать ее терпеливо… Но где ее теперь искать?

Ярость неудовлетворенного эгоизма отняла у него и ум, и зрение. От беспомощности он зашагал в лес, к месту дуэли Лермонтова. С некоторых пор он облюбовал эту дорогу и ходил туда, мечтая разделить восторг от прогулки с нею… Это как раз была та самая дорога вокруг Машука…

Лес был прекрасен, убран пухлым снегом, который так густо залепил деревья, что они тонули в белой призрачности и напоминали декорацию к зимней сказке. Кружева причудливо сплетенных ветвей рисовались фантастическим зимним бредом. Было так тихо, что даже синицы боялись нарушить покой и резвились вполголоса, мирно наслаждаясь волей и бальзамической свежестью. Ах, зачем она не пришла, как много она потеряла! Вовсе не холодно, в гипнотическом колдовстве замерли аллеи, всюду скамейки, покрытые нетронутыми шапками снега, легкого, как пух лебедя. Начинает смеркаться, синева темнеющего убора манит в уединение и навевает слезы признания у нее на груди и жаркие поцелуи.

Сердце его, как никогда, жаждало любви в том лесу, и в то же время к нему был подмешан яд разлуки. Это состояние убивало в нем жизнь, делало ее ненужной, тупое равнодушие сменялось жалостью к самому себе, а жить было нужно, нужно было удерживать иллюзию, этот единственный помост, который не так просто выбить из-под ног.

Тишина и безлюдье располагали видеть ее губы, смеющиеся глаза и резвую смелость, в которой она превосходила его. На душе становилось так больно, что если б был под рукой пистолет, то не нужно было бы раздумывать. Он пришел к выводу: «Между любовью и смертью есть что-то общее, несмотря на то что они не похожи друг на друга. Но они дремлют где-то рядом: наверное, потому, что зарождение новой жизни противостоит смерти…»

Он в ярости отмахал пять километров лесом, вышел к месту дуэли и возложил свои цветы Лермонтову. Задержал взгляд на его губах и подбородке, обошел его со всех сторон, любуясь его точеными скулами, вздохнул и опустился на чугунную цепь, огораживающую обелиск. Его мысли теперь были далеко от бренной жизни, их занимал прекрасный образ поэта. Но сердце твердило свое: «Как теперь быть? Где ее искать? Опять просиживать на вокзале?»

Он принадлежал к тем людям, про которых говорят, что они создают себе гигантские преграды, а потом героически преодолевают их. И его мысли снова погрузились в беспросветный мрак. Над ним нависла черная туча. Он стал молиться Лермонтову, как богу, просить, чтобы судьба не отнимала ее у него.

Ночью ему приснился страшный сон. Он стоит в Провале и любуется купоросной водой, от которой поднимается пар. Голуби гулко воркуют в камнях, шумно трепещут крыльями и цепляются за выступы. Вдруг ему видится: в озере тонет женщина. Вода густая, как кисель, из нее трудно выбраться, а тонущая есть не кто иная, как Изольда. Она выступает в роли грешницы из Дантова ада и должна неминуемо погибнуть в горячем ключе. Он с силой вцепился в решетку и пытается расшатать ее, чтобы броситься на помощь. Находясь рядом с нею, он не может помочь ей и видит сцену как в театре на первом ряду. Сцена мучительна, исполнена скорби: вода синяя, глаза синие, а волосы заметно синеют на глазах, как лакмусовая бумажка; наконец стало синеть тело, заживо превращаясь в мертвенно-бледное изваяние. Глаза сделались безучастными, она уже не молит о помощи, словно ее лишили этой возможности. И вдруг сверху, с неба, зияющего в отверстие горы, упал черный коршун, вырвал у нее сердце и понес его, держа в клюве, алое, окровавленное и гладкое, похожее на китайскую игрушку…

Евгений вскричал и проснулся в ледяном поту, трясясь от страха и не в силах прийти в себя. Он задыхался, ему не хватало воздуха, как будто его душили, и долго не мог стряхнуть наваждение сна. А душили его действительно: оказывается, хозяин по случаю похолодания натопил печь и так перестарался, что в самом деле нечем было дышать. К тому же Евгений угорел — движок в печи был закрыт. Он распахнул окно, накрылся одеялом, потянулся на подушке и небрежно сказал, полушутя:

— Что бы это могло значить, кто ее похитит у меня?

Шли дни. Приближался час, когда ему нужно было уезжать из Пятигорска. Лечение окончилось, не дало никаких результатов, и он с камнем на сердце покидал этот город волшебных иллюзий, навеки запомнившийся ему. Что было бы, если б к любви относились священно и не мешали ей свершаться? Тогда райское пение птиц отодвинулось бы на задний план.

Он подтянулся, загорел и обрел черты импозантности. На голове появились проблески седины. Мускулы окрепли, в тело вселилась легкость, зато в груди появилась пустота, которую ничем не возместить. Его подменили, словно он прожил тысячу лет. И вот он в последний раз на вокзале в день отъезда. До поезда оставалось несколько минут. Он тупо и безразлично смотрел в землю и думал: «А что, если она сейчас в последний миг мелькнет в толпе? Ведь она ездит с этого вокзала домой. Тогда, — решил он, — останусь в Пятигорске и никуда не поеду, пойду за ней хоть на край света».

Много дней Евгений опять настойчиво высматривал ее пальто, но удача отвернулась от него на сей раз. Он исследовал весь Кисловодск, пытаясь найти ту улицу и тот дом, но ему словно память отшибло. Он превратился в сумасшедшего маньяка и целыми днями слонялся по вокзалу и просиживал там до поздней ночи, наблюдая, как каждый день забирают в милицию знаменитого хулигана Бодулю. Бодуля страшно сквернословит, сопротивляется и угрожает блюстителям порядка, которые измучились с ним, и, растопырив ноги, когда его сажают в машину, упирается и отказывается ехать. Рубаха на нем разорвана, из-под нее выглядывает растатуированное тело, как у змеи. Являясь знаменитостью Пятигорска, он позорит курортный город.

Неугомонный Вертер уж в Кисловодске обследовал все медицинские учреждения, но никакой Изольды там не значилось. Ему не верили и принимали за помешанного. Оставалось просеять пятигорскую медицину и курортные службы. Поэтому, уезжая, он чувствовал себя должником и простить себе не мог, почему не использовал последнюю возможность.

Евгений сидел у дверей ресторана и курил папиросу. Из ресторана валил запах жареного мяса. Из дверей выходили пьяные и фальшиво расшаркивались перед швейцаром, похожим на Григоровича, как в бане. Вдруг он вскрикнул и подался вперед. Совсем близко, не замечая его, вышла из ресторана модная девушка в белом пальто и шляпке-корзинке под руку с Бодулей. Это была она. Была она высока и дородна, как норманнка, еще совсем молода, почти гимназистка, только солидность придавала ей облик дамы. Хулиган был выше ее на целую голову. На этот раз он был в клетчатом пиджаке и огромном кепи, похожим на аэродром. Сутуло склонившись к ее уху и окуривая ее дымом, он с похотливой развязностью ворковал ей в шею певучей гортанью невнятные чревовещания и, отвратительно виляя маленьким задом в светлых брюках, ловил ее заплетающимися ногами и публично обнимал.

Годовые кольца

Подобно волосам седеют наши страсти.

Матюрен Ренье

Просыпаюсь среди ночи. Тихо, как в могиле, слышен ход карманных часов, оставленных на столе. Уличный фонарь смотрит в окно циклопическим глазом и рассеивает черноту ночи. Спальню, где я лежу с открытыми глазами, словно проснувшись от летаргического сна, мягко освещает, погружает ее в полумрак свет, горящий в дальней комнате.

Так просыпаются перед смертью. Испытываю ощущение чего-то важного, рокового, происшедшего в моей жизни. Ум работает особенно ясно, остро ощущает хитросплетения вещей и неуловимую тонкость их смысла. Сейчас в моей жизни случился некий перелом, поворотный пункт, который, должно быть, отразится на всей дальнейшей судьбе и изменит сферу моих мироощущений, наложит на нее печать холодности и разочарования: мысли о ней, которые не давали мне покоя, приняли необычный ход.

Когда я почувствовал щемящую остроту любви к ней, тут же понял, какая это будет несчастная любовь: я не смел надеяться на ее взаимность. Она занимала иное положение, была связана семейными узами и доживала последние дни своей молодости, уже давно забыла, что такое страсть и как нужно отдаваться ей. Мне стало жаль себя и страшно от предстоящих испытаний, я знал, как будет трудно бороться с этим новым чувством, так хорошо знакомым мне, тем более что она первая подала знак. Сердце ныло, как будто его сжимали руками, кровь бросалась в лицо, и сладкая мука замирала в глубине души, делая меня слепым и безрассудным.

Мы сидели на концерте, я не мог найти ее в гуще сидевших друг на друге студентов, собравшихся послушать выступление виолончелиста, отважившегося играть в духоте, в тесном классе, заменявшем зал в этом училище. Я опоздал, а она была уже где-то здесь, среди сидевших, заслоняющих ее головами. Я смотрел не туда, где она сидела, а потом как-то случайно, когда зазвучала задушевная тема «Рококо» Чайковского, заметил, что она сидит у стены и, наверное, уже давно смотрит на меня и не может дождаться, пока я отыщу ее глазами. И вот наши глаза встретились. Она смутилась, запрокинула голову назад, прислонившись к стене, краска залила ей лицо, она с бьющимся сердцем предалась чувству, о котором так свято и своевременно заговорила виолончель, звучавшая в напряженной тишине сладко и мучительно, вынимая сердце из груди. После этого она осмелилась и стала просто посматривать на меня, как освоившийся голубь, который садится на руку.

Я пребывал в каком-то буйном веселье, возгордился и не мог оценить достаточно ее признательности, а потому отвечал ее бесстрастными взглядами. Она снова замкнулась, как чуткие ночные цветы, сбросила с себя наваждение и предалась безразличию.

Когда после концерта я пробирался сквозь толпу, чтобы поделиться с нею впечатлением, она повела себя сухо — на то были причины: она знала цену увлечениям, да еще была скромна. Уж не похожа ли любовь человека на любовь к богу? В самом деле, что это за чувство и по чьей воле оно зарождается? Многие не знают его, для большинства любовь непосильна…

Знаю твердо, что несчастная моя любовь напрасна, что между нами ничего не может быть в силу обратного устройства моей избранницы, что мне с ней будет трудно, а потому мы не уживемся и расстанемся так же легко, как и сблизились. Знаю, что она не принадлежит к числу тех, кто может избавить меня от одиночества, тем более что мне суждено прожить в этом одиночестве, как узнику Бастилии, который дружил с тараканом. За любовь платят ненавистью, а поэтому заранее готовлю себя к разрыву с ней, жертвую частью сердца, испытывая при этом невосполнимую утрату в нем, чувствую, как оно черствеет, и каждая новая любовь оставляет на нем след, зарубку, неизгладимые шрамы, напоминающие годовые кольца…

Она была хорошей пианисткой, знающей свое ремесло, но могущественным талантом не обладала, к тому же была испорчена до мозга костей современным воспитанием. Будучи во многом ограниченной и стесненной обстоятельствами, она считалась с общественным мнением и не умела жертвовать, но милый нрав и скрытность характера разжигали мой эгоизм и забирали меня в плен, заставляли неотступно думать о ней. Она не умела скрывать свои чувства, горячечно вспыхивающие на ее лице, и приходила в замешательство, когда аккомпанировала мне сладкого Шпора, музыка которого напоминала алмазную чашу, наполненную человеческими слезами.

Умудренный опытом, я не стал проявлять себя перед ней, а решил предоставить инициативу ей самой, ибо знал, что любовь не спрашивается с достоинствами того, кого любишь, — она посылается свыше.

В училище, где нас свела судьба, учился непутевый Баклаженко, ставший всем обузой. Пьяный, он лез целоваться к собаке. Это был какой-то «импрессионист жизни»: за короткий век сменил столько жен, что не помнил их по имени. Он не мог прожить дня, чтобы не обмануть и не украсть. Он любимец всего училища. У него голубые глаза, разбавленные водичкой, и яркие губы, как у рака. Длинные кривые ноги настолько сильные, что, когда ветер прижимает брюки к его икрам, рисуется лошадь, которую тянут за хвост. Баклаженко — прирожденный артист, он так виртуозно обманывает и притворяется, что безобразные девки идут за ним на край света.

Однажды он пропьянствовал целый год и не стал сдавать экзамены. Нужно было задобрить педагогов, чтоб они поставили ему оценки. Для этого он принес джазовую пластинку, на которой была изображена пьяная негритянка с мрачными лиловыми губами на фоне, напоминающем геенну огненную. Она целых полчаса надрывалась хриплыми тенезмами и издавала дьявольские звуки.

Вкусы педагогов были учтены правильно. Эту пластинку он где-то спер. Ссутулившись, принес проигрыватель с длинным спутанным шнуром, хитро завладел классом, который никогда не бывает свободным, и, напустив на себя скромность, пригласил педагогов: вышел и объявил:

— Все готово, заходите!

Педагоги расселись полукругом, как на какой-нибудь «шубертиаде», и стали благоговейно слушать. Они томно закрывали глаза, блаженно улыбались, будто это была колыбельная, и усматривали в воплях негритянки «новые гармонии».

Среди них была и моя пассия. Она так и просидела с глупой физиономией, не зная, хорошо это или плохо. Она не подала виду, что ее одурачили, но твердо заявила, что ей это понравилось. Пластинка была огромной, из-за нее сорвались уроки и нарушилось расписание. Но «Демьянова уха» была прослушана терпеливо, как длинная опера.

Я тоже должен был присутствовать при этой инквизиции, потому что мы с ней в тот день должны были играть, и я по долгу вежливости не смел пренебрегать компанией концертмейстера. А вообще я воспользовался случаем не разлучаться с ней.

Глядя на это безумие, я был настолько удручен, словно попал в бордель. Порой мне казалось: не снится ли мне все это? Я просидел нахохлившимся вороном, с ненавистью переводя глаза с одной девчонки на другую, и поражался их ничтожеству. Эти педагоги, работавшие на сапоги, не знали литературы и преподавали теоретические предметы, в которые ударяются несостоявшиеся музыканты; они сдирали по три шкуры со студентов, которые бегут от этих предметов, как черт от ладана.

С глупыми личиками, накрашенными глазами, делающими их похожими на мертвых птенцов, разбросанных по тротуару после бури, они раскачивались в такт с воплями негритянки, закрывали глаза и вальсировали в воображении.

Я чувствовал, как сердце мое стынет, а в глазах плывут круги. Негодяй Баклаженко спал. Уронив голову на грудь и вытянув ноги во весь класс по диагонали, храпел, как в кино. Когда я увидел, что «Джульетта» покачивает в такт ногой, положив ногу на ногу, я рассвирепел. Наплевав на условности, я дерзко вышел из класса и принял решение искать себе другого аккомпаниатора.

Светает, уснуть невозможно, да теперь уж и ни к чему. Спальня наполняется бледным светом, как растворившееся привидение в белом саване, в котором теперь долго будет ходить моя душа.

Мимолетное воспоминание

Слушая светлый голос Шаляпина, поневоле испытываешь волнение, связанное с представлением артистической Москвы, зимы, ее знакомых улиц, щедро освещенных, живущих и пульсирующих особой жизнью, называемой жизнью богемы, беспечные баловни которой отращивают длинные волосы и не знают цену деньгам.

Мне почему-то вспомнился дорогой миг из моей жизни. Однажды зимой, поздним вечером, дожидаясь троллейбуса на Суворовском бульваре, я промерз как собака, но был здоров духом и в приподнятом настроении, все любовался голубоватым освещением каменных стен неприступных домов с уютно горящими окнами. Эти крепости, уходя кверху, в темноту, терялись в черном небе, покрытом ватными облаками. Было морозно, сухо, все вокруг искрилось от огней, многократно отражающихся в ледяных кристаллах, блестками усыпавших тротуар, мраморные подъезды и занесенные окна троллейбусов. Из шашлычной валил пар, как из котла, зеленые неоны в витринах отбрасывали на чистый снег свой божественный зефир, надевая на глаза зеленые очки.

Ноги мои ничего не чувствовали от холода, едва терпели боль, как будто их жгли раскаленными углями, потому что я был обут в летние туфли. Я дрожал, как терьер, и был никому не нужен, зато был молод, душа жаждала подвига и была исполнена того вдохновения, когда любуешься собой и знаешь себе цену. Нервы мои были напряжены до предела, хотелось сделать что-нибудь прекрасное, удивить кого-то, и уж, конечно, душа жаждала любви.

Москва с ее культурой, старым укладом жизни иначе и не мыслилась, как волшебный город благородных особ, независимых, вольнодумных и самоотверженных. Иго общественного мнения, презираемого аристократками, не в силах удержать взбалмошную дочь от стремления наделать глупостей и пренебречь отцовским домом. Хотелось видеть за крепостными стенами этих домов, как в старинной библиотеке среди резной мебели и бронзы томится какая-нибудь Мелузина, Жиневра или Моргана с толстой косой и черными бровями.

На остановке в троллейбус вошла молодая красавица, похожая на Валькирию, с черными пушистыми ресницами, изумительной золотой гривой, припушенной снегом, и темным румянцем, покрытым пушком, как персик. Ее проникающий взор заставлял учащенно биться сердце и брал его в плен безраздельно и властно. Все в ней было очаровательно: и беличья шубка, и маленькая ручка в вязаной перчатке, которой она легко взялась за поручень. Ее изящество дополняла скрипка, с которой она была. Франтовской футляр из черной кожи блистал барственно и ставил ее в особый ряд среди ее пола. Кровь горячим вином разлилась по моим жилам, ведь я тоже был скрипач.

Мне живо представилось, что она учится в консерватории, избалованная дочь состоятельных родителей, а раз так, то ей открыты пути в высшее общество, она посвящена в тайну мастерства скрипичной игры, эстафета которой передается от знатных профессоров, учившихся чуть ли не у самого Венявского. Мне, провинциалу, не раз приходилось наблюдать, как эти студенты играют в коридорах консерватории. Невероятная острота штриха и филигранность звука покоряют пылкую душу художника, драпируют ее в одежды раболепия и делают из тебя пигмея, который видит, но не понимает, за счет чего у них это получается, словно у тебя перед глазами раскрутили барабан, разрисованный клиньями, и заставили посчитать эти клинья.

Как я был жалок, разглядывая ее сбоку, словно мальчишка, подглядывающий в щель забора за молодой барышней. Мне даже в голову не приходила мысль о взаимности. Но я был привлекателен, хоть и беден, похож на молодого Массне, с длинными волосами, в модном поношенном пальто и с дерзкими глазами, в которых был огонь, способный сжечь Ледовитый океан.

Я не спускал глаз с нее. Она почувствовала это и повернула голову в мою сторону. Вздрогнула, встретившись с моим взглядом, внимательно посмотрела на меня, сгустив золотую смоль своих глаз, задержала взор на мне и чуть приоткрыла губы. Легкое смущение отразилось на ее лице, и она вздохнула с сожалением, излив в глазах глубокую печаль, будто связала себя монастырским обетом.

Встряхнувшись от минутного наваждения, она как ни в чем не бывало прошла ближе к выходу. Я терял ее навеки, чувствовал, как кожу на лбу стягивает ремнями, а в глазах плывут темные круги. Как во сне, когда бежишь, но не можешь сдвинуть ноги с места, я впал в состояние оглушенности, вроде той, которую испытывают перед вынесением смертного приговора.

Нужно было отважиться и пойти за нею, как это делают волокиты. Но я не мог избавиться от ощущения своего ничтожества перед нею. Робость и тысяча сомнений, гнусная плебейская трусость и тупоумие не давали мне сойти с места, как будто к моим ногам были привязаны чугунные гири.

Кто знает, чем бы все это кончилось, если б я осмелился? По крайней мере, я оказался праведником и выиграл больше.

В концертном зале

Руки белые твои —

Две холодные змеи.

Блок

Вестибюль концертного зала, наполняющийся людьми, раскрасневшимися с мороза. Протирают очки, разматывают шарфы, снимают холодные шубы. Завсегдатаи, уже зная друг друга, обмениваются приветствиями. А мы с нею поднимаемся потоком по мраморной лестнице навстречу огромному зеркалу, в котором отражаемся и боимся посмотреть на себя, скрывая тайную связь между нами, все никак ни во что не разрешившуюся.

А в зале, полном горячечности и простора, плывут звуки скрипки, наполняют весь зал, заполняют огромный свод его, чуть покачивая гигантскую люстру, дремлющую впотьмах, тускло мерцающую кристаллами льда. Скрипач, похожий на пиявку, стоит за километр от нас и что-то делает руками, как фокусник, чернеет застывшей фигуркой, как будто его заколдовали, заставили так стоять веками. Нам нет до него дела, мы сидим, боясь придвинуться друг к другу и испытывая дрожь от близости.

После концерта мы с нею расстались. Я посадил ее в машину, уютно подрагивающую своей теплой внутренностью и зовущую упасть на мягкое сиденье, утонуть в нем с нею и укатить куда глаза глядят. Теряя голову от любви, я не мог на прощанье произнести ни слова.

Вчера был у нее на даче. Несмотря на конец марта, здесь еще много черного снега, покрытого облетевшими семенами и скрюченными листьями, стойко державшимися всю зиму, монотонно шуршащими от ветра. На даче было так холодно, что разогретая говядина застывала на сковородке. Всюду валялись плесневые яблоки, промерзшие за зиму, вещи были разбросаны в беспорядке, металлическая посуда была мокрая от холода, тиски, на которых работал отец, пахли йодом, а холодные тяжелые шторы — крысами. Мы согревались, пили из потного стаканчика. После каждого такого пропущенного стаканчика по жилам растекался огонь, на душе становилось больней, хотелось броситься ей в объятия и признаться в любви. Но как это сделать?

Мы изрядно промерзли, она с посиневшим носом хотела развести костер и поднесла спичку к сырому полену.

— Ты как синица, которая хотела сжечь море, — сказал я и еле удержался, чтобы не расцеловать ее.

Она посмотрела на меня жгучими глазами цвета печеной крови, разобраться в которых было труднее, чем в учении Далай-Ламы.

— Дай мне побыть одной, выйди куда-нибудь, сходи прогуляйся, потом придешь.

Вышел во двор. Ночь. Немного подморозило. Неподвижная луна горела серебряным полтинником высоко в небе, далеко раскрывая дали, и выкрасила зеленым туманом зернистую корку снега, на которой тень от дыма, идущего из трубы, плясала, рвалась, торопливо убегала и никак не улавливалась. На небе слезились звезды. Марс красиво горел крупным мерцающим яйцом и был совсем близко. Как признаться в любви ей? Мороз подирал по коже при мысли об этом, и сразу проходил весь хмель.

Я покорно вернулся в дом и тихо любовался ее волосами, все более запутываясь в тенетах ослепления. Эти черные душистые волосы, брови, гладкие, как птичье перо, и разящие бездонные глаза ослепляли меня и отнимали язык. Стоило мне получить от нее небольшую уступку, я казался себе вором, прокравшимся в ее душу.

Признаться в любви было не так просто, для этого нужна взаимность. Всякий раз, когда я приезжал к ней, испытывая перед ее домом такое чувство, словно добровольно пришел сдаться в плен, она даже не смотрела на меня. С пересохшим горлом, лишенный возможности говорить, я протискивался в дверь, а она заставляла меня ждать и бросала одного. Ее голос, доносившийся из дальней комнаты, молотом стучал мне в голову, — я был близок к обморочному состоянию. В ушах шумело, от стыда и обиды отнимались ноги. Я закрывал лицо руками и хотел бежать прочь, но она вмиг все изменяла: стоило мне заглянуть ей в глаза, когда мы оставались наедине, утонуть в них и почувствовать всей силой сердца ее гладкую щеку — я вновь терял разум, надеялся и верил, что не безразличен ей.

С наступлением теплых дней я признался ей в любви. Сделав это, как будто причастился.

— Я люблю тебя наполовину, — сказала она.

— Как наполовину? — удивился я. — Разве можно лошадь разделить пополам?

Она подумала и добавила:

— Я не верю в твою любовь.

— Как не веришь, разве ты сама не видишь, что я предан тебе, как голова плахе?

Был теплый весенний вечер. Воздух был свеж и ароматен. Она сказала:

— Его хочется кушать.

Взяв ее за руку, такую теплую и нежную, чуть тронутую шелком девичьих волос, я ощутил, как она вся передалась мне через эту руку, и долго не выпускал ее из своих пальцев. Огонь любви сжигал меня с головы до пят. Когда же коснулся щеки ее своим лицом, неприкосновенность которой ни за что на свете не хотел осквернить, она отодвинулась и молвила:

— Ты хитрый.

Недолго длилось мое счастье. Я оказался неугодным ее родителям, ослушаться которых она не посмела. Пережить разлуку с нею было невозможно: я целыми днями плакал, как ребенок, и не мог отделаться от мыслей о ней. Я напоминал помешанного и вел себя как кошка, у которой отняли котят.

Воспоминания были особенно мучительными. Говорят, что от них существует особая молитва. Всюду была она: она неотступно преследовала меня, как злой кредитор. Я хотел в то лето увезти ее куда-нибудь в Крым и провести с ней весь ее отпуск, но вместо этого получил слезы и поджаривание на медленных углях. Я почти лишился ног от нервного потрясения и целыми днями не выходил из дому. Только к вечеру находилось немного сил пойти прогуляться.

Выбирая безлюдные места, я уходил в поля. Преодолевая разлуку с нею, я израсходовал весь запас душевных сил, который ничем не возместить. Так древние варяги тащили на спине тяжелые ладьи сквозь дремучие леса, преодолевая пороги волоком.

Короткая жизнь дня, увенчанная золотым вечером мелькала пестрыми картинами: прудами, берега которых покрыты прохладной мягкой травой, приятной для босой ступни, и березами, струящимися шелком плакучих грив. Лужайка у пруда была забросана девичьими купальниками и халатиками, в то время как обладательницы халатиков весело перекликались на воде, блестя на солнце сухими волосами. Но ее не было среди них, ее куда-то отправили далеко, скрывая от меня. Бег времени и неуловимость его твердило расплавленное солнце, занимавшее полнеба. Светило стояло долго на одном месте и не садилось, и все вокруг горело в ослепительной золотой пыли и манило в свои дали. Дома, улицы, деревья окрашивались в пурпурные тона, как будто к ним прикоснулись раскаленным языком, а пыльная дорога окрашивалась в малиновое золото, уголь которого догорал на горизонте. Голубые тени на дороге ходульно вытягивались и достигали дальнего леса. От леса веяло сложной сыростью. Комары черным оводом увязывались за мной, нимбом стояли над головой, я рассекал их рукой и не мог прогнать. Могучие кроны берез застыли, заснули, выкрашенные в прощальную ржавчину, тронутую черными тенями, налитыми бодростью. Сбоку еле обозначился легкий серпик. Я торопился войти в лес до захода солнца, чтобы успеть обнять освещенные пожаром стволы берез и расплакаться. Глухой темный ельник застыл и притаился в молчании, нагретые стволы его в паутине и сухой душной пыли были выхвачены кровавым квадратиком, прощально освещавшим темный лес, а по хрупким упругим веточкам одиноко прыгала, потрескивала, и издавала тихое цвиканье пеночка. Где-то далеко в сыром бору сорвалась кукушка, словно ее разбудили. Слезы застилали глаза, поток рыданий вырвался из моей груди, я обнял теплый корявый ствол ели и прижался к нему губами, стал молиться, чтобы у меня хватило сил вынести разлуку с нею.

Ночь я провел в каком-то саду, совершенно не представляя, куда занесли меня ноги. Рассветало, я сидел на мокрых от росы качелях напротив клумбы с розами. Ночь была прохладная, все вокруг дремало в предрассветной тишине. Листья на сливах застыли, словно были вырезаны из картона. Бледный свет окутывал аллею, слезы росы маслом скатывались с тугих роз: розы плакали вместе со мной. Демон, правивший ночью, улетел, и следы его присутствия остались в утренней прохладе, напоминающей мне ее холодные пальцы, когда она положила мне свою голову на грудь и взяла мою руку в свою. Из губ ее вырвалось обжигающее дыхание, было слышно, как бьется ее сердце. Она небрежно сбросила туфельки, которые были тесны, и поджала ноги под себя. Они стоят у меня в глазах и будут сниться мне, пока я жив.

…Теперь я вспоминаю другое посещение этого концертного зала. Уже прошло немало лет, я уже не тот восторженный безумец, а больной и разбитый выходец с того света, безразличный к миру и черствый, как будто у меня вместо сердца камень. Неприязнь к людям кипит во мне клокочущей желчью, в них я вижу сплошь уродство и поражаюсь их ничтожеству. Этих созданий учат возлюбить, чтобы в совершенстве своем приблизиться к богу. По жестокости своей это самый непревзойденный шедевр евангельского учения, перед которым меркнут все костры инквизиции.

Я прохаживаюсь по вестибюлю один и поглядываю на бронзовые изваяния композиторов. Они внушают мне, что я хожу по кладбищу, а не по коридору консерватории. Вокруг меня толпятся хрустальные старухи с трахомными глазами и в париках, изъеденных молью. Я воспринимаю их как жителей прошедших веков. Они пережили своих мужей, а теперь как бы пребывают в преисподней, спуститься в которую им мешает живучесть. Они глухие, не слышат, что происходит на сцене, им нужно кричать в ухо. Это штатные посетители консерватории, когда их не станет — половина стульев в зале опустеет.

Мне не понравился крепкий развратный старик. Он не имеет никакого отношения к музыке, плохо знает литературу, зато знает всех артистов и их закулисную жизнь. Бесцеремонно выпустил наружу посконную рубаху, похож на плотника, преподает в университете науки. Был: с холеной, как кипень, белоснежной бородой и лукавыми глазами. Из разговора с ним выяснилось, что он хорошо знает мою мучительницу, ибо она приходится ему дальней родственницей. Он без стеснения высказал мысль, что она недобрый человек и компрометирует их род.

Старику любопытно было узнать, какое я имею отношение к ней и почему меня так заинтересовала его племянница. Он даже не пошел на второе отделение, как и я, долго преследовал меня и допытывался узнать, кто я такой. Мне надоели его любопытство и навязчивость. А он все не унимался:

— Ну кто же вы все-таки, откройтесь?

— Сыщик! — отпарировал я, выйдя из терпения.

— Ах вот оно что! — удивился старик и еще больше пристал ко мне: — Кого-нибудь ищем? Располагайте мною как вам угодно, я очень много знаю, могу вам быть полезен и весь к вашим услугам.

— Украли музколлекцию! — весело ошарашил его я.

— Как же я этого не знал? Вот непростительно! Ну спасибо, голубчик, спасибо за новость! — И побежал по коридору, крепко переваливаясь. Потом спохватился и вернулся, чувствуя себя должником передо мной, решительно заговорил: — Вот что: долг платежом красен. Коль вы мне сообщили такую новость, я раскрою вам тайну. Держитесь подальше от моей племянницы, она живет со своим отцом!

Черный лебедь

Осень. Грустно и тихо. Старинный парк с аллеями и прудами. По воде одиноко плавает черный лебедь. Он бесшумно движется, вопросительно выгнув шею. Рдеющие клены горят желтым пламенем, застыли в прощальном молчании. Отрадно разгребать ногами ковер из шуршащих листьев, наступать ногой на них и наслаждаться хрустом и ароматом. Вот отрывается от ветки последний лист и лениво кружит, неохотно падая на землю.

Чугунные решетки с львиными мордами украшают мостик через пруд. К мостику выходят аллеи, идущие навстречу друг другу к воде. По бокам аллей сиротливо пустуют диваны. На них больно глядеть и чувствовать присутствие той, которая больше уже никогда не сядет сюда, сдвинув девичьи колени, на которые она положила свою сумку, мучительно дорогую моему сердцу, и достает оттуда конфеты, чтобы угостить меня. Она уже не сядет сюда ни весной, когда акации в цвету, ни зимой, когда рыхлый снег завалит диваны и голые акации пушистыми коврами и круглыми шапками. Никогда больше не будет пахнуть холодным мехом ее шубка, никогда не будут таять снежинки на ее разгоряченных щеках. Я потерял ее, скоро забуду совсем и только время от времени буду вспоминать о ней, будто ее вовсе не было.

По воде плывут оторвавшиеся листья, похожие на кораблики. Ветер прижимает к воде их и гонит по свинцовой ряби. Лебедь изваян из черного гранита и назойливо говорит нам, что помимо белого цвета есть черный, помимо радости есть печаль, помимо любви — иллюзия и небытие, тоска и усталость от одиночества.

Ее вечное жилище сурово, тишина этого жилища не нарушается ничем, кроме трескучих морозов и криков птиц по утрам. Я невзлюбил жизнь с ее радостями и надеждами, с ее кратковременными чарами. Это высшая ступень совершенства, так сказать, широко открытые ворота в царствие небесное. «Умертви свои желания, освободись от привязанностей — и ты победишь Мару», — учит Гаутама. Остается лишь последний этап — возлюбить врагов своих…

Флогистон сердца иссяк, оно больше не может радоваться с детской беспечностью и бесконечно обманываться. Голова моя пуста, мысли в ней не задерживаются, а воспоминания не могут расшевелить чувства, которые испарились, как духи из флакона. Жизнь моя всегда была сплошной пыткой, сейчас ей угрожает нечто более страшное: потерять последнее — способность ощущать и очутиться в разряде растений.

Кровавые рябины, как гранаты, вправлены в оправу застывшего чертога из золота и янтаря. Под шатром студеного осеннего неба они больше не причиняют боль, как бывало раньше, когда сердце стремилось выпорхнуть на свободу, как жаворонок; без боли нельзя было смотреть на эту кричащую желтую гамму к испытывать, как меч погружают в твое сердце…

Что было б, если бы не было любви? Могли бы тогда творить художники, поэты? Как мы тогда узнали бы о холодном прикосновении смерти, той самой, которую смешивают с телесной, не подозревая, что смерть души мучительнее любой агонии? Что должен испытывать отвергнутый, сердце которого горит, как лава? Вместо того чтобы прыгнуть в эту лаву, виновница становится еще непреклонней. Для нее любовь непосильна, ей доступно материнство. Женское сердце по жестокости не знает себе равных. Оно в своем желании делать все наоборот напоминает, что помимо белого цвета есть черный. Эти женщины созданы для неудачников и мистификаторов, которые ходят в розовых очках. Они страдают по ночам и плачут горькими слезами, они одиноки, но непреклонны и тверды в своем упрямстве. Дьявол награждает их привлекательной внешностью, светлой кожей и черным сердцем.

Осень. Лимонно пылает вяз. Весь просвеченный насквозь, он доживает последние дни. Последние дни доживает мое сердце. Оно уже нечувствительно, как у Кая, которому в грудь вошел осколок льда. Его теперь не трогает осень, ее красоты, умытые слезами, и несбывшиеся мечты, вопиющие в этих красотах. Оно пустеет с каждым днем, высыхает, как оазис в пустыне. На него перестал действовать коньяк, этот лучший обманщик, помогающий плакать по каждому пустяку. Плескается этот коньяк у меня в кармане, попав туда с большим опозданием, и вселяет в душу холод и безразличие. Где взять силы, чтобы плакать?

Сверху упал кленовый лист и милостиво лег у моих ног. Жирный пурпурный стебель на тыльной стороне его уже ни о чем не говорит моему сердцу. Оно из некогда светлого превратилось в черное, и я теперь сторонюсь своих белых собратьев и погрузился в вечную меланхолию.

Пойти на кладбище, что ли? Обжечься холодом пустынных могил, послушать тишину и внять застывшим одиноким цветам — поздним хризантемам, астрам да сухим хлопушкам с звенящими семенами внутри. С людьми говорить невозможно. Их тупость и непригодность к восприятию прекрасного изнуряют меня до такой степени, что я не могу разговаривать с ними больше трех минут и чувствую, как с меня с живого сдирают кожу, когда приходится смотреть им в лицо. Внешнее безобразие их поражает меня не меньше. Микеланджело, рисуя карикатуры на них, напрасно приставлял им рога, козлиные бороды и проваленные носы, вполне достаточно было бы добросовестно срисовать их такими, как они есть. Это они выработали общественное мнение, это в их крови пульсируют лицемерие, ханжество и трусость; это они породили всеобщую, всепоглощающую глупость и навлекли проклятие на род человеческий; они умертвили Христа, Сократа и Моцарта. Они подрезали струны Паганини и насыпали ему в сапоги битого стекла. Эразм говорит: «Есть людишки ничтожные, презренные и злобные, черные, как навозники; пользы от них никому из смертных нет ни малейшей, а упорной своей злокозненностью они умудряются причинять неприятности даже высоким особам. Намного лучше враждовать с большими людьми, чем раздразнить этих скарабеев, которых и побеждать-то неловко и борьба с которыми непременно тебя же опоганит и замарает».

Они живут на свете как некая биологическая особь, чтобы удобрять землю. Они даже не воскреснут. Способны они лишь только на то, чтобы производить себе подобных… Это подножие нашего престола. Теперь мир пошатнулся, подножие съехало и переместилось на наше место, а мы оказались вниз головой у них под ногами. И теперь нам приходится стоять перед ними с протянутой рукой, чтобы не умереть с голоду.

Наделенная божественной красотой и кротким нравом, она рано ушла из жизни. Ее одну можно было бы предпочесть огромному множеству ненужных людей, которые помогли ей сойти в могилу. Рожденная в чудовищной бедности, она не в силах была противостоять им. Перенесенные лишения подорвали хрупкий организм, похожий на распустившийся цветок, по которому проехала телега.

Пойти на кладбище, наверное, не хватит сил. Ноги мои, проделав короткий путь, сами ведут меня домой, вроде канарейки, родившейся в неволе, которую выпустишь на свободу, а она сама заходит в клетку. Как это называется: болезнь или усталость от жизни, к которой приводит насилие над художником, та железная маска, надетая на нас пожизненно дураками? А я отвечу, что это тоска по райским странам, где живут одни черные лебеди, — ведь я родился черным лебедем.

Эпитафия

Мне вспоминается золотой миг из моей жизни. Нас было трое друзей, трое единомышленников. Виделись мы редко, но когда собирались, то это было шумное празднество. С радости мы набирали вина и впадали в буйное веселье, как какие-нибудь римские стипендиаты.

На этот раз мы поехали в Дубровицы, чтобы расположиться на траве напротив церкви — этой жемчужины архитектуры. Была осень. Дни стояли теплые и ясные, а вечера — тихие и прохладные. Когда начинало смеркаться, воздух наполнялся ароматом осенней листвы и дымком костров. Река, опоясывающая холм, на возвышенности которого стояла церковь, отражала в холодной воде перевернутые ивы и золотой купол с кружевным крестом. С наступлением сумерек воздух очистился, посвежел и стал ядреным. Взошла высокая луна.

Выбрав местечко напротив церкви, мы приземлились у кустарника, с видом на нее. Никого не было вокруг. Стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как вдалеке перекликались на пароме. Мы возлежали на сухих листьях и наливали петровскую водку в раскладной стаканчик по кругу. Церковь смотрела на нас. Луна освещала ее мертвенным загадочным светом, одев в саван вечной красоты. Она стояла, как алебастровая, точно восставший призрак, глаголющий о загробной жизни. И такой тихий струящийся свет падал на нее с неба, словно она была создана для того, чтобы пленять воображение и навевать воспоминания.

Я неохотно пил, больше отказывался, но когда друзья насели на меня, то сдался и впал в безразличие. Приятно было по вечерней сырости хватать огненную жидкость, с трудом добытую. Блаженство, испытываемое в такой момент, не дано почувствовать в трезвом состоянии. Я совсем не слушал, о чем говорили друзья, а только созерцал церковь, любовался ее величественной красотой, так отвечающей моему настроению. Она шептала мне на неведомом языке, что я не один в моем величии духа. Небо было глубоким и мерцающим от звезд, похожим на седой бархат, обсыпанный жемчугом.

Лунный свет колдовал черные деревья, утопавшие в коврах шуршащих листьев, упасть на которые было неизъяснимым блаженством. Приятно было баюкать на таком ковре уставшее тело и не хотелось вставать до утра, пока не взойдет солнце. Мне отрадно было уйти в себя и замкнуться в своих чувствах, которые дарить было некому.

Закрыв глаза, я чувствовал реку, стоявшую сзади, вспоминать купание в которой было мучительно тяжело. Тогда было маленькое счастье. Существует кратковременный миг между трезвостью и опьянением, в сладости с которым не могут сравниться даже грезы. Существует миг между догорающим днем и ночью, когда солнце прячется за горизонт. Вот в такой миг разрушительное время украдкой отсчитывало земные минуты, когда она стояла у воды и расшпиливала волосы. Теплая вода была желтой от отражавшегося в ней кровавого неба, и все вокруг наполнилось шафрановым светом, как будто все это было написано свежими ударами кисти сусальным золотом. Тишину нарушил всплеск, когда она разделась и вошла в реку. Я не смел мешать ей наслаждаться телесным счастьем, стоял, на берегу и радовался, глядя, как она просто закинула волосы, мешающие плыть, и устремилась вперед, словно совершая обряд крещения.

Она смело распорядилась мной, поспешно оделась и повела меня к себе на дачу. Там мы при догорающей свече листали старинную библию, иллюстрированную гравюрами, хранившуюся в сундуке вместе с бабушкиными платьями, и играла в четыре руки на старом пианино с бронзовыми подсвечниками. Гравюры были выполнены боговдохновенно, с тончайшим понятием красоты лиц, рук и драпировок. Где художник мог подсмотреть эту царскую породу людей с мощными телами, благородными чертами и гордыми позами, которые теперь выродились и могут только присниться?

Мы просидели всю ночь на проваленном диване и пили чай из фарфоровых чашек с китайцами, раззолоченных широкой каймой. Где теперь все это? Ее больше нет на земле. То был сладкий миг, промелькнувший, как юность, неизвестно откуда прилетевшая легкокрылой птицей и умчавшаяся вдаль.

Я прислушивался, уткнувшись лицом в листья и вдыхая их горький запах, не расскажет ли мне река еще что-нибудь об этом, оставшемся недосказанным? Я вытер слезы и повернулся к церкви. Стряхнув с себя наваждение, я уловил язык, на котором так красноречиво теперь рассказывал мне храм о лучших днях моей жизни, и весь с головой ушел в таинство загадки, которую скрывал в себе его облик. Церковь возвышалась над нами, как прошедшие века, немотствовала и свидетельствовала о тайнах, ведомых только ей одной, и грустно светилась в лунном ореоле.

Мои чувства передались друзьям. Мы покидали это место, шуршали листьями, как крадущиеся волки, и сами были не рады, познав скорбь этой осенней ночи. Печальная луна стояла неподвижно в высоком небе, горящем фосфором, и тихо двигалась по реке. Но когда мы вышли к заводи, перед нами открылась картина неповторимой красоты. Вся гладь реки зажглась серебряным блеском. Сосновый бор, стоявший черной стеной на берегу, дышал бодростью и пугал молчанием притаившихся в нем темных сил. Мы не могли оторваться от этой чарующей картины и долго стояли молча, растворившись в безмолвной красоте звучащего дуэта лунного неба и фейерверка сверкающей воды. Куда ни кинь взор, конца и края не было этому гимническому простору.

Теперь нет и этих друзей. Я потерял их, и больше не повторится молодость. О скольких друзей уже недосчитывается! Зачем старость так безжалостна, заставляет ходить по кладбищу и оттягивает срок неизвестно насколько? Кто знает, будут ли впереди светлые дни? По крайней мере, этот свет теперь уже воспринимается как сквозь копченое стекло, и никогда больше не повторятся в природе чары той осенней ночи… Я отдал бы все на свете, чтобы вновь пережить этот незабываемый миг в моей жизни.

Шалость дьявола

После трудов праведных я решил хоть к вечеру через силу немного подвигаться, но когда вы глянул в окно, то понял, что небо и зелень сейчас должны быть обворожительными после дождя: зелень умылась и потемнела, а в небе творится хаос от клубящихся облаков, разгадать смысл которых не дано ни одному смертному.

Когда я вышел из дому, солнце уже садилось, погружая полнеба в ослепительный сплав, стоявший неподвижно над горизонтом, рассыпая вокруг золотистую муть и освещая мокрую дорогу малиновым золотом. Купы гигантских деревьев окрасились красной охрой, застыли в колдовском молчании, тонули в шафрановом свете и звали в свои недра.

Солнце садилось быстро, золотые клубы облаков громоздились друг на друга, вставая библейским пожаром, горящим прощально и долго. Дальние облака, окрашенные в стыдливый румянец, застыли широким караваном в томном зефире индиго с молоком. Все небо играло яркими красками, как будто ангелы решили заняться живописью, разложили самые чистые краски и забыли про них.

На холодной парижской лазури, преображенной зеленым фосфором, клубились фиолетовые облака, позлащенные по краям, и всюду застыли величественные видения: неведомые страны, восточные ладьи, плывущие по морю, нагруженные богатствами, — то голубые, то пепельные, растянувшиеся по небу и схваченные улыбкой румяного серебра.

Гладь реки отражала эти чары, умножая их власть. Желтая нива на том берегу манила в свои объятия, а извилистая дорога показывала путь к ее сердцу. Пока я обдумывал, успею ли я переправиться на пароме на тот берег, пока солнце еще не село, чтобы полюбоваться раскаленным малиновым углем, который так быстро таял на горизонте, как вдруг меня тихо позвал бледный месяц, вставший над развалинами заброшенного имения. На небе красовался высокий вяз, одинокий и печальный, напоминая крымскую картину. Развалины потускнели от надвигающихся сумерек. Они манили своими живописными руинами и дикой зеленью, глушившей сырые камни.

Это имение, бывшее когда-то блестящим, теперь загажено навозом и перенаселено бедным людом, распределенным по каморкам, поселившимся в них, как клопы в трещинах. Отвалившаяся штукатурка, грязное тряпье, развешанное на окнах, разрушенные лестницы и облупившиеся колонны исторгали стон отчаяния.

Боковое крыло было совсем заброшено и наполовину разбито. Окна заколочены досками и ржавым железом. Пилястры отбиты и сброшены на землю. Казалось, здесь никто не живет, но утоптанная тропинка вела к подъезду, у которого стояла сгнившая скамейка, поросшая крапивой и тонувшая в репейнике в человеческий рост. Меня одолело любопытство исследовать тропинку и подойти к подъезду. Обогнув строение, я увидел черное окно, сиротливо зияющее в сумерках. На окне стоял старый кувшин времен средневековой Испании, а на натянутой проволоке висела выцветшая шаль. Мне представилась корчма на большой дороге, владелица которой, глухая старуха, живущая в потрясающей нищете, зарабатывает тем, что пускает бандитов, угощая их черствой лепешкой и скверным сидром. Крыльцо оказалось высоким, со ступеньками и перилами.

Не успел я повернуть к крыльцу, вдруг остановился как вкопанный, словно передо мной была натянута веревка. Силки, в которые я лез, были расставлены предательски. На крыльце лежала огромная собака песочной масти. Она была голая и дряблая. Увидев меня, подняла голову и грозно зарычала. Я не сделал ей ничего дурного, даже не успел приблизиться к крыльцу. Тем более у меня не было никаких намерений заходить в дом, но одного того, что я оказался в ее владениях, было достаточно.

Она разразилась громовым лаем и стала спускаться с крыльца. Страх парализовал меня так внезапно, что я перестал соображать. Не в бесстрашии мужество, а в умении превозмочь страх. Много видел я собак на своем веку, вел себя всякий раз равнодушно, надеясь на какой-то гипноз, исходящий от человека, а в общем терял всякое представление, что со зверем шутить опасно, но таких встречать еще не приходилось.

Видя, что я не могу оказать сопротивление, и, привыкнув властвовать над верховным существом, она настигла меня и, бешено захлебываясь, стала припадать на передние лапы, явно намереваясь броситься на меня. Она задыхалась в конвульсиях злобы, с морды капала пена, глаза горели, огромные клыки и наморщенный нос угрожали. Я окаменел от страха, почти потерял сознание и не торопился уносить ноги, чтобы не вдохновлять разъяренного зверя, а только осторожно нащупывал землю под ногой и потихоньку пятился назад. В этот момент я напоминал слепого, потерявшего палку. Чувствуя, как у меня отнимаются конечности и стынет кровь в жилах, я ничем не отличался от овцы, которую режут. Будь у меня дубинка под рукой, я, наверное, не смог бы пустить ее в ход. Отделаться от внезапного испуга невозможно, и я мог пасть жертвой этой омерзительной горгоны.

Собака медлила и не нападала. Она преследовала меня на короткой дистанции и не думала отставать, готовая в любую секунду броситься на меня. Мне оставалось только останавливаться и уговаривать ее слабым голосом в надежде на то, что она образумится. Так я отходил от нее все дальше и дальше, пока не очутился на дороге, где ездили мальчишки на велосипедах. Они прикрикнули на нее, видно, она их слушалась и лениво повернула назад к крыльцу.

Только благодаря этим мальчишкам собака отстала. Сердце мое бешено колотилось, я не мог избавиться от гнусного чувства, душившего меня. Я уже покинул усадьбу, был далеко, а исчадие все брехало, оглашая тишину громким басом. Я был так сильно оскорблен этой тварью, что не пожалел бы на нее целый патронташ.

Только сейчас понимая, что она могла бы меня покусать, я весь трясся и долго не мог прийти в себя. По силе и злобе она напоминала римскую военную собаку. Этих собак пускали в авангарде, ни одно оружие не могло опередить их скорость, и только клочья мяса летели от испытанных храбрецов. Гней Помпей заимствовал их у германских варваров. Породу определить было невозможно, я нигде не видел такой породы, она чем-то была похожа на льва. У нее была огромная голова с короткими круглыми ушами, кровавые глаза, длинные ноги и ленивая гибкость тела, таящая подвижность гигантской кошки. Я остался цел благодаря чуду, за счет которого эквилибрист удерживается на канате.

Кто разрешил держать этого дьявола без привязи в черте города? Оказалось, что в доме никто не жил. Притон расселили, люд получил новые квартиры, а собаку бросили, оставили здесь. Она одичала и по старой привычке охраняет дом. И вот она доживает свои дни, сбесившись и возненавидев людей, которые так жестоко обошлись с нею.

Когда наступила ночь, луна стояла высоко и сеяла мертвенно-бледный свет на погибшее имение с оставшейся в нем одинокой собакой. Жуткое чувство овладело мною. Много тайн, кроющихся в этих стенах, погребено временем, их следы застыли в облике разрушенного дворца с зияющими пустыми окнами и привидениями, охраняющими тело его, войти в который не дает этот страж, оставшийся в нем как капитан, покидающий судно последним.

Злодей

В разгаре лета, когда вольный ветер и облака тянут рощу в путешествие, а ночной зефир струит эфир, подольская хоровая капелла собралась ехать в Кенигсберг с концертами. Инициатором этой затеи был безумец Гарбузов — руководитель капеллы. Он ночевал на рояле, уходил из дома под любым предлогом, вплоть до рыбалки, и видеть не мог ненавистную жену, которая была умнее его и тоже руководила какой-то капеллой. Он не давал себе отчета в том, что Прибалтика — родина хорового пения, и бессовестно повез туда дрянную капеллу, состоящую из одних неграмотных баб, даже нот-то не знающих. Хотел сделать себе славу, а готовил фиаско.

Дорога предстояла длинная и сулила много впечатлений. Заказали два автобуса. В автобусы погрузили костюмы в чехлах, растянутые на вешалках, как чучела на огороде, запаслись провиантом на неделю и стали рассаживаться на сиденья. Еще пока не знали, что солистка Булгакова в дороге выйдет замуж.

Когда были готовы трогаться, подождали немного, пока не выйдет Солнцев, начальник отдела культуры, чтобы напутствовать их. Солнцев похож на каравай хлеба, выпеченный из ржаной муки. Это виновник знаменитого скандала. Когда приехал знатный дирижер и привез из Москвы симфонический оркестр, как эскимосам кино, в зале не оказалось ни одного человека, потому что играли Шуберта и Россини. Как изменились времена с тех пор, когда слава пезарского лебедя облетела Европу и он сделал эпоху в музыке! Чтобы собрать аудиторию, Солнцев по примеру императора Александра, который заставлял провинившихся солдат слушать «Руслана», решил угостить сладчайшими руладами ремесленное училище и загнал его на галерку. Первые такты ремесленники просидели с открытыми ртами, как в цирке, но вскоре им сделалось скучно, и они начали катать порожние бутылки под ногами и мочиться на стулья.

Капелла состояла из одной дряни: развратных баб, в основном одиноких и поэтому не знающих, куда приткнуться. Среди них замешался профессиональный певец Вася Бахирев. Вася был в преклонном возрасте, ему было под шестьдесят. Он был интеллигентен и напоминал старого провинциального актера из балагана. Огромный рост, недюжинная сила и артистические манеры так сильно выделяли его из этого окружения, что порой не верилось, что Вася вполне нормальный человек. Заставила его вращаться в этом обществе неразборчивость. Будучи инфантильным, Вася являл собой образец дурачков, какие часто украшение самодеятельности. Природа наградила его великолепной профундой с огромным диапазоном. Его познания в вокале превосходили умудренность, маститых методистов, но он держался в стороне от высшего общества и валял дурака — ездил из Москвы на электричке в эту капеллу.

Когда автобус тронулся, бабы запели. Не имея никакого представления о музыкальности, они стали сильно фальшивить, заезжая не в ту тональность и выкрикивая в конце фразы. Пели в два голоса народные песни. Низкий выводил какую-то устрашающую линию, шедшую из далеких разбойничьих времен, и старался изо всех сил перекричать верхний. Орали как пьяные в застолье. В этом надрывном вое не было ничего женского. Трудно было согласиться, что господь с одинаковым терпением взирает на итальянских примадонн и этих волчиц. Вульгарное, развратное и пошлое было в этом завывании, неумолимая жестокость говорила в нем. Они пели низкими тенорами и котами в октаву. Это было погребальное отпевание своей силы, безвременно израсходованной в неволе, в этой панихиде кровоточили трагичность и удаль, еще не увядшие в этих сильных особях с жилистыми мужскими руками, живущих жизнь долгую, черепа которых, найденные на перепаханном кладбище, поражают крепостью и уродливостью форм.

С ними ехал аккомпаниатор Женя, безработный музыкант. У Жени кровь стыла в жилах от этого кошачьего концерта. После народных песен пошла магнитофонная порнография. Духота стояла как в котле, а бабы не открывали окна в течение всей дороги и пели до самого Кенигсберга. Женя не выдержал этой пытки и сбежал из автобуса, поехал на поезде. Когда он попытался открыть окно, связавшись с бабьим царством, они стали молотить его кулаками, как соломенную куклу в спортзале. Гарбузов сидел на капоте рядом с водителем и не ввязывался в конфликт, дабы не портить отношения с бабами.

Вася долго терпел и не хотел принимать участия в этом убогом концерте. Он разлегся на заднем сиденье и молчал. Сиденье нагрелось, как жаровня, а он и не думал напоминать водителю, что сейчас лето, чтобы тот выключил отопление. Вася долго крепился, боролся с соблазном и проявил стоицизм, но вот что-то шепнуло в нем, он не вытерпел, расправил крылья, и на весь автобус понеслись могучие рулады, перед которыми сам Лаблаш снял бы шляпу…

Все только пожалели Васю и испугались, как бы он не сорвал голос. Ведь остаться без солиста — значило бы полный провал на концерте. Вася не унимался и не реагировал на уговоры. Он пел, как умирающий лебедь. Гарбузов соскочил с капота и схватился с Васей врукопашную. Вася оттолкнул его, как невоспитанный боксер, подвесивший тумака судье, который лезет разнимать. Попросили шофера остановить автобус и умышленно вышли наружу. Васю нарочно старались не замечать, чтобы он поубавил экстаз. Это не подействовало: когда тронулись опять, Вася вновь запел.

В Белоруссии автобус сломался, и капелла вынуждена была расположиться на траве. Остановились в лесу, среди болот. Дело было на рассвете. Вася разделся до пояса и принялся обливаться холодной водой. Этого ему показалось мало, и он стал подтягиваться на суку. Молодежь последовала его примеру и тоже пустилась на какие-то ничтожные подвиги: стали бегать наперегонки, бороться, а жених Булгаковой вынул из портфеля бумеранг, припасенный для соблазнения легкомысленной девы, но никто не осмелился облиться ледяной водой.

Подъезжая к Кенигсбергу, стали шептаться: «У Васи голос пропал…» Вася спрятался, ему было стыдно. Его долго разыскивали, Гарбузов распорядился привести его на аркане живого или мертвого. Испробовали все средства, даже аукали, как в романах Жюля Верна, когда бандиты, убившие юнгу в лесу, стали звать, сделав вид, что заблудились и потеряли его.

Концерт прошел тускло, без солиста. Булгакова устроила себе медовый месяц и тоже пропала: проводила все дни на дюнах с соблазнителем; их видели с обрыва вдалеке, словно смотрели в перевернутый бинокль.

А тут еще пошел дождь. Только выкатили нераспакованное пианино на летнюю эстраду и стали расколачивать доски у всех на виду, как небо нахмурилось. Концерт давали на свежем воздухе. На лавках, расставленных амфитеатром, сидело несколько старух с вязаньем, а на переднем ряду красовался олигофрен с зелеными соплями, торчащими как гвозди, и щелкал семечки, как на кинофильме «Шуберт».

Вышел на эстраду хор в нарядных платьях, как царевны, и построился подковой. Только Гарбузов взмахнул рукой и подпрыгнул, словно его укусили, как с неба упали первые капли дождя. Концерт пришлось отменить. Нет стихии, более нежелательной, поэтому ее используют как самый подходящий повод раскрыть зонты, с которыми не расстаются даже в ясную погоду, держа их в чехлах наготове, как оружие. А раскрыв их, заполняют тротуар, как японцы, напоминая ромашковое поле и рискуя выколоть глаза прохожим.

Вася сидел вдалеке на качелях и хрипел, как соловей в когтях у кошки, прикладывая к горлу платок. Он никого не винил. Презрение и ненависть к самому себе, заработанные такой дешевой ценой, съедали его. Но это было позднее раскаянье.

Когда светильник днем зажжет глупец,

То к ночи масло выгорит вконец.

Север, или Исповедь неудачника

Теперь я покончил с Севером. Здоровье мое уже не то, я нажил неизлечимые болезни. Нужно придумать какой-то другой способ зарабатывать на жизнь, не стоит так далеко ездить, тем более под старость нужно снять вериги. На Севере я выполнял адскую работу: ходил по домам, фотографировал детей и делал портреты. Участь моя напоминала шубертовского шарманщика. Тот, кто не знает, что такое выпрашивать и получать отказы, поймет меня и назовет подвижником либо сумасшедшим. Многие, не зная, как достаются деньги, завидовали мне и хотели перенять это ремесло, но никто не осмелился на это, кроме несчастного Тунца, просидевшего большую часть жизни в тюрьме, по сравнению с которой эти пытки показались ему малиной.

Мне приходилось просиживать за столом и делать заказы по десять часов в день. После таких трудов нельзя было разогнуться, поясница болела круглый год, на локтях были верблюжьи мозоли, шея отваливалась, и не помогала ни одна подушка. Я, как заключенный, выходил на прогулку на полчаса в день и опять усаживался за стол.

Но больше всего меня изнуряли полеты. Кто не знает, что значит болтаться в аэропорту? Можно врагу пожелать что угодно, только не это: муки в зловонном вокзале, где нет никакой надежды присесть в течение нескольких часов, ни с чем не сравнятся. Спать приходилось стоя, как лошади в стойле. Обычно в вокзалах спят на холодном полу, подстелив газету. Однажды солдат умудрился заснуть, свесившись пополам на газировочном автомате, как мертвый всадник, которого лошадь привозит домой…

Теперь я с грустью вспоминаю о своих подвигах, восхищаюсь ими и утешаюсь тем, что на земле прошел маленькое чистилище. И мне становится немного жалко прощаться со столь заманчивым ремеслом, исполненным трудностями, отвагой и риском, который постоянно висел надо мной, как топор. Поэтому сейчас я с грустью вспоминаю ранние сумерки, синий морозный снег и нечеловеческие муки ради куска хлеба и, как старый капрал, покуривая трубку, со страхом готовлюсь к новым испытаниям, которые наверняка ждут меня не дождутся. Только эти испытания, наверное, будут еще труднее. Не зря говорят, что чем ближе к старости, тем горше становится влачить существование.

Мне откровенно жаль проститься с ослепительным северным светом, безмолвными елями, засыпанными снегом, и заколдованной тишиной — этой музыкой тайги. Что против них наша природа, закопченная дымом заводских труб и бензинной вонью от машин вперемешку с постоянными оттепелями? Она похожа на беспризорного сироту, не знающего, что такое мыло и губка.

Вспоминается мне, как однажды в пятидесятивосьмиградусный мороз я встал, когда еще было темно, затянулся ремнем потуже поверх полушубка, надел две пары рукавиц, благодаря которым не мог ухватить ручку портфеля, и начал вторгаться к заказчикам, которые еще спали. Подъезды, обросшие инеем, как соляные пещеры, были забиты собаками, которые грелись в них. Перешагивая через собак, я пробирался по скрипучей лестнице и стучался в двери. Заказчики, ничего не понимая спросонок и ежась от холода, даже не смотрели, что я принес им, а только побыстрее расплачивались с фотографом и запирали дверь за мной. Я оставался вновь на морозе, прикрывал щеки рукавицами, спасая от жгучего холода, и негнущимися пальцами разворачивал список и смотрел, куда идти дальше.

К вечеру негде было ночевать. Гостиниц у нас не существует, они предназначены для коллективных заездов, поэтому устроиться туда труднее, чем утопленнику с привязанным на шею жерновом всплыть наверх. Приходилось плевать на условности — разные там унижения, застенчивость, тесноту — и нахально проситься на ночлег к кому попало, невзирая на то, останешься ли ты жив, если все знают, что ты при деньгах, как меняла.

На сей раз от безвыходности положения я попал в сомнительный дом, где от пьянства не просыпались, хоть хозяин и был милиционером. К ним в гости, как назло, приехали по зимнику шофера дальнего следования. Среди них особо отличался долговязый эстонец в меховой безрукавке. Его бандитская физиономия, крошечная черепная коробка и золотые фиксы насторожили меня. Он был хитер, как лис, и виду не подал, что задумал ограбить меня. Когда я разложил на столе горку портретов и стал их разбирать, он увидел, как их много и какими деньгами они пахнут.

Нервы мои были настолько напряжены, что хмель не брал меня, и я оказался крепче всех, когда меня посадили за стол вместе со всеми. Мороз в ту ночь случился небывалый. Из-за нерачительности хозяев размерзлись батареи, а газовые баллоны они взяли да отдали спьяну соседям. Так мы остались без отопления. К тому же отключили свет, что в тех местах нередко случается. В доме было холодно, как на улице.

Меня положили в пустую вымерзшую комнату одного, а сами улеглись вповалку в спаленке. Ко мне пришла собака, забежавшая в дом погреться и оставшаяся незамеченной в разгаре попойки. Я улегся на нее, как на подушку, — так теплее. Собака только вздыхала и терпела меня. Не раздеваясь, в шапке и обуви, я даже рукавицы боялся снять. На мне было несколько штанов, две пары шерстяных носков, а под шубой лыжный костюм. Спать я не мог, боялся проспать, да и эстонец не давал мне покоя. Я уж не обращал внимания на хмель, который валит гигантов, не спрашиваясь с бессонницей, а только временами посматривал на занесенное окно, мутно сеявшее тусклый свет.

Вдруг в середине ночи, когда стало уж совсем невмоготу терпеть холод и я стал стучать зубами, не в силах унять лихорадку, вбежала молодая вся в слезах и шепотом стала уговаривать меня, чтобы я уносил ноги:

— Уходите, ради бога, поскорее, шофера хотят вас убить, они знают, что вы при деньгах. Я случайно подслушала их разговор. Здесь убить человека ничего не стоит; бросят в машину, завезут в лес и выбросят в снег.

— Не волнуйся, — попытался я успокоить ее, — у вас в доме грудной ребенок, они не позволят пролить кровь в этом доме, — сам не зная, что говорю, пролепетал я.

— Дурачок, они хотели вас задушить сонного и отнести в машину. Я всю ночь не сплю, глаз с них не спускаю. Они все отбывали за убийство, а больше всех — эстонец.

Делать было нечего, пришлось послушаться ее. Быстро вскочив, я схватил портфель с деньгами, стоявший посреди комнаты для отвода глаз, и на прощанье погладил собаку:

— Ну, псина, прощай. Не горюй, терпи.

Хмель прошел, на душе было так мерзко, что хотелось выть. Отравленное нутро приводило в содрогание грешную душу, руки тряслись, нестерпимо болела голова, во рту «эскадрон ночевал».

— Налей мне воды, — задержался я у двери.

Она погремела ведрами и сказала:

— Всю воду выпили, окаянные, и чайник высосали.

Когда я выскочил из подъезда, все кругом было бело от тумана. Я не знал, куда идти. Кроме аэропорта, идти было некуда. Я не представлял, в какой стороне он находится, но если б даже и знал, то в таком тумане не смог бы разобраться. Спросить было не у кого, все еще спали. Что оставалось делать? Мороз усилился вдвое, в двух шагах ничего не было видно, ноздри слипались, сердце болело от холода — можно замерзнуть и околеть, как птица.

Колени мои вмиг сделались стеклянными, челюсть сковало, глаза обросли сосульками. Я будто нырнул в ледяную реку и, как заводной, быстро побежал куда глаза глядят, лишь бы не стоять на месте. Пробежав шагов сто, спохватился, понял, что так не годится, это добром не кончится, и повернул назад к дому. Влетев в другой подъезд, я стал бешено стучаться во все двери подряд. Но никто не открыл мне в такой час.

Вдруг эстонцы стали заводить машину, бранились, бегали вокруг и перекликались: упустили добычу. Оставаться в подъезде было нельзя, они могли обследовать подъезд и наткнуться на меня. Время терять было непростительно. Я бросился бежать подальше от этого дома.

Сколько я так бежал, не помню, но наконец напал на дорогу в аэропорт. Сбоку от дороги горел факел и освещал все вокруг, как днем. Эстонцы были позади, но мороз не давал мне останавливаться. Я уже стал выбиваться из сил, холода не чувствовал, только спасал щеки и нос и все бежал, потеряв веру, что я на правильном пути. Меня стал одолевать страх. Это хуже всего. «А вдруг я уже далеко от поселка и никакого аэропорта впереди нет, я не на той дороге?» — грызло меня сомнение.

Я уже отморозил руку, она ничего не чувствовала. Взяв портфель под мышку, сунул руку в карман, надеясь отогреть ее, но тут начинала отмерзать другая рука. Пришлось отогревать обе руки по очереди. Чем же теперь отогревать щеки? Страх вселился в меня. Впервые в жизни я почувствовал близость смерти. Мне всегда хватало мужества не теряться в трудную минуту и быть хладнокровным автоматом. Но тут от моего мужества не осталось и следа. Я не мог подавить страх и стал громко смеяться, будто со мной ничего не приключилось, и запел, как на эшафоте.

Сквозь тяжелый сон я приказывал себе быть рассудительным и не распускаться. Нужно было отдохнуть немного от марафонского бега, и я остановился, думая закурить. Но в карманах было пусто. Это было совсем скверно, похоже на дурную примету. Вмиг я понял весь ужас своего положения, и у меня стало стынуть сердце. Смерть уже вселилась в меня. Осталось только увидеть, в каком облике она является. Потеряв голову и ни на что не надеясь, я начал делать приседания и пытался внушить себе, что нужно выйти победителем, а сам ни во что не верил, как взывающий к господу, знающий, что никакая молитва не дойдет до бога. И тут я прибавил шагу настолько, чтобы загнать себя. Ноги мои передвигались независимо от желания выжить, сознание было как в бреду и туманилось. Хотелось спать. Меня одолевали гипногогические галлюцинации, а я все бежал, видя прекрасные сны. Мне виделась река с зелеными берегами и кисельная зеленая вода, в которой я плыву с легкостью птицы, и это движение доставляет мне такое блаженство, словно я заново родился и избавлен от бремени.

Сколько так я бежал, одному богу известно, может быть, не так уж и много, но было очень холодно, я промерз насквозь, как труп собаки, ботинки мои скрипели, как похоронная песня сверчка, а я все бежал, гонимый глупой надеждой выжить.

Наконец в тумане обозначился фонарь, бивший с аэропортовской башни. Он был как мутное солнце, в двух кольцах. Я чуть не лишился чувств и закричал, как зимовщик, увидевший во льдах корабль. Мне сказали потом, что до аэропорта было восемь километров. Как я мог преодолеть такое расстояние?

Когда я достиг здания аэропорта, я так замерз, словно целую вечность путешествовал во льдах Гренландии. На меня смотрели как на золотоискателя, замерзший труп которого привозят в поселок собаки в упряжке.

Все, что ты попросил у подлых злых людей,

Ты телу дал, отдав кусок души своей.

Савмак

Феликс Мангупли был талантливым акварелистом в художественной школе. Он гордился своей фамилией, берущей начало от имени крымского хана Мангупа. Его привезли из Феодосии в эту школу ребенком по рекомендации художника Куприна, открывшего его там и вырвавшего из чудовищной бедности. И вот его устроили в интернат и оставили в Москве. Но этого мало, для того чтобы пройти тернистый путь, не попав ни разу ногой в ловушку, которые так щедро расставлены на этом пути, мало того что Куприн открыл его — нужно, чтобы он его усыновил!

Я учился с Феликсом в этой школе и тоже жил в интернате. Феликс был маленьким караимом с густыми черными волосами, жесткими, как верблюжье одеяло, и рыбьим ртом, делающим его похожим на Айвазовского. У него были живые аспидные глаза, в которых клокотали коварство и насмешка.

Судьба разбросала нас в разные стороны, и мы не виделись полжизни. Часто я терял голову и порывался в Феодосию, обуреваемый страстью увидеть его и услышать его голос, но обстоятельства не доставляли мне такой роскоши. И вот я однажды очутился в Феодосии случайно. Я орлом полетел к моему другу и с бьющимся сердцем постучал в ворота. Мне открыла чужая незнакомая аборигенка, хозяйка дома, приходившаяся ему теткой.

— Феликс дома? — преодолевая спазмы в горле, выкрикнул я требовательным голосом.

— Сейчас.

Выходит заспанный маленький старик в трусах и садится на кровать, опустив голову вниз, как с похмелья. Весь седой, словно обсыпан мукой, с дырками вместо зубов. Угрюмо хмурится и не может сообразить, что происходит. Искоса поглядывает на меня жгучими глазами, горящими по-прежнему черным огнем. Я узнал эти глаза.

— Феликс! Ты что, с ума сошел, почему ты не рад мне? Может, ты не узнал меня, дурак такой?

— Когда ты приехал? — выдавил из себя Феликс.

Я ничуть не удивился его растерянности, потому что свалился ему как снег на голову, к тому же он здесь не был хозяином, а как известно, квартиру в этих широтах летом найти невозможно.. Потребовалось немало времени, пока он ожил и пришел в себя.

— Слушай, что я тебе скажу: ты первый раз в Феодосии? Так пойдем на гору Митридат, оттуда виден весь город! Как хорошо, что ты приехал!

И, не дав мне отдохнуть с дороги, потащил на какую-то гору, карабкаться на которую с больными ногами было мучением. Когда мы достигли высоты и ветер вольно обдувал нам лица, он гордо указал вдаль:

— Теперь смотри туда. Видишь развалины генуэзской крепости? Знаешь, сколько веков она стоит? Повернись, смотри вдаль: сейчас ничего не видно; в хорошую погоду отсюда видна Турция.

Он не давал мне опомниться:

— А хочешь, мы сейчас пойдем на могилу Айвазовского? Нет, постой, сначала ты должен увидеть череп Савмака!

— А что это такое?

— Чудак, ты не знаешь, кто такой Савмак?

— Не знаю.

— Тогда слушай… На территории Боспорского царства было восстание скифов под предводительством Савмака. Это было во II в. н. э. Савмак был рабом и пришел к власти. Он отличался отвратительной внешностью и невероятной физической силой. Захватив Пантикапей и Феодосию, он правил около года. Из-за неслыханной кровожадности чинил чудовищные расправы: вырвал язык царю Перисаду и собственноручно выдавил ему глаза. У самого у него был один глаз, размещавшийся посредине лица, и нос пятачком, как у свиньи. А череп сзади заканчивался рогом! В бою он нападал и спереди и сзади. Вместо меча держал в руке горящую головню и жег ею, а сзади бил рогом. Перисад не мог устоять против такой силы и бежал. На старинных монетах Савмак изображен в профиль с рогом!

— Каким рогом? — удивился я. — Кто он, минотавр, единорог или человек?

— В детстве, когда голова его была мягкой, ему стянули череп золотым обручем, чтобы он рос в длину. И вот голова его стала уплощенная, как у змеи, а сзади заканчивалась рогом… Этого гнусного раба никто не мог победить, потому что он был воплощением дьявола, только гениальный Митридат взял его хитростью. Восстание было подавлено, вся Феодосия сожжена, скифы распяты, а Савмака сожгли на треножнике. Теперь в музее стоит его череп…

Мне этот рассказ так понравился, что не хотелось портить впечатления, а потому я не имел права посягнуть на вымысел гениального караима. По крайней мере, я постарался внушить себе, что это правда, и не собирался вникать в суть дела, чтобы не рассеять этой чудной фантазии, лелеять которую было для меня блаженством.

— Пойдем сейчас же в музей, — решил я подыграть, сам не замечая, что загипнотизирован.

— Пойдем, — лукаво засмеялся Феликс и кивнул рыбьей мордой.

Он был так сильно похож на Айвазовского, что когда я увидел скульптурный портрет достойного гражданина Феодосии у входа в музей, то у меня родилась идея сделать Феликсу ответный сюрприз. Я стал истошно хохотать, глядя то на Мангупли, то на Айвазовского:

— Слушай, пойдем сначала к нотариусу и заявим, что ты сын Айвазовского!

Ему это понравилось, и он добавил, подпрыгивая от радости:

— Мы скажем, что я был долгое время в плену у турок, а сейчас меня волна выбросила на берег, и вот я стою перед вами…

— Сейчас Савмака посмотрим и пойдем разыграем комедию, — согласился я.

У входа в краеведческий музей стояла молодая дура, которая, вроде меня, никогда не слышала про Савмака, хоть и родилась в Феодосии. Она утверждала, что никакого черепа у них нет и не было. Завязался скандал. Мы требовали череп, она созвала экскурсоводов, директора и специалистов по истории края. Они пожимали плечами и не понимали, чего от них хотят. К их стыду, никто из них не слышал этого имени, как будто все это происходило не в Феодосии, а в Аддис-Абебе. Кто-то сказал, что какой-то череп у них украли: кажется, это был череп гигантского зверя, не то рыбы.

— Вот видишь, — радостно закричал Феликс, — что я говорил? Ладно, в следующий раз приедешь — будет тебе череп: они его спрятали и не хотят показывать москвичам, боятся, что те выманят его и увезут в Москву, в Исторический музей!

Тут только я по достоинству оценил очаровательную выдумку моего друга и еще больше пришел в восторг от его таланта:

— Ты знаешь, а я было совсем поверил в это! Признайся, что ты разыграл меня!

— Ты что, разве такое можно выдумать? Ты действительно не веришь мне? Вот чудак! Я тебе говорю: все время лежал этот череп. Не знаю, куда они его дели, — продали или проворонили… Еще совсем недавно я сам подходил к нему и трогал руками. По размерам он больше лошадиного.

Мне это доставило такое счастье, что я пожалел, зачем так грубо раскрыл его обман!

Той птице, что с умом живет на свете,

Известно, что где зерна — там и сети.

Прокурор

В теплом, натопленном кабинете, в тиши, среди зеленых столов сидит прокурор. Он тихо копается в бумагах, величина кабинета поглощает его. За окнами темнеет, уют кабинета убаюкивает. В кабинете так тихо, как бывает только в музеях.

В кабинете прокурора стоит старинный шкаф, по достоинству занявший бы лучшее место в Эрмитаже. Шкаф покоится на огромных львиных лапах, весь резной, из красного дерева, с головками императоров. Он когда-то принадлежал чуть ли не папе римскому, а теперь попал в кабинет прокурора, где он хранит ненужные бумаги.

Прокурор безрукий. Левый рукав вправлен в карман пиджака. У него выдающийся круглый подбородочек, как у беззубой старухи, похожий на штопальную ложку, и вредные глаза. Вспыхивают эти глаза ненадолго на маленьком лице, похожем на смерть, и выражают усталость от жизни. От того, в каком он настроении, зависит его решение. Это настроение с утра узнает секретарь и доводит до сведения блох, скопившихся в коридоре, что им невыгодно иметь с ним дело сегодня. Блохи рассыпаются, словно их облили керосином. Никто не осмеливается помешать ему и войти без спроса. Он знает это, сидит в глубине кабинета и копается с бумагами, как ребенок с игрушками.

Однажды произошел небывалый по дерзости случай. Дверь в кабинет шумно растворилась, и бесцеремонно ворвался сумасшедший, словно пришел убивать его. Мало того что он не имел никакого представления о такте, он был переполнен гневом и возмущением, ему было жарко, капли пота гроздьями катились со лба. Он стряхивал их рукой, как кровь, которую нельзя унять. Беззаконность, которая привела его к прокурору, была вопиющая: милиционер отобрал у него паспорт и продержал его в камере, утверждая, что этот паспорт чужой. Помогла ему прийти к такому домыслу одна фотография в паспорте вместо десяти.

Увидев в дверях ворвавшегося человека, прокурор опешил и стал открывать и закрывать рот, не в силах сказать ни одного слова от гнева. Он напоминал варана, у которого задумали отнять окровавленную жертву. Видя, что человек не боится его, прокурор повел хитрую политику и сделал вид, что смягчился. Началась игра.

Правдин принес ему письменное заявление, где очень ясно и в гневной форме обличался культ самодурства. Прокурор снизошел до милости и молча взялся изучать письмо. Он медленно, целых десять минут читал первое предложение. Несколько раз перечитывал его, задумывался, откладывал письмо, закуривал и опять принимался читать.

Пока прокурор читал, Правдин тайком рассматривал шкаф, боясь, что прокурору это может не понравиться. На прочтение письма, которое можно было одолеть за несколько минут, у прокурора ушло около часа. Закончив читать, прокурор съежился, весь ушел в кресло и язвительно сказал:

— Я ничего не понял в этом письме.

Сконфуженный Правдин попытался рассказать по порядку, как было дело, стараясь упростить сущность повествования до предела. Прокурор не стал слушать его и огрызнулся, как гад из тины:

— Не надо. Я внимательно прочитал ваше письмо и ничего не понял в нем. Уходите. Если бы я что-нибудь понял, я дал бы вам ответ, но я повторяю еще раз: я ничего не понял в вашем письме… Заберите его.

— Что ж тут понимать? — изумляясь идиотизму прокурора, засмеялся Правдин. — Дело настолько ясное, что и чурбан поймет…

— Хорошо, — терпеливо начал прокурор все сначала. — Почему вы не указываете ни одной даты? Когда это случилось, где год, число? Укажите точно месяц. Это во-первых. Во-вторых, вы адресуете письмо моему помощнику, указываете его фамилию и называете его прокурором! Но он не прокурор, здесь только один прокурор — это я! А он мой помощник. Вот почему я ничего не понял в вашем письме…

Правдин почувствовал, что прокуроры являют собой ореол жестокости еще со времен Эдмона Дантеса.

— Давайте я перепишу заявление и адресую его вам, — упавшим тоном попытался оправдаться Правдин.

— Это нужно было сделать сразу, а теперь поздно. Я ничем не могу помочь вам.

Прокурор отвернулся от обидчика, опять закурил и, поставив ногу на низкий подоконник, ибо в старинных домах делали окна во всю стену, стал смотреть в окно, дожидаясь, когда тот уйдет. Синие сумерки за окном мешались с желтым светом в кабинете и выкрасили лицо прокурора в разные цвета, как штаны клоуна. Раздался телефонный звонок. Прокурор снял трубку и сказал в телефон:

— Я не могу сейчас с вами разговаривать, мне только что испортили настроение, звоните завтра, — и положил трубку.

Оскорбленный, униженный и сконфуженный Правдин попятился к двери. Старинный шкаф хранил в себе вековые тайны и, как живой, немо свидетельствовал о жестокости нравов целых эпох. Скольких людей пережил он и теперь стоит мрачный, тяжелый, масляно поблескивающий окаменевшим деревом.

Надежда на помощь прокурора лопнула, а дело нужно было выигрывать, на дуэль милиционера не вызовешь, на конюшне не выпорешь. Отчаяние и ужас положения испытал Правдин и почувствовал, как у него уходит земля из-под ног. С ним сделалось головокружение. Смиренным голосом он молвил, полностью покорившись:

— А все-таки, может, переписать заявление? Откуда мне знать, что прокуроры делятся на главных и помощников? Это, безусловно, моя неосмотрительность, я не изучал право…

— Неправда! При чем тут неосмотрительность? Это элементарное невежество! Может, вы не знаете, сколько дней в каждом месяце? А еще претендуете на деликатное обращение с вами… Вспомните, даже у Чехова на каждом шагу поминается «товарищ прокурора»…

Излив желчь, прокурор немного сдался, может быть, первый раз в жизни проявив человеческие чувства:

— Ладно, положите заявление мне на стол, не надо ничего переписывать. Только я ничего не обещаю вам, сейчас и прокурора не послушают…

— Что ж мне теперь делать? Как же наказать милиционера?

— Положите заявление на стол, как я сказал, и ждите.

Насильник встретил кротость и умолк,

Ведь острый меч не режет мягкий шелк.

Приговоренный

Распускалась первая лакированная зелень. Собирались акварельные тучки. В небе погромыхивало. Птицы носились низко в тропически-теплом воздухе. Набегали хмурые облака и скапливались в белесую тучу, она заслоняла небо и растекалась гуашью по мокрой бумаге. Скрытое солнце косым лучом просвечивало тучу, и его полосы золотыми перлами падали на дальние нивы: где-то шел дождь.

Становилось серо, в воздухе пахло водорослями. Капли первого дождя бальзамом упали на тротуар. Прошел теплый ливень. После него стало душно, мокро, грязно. Земля сплошь покрылась лужами, как осколками разбитого зеркала.

Перед больничным корпусом, похожим на Бастилию, раскинулась площадь с разбитыми по ней газонами к разбросанными диванами, выкрашенными голубой краской. Фасад Бастилии, улыбающийся розовой плиткой, угрожает многочисленными окнами, радужно отражающими небо. Из раскрытых окон раздаются приветливые крики узников, просьбы больше не приносить так много продуктов и обещания скоро выздороветь.

Несметные посетители, собравшиеся как в родительский день на кладбище, галдят растревоженными грачами, кричат, надрываясь, в окна больным, вытирают кулаком фальшивые слезы. С выздоравливающими, которые ходят в мышиных халатах, подвязанных тесемкой, мирно беседуют в обнимку, как влюбленные.

По площади тянутся чумаками, пересекают ее во всех направлениях косолапые старухи, навьюченные торбами с едой. Они не щадят свое больное сердце, потому что, кроме матери, пожалеть некому.

После дождя небо стало легким, игривым и цветистым. Облачка окрасились в румянец и купорос. Они воздушно плыли по небу, как по морю, и райский свет лился с небес, как при рождении мира. Все живое радовалось весне. Больные и калеки тоже выползли на свет божий. Старики с копчеными ушами и ковылем на голове, молодые парни с новыми костылями вылезли наружу и замерли, как бабочки в луче жаркого солнца.

Вот сидит в высоком кресле, как какая-нибудь барыня, исхудавший и почерневший от страданий молодой парень без ноги. Нога отхвачена полностью. К тому месту, где должна быть нога, приставлена трость с начищенной рукоятью. Он в синей пижамной паре, жадно хватает окурок и страдальчески смотрит васильковыми глазами. К нему подошла разносчица и спросила:

— Кирилл, ужинать будешь?

— Не хочу, — тихо ответил парень.

Его оперировал корявый старик с руками, покрытыми шишками, как маковки церквей. Подчиненные прямо в глаза называли его светилом. Когда парню было очень трудно, светило пригласил консультанта. Явилось злое существо с мордочкой мопса, высохшими челюстями цвета замазки и печальными глазами, как у шута. Она сказала ни к селу ни к городу, что не разрешает мужу курить дома. Парень отвернулся от нее и стал терпеливо ждать, когда она уйдет. Она не обратила никакого внимания на больного, а свела свое посещение к тому, что убила массу времени на составление графика чтения лекций по атеизму. Когда атеистка спохватилась и подошла к парню, он закрыл лицо руками и не велел близко подходить к нему. В отместку она пожаловалась на него заведующей отделением. Приехала вероломная семидесятилетняя старуха, усатая натура, претендующая на гениальность. У нее была искусственная вишневая коса, приделанная к макушке, а веки накрашены парижской зеленью, как на картинах Ренуара. Она курила прескверные папиросы, на обходе у каждого больного просиживала по часу, пытаясь замазать грехи, ибо смертность в ее отделении катастрофическая.

Она назначила аминазин, который применяют ветеринары в чумных клиниках для усыпления сдыхающим в агонии собакам. Вошла сестра весом в центнер, с грудями, похожими на узлы с бельем, и выпученными базедовыми глазами. Держа шприц кверху, чтобы не пролить бальзам, медоточивым голосом подъехала к парню:

— Давайте на ночь сделаем укольчик?

Когда она уходила, сделав грязное дело, парень заметил, что ноги ее похожи на стеклянные четверти, в которых лабазники хранили спирт. От этого укольчика он спал пять дней, как сраженный леопард, в которого натуралисты стреляют иглой, наполненной снотворным, чтобы окольцевать ему лапу.

Не могу припомнить, где видел этого парня. Хотелось вывернуть память наизнанку, будто я видел его только вчера. Проснувшись на рассвете с мыслями о нем, я через силу наконец вспомнил, что видел его в больнице два года назад. Значит, он уже два года не выходит из больницы. Вспоминаю, еще тогда его возили в кресле по кабинетам, но тогда он был с ногами. Только одна нога была обута в шерстяной носок и не двигалась.

Сейчас у него забинтована вторая нога, и что-то желтое просачивается сквозь бинт. Она уже неподвижна и раздулась, как горло кобры. Раньше парень все носился с какими-то журналами, кроссвордами, шашками. Теперь присмирел и покорно смотрит на прохожих, затягивается сигаретой, с отрешенным лицом о чем-то думает и поглаживает подбородок.

Божья искорка

Бесплатная больница. Здесь лежат в основном одни здоровые, потому что больных не лечат, они быстро погибают. Условия ужасные, помощи не оказывают никакой. Палачи в белых халатах мастера только трупы возить на каталке.

Вот под лестницей стоит одна такая. Как воровка прячется у каталки, словно желая проститься с холерным трупом тайком, сестра милосердия. У нее жестокое лицо, на голове рогатый колпак, делающий ее похожей на тевтонского рыцаря, бандитский взгляд. Она красива, но не вызывает чувств. Красивая модель, оттого что вся в золоте, как мародер, разграбивший капитулировавший город, еще бездушнее. На руках по два толстых кольца, нанизанных друг на друга, в ушах трехэтажные серьги, как у Семирамиды, на шее витая цепь. Вынув из кармана скальпель, она с наслаждением сделала надрез на груди усопшего, как какой-нибудь средневековый анатом, пробирающийся по кладбищу, и, удовлетворенная, с пылающими щеками выскочила из-под лестницы, словно выведала государственную тайну.

Практикантки с глупыми личиками нашли себе забаву: измеряют друг другу давление, радуются попавшей в их руки интересной игрушке. Они хороводом следуют за врачом по всем палатам во время обхода и со счастливыми лицами, вроде детей, попавших на похороны, разглядывают безнадежно больных.

Врачи занимаются не тем, чем нужно, все что-то пишут, как писатели, похожи на монахинь, которые душат в монастырях.

Хирурги, по вине которых лучшие люди лежат на погосте, никогда не показываются на улице. Добровольно избрав эту профессию, они приговорили себя к пожизненному заключению в больничных стенах и променяли свежий воздух на спертую вонь.

А вот среди них светило: убийца Сойфер. Считается крупным врачом в отделении, все по сравнению с ней мелкая сошка. Увидеть ее трудно, как палача, на совести которого сотни обезглавленных жертв, она занята в хлопотах. Убивать — это ее профессия. Когда она идет по коридору, производит впечатление породистой немки в очках, с блестящими искусственными косами рыжеватой масти, туго уложенными на затылке. Глаза умные, сталисто-серые и страшные под увеличивающими стеклами очков. Говорит тихо, вразумительно и до нудности логично. Среди старых гладких щек бурого цвета, их складок и булок, дрябло и жирно свисающих, теряется ротик как у слона…

В ее лапы попала старушка-картофелинка с неясным заболеванием. Она давно уже лежит здесь, болезнь ее незначительна, пора было бы отпустить ее домой, ибо привезли ее сюда по глупости, но картофелинка стесняется врача и не может осмелиться попроситься на волю, сказать, что ей надоело лежать здесь. Она только вздыхает и ждет не дождется, когда ее выпишут. Ей дают всего две таблеточки, которые везде продаются и о назначении которых знает каждый. Она тихо прохаживается по коридору в белом платочке. У нее живые хитрые глазки и беззубая складка. На дворе лето, а она запахивается крест-накрест в байковый халат с длинными рукавами, как у смирительной рубашки, и бесшумно скользит по коридору вроде матрешки на плывущей сцене.

Порой она останавливается у стеклянной двери, сквозь которую виден громила в трусах, распластавшийся на койке как лев, которому мало клетки. Он не помещается на прокрустовом ложе, оно слишком узко для него, руки его лежат на железных углах, вонзающихся холодными ребрами в голое тело. Эти руки могучи, как у Самсона, на них страшно смотреть.

Картофелинка с нескрываемым любопытством задерживается у двери, забывается и робко подсматривает за ним. Поймав его взгляд, трусливо прячется и отворачивается от двери, как трясогузка, рискнувшая близко подпустить к себе охотника.

Однажды светило, проходя мимо двери по коридору, наорало на нее:

— Что вы тут делаете? Кто позволил вам подходить к мужскому отделению? Немедленно идите в свою палату и не смейте гулять по отделению; неприлично подглядывать за мужчинами… Почему мужчины не заходят в ваш коридор? Не нарушайте порядок, не разносите инфекцию, а то выпишу домой за нарушение режима…

С тех пор старушка слегла и уж больше не вставала с койки. Недолго теплилась ее жизнь. Как всякий хрупкий феномен, однодневная мошка, светлячок, она быстро погасла, не в силах пережить такой угрозы… То ли у нее в зобу дыханье сперло от радостного известия, что представился случай выписаться, пусть за нарушение режима, — лишь бы на нее обратили внимание и догадались, наконец, о ее существовании; то ли старушка не смогла пережить оскорбления; то ли просто с перепугу оглохла и так и не смогла прийти в себя, — но только после этого она уж больше не появлялась в коридоре, даже громила почувствовал, что чего-то не хватает в атмосфере.

Ранним свежим утром, когда первыми просыпаются ласточки, крылом задевают карниз, а голуби ходят по нему, гремят лапами и клюют по железу, воркуют и мешают спать, — две краснощекие девки, приехавшие из деревни и не пожелавшие работать на ферме, забавляясь градусником, опущенным в стакан с ватой, совершенно не испытывая никакой усталости после ночного дежурства, потому что приучены к ночной кошачьей жизни, являющейся для них смыслом жизни, с интересом сообщили друг другу новость:

— Старушка преставилась!

— Никто бы не подумал!

Слезная история

Полдень. Пляж у соснового бора. В светлом зное дрожит золотой кружевной купол итальянской церкви, похожей на макет, сделанной из хрупкого белого камня, поставленной обособленно на возвышенности и окруженной этим бором.

Сюда приезжают много любопытных посмотреть на эту церковь, потому что их только две: одна затерялась в сосновом бору, другая — во Флоренции. Любопытные все художники да туристы с рыжими бородками, просиживающие за бутылкой сидра полдня. Их худосочные подруги в брюках, скрывающих безобразие и раскрывающих прелести, под стать им — бескровными пальцами берут вонючую сигарету, которую еще не научились курить, а только напускают дыму и закашливаются.

Кругом свет, простор, утоптанные дорожки разбегаются по всему бору, в вершинах его, на мачтах, уходящих ракурсом в самые небеса, орут грачи, и всюду на холмах, подпирающих могучие сосны, расположились отдыхающие с самоварчиками и термосами. Их не заставишь двигаться, они сидят в траве, кишащей мухами, которые жалят, как спартанские лучники. Развалившись на одеялках, они непрерывно жуют и время от времени отодвигаются от настигающей их тени. Тень от деревьев покрывает их сеткой, они сливаются с травами, и порой их трудно разглядеть, как питонов, втершихся в песок. Наткнувшись на лежащую свинью с ослепительно белым телом, которое она подставила под палящие лучи, удивляешься ее бесстыдству и лени. Рядом бегают тонконогие чада, ловят бабочек сачком и время от времени подбегают к матери, как олененок к самке, как будто эту мать могут украсть.

Внизу река, сверкающая темной сталью. Бор синий, легкий, горячий, с ослепительными облачками в небе. Кругом столько расплавленного света, воздуха, яркого блеска воды, что кишащий муравейник голых тел на берегу как-то не замечается, вписывается в общую радостную картину и становится неотъемлемой частью ее.

Рядом с пляжем, на круглой полянке, среди сосен и цветов играют в бадминтон. Играют больше дети да подростки, которые еще не испытывают волнения крови от наготы прекрасных полированных тел молодых соблазнительниц с блестящими сухими волосами, сжигаемыми солнцем. Они собрались в тесный круг и играют в мяч, не столько играют, сколько флиртуют, громко хохоча и испытывая радость от телесных движений. Кавалеры с волосатыми ногами и мохнатой грудью, в которой запутался золотой крестик, прощают им неловкость в обращении с мячом и готовы пожертвовать ради них жизнью.

Но вот в бадминтон играют взрослые. Игра у них что-то не клеится. Воланчик улетает далеко в сторону, и некому за ним бежать. Он не в меру весел, хохочет и наставительным тоном, не допускающим противления его капризам, подбадривающе подгоняет ее. Бахвалясь неутомимостью, он горд и чувствует себя героем. Она же соблюдает какие-то строгие правила, словно дала обет служить ему беспрекословно, и относится к ним как к долгу и терпеливо их исполняет. Она почернела от горя, превратилась в старушку, но черты ее благородны, исполнены самоотверженности и фанатизма.

Он отпустил рыженькую бородку, совсем еще молод, в спортивной фуражечке с синим прозрачным козырьком, — но без ноги! Он скачет на костыле, как хромая птица, ловко орудует им, и страшно смотреть на его затею: вот-вот он грохнется навзничь и переломает себе кости. Нога отрезана полностью, пустые плавки свисают, как поникший флаг. Не верится, что без ноги можно уверенно стоять на земле. А он не только стоит, но и скачет, прыгает, торопит ее, хочет показать, что за ним не угонишься, — и делает это так, словно смеется сквозь слезы.

Клен

Весь день дуло, по небу бежали тучи, хмурилось и накрапывало, ненадолго стихало, опять дуло и все никак ни во что не разрешалось.

Вдруг небо заволокло сплошь, внезапно потемнело, как при потопе. Смерч пыли закружился волшебником, вздымая бумагу с земли и унося ввысь. Деревья под окном зашептались, согнулись, как будто их преклонила невидимая рука. Посрывало железо с крыш, растворились окна, послышался звон разбитых стекол. Набежали больные в халатах и стали поспешно закрывать створки, испугавшись грозы.

По вершинам деревьев пробежал шум, кроны сделались молочными, как глаза слепца. Ветки мотало и яростно рвало. Они кланялись, махали головами и покорно сгибались под натиском чудовищной силы. Разразился ливень. По стеклу текли ручьи, обгоняя друг друга, небо стало сплошь серым.

Вдруг налетел стремительный ураган, раздался сухой треск, страшный грохот, как будто с неба упала колесница громовержца, — и на землю рухнуло сломанное дерево. Санитарки и врачи подбежали к окну. На земле лежал многоствольный клен, гордость больничного парка. На разодранной рогатке у корня зияло повисшее лыко, ослепляя белизной. Среди рябинок, дубков и лип, в окружении которых он красовался, появилась пустота, красноречиво говорящая о непоправимом несчастье.

Когда ветер утих, небо расчистилось, выглянуло солнце и стало опять тихо и приветливо от ослепительного света, игра которого отражалась в лужах и золотой сеткой двигалась на стволах повергнутого дерева. Кроны засверкали на солнце водяным бисером. Прилетели голуби. Они беспокойно кружили в недоумении и оплакивали дерево, распустив голубые крылья, как у серафимов. Клен неестественно лежал, как отрубленная голова, серебристые стволы его и многочисленные ветви легли поперек дороги вязанкой мокрого валежника. Ветерок шевелил симметричными гроздьями его листьев.

Как гиены, прибежавшие на падаль, появились работники с пилами и косолапо обошли его со всех сторон, поплевывая на ладони. Собралась вся больница в ожидании расправы над деревом. Поспешность, с какой стараются схоронить труп, выдает в людях ненужную деятельность, которая могла бы быть направлена на более полезное дело. Загипнотизированные сотней глаз, уставившихся на них из окон, работники отступили, как линчеватели при появлении шерифа, и не осмелились у всех на виду пилить дерево.

Наступил вечер. По парку разлились синие сумерки, располагающие к мечтательности. Зажегся фисташковый рожок, нежно осветив стеклянную зелень, светящуюся прозрачной мозаикой, делая ее сомнамбулически-карнавальной. Светляки бриллиантами и топазами замелькали вокруг рожка, и тем зловещее и темнее становилась густота темнеющих аллей, навевая фантастические миражи.

А клен все лежал в луже с прибитыми гроздьями, чернел поникшей кроной. Его кудри окутывал холод. Над ним сгущалась ночь.

Так внезапно постигает человека удар судьбы.

Маленькая фантазия

Однажды, слоняясь бездомным по улицам старого города, я увидел чудо. Была глубокая осень. Воздух был сырым и холодным, но свежим и отрезвляющим. Проведя много часов на ногах, я выбился из сил, и если б не музыка, постоянно звучавшая в голове и облегчавшая мою участь, то я давно свалился бы в изнеможении. В гостиницу меня не пустили, несмотря на то что вся гостиница была свободная. Без специальных телефонных звонков и рекомендаций даже в гостиницу не попадешь.

Музыка придавала мне сил, и от этого вырастали крылья, уносившие в неведомые миры райских ощущений и освобождавшие от бремени жизни. Город был старинный, дворянских построек еще не коснулась рука Корбюзье: разрушительная сила современной архитектуры не дошла сюда. Среди серых мрачных казарменных построек стоял нарядный красный особняк в два этажа с уютно горящими окнами, украшенными белым лепным орнаментом в барочном стиле.

Особняк поманил меня. Я остановился и стал разглядывать его окна. Этот дом, как мне показалось, принадлежал благородному собранию, был какой-то чудесной игрушкой, напоминающей базилику, в которую зодчий вложил весь свой талант. На улице было темно и сыро, а из раскрытых окон особняка веяло теплом натопленных комнат. В огромном зале с портретами генералов на стенах горела огромная люстра, мерцающая тысячами огней Стены были обтянуты шелковыми обоями шафранного цвета, генералы были написаны во весь рост, а пол был накрыт восточным ковром, поглощающим это мерцание, скользящее по его пурпурной рытой поверхности. По этому ковру неслышно ступали ноги крадущегося к фортепиано чиновника, чтобы переворачивать страницы аккомпаниатору.

Из окна неслись трепетные и восторженные звуки скрипки. В них было столько мольбы и рыданий, что рисовались образы, исполненные ангельского совершенства. Я остановился, потрясенный, и, сложив руки на груди, как на молитве, перерождался в духа, забыв, что стою на земле, и, подобно тому, как летают во сне, уже летел к окну, где виднелась голова и плечи играющего. Он отражался в огромном зеркале в тяжелой раме с позолоченными амурчиками и массивными гирляндами, отлитыми из алебастра. Бледное лицо с польскими глазами навыкате было устремлено в заоблачный мир фантазии, бородка и усы уже смердели, говорили о том, что жить ему осталось совсем мало. Длинные сальные волосы, спадающие на ворот сюртука, разоблачали в нем человека, ничем не отличающегося от смертных. Это делало его еще загадочнее и милее. Скрипка его стонала под натиском исполнительской воли. И было удивительно, как она выдерживала натиск: казалось, еще немного усилия — и он мог раздавить ее, как хрупкую хлопушку, в какие превращаются высохшие садовые колокольчики с позванивающими семенами.

Все окна в доме горели ярким светом и были раскрыты настежь. Звуки из окон вылетали очищенными, исполненными глубины вокального совершенства. Напоминая бархат на свежем горном воздухе, смоченный кровью, они брали душу в плен с неотразимой властью и сводили с ума. По всему было видно, что это играл легендарный скрипач. Я догадался, что это был Венявский, а в доме, куда я не посмел попроситься, находился весь девятнадцатый век. Тех, кто слушал его, не было видно, потому что они сидели, а Венявский стоял. Фортепиано бушевало каскадом льющихся арпеджио; упитанная спина скрипача, обтянутая черным сукном, обсыпанным перхотью, мелькала в окне и кланялась, а ниже спины, куда я не мог заглянуть, раздавались возгласы: нежные женские голоса, напоминающие птичий гомон, и мужские — рев быков в стаде; ни дать ни взять как в хоровой партии.

Отдельные реплики, смех, выстрелы пробки шампанского и небрежное глиссандо по клавиатуре фортепиано временами прерывали игру. Но потом, когда страсти умолкали, восстанавливалась концертная среда, наступала таинственная тишина — и скрипач с еще большим пылом растрачивал последние силы, играл польские мотивы, словно молебен по своему короткому веку, оканчивающиеся бешеными пассажами, похожими на протест против судьбы. Порой он вспоминал светлое детство и играл на один смычок столько отскакивающих нот, сколько горошин в стручке. У дам это вызывало смех восторга.

Как мне потом сказали, это был действительно Венявский.

Единичка

На станции Кавказская к справочному окну подошел старик в грязном брезентовом плаще, впитавшем в себя грязь вокзалов и лавок в городских садах. На смычке старик держал свору легавых, таких же грязных, как и он сам, с репьем в спутанных хвостах. Окно, из которого отвечала дежурная, было настолько глубоко вмуровано в толстую стену, что напоминало глубокий туннель. Станция построена в прошлом веке, и немудрено, что стены тогда клали крепостные.

Надеясь на микрофон, выведенный наружу для усиления ответов, дежурная особо не старалась надрываться и шептала себе под нос. Большинство ответов не достигало ушей измученных пассажиров, прикованных к вокзалу на несколько дней.

Дело было летом. Уехать со станции Кавказская практически было невозможно. У билетных касс стояла толпа, как за золотом в Столешниковом переулке. Стояние в очереди выносили терпеливо, напоминая мучеников, страдающих за идею. Особым терпением отличались бабы из простонародья с дикими звериными лицами. И чем безобразнее были бабы, тем терпеливее были они. Там, где кончается человеческое и начинается бесовское, оно отмечено на физиономиях бескрайним терпением, не присущим ни человеку, ни зверю, ни камню.

Зная о том, что кассы закрыты на перерыв, который длится как вечность, сжатая в комок нервного усилия над собой, то есть когда время теряет свойство протяженности, эти бабы, сдавленные натиском толпы, как тисками, могли простоять в самой неудобной позе, скажем на одной ноге, столько — сколько не выдержит любовник, ожидающий свидания. Отойти от кассы они не могли, боясь потерять очередь.

В справочном окне толпа была ничуть не меньше. Старик с собаками не захотел стоять в очереди и пошел на хитрость. Он решил заплатить проводнику и ехать без билета. Собаки скулили от усталости и не могли разделить с людьми пытки, которые им не под силу. Оставалось только узнать в справочном окне, с какого пути отправляется поезд № 1.

Когда он пробился к окну, в это время сменилась дежурная. На место прежней машины заступила молодая игривая женщина, расположенная к добросовестному несению службы. Белокожая, с льняными буклями, приятными чертами и интеллигентной выправкой, она мало подходила к этой роли. Была полна сил, резва и на поминала молодую кобылу, готовую скакать. Со свежим зарядом, она с удовольствием приступила к делу и стала жонглировать ответами.

Старик, не питая никакой надежды быть услышанным в такое глубокое окно, прокричал тусклой фистулой:

— Дочка, с какого пути отправляется первый поезд?

— Единичка? — игриво переспросила она.

Старику послышалось «электричка», и он безнадежно развел руками:

— Да нет, не электричка, мне нужен поезд… С какого пути отходит первый поезд? — как бы говоря уже с самим собой, пробормотал старик.

Веселая женщина, влюбленная в жизнь, будучи в прекрасном расположении духа, вложила все старание в ответ, чтобы угодить старику:

— Вот я и спрашиваю вас — единичка?

Старику вновь послышалось «электричка». Так они играли в прятки до тех пор, пока за стариком не выросла еще одна очередь, на сей раз сочувствующих, пытающихся разъяснить ему, что это одно и то же. Они лезли ему в лицо и пытались наперебой растолковать, кричали тугоухому в ладони рупором: «Единичка, а не электричка!»

— Фу-ты, черт, а я думал «электричка», — обиженно махнул рукой старик, так и не узнав, с какого пути отходит «единичка».

На равной ноге

Русская зимушка. Лениво падает снежок. Голые кусты сирени в палисаднике убраны пухлым снегом, легким, как пух лебедя. Снег густо залепил деревья и так разрисовал сад со сгнившими скамеечками, утонувшими в сугробах, и корявыми скрестившимися стволами боярышника, что кажется сказочным зимним бредом. Все вокруг бело и желанно, только чернеют в этой белизне осевшие мещанские домики со слепыми окошками и невидимой жизнью в них, да калитки, забросанные снегом.

По дворам ходят цыгане, побираются. Им никто не открывает. За неприступным забором не достучишься, и ходят они зря, без почина. Впереди далеко забегает орда чумазых веселых беспризорников в дырявых ботинках, с кудрявыми раскрытыми головами и терпеливыми вопрошающими взглядами. Они голодны как собаки, бледны и сопливы, но веселы и резвы, полны энергии, ссорятся по каждому пустяку и неустанно бегут вперед, напоминая веселящихся неаполитанцев с бубном.

Из-под снега торчала кукла с оторванной ногой. Зоркие бесенята тут же заметили ее, как голуби, издалека завидевшие пшено, и шумной ватагой бросились к ней. Они не поделили эту куклу и растащили ее на части, как волки оленя.

Вот тихо открывается калитка, и оттуда выползает крошечный человечек, похожий на пингвинчика, укутанный в теплый шарф, из-под которого видны одни только глаза да розовые щеки. Он стоит на малюсеньких лыжах, весело размалеванных зеленой киноварью, которой окрашивают резиновых крокодилов. Ему не больше трех лет. Он, словно птенец, выпавший из гнезда, с любопытством смотрит на мир, потому что видит его впервые, попав за пределы калитки. На лыжах он пока стоять не умеет и не может сделать ни одного шагу.

Цыганята сразу же заметили его, как только он показался в воротах. Они забыли про куклу и с радостным воплем бросились к нему, как жители Огненной Земли, завидевшие корабль, попавший в их воды. Окружив незадачливого мальчика, они стали щипать его, как будто он был неодушевленный. В такой момент не совладать со страстью, и они кричали наперебой, тыча себя в грудь и указывая пальцем на лыжи, считая их уже своими, которые оставалось только поделить.

Мальчик так сильно испугался, что упал с лыж, пытаясь сделать робкое движение. Он растерялся и даже не мог позвать на помощь. Возбужденные захватчики, окрыленные победой на гусеницей, продолжали спорить, делить шкуру неубитого медведя и разодрались между собой, как школьники на переменке из-за медной пуговицы. Пока волчата катались по снегу, отнимая друг у друга кость, мальчик пришел в себя и сообразил, что нужно делать. Он философски снял лыжи одну за другой и неуклюже скрылся за калиткой, едва успев набросить щеколду.

Когда грабителям надоело кататься по снегу, который набился за шиворот и в ботинки, заставив опомниться наконец, мальчика уже не было. Они оторопели и глазам не поверили, какую понесли утрату. Присмирев, они только сейчас поняли, до чего доводит алчность. Так теряют драгоценную возможность, которая была в руках и выпорхнула, как синица.

Теперь они приникли к забору и молча разглядывали мальчика в щель. Его отделяли от них лишь доски. Но эти доски были для них как решетка для тигра, сквозь которую он грустно смотрит на волю. Их растерянные позы, суровое молчание и задранные кверху руки в лохмотьях, испытавшие высоту забора, безнадежно сползали вниз и отчаянно говорили: «Упустили добычу!»

Сон

Усталая душа присела у могилы. В золотой пыли заходящего солнца шумно набежало стадо коз и овец, разбрелось по кладбищу, оживило его своим бессловесным присутствием и принялось обгладывать виноград, выросший из тлена. Овцы лизали черные кресты. Пастушок в старой фетровой шляпе с опущенными полями играл на свирели. В небе обозначилась радуга. От мокрых памятников падали длинные тени.

А на кладбищенских воротах был изображен босой архангел с распростертыми руками, принимающими к себе, в город мертвых. Райские голубые краски, которыми он был написан, ласкали душу и вызывали воспоминания детства. Было ли оно? Как можно поверить в то, что прошло и больше никогда не вернется?

Зеленая травка, омываемые дождем кости, разбросанные по кладбищу, тихий золотой вечер и бездонная глубина неба навевали грусть и переносили в далекое прошлое. Можно ли изгнать из памяти отдельные картины? Они до конца дней будут утешать душу.

Древний старик с библейской бородой дремлет, оперевшись на длинный посох и уронив голову на грудь. В его пастушьей сумке обглоданный сухарь. Пребывание его в этом мире непонятно, непонятны его желания. Таинственно его прошлое, в которое с трудом верится, также не верится и в то, что он жив. Он слепой, с апостольским изможденным лицом, по которому постоянно текут слезы из запавших глаз.

Вековые камни разбросаны и вросли в землю, утонули в траве. Теперь уже трудно разобрать, что на них написано. Кое-где уцелели отбитые и выщербленные кромки, задерживающие дождевую воду, стекающую по наклонному стоку. Она служит птицам, которые долго пьют ее, запрокидывая головку. На рассвете холодные плиты мокры от росы, леденят душу при мысли, какое вечное жилище уготовано нам.

На высоком мраморном кресте сидел стервятник и клевал змею. Вот он отвлекся от змеи, перелетел на часовню, внутри которой тускло горела свеча под запыленным стеклом, и опять беспокойно покинул ее, сжимая череп в когтях, из которого вытряхнул эту змею. Чей это мог быть череп? Кто так боялся, что в его череп заползет змея, и не велел по этой причине хоронить его в земле?

Пастушок ударял кнутом по траве.

Кладбищенская церковь всегда пуста. Только живет в ней деревянное распятие, выкрашенное масляной краской и увитое бумажными розами. Жутью веет от распятия, от огромных гвоздей, вошедших в руки, беспомощно обращенные свисшими кистями наружу. Прекрасные ноги пригвождены торчащими шляпками, с которых стекают жидкие струйки крови, предмет состязания средневековых художников в натурализме… Они напоминают скупую слезу, которую нельзя сдержать. Эти ноги омывались слезами женщин, получивших от него прощение и совершивших паломничество в грот. Когда они пришли сюда тайно самыми первыми, закутанные в покрывала, узнав, куда перенесли тело господне, они не нашли его там и самыми первыми причастились к тайне Воскресения: пощупали своими пальцами то явное и непонятное, что называется переходом от смерти к жизни… Грот оказался пустым, невидимая рука отвалила гробовую крышку, сдвинутую набок. И почувствовали они душераздирающую пустоту обиталища и невозможность вернуть того, кто здесь недавно лежал в гробу и навеки вознесся от земли… Он еще не сказал последнего слова. Каким оно будет, что это за слово, кто удостоится счастья услышать его? «Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить. Когда же придет он, дух истины, то наставит вас на всякую истину. Ибо не от себя будет говорить он, но будет говорить то, что услышит, и будущее возвестит вам» (Иоанн, гл. 16, ст. 12, 13).

Ночью страшно оставаться в церкви. Говорят, что однажды закричал грешник на всю церковь, крик его долго стоял под самым куполом, и долго качались тяжелые лампады на цепях.

Вот могила этого грешника. На ней ничего не растет, она лысая и в трещинах, как камни Кастилии, сжигаемые палящим солнцем. Рассказывают, в лунные ночи, когда покойники поют и на могилах распускается цветок мандрагоры, светящийся огоньком папиросы, из могилы этого грешника доносится глухой стон, из трещин высовываются собачьи когти, и он требует вампиров, из которых высасывает черную кровь. Днем на его могиле спят летучие мыши в очках.

В странной пляске метаморфозы свершается церемония вокруг этой могилы взявшихся за руки отдаленно существовавших царей и цариц, имена которых остались лишь на страницах библии. Они поражают красивыми головами, золотыми одеждами, излучающими божественный свет, и богатыми драпировками. Впереди идет Саломея и несет голову на блюде. Она небрежно откидывает ногой тяжелую лиловую парчу, обшитую серебряной канвой. Голова на оловянном блюде устрашающе смотрит вниз, борода спутана, выпачкана темной кровью, непрерывно сочащейся из слипшегося отрезанного горла, где мелькают рубиновые сгустки в дегтярно-коричневом месиве. Она заносит блюдо над головой, злодейски улыбается и выбрасывает ножку легко и невинно, как танцовщица.

Так и наши души бывают безжалостно и легкомысленно растоптаны ножками всех Саломей, Клеопатр, Мессалин.

От мраморных плит веет холодом. Пора ложиться в могилу. Некий моряк Бернар, описанный Буниным, был рассечен пополам стальным тросом, оборвавшимся в бурю. Истекая кровью, он сказал перед смертью:

— А все-таки я был хорошим моряком!

Нечто подобное я могу сказать о себе: я тоже был хорошим моряком в океане этой жизни, куда бросают нас с самого рождения в пучину лжи и страданий.

Юмористические рассказы

Страшная месть

На Птичьем рынке среди барыг и шпаны стоит врач Блистанов в дорогом костюме, выпачканном в птичьем помете, и продает голубей. Этот костюм он шил у лучшего портного из кастора, извлеченного из сундука пращуров. Самодовольный йоркшир с рыжими ресницами и напомаженной головой, он полон достоинства, широк в плечах и с внушительным животом. Считая себя любителем природы, он гордится этим не меньше, чем основным титулом, добытым сделкой с Гиппократом. Грубые руки его способны гнуть подковы, но уж никак не держать ларингоскоп.

Держа на ладони грязный обсиженный садок, он заглядывает туда, как заботливая мать, и дует между прутьев, делится теплом с пернатыми. В садке сидят лохмоногие турманы, окольцованные, как бойцовые петухи, с выбитыми инициалами Блистанова. Вместе с дудочками для обучения канареек клеймо лежит у него в кармане, рядом с личной печатью, на которую он неуклюже дышит и без угрызения совести ставит на рецепт.

Он вынимает из бокового кармана кошелек, набитый крупными деньгами, и дает сдачу голубятникам, с которыми не допускает панибратства. В их окружении он блещет как Сарданапал и пользуется у них почестями, ибо врач в такой компании — явление мифическое.

Расталкивая толпу, к нему пробирается другой любитель природы, спившийся музыкант Илья Басов. В руках он держит клетку с цветным попугаем. Ядовито-синий попугай с шафрановой грудью горит на солнце, как морской залив, налитый купоросом. Попугай предназначен для Ефимыча, чтобы скрасить его одиночество. Ефимыч торгует кормом. На прилавке перед ним разложены мешочки с травами, в которых насыпано черт знает что, вплоть до махорки. Но главная статья его дохода — это черви в спичечных коробках. Иногда червю удается уйти из плена, и он ползет по рукаву его грязного плаща. Ефимыч спокойно водворяет его назад и приговаривает:

— Дальше хозяина не уйдет.

Крупный сальный старик с кабаньей щетиной на лице, Ефимыч не считает нужным чистить яйцо и вместе со скорлупой закладывает его за щеку. Так каменотесы однажды выпивали в городском саду и закусывали шоколадными медальками, отправляя их в рот вместе со свинцовой оберткой.

Сегодня Илья продал филина, в сотый раз переходящего из рук в руки, потому что он кричит по ночам, как ребенок. На выручку от филина решил угостить Блистанова. Блистанов выпить не дурак на чужой счет. Илья подходит к нему и с размаху здоровается за руку:

— Выпить не хочешь?

Блистанов моргает ресницами и не знает, что ответить:

— После рынка обсудим.

Басов с рвением предлагает свои услуги:

— Жди меня здесь, я быстро сбегаю за водкой.

— У меня сейчас с деньгами туго, — соврал Блистанов, порылся в кармане и задержал зажатый кулак в воздухе, как над подносом в церкви.

Басов фамильярно рассмеялся:

— Ладно, спрячь, я угощаю!

— Только пойдем к тебе, ко мне нельзя, — с достоинством сказал Блистанов.

За столом Блистанов вел себя неприступно и важно, врал, как сивый мерин. После первой рюмки признался, что ненавидит своих больных и вешал бы их на люстре. Нищая обитель Басова располагалась на мансарде. Потолок был в трещинах, как дно пересохшей речки, закопчен и затянут паутиной. Хозяин облокотился на клавиши рояля, залитые вином и заляпанные пеплом, и задавал куплеты Мефистофеля. Жабья физиономия Гёте смотрела на них со стены. Надушенный и завитой Блистанов брал вилку через платок и украдкой поглядывал на уровень в бутылке.

— Откуда у тебя такая шевелюра? — польстил Басов. — Ты похож на дамского дирижера.

— Я никому не доверяю свою расческу, даже жене, — бессовестно похвастался коновал.

В выборе друзей Блистанов осторожен, но тут дал маху. Ходит он к Басову потому, что там вино рекой льется и некому их одернуть. А еще их роднит музыка: дома у Блистанова стоит разбитое пианино, ободранное, с отставшей вздутой фанеровкой, пригодное лишь для того, чтобы вынести его во двор. Блистанов мечтает научиться подбирать на нем Кальмана. Однажды Илья взял и похвалил этот фортепляс — с тех пор обладатель сокровища остался признателен ему до конца жизни.

Ему перевалило за пятьдесят, а он женился на молодой парикмахерше, польстившейся на его автомобиль, и боится, что возмутитель спокойствия раскроет ей глаза на несостоятельность их брака. Поэтому к себе он сделал доступ затруднительным и никого не пускает, держит ее, как в гареме. Редко собутыльнику удается перешагнуть порог его дома, а если Блистанов нечаянно откроет дверь, то тут же начинает поспешно собираться, сделав вид, что у него вызов.

Просидев два часа у Басова и выпив лошадиную дозу, Блистанов сильно захмелел и не мог встать со стула. Когда он с трудом поборол себя — растопырил руки, как глухарь, и остался так стоять на месте. Сколько Басов ни бился с ним, провожая его до дому, Блистанов не выдал ни одной тайны.

Однажды Илья попал в непоправимую беду: влюбился в дрянь. Она была недобрым человеком, засидевшейся девой, долго водила его за нос, а потом отвергла. Илья преподнес ей королевский подарок: фамильный золотой перстень с крупным агатом, принадлежавший его бабке-графине. Дева швырнула перстень на лестницу, вдогонку ему. На темной лестнице, пахнущей кошками, золото тускло зазвенело, как робкий крик девственницы, попавшей в жилистые лапы солдата.

Этого Илья не мог пережить и был близок к самоубийству. Набрав полный портфель бутылок и глотая слезы, он не отличал проезжей части дороги от тротуара, шел посреди дороги, не замечая машин, и наткнулся на художника Алексея. В руках у Алексея была огромная папка, завязанная тесемками. В папке лежали рисунки.

— Покажи, что там у тебя, — поинтересовался Илья, думая развеяться от горя.

Алексей покраснел, как барышня, и нехотя стал развязывать папку. На картонках были изображены березы, похожие на мучных червей, а на огромных листах ватмана — голые женщины. Женщины были нарисованы цветными мелками настолько пестро, что это были не женщины, а павлиньи хвосты.

— Спрячь, пойдем лучше выпьем, — предложил Илья и повел его к себе в логово.

За столом он признался Алексею в своем горе, как чеховский извозчик лошади. Выпито было много, сильно опьянели и долго не расходились. Было уже поздно, но расставаться не хотелось, и пошли колобродить по городу. Тут Басову пришла в голову озорная мысль потревожить Блистанова. Он задумал позвонить ему в дверь в три часа ночи. И решил подослать Алексея.

— Что я должен сказать? — нахмурившись, спросил Алексей.

— Назовешься Альбрехтсбергером.

— А кто он такой?

— Ты все равно не знаешь, учитель Бетховена и Сальери.

— Так. Не выговорю, — промычал Алексей.

— Давай порепетируем. Повтори: Альбрехтсбергер!

— Альбрехт Дюрер…

— Ну ладно, пусть будет так, иди… Поднимись на третий этаж и позвони. Ну, с богом!

А сам предательски остался внизу и, предвкушая блаженство от предстоящего спектакля, зажимал рот от смеха. Алексей долго взбирался на третий этаж, съезжал вниз, наконец с трудом добрался до нужной двери и нажал звонок. Долго не открывали. Потом послышалась возня за дверью и раздался недовольный голос Блистанова:

— Кто?

— Попов.

Царевич

На переднем кресле в самолете сидел покоритель Севера и играл в карты. Из динамиков, вмонтированных над головами у каждого кресла, раздавалась порнография. Гоминдановцы пытали пленных моряков детским плачем, записанным на пленку, а наша авиакомпания решила угостить пассажиров Пьехой и Пугачевой, не спросившись с их волей.

С налитым кровью лицом, бурой шеей и слежавшейся кошмой волос под шапкой, он был укутан в толстую фуфайку и тонул в ней под самое горло, как черепаха.

Играл, играл и вздумал закурить в самолете. Курить категорически запрещалось. После того как участились аварии, решили взвалить вину на курильщиков и выпустили указ, где каждая буква написана кровью.

Когда включили вентилятор, подул ветер, от папиросы посыпался сноп искр. Стюардесса, похожая на выдру, налетела на него, как храбрая наседка, защищавшая цыплят, и стала отнимать у него папиросу. Он удивился и не принял всерьез ее дерзости. Она не знала, что с ним делать. Там, где житейские трудности атрофируют вкус к изнеженности, на внешность не обращают внимания. Что до стюардессы, то если б не летная форма, облегающая ее маленькую спину, ее никто не заметил бы.

Связываться с нею он не стал, а только по-отцовски пожурил немного. Это был огромный медведь в овчинном полушубке гигантских размеров. Он напоминал горного великана, вступающего в единоборство со стихией: громадными валунами, водопадами и огнедышащими вулканами. Весь день достает бутылки из недр мохнатой овчины, как из бездонного погреба. Наставительным басом подсчитывает очки, собирая неуклюжими пальцами, неспособными подобрать с пола копейку, маленькие пасьянсные карты, которые в его ручищах, потрескавшихся от бензина и морозов, кажутся крошечными эльфами, заблудившимися среди корней могучих деревьев. Когда ему кажется, что у него за спиной передергивают, воинственно поднимает голову, вылезая из фуфайки, и показывает уши, прижатые, как у волка, на которого сел охотник с кинжалом.

Выдра гневно повернулась на каблуках и побежала к микрофону, этому единственному оружию, которым располагала. Порнография смолкла на минуту, и раздался голос выдры:

— Пассажир на переднем кресле, я вас высажу при посадке в Сыктывкаре, дальше вы не полетите, приготовьте свои вещи!

Никто не придал этому значения. Казалось, это незначительное событие не произвело эффекта: оно быстро забылось, многие ничего не поняли.

Прилетели в Сыктывкар. Прошло часа три. За это время обглодали ресторан и запаслись провиантом на дорогу, словно летели на зимовку. Посадку все не объявляли, несмотря на чистое лазурное небо. Косолапые бабенки в свалявшихся цигейковых шубах и съехавших на спину платках теснились в накопителе и не поддавались натиску долговязых гусей с бритыми лицами. Наконец объявили забытый рейс, и волна хлынула на поле, как кровь из раны.

Когда стали заполнять проход между креслами, у первого сиденья затеялась возня. На великана наседал экипаж, явившийся на подмогу злопамятной выдре. Командир корабля, тобольский татарин с властными скулами вождя племени, настоятельно требовал, чтобы великан вышел из самолета. А великан добродушно отшучивался и не верил в их затею. Страсти накалялись. Вождь был неумолим. Решено было вызвать милицию. Пассажиры возмущались и требовали, чтобы великан не задерживал самолет. Они отвертели головы, поворачиваясь к выходу, откуда должен был появиться долгожданный милиционер. Он как с неба свалился, маленький и беспомощный. Испугавшись великана, стал уговаривать его по-хорошему, предлагая покинуть самолет.

Положение выручила выдра. Она, как коршун, вцепилась в рюкзак, лежавший у ног великана, и, еле подняв его, словно там лежала руда, потащила к выходу. Великан встал на дыбы, как медведь, в которого выстрелили, и, загораживая шубой весь проход, покорно пошел за ней, наступая сапогами на сухари, валявшиеся под ногами.

Уже убрали трап. Для несчастного стали готовить пожарную лестницу. Воцарилась тишина. Никто не поддержал его, а только предательски молчали и радовались его позору. Только один голос раздался в защиту пострадавшего:

— Человек человеку волк…

Но эта реплика затерялась в длинном салоне, как утлая ладья в море. Она принадлежала старому толстому полковнику с муаровой лысиной, окруженной холеным серебром.

— В конце концов, кто для кого существует — мы для вас или вы для нас? — не унимался полковник, обращаясь к экипажу. — Мы за это деньги платим! Как попросить выключить порнографию — так они притворяются глухими, а уж если сделают что-нибудь против них — сразу выметайся из самолета!

Экипаж, привыкший с холодным презрением относиться к людям, не разделяющим их культа, не обратил внимания на его слова. Полковник стал вытирать платком шею-каравай, поглядывая кверху, надежно ли положил папаху.

Великан встал в проходе, повернулся лицом к обществу, словно приготовился запеть, и смиренно произнес:

— Товарищи, простите меня.

Стало еще тише.

— Кончайте с ним! — скомандовал татарин.

Тут на него насели, как на кабана, и стали таранить к выходу. Повергнутый Самсон не успел даже вынуть рук из карманов, как был вытолкнут из самолета и больно ударился затылком о бетонную полосу.

Толпа облегченно загалдела. Загудели моторы, самолет тронулся. Стали доставать из торб бутылки с лимонадом и вонять колбасой. Завязались оживленные разговоры, никто не испытывал угрызения совести. Полковнику сделалось душно, он расстегнул китель и покрылся испариной.

Вскоре неприятное происшествие легко забылось, как выпитая рюмка вина. Самолет покачивало, стюардесса спряталась и убавила свет. Сделалось скучно, как после потушенного пожара, когда белый дым впотьмах соперничает с рассветом. Уже летели высоко над городом, мерцающим огнями, распластавшимся внизу тысячеглазым драконом. Весь самолет спал, запрокинув головы на откинутые кресла, сжимающие сзади сидящих, как школьные парты, напоминающие оковы. Пролезть в такие парты было делом нелегким, и случись пожар в классе, все остались бы в партах, как в сказке о спящей царевне.

Только один полковник не унимался и тяжело вздыхал. Он долго не мог прийти в себя после этой гнусной истории, был глубоко потрясен зверством толпы, для которой строят самолеты, испытывал к ней отвращение и жгучий стыд за ее эгоизм. Ему стало мерзко находиться среди них, а потому тревога, которую они подняли, оберегая свой живот, оскорбляла его человеческое достоинство.

Когда выдра подошла к нему с конфетами, он привстал, пытаясь получше разглядеть ее при боковом свете, и сказал:

— Он тебе будет сниться, как убиенный царевич Борису Годунову!

Выстрел из пушки

Купе вагона. Ночь. Маленький лиловый ночник под рифленым стеклом колпака еле освещает отвернувшихся друг от друга спящих, притихших под белыми простынями. На столе недопитый коньяк и остывший чай с позванивающей ложечкой, оставленной в стакане. Вагон мотает, чай плескается, но не проливается на салфетку. За окном чернота леса, трудно разобрать плывущие стеной силуэты еловых верхушек на догорающем перламутре неба. Заснеженный лес тонет в завихрении снежного облака, окутывающего локомотив, прокладывающий пронзительным гудком себе путь в темноте. В щели окна просачивается холодная снежная пыль. Вагон мягко качает, кисло пахнет коксом из тамбура, золушка засыпает в титан совок черной пыли: готовится к станции. Морозно, дверь открывается с лязгом.

На остановке вошел свежий пассажир. Широкоплечий, с заиндевевшими усами и бородой, он похож на охотника, что бесстрашно садится на волка, которого посадили борзые, держащие его за уши. От него пышет силой и здоровьем, молодой румянец раскрасил щеки, видно, он много прошел пешком по морозу.

Пробираясь по коридору и отыскивая свое место, невольно потревожил спящих: стал двигать дверью купе, без конца ходить и раскладывать постель, которая не давалась ему в темноте. Наталкиваясь на полки мотающегося вагона, не мог справиться с нею и в сердцах выругался:

— Что труднее — свернуть газету или расстелить простыню в вагоне?

Раскашлялся, разбудил спящих, их сон перебит. Недовольные забеспокоились появлением незнакомого человека, теперь уж не до сна. Трусость и любопытство так и подмывали их прощупать его, но изобретательности хватило лишь на то, чтобы спросить, какая станция. Бестактность наглецов в конце концов берет верх, и они, как лиса, осмеливавшаяся сесть рядом со львом, бесцеремонно перешли к делу и повели расспрос:

— Вы местный?

— Нет.

— А зачем в наши края?

— В командировку.

— А позвольте полюбопытствовать, что у вас за работа, если не секрет?

На такой неожиданный вопрос не хотелось отвечать, он рассердился и чуть не нагрубил, но решил позабавиться. Требовалось унизить нахалов, и сделать это нужно было изысканно.

— Инспектор по охране природы! — находчиво выпалил нежелательный сосед.

Переглядываются. Что ж тут охранять, когда тайга раскинулась на сотни километров, сколько ее ни истребляй, она от этого не убавится, у человека не хватит сил пожрать такой лесной массив. Если бы не подобралось одно начальство, расспросы, пожалуй, на этом бы и кончились, но досужим стало любопытно, какую природу он собирается охранять здесь и кому это нужно. Доведенный до отчаяния, инспектор выбрал контрманевр, к которому прибегает кошка в узкой подворотне, когда ей некуда бежать и она решается на прорыв, кидаясь в объятия врага:

— Дело вот в чем. У вас тут варварски уничтожают медведя. Если так будет продолжаться дальше, немудрено, что медведь скоро войдет в Красную книгу.

Посыпались возражения. Стали нападать на медведя и обвинять его в злодействе, что, дескать, пугает баб, собирающих бруснику, не любит детей, дерет скот и бывает опасен в голодное время, когда близко подходит к поселку. Ослепленные разбушевавшейся страстью, не поскупились приписать к его подвигам несуществующий грех: снимает белье с веревки и разоряет печные трубы, взобравшись на крышу…

Инспектор не согласен с этим, противоречит им и еще больше разжигает неприязнь к косолапому:

— Это неправда, вы видели своими глазами хоть раз живого медведя? Я думаю, вы и в цирке-то никогда не бывали, живете в своей тайге и собираете бабушкины сплетни. Медведь осторожен, избегает встречи с человеком и никогда не нападает на него первым. Медведь умен и способен на многие разумные действия — весь цирк держится на медведях. Когда говорят, что по уму на первом месте стоит слон, за ним лошадь, а потом собака, — я бы медведя предпочел лошади. Медведь ходит по канату, ездит на мотоцикле, пьет из бутылки и играет в хоккей.

При слове «хоккей» одобрительно закашляли через стену.

— В старину цыгане ходили с ручными медведями на цепи и показывали представления: как бабы воруют горох, а также боролись с ними…

Недоброжелатели не знают, что возразить на это, и мало-помалу склоняются на сторону медведя. Их робкие суждения настраивают на лицемерный лад И вот самая главная начальница, очень деловитая женщина, весившая центнер, добрая и глупая, утратившая женское начало от возложенной на нее должности авторитетно соглашаясь, добавила:

— Медведь в шахматы играет!

Чудесный американец

Весна. На железнодорожных путях уже совсем по-летнему. Радужная от паровозных масел галька нагрета, по-змеиному блестит и искрится. Станционные рабочие на путях лениво замахиваются кирками. Они одеты в апельсиновые поддевки, делающие их похожими на палачей, которые снимают трупы с виселицы и укладывают их в гробы…

Работать не хочется. Собрались гуртом, сели на шпалы, закусывают и рассказывают небылицы: кто что вычитал в журнале. Самый старый среди них дядя Валя, который говорит: «великий польский композитор Людвиг ван Бетховен». Он курчав, невероятно грязен, но красив, как герой из оперы Беллини. Темно его прошлое, появился он откуда-то из Херсонской области. Под поддевкой носит меховую жилетку, как кольчугу, никогда не раздевается и не моется. Однажды его спросили:

— Скажи, дядя Валя, вот ты умный человек: как ты думаешь, кто насчет мяса кровожаднее — кошка или собака?

Дядя Валя подумал и ответил:

— Волк.

Он с недоверием слушает невероятные истории о том, как в Америке ради бизнеса ставят разные рекорды, доставляющие азартные зрелища.

— Один гонщик нарочно загорелся в автомобиле и просидел в нем до тех пор, пока не сгорел.

— Перестарался, — заметил дядя Валя, который держался в стороне от них и нехотя слушал эти басни.

— Зато обеспечил семью пожизненно, — позавидовал гурт.

— А кто из вас слышал про матроса, который выпивает двадцать кружек пива? — спрашивает чахоточный парень в зимней шапке. Эту шапку он не снимает круглый год, отчего волосы свалялись кошмой и не расчесываются, как колтун.

Дядя Валя ухмыляется:

— Я, пожалуй, выпью двадцать кружек…

— Не выпьешь!

— Смотря за какое время, — струсил дядя Валя.

— Все равно не выпьешь. Во всем мире нашелся только один такой герой и заработал на этом миллион!

— Ты не выпьешь, а я выпью, — спокойно говорит дядя Валя.

— Что ж ты тогда тут околачиваешься, езжай в Америку, там тебе цены не будет, и нас всех обеспечишь по старой дружбе.

— Это что-о-о! — разочарованно тянет Гришка с огромными растатуированными лапами, на которых нет живого места, отчего они лоснятся, как у удава, вызывают омерзение, брезгливость и страх. — Я недавно прочитал, как один американец взялся съесть автомобиль…

Это сообщение оживило беседу и произвело впечатление.

— Как же он будет есть его?

— Стаканы едят, — послышалась реплика из гурта.

— В цирке шпаги глотают, мой отец рассказывал, — добавил дядя Валя, чтобы внести ясность в явление чудес.

— Йоги не то делают, спят на гвоздях голыми и ходят босиком по раскаленным углям.

— Царь Петр бритвы жевал, а святая Варвара ходила босиком по гвоздям без всяких йогов — в «Житии святых» написано…

Гришка расстегнул ворот и почесал грудь в знак недоверия, как на картине «Охотники на привале» Во всю грудь был выколот танк, из которого высунувшийся танкист махал пилоткой. Однако, чувствуя превосходство своего выстрела, он лениво и поддразнивающе продолжал разжигать любопытство зевак:

— Вот так же и американец будет есть свой автомобиль не спеша, пока не съест за год. — И, подумав, добавил: — Зато получит не миллион, а немного побольше…

Дядя Валя самодовольно улыбается и замечает не без иронии:

— Посмотрим, что будет, когда он дойдет до карданного вала!

Голубка

В кабаке, полном синего дыма, как после дуэли погонщиков быков, которые плохо стреляют, нажимая на количество, от гула нельзя было разобрать ни одного слова. Сидят с красными вытаращенными глазами прямо на бочках и льют пиво, которое уже не лезет, под ноги. Только проворная судомойка с мокрыми руками и черным животом, как у гусыни, ловко пробирается среди страшных людей и хватает со стола кружки, быстро смахивая в них рассыпанную соль, сделав руку ковшиком, и двумя движениями после этого вытирает стол насухо.

Посреди кабака стоит бледный интеллигент, как актер на базарной площади, и показывает фокусы за рюмку водки. В старом пальто на голое тело, он пропил с себя одежду, небритый и вызывает жалость. Потеряв всякое уважение к себе, рассказывает небылицы и фиглярствует.

Вот он берет в ассистенты пьяного мужика и просит его встать на середину с платком в руках. Потом достает папиросу, жарко раскуривает ее и медленно прожигает платок насквозь. Валит дым, воняет жженой тряпкой, и взору зевак предстает огромная дыра в платке, черная по краям. Чародей комкает платок, забирает его в руку и поднимает зажатый кулак кверху. Аудитория не спускает глаз с кулака, жадно уставившись на него. В наступившей тишине кулак медленно разжимается, и все поражены перерождением жженого платка в новый, без единого пятнышка.

— Твой платок, узнаешь его? — громко кричит чародей, а у самого холодный пот струится по лицу, ибо так еще никогда не выкладывались со времен Паганини.

— Мой, — подавленным голосом отвечает ассистент, не понимая, куда могла деться дыра от папиросы.

Аудитория потрясена, будто присутствует при чудесном воскрешении дочери Иаира…

После фокусов следуют небылицы. Вот что он рассказывает:

— Триста лет назад жила-была в Белом море шестиметровая белуга.

Головорезы с черными лицами и белыми зубами, держа стаканы на весу, окружили его, как Цезаря в сенате.

— За этой белугой, — продолжает он, — охотилось три поколения, и никто не мог поймать ее. Наконец ее заманили в стальные сети и вытряхнули на палубу. Капитан, обуреваемый жадностью, поторопился распорядиться, чтобы ее побыстрее разделали, дабы она не досталась другим. Но когда стали убивать ее гирей по голове, она заговорила человеческим голосом…

Сброд дружно загалдел. Начали ссориться и доказывать друг другу, что это возможно и что не только одна белуга наделена этими способностями. Стали по пальцам перечислять, кто еще может говорить по-человечьи. Тут пошли в ход попугай, как царь пересмешников, скворец, ворона и канарейка.

— Как же такую рыбу есть-то, ведь грех-то какой? — протянул фистулой печник с красными слезящимися глазками и поджаристыми ушами, светящимися копченой кровью.

— Знамо! — весело подтрунил сказитель, предчувствуя, что кульминация зреет со скоростью кометы и будет как извержение вулкана.

Тогда самый внушительный бандит, совершенно черный от машинной грязи, гигант с кромкой голого тела, белеющего из-под короткой телогрейки, пропитанной маслами, со страшными выцветшими глазами, обведенными красным ободком, как у пирата Шарки, вкрадчивым басом, полным суеверного страха, сказал:

— Самый большой грех — съесть голубку…

— Почему? — еле сдерживая смех, удивился циник.

— У голубки кровь человечья.

Полезный урок

В поезде ехала счастливая собачка. Счастлива она была оттого, что с ней занимался хозяин, который сам был не менее счастлив, уподобившись ей. Это была дворняга грязной масти с черной мордой и короткими лисьими ушами. Хозяин проявлял к ней столько ласки, словно на свете, кроме нее, у него никого не было. Собака была дрянная, так и не выросла, но сколько радости было в ее поведении! Она кидалась к хозяину в объятия, вертела хвостом, пытаясь запрыгнуть на лавку, но на это у нее не хватало росту. Хозяин объяснял всему вагону:

— Не бойтесь, она не кусается.

Он берет ее на руки, пытаясь продемонстрировать ее смиренность, прижимает к груди и целует. Потом спускает на пол и кормит хлебом. Собачка валяет хлеб во рту и заискивающе смотрит в глаза хозяину, лишь бы ее не бросили.

Хозяин возвращается с рыбалки. На нем рваные штаны, во многих местах скрепленные медной проволокой, куртка с оторванным рукавом, а на голове соломенная шляпа, надетая задом наперед, черная от грязи, как лицо трубочиста. Под лавкой стоит ведерко, в нем плавает карасик. Собачка принимает стойку и поднимает уши, завидев карасика, когда рыбак открывает крышку и проверяет, жив ли пленник.

Чувствуя себя центром внимания, хозяин опять обращается к обществу:

— Собак я тоже люблю.

Достает из-за пазухи жестяную коробочку из-под ландрина и открывает ее, как табакерку. В коробочке мотыль, завернутый во влажную тряпицу. Разворачивает тряпицу, берет щепоть мотыля и хочет подкормить карасика, но вдруг задумался и бережно положил корм обратно.

Вот входит в вагон стерва в красном мохеровом берете и лакированных бутылках, отражающих ее безобразие, как линии руки — судьбу человека. С нею толстый мальчишка с румяными щеками, вымазанными в чернилах, и пухлыми губами, похожими на черешню. Завидев собачку, мальчишка рванулся к ней и протянул руку, чтобы погладить ее, но мать резко дернула его за куртку и не велела близко подходить к ней.

— Мама, купи собачку! — взмолился мальчик низким альтом.

Маме сделалось неудобно перед публикой, и она перегнулась через сиденье, чтобы рассмотреть поближе, что там так привлекло ее сына. Собачка обрадовалась такому вниманию и с визгом кинулась на лавку, хотела перемахнуть через спинку, чтобы оказаться на груди у этой женщины. Но женщина шарахнулась в сторону, будто задумали навесить ей змею на шею, и выставила руки вперед. Она не на шутку оскорбилась, увидев обкусанные уши и тускло поблескивающие глаза, как у крота.

— Какая мерзость, — прошипела она.

Этого хозяин не ожидал. Его самолюбие было растоптано. Но он был настолько расположен к добру, что не сумел отпарировать. Его душа купалась в масле довольства и упоения взаимной любовью с этой тварью, с которой он не расстается и берет с собой на рыбалку.

Но как-то нужно было брать реванш. Не зря придумали дуэли. Оскорбление порой бывает нестерпимым и жжет сердце годами, если не удовлетвориться сатисфакцией. Не желая обидеть злую женщину, но задумав лишь пристыдить ее, он дал ей урок:

— А вы что, такими никогда не были?

Чертенок

Теплой лунной ночью забрели в тупик двое пьяных. Тупик, бывший когда-то переулком, зарос травами и бурьяном, был в глубоких канавах, куда сваливали железные печи, телеги и ржавые кровати. Высокий репейник стоял лесом посреди бывшей дороги. Среди сгнивших заборов, вековых яблонь и сирени уцелел ветхий дом с покосившейся крышей. На фоне лунного неба торчала труба, принадлежащая этой лачуге.

— В этом доме я родился, — сказал один из пьяных, которого звали Глыбин. Глыбин стал целовать травы, как ручку дамы. — Я давно хочу показать тебе этот дом, здесь прошло мое детство, — обращаясь к другому пьяному, которого звать Журманов, поделился Глыбин.

Он был одет в рваную куртку с продранными локтями. В ней он проходил всю жизнь. Широкие брюки без ремня съезжали вниз и были постоянно расстегнуты независимо от того, пьян он или трезв. Глыбин натура сильная и поэтичная, играет на гитаре и пишет романсы. Самостоятельно пришел к богу, но в голове его такая путаница, что он верит в летающие тарелки и полагает, что голуби размножаются через поцелуй… Повесил объявление «Меняю квартиру с видом на закат».

Журманов — коварный насмешник, лгун и пьяница с рыжей бородой, ощетинившейся гвоздями, как скошенная рожь. Он спаивает Глыбина, доверчивого и глупого, и вытягивает из него признания разного рода.

Глыбин работает сторожем на спасательной станции. Там платят номинально: собрались молодые лодыри и ничего не делают, даже не спасают, а только вылавливают утопленников. Глыбина избавили и от этой обязанности, потому что он учил играть на гитаре начальника, отставника, который живет там, как на даче. Огромный детина променял гитару на свиней и развел их в сарае, где должны храниться лодки. В изгороди у него растет морковь и салат. Эту изгородь он поставил на территории городского парка и заставил гуляющих ходить в обход. Вся миссия его состоит в том, что он целый день ходит голый по берегу и намыливается, загрязняя реку.

Глыбин за все лето ни разу не разделся, а только сидит неподвижно, бледный как мел, и копит ненависть к сослуживцам, которых ненавидит страшно, ибо считает себя выше их на несколько голов.

Журманов заглядывает к нему в гости. Приносит полный портфель бутылок и закусок и устраивает пир: глумится над ним. Всякий раз он рассказывает одну и ту же историю про контрабас, который сам собой переместился из угла в угол. В качестве невидимки фигурирует женская рука, протянутая из темноты. Контрабас был накрыт белой простыней, рука была с маникюром…

Он жестикулирует, меняет выражение лица и так старается, что трудно не поверить ему. Глыбин еще больше бледнеет, хмурит брови и, сделав страшно злое выражение, верит ему и стучит кулаком по столу. В доказательство существования чудес он заводит разговор о парапсихологии, раздвоении личности и действии на расстоянии. Доказывая небылицы, рычит, хватается за топор и становится в позу медведя.

— Польский парапсихолог, — рыдает Глыбин, — двигал взглядом монету, лежащую на столе.

— Не может быть!

— Не лезь, когда говорю, слушай дальше! Он поднял балерину на воздух — тоже взглядом: она дрыгает ножками и не может опуститься на сцену.

— Откуда ты все это берешь?

— Не твое дело! Если хочешь слушать, не мешай! Ему дали прочитать записку, скрытую в толстой свинцовой оболочке. Он потрогал пальцами коробочку и угадал, что написано на бумажке: «Человек — самое совершенное существо, но не знает дня своей кончины». Когда разрезали свинец, прорицание совпало с написанным.

Кончается спектакль всегда одним и тем же финалом. Глыбин, потеряв всякое самообладание, дико кричит:

— А ты читал в американском журнале про руку, которая душит и открывает сейфы?

— Впервые слышу.

— Появляется таинственная рука в перчатке, и никто не может с ней справиться, потому что она невидимая! Герберт Уэллс, дурак, относил это к фантазии, а она на самом деле существует!

Журманов доволен, он много приложил усилий, чтобы услышать это. Глыбин скуп на рассказ и не всегда поддается. Поэтому, одержав победу над ним, Журманов чувствует себя триумфатором и не жалеет, что потратился на вино.

Так и на этот раз, изрядно выпив на спасательной станции, где Глыбин дежурит в ночь, они пошли отыскивать дом в зарослях, который Глыбин мечтает сфотографировать ночью.

— Ты можешь сходить за фотоаппаратом?

— Как же мы будем фотографировать ночью, когда ночью не видно? — удивляется Журманов.

— Не твое это дело! — огрызается Глыбин. — Именно ночью мне хочется зафиксировать состояние!

— Пойми, что ночью нет света, ты же культурный человек, мне ли тебе объяснять? Все фотопроцессы строятся на источнике освещенности, а ночью вообще нет никакого света — значит, пленка не будет засвечена, останется прозрачной.

Глыбин хлопает белыми глазами, как баран, и думает.

— Пить думаешь бросать?

— Меня невозможно удержать на трех цепях, раз в моей груди огонь разбушевался, когда я захочу нажраться и выхлестнуть всю натуру! А посмотри, какой я: черный, волосатый, страстный, седеть начинаю…

На самом деле он никакой не черный, у него лысина, как тонзура у священника, совершенно седые, аккуратно подстриженные волосы на висках и голые руки, как у евнуха.

Глыбин признается, что у него в этом доме была любовь, воспоминания о которой всю душу переворачивают. Над домом когда-то росла ветла, и он, в общем, просит сфотографировать эту ветлу, которую давно спилили. Он плачет, падает в траву и клянется, что однажды перережет себе горло под этой ветлой…

Ночь поэтичная. Тихо. В колдовском молчании застыли деревья и травы. Луна занимает полнеба и неподвижно стоит бледным ликом, обещая вечность. Труба чернеет на фоне ее и говорит о чем-то таком, чего нельзя уловить. Исповедь Глыбина в разгаре. Он посматривает на трубу и отворачивается:

— Здесь я чертенка видел.

Наутро, проснувшись трезвыми, они собираются уходить со спасательной станции, где Журманов заночевал у него под лодкой. Он вспомнил про чертенка и решает уточнить дело:

— Про какого чертенка ты вчера говорил?

— А-а-а, — улыбается Глыбин, — в детстве это было, — растягивает он, придавая интонации уверенность и как бы воскрешая в памяти известную историю, в правдивость которой нельзя не поверить, — видел чертенка…

— Только не ври.

— Тогда не буду рассказывать, ты знаешь, что Глыбин никогда не врет.

— Ладно, не обижайся, продолжай.

— В таком случае слушай и не перебивай.

В темном коридорчике стояла рогатая вешалка и сундук. Смотрю, висит в сетке на вешалке что-то волосатое и торчат копытца снизу. Вдруг он соскочил на пол и запрыгал по коридору, быстро пробежал мимо сундука, вскочил на стол и стал пить чай. Маленький такой, шустрый, с продолговатой мордочкой и зелеными глазами… Торопится, движения юркие, быстро посматривает по сторонам и держит блюдце в руке.

Сахарок кусал и сам себе наливал.

Мыльный пузырь

В грязной бедной комнате с немытым полом и разбитым окном стоит мольберт с закрепленным неровным холстом. Холст не начат, только что загрунтован, перед ним, как цветы на могиле, лежат новенькие кисти на палитре. Палитра тоже новая, с выдавленными красочками, по которым нетрудно определить, что это сделал новичок, незнакомый с живописью. Подтверждает эту догадку робкая прозрачная проба, выдающая незнание художника, с какой стороны взяться за кисть.

Тот, кто решил заняться живописью, действительно не знает, с чего начать, и тем более не предполагает, как будет выглядеть картина окончательно, поэтому мольберт этот простоит до тех пор, пока не поседеет борода дерзкого лодыря, перепробовавшего несколько профессий, а теперь посягнувшего на святая святых. Задумал он это для того, чтобы внушить матери, которая его содержит, что он при деле. Церемония, с какой он готовится к родам, говорит, что плод родится мертвым, поэтому он оттягивает страшный час.

Не зная, в чем проявить себя, он отрастил длинную бороду, скрывающую зубы, оскал которых пугает, когда он таращит глаза, вращает ими, как бусами, и кривит лицо, захлестываемый враньем. Все его занятие в этой жизни состоит в том, что он всех учит, и так наторел в риторике, что ему нет равных в этом искусстве. Звать его Маркус.

Длинные волосы, как змеи, развиваются по спине назареянина, обрамляя изможденную плоть. Весь день он спит и набирает энергию, как мудрый змий, а когда просыпается к вечеру, из него прет остроумие, как родниковая вода из скважины. Если бы не лень, в которой он погряз с детства, не научившись трудиться и таскать вериги, из него вышел бы, пожалуй, великий писатель, каких земля не рождала. Еще не нашлось геркулеса, чтобы стронуть с места постамент Генриху Гейне, но вот назрело время, когда ему следует опасаться серьезного соперника в лице Маркуса, который, если возьмется за перо, то напишет еще одну Книгу Бытия, тем более что они соплеменники и великому романтику давно уже надоело пребывать в одиночестве.

А пока он разделяет участь пустого яйца, которое всплывает наверх, когда орнитолог проверяет, есть ли внутри птенец, и бросает его в воду. Если в нем заговорит совесть и пробудит желание поддержать превосходство своей нации и заодно положить Гейне на лопатки, пусть садится за золотой пюпитр Сенеки. Он уже подыскивает какой-то пюпитр, на первых порах пока деревянный, и правильно делает.

Но, слава богу, время течет быстрее, чем у него созреет желание бросить вызов лени, он не может бросить даже курить. Для нашего века и для потомков это целая апокалиптическая трагедия, что мы теряем такого писателя, не подозревающего о своих способностях, как у родившейся дурочки угадывать мысли на расстоянии. Для соратников по перу было бы высшим счастьем пить мед из его сахарных уст. А писатель из него вышел бы роскошный, потому, что в его умственной кладовой живет такой златоуст, что он однажды так заврался, что поставил Иуду впереди Христа… «Тот, кто хочет влиять на толпу, всегда нуждается в шарлатанской приправе», — говорит почиющий в земле одинокий романтик.

К нему в гости ходит цыган, которого он превратил в послушника. Цыган похож на черную ворону. Низкий лоб его лучше всего свидетельствует об умственных способностях. Такими лбами были наделены варвары. По дошедшей до нас скульптуре римской эпохи все женщины, чрезвычайно некрасивые, очевидно, помешенные с маврами, имели низкий лоб и производили на свет негодяев. У цыгана этот лоб накрыт вороньим крылом, глянец которого способен отражать, как зеркало. И если Маркус мог бы стать соперником немецкого поэта, то цыган пока удостоился высшей награды в соперничестве по узости лбов с Александром Великим. Он так боится Маркуса, что все, что ни скажет баламут, цыган принимает за святыню. Цыган научил его курить, скоро научит пить. Маркус всех учит и не терпит соперников, и чем меньше ему оказывают сопротивление, тем желаннее для него послушный ученик. Цыган полностью поддался ему, как лягушка, идущая в пасть ужу, потому что никогда не встречал умных людей. За эту признательность Маркус превратил его в пажа и души в нем не чает, произвел его в ранг деликатных и тонких слушателей его кафедры.

Недавно они потеряли соратника Ружьева. Он лежит в яме, заросшей бурьяном, и даже отец, похожий на Саваофа, с огромной седой бородой и широко расставленными красными глазами, как у кролика, не ходит к нему на могилу. Он гуляет по городу с гречанкой под руку, будто у них и не было сына.

Нет отрасли, более доступной, когда чернь, состязаясь в глупости, пытается проявить заслуги перед мертвыми, водружая им памятники. На Новодевичьем кладбище фетишизм достиг небывалого расцвета-там встречаются памятники, на одном из которых написано «профессор», а на другом выбит номер телефона усопшего. Сын Саваофа писал стихи и удостоился классической участи поэта. Жуковский родился от турчанки, а Ружьев — от гречанки. Его могила самая заброшенная и беспризорная, она позорит кладбище, и все, кто проходит мимо, качают головами и недоумевают, кто здесь похоронен — человек или собака?

Раньше святых хоронили рядом с церковью, а знать — отдельно, подальше от быдла, чтобы их могилы были доступны для общего обзора и как бы пребывали в миру наряду с живыми. Их украшали пышными надгробиями, урнами и чугунными оградами, шедеврами литья. Сейчас же могилы праведников отличаются от быдла тем, что быдлу скоро будут сооружать гробницы, а святых топтать ногами. На этом почившем прекратилась династия Саваофа, и теперь имя Ружьёва может быть упомянуто только на камне, которому суждено мокнуть под дождями и терпеть трескучие морозы. Погиб он по вине Саваофа, эгоизм которого загнал затравленного пиита в могилу во цвете лет. Состязаясь в одаренности, Саваоф не мог допустить, чтобы сын превзошел отца. Дилетант никак не усвоит правило, которое гласит, что миссия ученика состоит в том, чтобы превзойти учителя.

Цыгану пришла в голову патриотическая идея скрасить убожество могилы Ружьева камнем, хотя бы в чем-то напоминающим памятник. Он так горячо взялся за это дело, что заранее подыскивает эпитафию, которую хочет написать на камне. Для этого он пустился собирать растерянные рукописи непризнанного гения, чтобы из его творчества отобрать четверостишие, и наткнулся на такое:

Я все отдам, мне ничего не надо,

Пускай вокруг все пляшут и поют,

Я жду письмо из голубого сада,

А где-нибудь вина и мне нальют.

Ружьев всегда считал цыгана за самого глупого из всех своих знакомых. И вот самый глупый оказался самым преданным и порядочным.

Однажды цыган, сидя у Маркуса за чашкой чая, затеял старый разговор о памятнике. Из-за лени Маркус не хотел принимать участия в этой безумной затее и боялся, что его заставят внести лепту. Маркусу Ружьев нужен как волку жилетка. Он хотел его женить и подсунул фальшивую невесту, за что думал взять с них кругленькую сумму. Но проданная невеста оказалась выкупленной: Ружьев взял да и женился на ней на самом деле. После такого пассажа Маркус нисколько не остыл к наживе и долго преследовал его, назойливо напоминая о долге. Так что еще неизвестно, кто больше виноват в его смерти — Саваоф или Маркус.

Решив пустить в ход все свое красноречие, он взялся отговаривать цыгана и всячески запугивать, чтобы отбить у него желание думать о памятнике:

— Ты не боишься, что тебе придется ставить еще один памятник — на этот раз Саваофу?

— Почему?

— Потому что, если Саваоф увидит, что без его согласия кто-то опередил его и посрамил, он не вынесет позора и рухнет, как Дон Жуан у ног Командора.

— Вот и прекрасно, так ему и надо!

— А ты знаешь, что при живых родственниках ты просто юридически не имеешь права вмешиваться в это дело?

— Так что ж тут особенного? Неужели друзья лишены права почитать память усопших? Со своей стороны они тоже могут приносить лавры на могилу. Саваоф не имеет права ревновать к друзьям.

— Ну хорошо, а ты хоть знаешь, что на памятник нужно оформлять документы? Кто будет заниматься этим?

— Какие документы? В отношении бесчинств кладбище считается самым подходящим местом. Когда воры-дилетанты за неимением отмычки режут сейф автогеном, то делают это обычно на кладбище, которое все стерпит, как самое пустынное место.

— Это ты так считаешь со своей воровской колокольни. И вообще — кому все это нужно? Кладбище — это свалка для мертвых. Ты думаешь, он от твоего памятника воскреснет? Наступит время, когда трактор распашет это кладбище и на этом месте построят стадион… Знаешь, как сказал Гельвеций? «Когда мы делаем пышные гробницы для мертвых, мы отнимаем у себя все, а им не даем ничего».

Цыган поверил Маркусу и так расстроился, что совсем приуныл, но еще больше проникся почтением к нему и смотрел ему в глаза, как преданная собака.

— Ладно, справку на памятник я раздобуду: пойду к мужикам в гранильную мастерскую и за бутылку возьму любую справку.

— Держи карман шире, так они тебе и дали за бутылку! Ты знаешь, сколько они с тебя сдерут за это? Эти страшные чудовища только и наживаются на человеческом горе; я прошел через все это, когда хоронил отца, и знаю, во сколько обходятся памятники.

— Пойми же ты, что он у меня почти готов, теперь, как ты говоришь, нужно достать только справку!

— Справкой не отделаешься, нужно еще зарегистрировать ее в книге, а они, зная это, не пойдут на такое преступление. А там, смотришь, еще какие-нибудь новые порядки заведутся. Короче, я тебе не советую связываться с этим делом.

— Нет, я не такой — для Ружьева я все сделаю!

— Ну смотри, дело твое, мо́лодец Слава. А куда ты хочешь пойти за справкой?

— В гробарню.

Искра

За столом, уставленным армией бутылок, сидят двое бездельников и врут друг другу. Им никто не мешает, сидят они на даче в полном уединении и наслаждаются благами бабьего лета. Солнце словно остановилось на месте и светит для них, яблони в паутине, безмятежная лазурь неба и ласковый воздух томят грудь. Только пожарище портит картину: сад усыпан горелыми перьями.

Одного бездельника звать Игнат. Он только что перенес любовную трагедию, был отвергнут и запил. Другой в хвастовстве заткнет за пояс любого еврея. Звать его Игорь Владимирович, по кличке Такота. Ему перевалило на седьмой десяток, а он выпивает ежедневно по литру, не делает перерывов и совсем не закусывает. Пьет всю жизнь. Жаль, что ученые занимаются не тем, чем нужно: космосом, враньем о кислороде, которого нам скоро якобы не будет хватать, и солнечными пятнами. Им нужно было бы заняться изучением этого гиганта и подвешивать его портреты, увеличенные во сто крат, на дирижаблях.

От вечного хмеля он сер лицом, будто в его жилах течет денатурат. Рот его представляет собой сплошную складку, как у варана. Он силится открыть ее и не может выговорить ни одного слова. Вместо Геракла у него получается «Геркал», Корвалана называет «Карлаваном», а Айхал у него «Ахлай»… Но, несмотря на это, не знает, что такое врачи, у него никогда ничего не болит, а только ум пропил совершенно и выдает такие перлы, за которые нужно платить золотом и алмазами.

У Такоты седые густые волосы на голове, позеленевшие от ядов, глаза озорные, а гигантская грудь-площадка, на которую может вертолет приземлиться, изрыта оспой. Клубничный нос покрыт малиновым лаком, плечи желты от загара и лоснятся маслом, как белый гриб, скрытый в папоротнике.

Все лето ходит в плавках и ничего не делает, в плавках ходит в город пить пиво. Самый первый в апреле купается с собакой, которая только одного его не кусает. Как только проснется — сразу тянется к рюмке. Дома живет неохотно, больше скрывается на даче, встает в пять часов утра и косолапит на реку, с трудом удерживая на поводке огромного белого пса по кличке Кучум. Но и на даче его трудно найти. Кучум остается брошенным без питья и делается злобнее с каждым днем. Спросишь его, где он бывает, а он и сам не знает, непременно соврет и подмешает восемнадцатилетних любовниц, которые у него с языка не сходят. Все лето он ходит по пляжу и глотает слюни при виде голых женщин.

С наступлением холодов, когда дачи пустеют, он не торопится домой и спит на электрическом матрасе с подогревом.

Рядом с дачей построили ресторан, чтобы Такоте было удобно опохмеляться. Пол в ресторане сделали паркетный. В это время у него делали ремонт квартиры. Польстившись на паркет, он завел знакомство с ресторанным начальством и столько награбил его, что стало некуда складывать. Пришлось дачу превратить в склад. Паркетом были набиты подвал, чердак, терраса и все комнаты до потолка. На грядках выросли огромные штабеля, накрытые тентом, как будто он собрался торговать паркетом. Можно было подумать, что ему кто-то предрек, будто это продлит ему жизнь и он поверил в чудесное свойство дубовых досочек.

Однажды дача загорелась. Дачник был сильно пьян, не выключил матрас и пропал на несколько дней. Когда заявился, не сразу сообразил, где горит. Почувствовав запах гари, он не мог понять, что происходит. Собака мечется, раскачивает будку и грызет цепь, бока ввалились от голода, перевернутая миска для питья далеко отброшена прочь.

Такота спьяну полез на чердак, потом заглянул в подвал и только в последнюю очередь стал греметь связкой ключей, чтобы отпереть дверь, где он спал. Когда отворил дверь, его сбило с ног пламенем. Он растерялся, голова не соображала, воды было взять негде. Ни одна живая душа не знает, как ему удалось погасить огонь. Обгорелый матрас он выволок на улицу, упал на него и заснул.

Теперь жена продает эту дачу, чтобы Такота не сжег ее в другой раз. Лежит этот матрас у порога, а вонь от него распространяется на всю дачу. Рядом валяется вспоротая подушка, от нее весь сад в перьях, как утиная ферма.

Все вещи в спальне, особенно гладкие столы, обшитые пластиком, покрыты липкой вонючей копотью толстым слоем, так что на них можно писать пальцем. В стене выгорела дыра, в нее можно просунуть голову. Прошло два месяца, а у Такоты нет времени навести порядок на участке. Он думает, что жена шутит насчет продажи, что грядка с клубникой удержит ее от безумного поступка.

И вот они сидят с Игнатом и пьют. Не обращая внимания на пожарище, Такота деловито спускается в погреб и подает оттуда банки с маринованными огурцами и консервами старого запаса. Вот чего не видит жена — это для нее пострашнее пожара…

Подвыпив, каждый рассказывает о своих подвигах. Отвергнутый Игнат делится тайной, как ему случайно удалось сделать открытие: его пассия живет с отцом. А гигант, сделав страшные глаза и сильно заикаясь от волнения, стал открывать и закрывать складку, не в силах произнести ни одного слова. Видно было, что он хочет сказать что-то важное. Наконец, дрожа дряблой челюстью, с трудом произнес:

— Ты знаешь? — Тут он огляделся по сторонам, чтоб его не подслушали, и, переходя на вкрадчивый тон, открылся: — Весь день вчера перебирал паркет — страшно устал. Ты представляешь, какая работа была проделана, сколько его тут нужно перебрать?

— Зачем?

— Искру искал.

Гоголь

Ямал. Салехард. Тарко-Сале. Поселок очень маленький. Коренные жители — ненцы, маленькие бритоголовые существа, сильно похожие на своих оленей, их верных друзей, экзотически миниатюрных животных. Эти олени, бегущие в упряжке, представляют редкий вид и пленяют мелкими формами. Если бы не ветвистые тонкие рога, которые они несут плавно и быстро, мешаясь по дороге с машинами, можно было бы подумать, что это совсем не олени, те самые северные олени, каких мы привыкли представлять себе крупными мощными животными, жесткими, с кровавыми глазами вместо гладкой молочной лиловизны и глубокого бархата, когда они кладут морду на ладонь человека. Смотришь в эти глаза и чувствуешь под их надбровными выпуклостями мозг, его почти человеческую работу.

Есть в ненцах какое-то своеобразие, подкупающее изяществом и беззащитностью, делающими Север не таким уж страшным, а вовсе реальным, даже несколько желанным. Очевидно, в этом суровом крае все обречено на вымирание: здесь нет ничего крупного, даже деревья карликовые, скрюченные и корявые от жгучего ветра, стелющегося по земле.

У этих ненцев разрез глаз узок, как по штампу, глаза же черные и приятные, в них больше звериного, чем человеческого. Они наивны, их не коснулась цивилизация — они сама чистота и мудрость природы. Ходят в длинных накидках, затянутых у горла, невероятно широких, сшитых из блестящего оленьего меха. Ходят широкими шагами вразвалку, опустив голову вниз вследствие постоянной сосредоточенности, — это не от легкой жизни.

Здесь открыли нефть. С вторжением варваров с Большой земли поселок принял стандартный облик. Понастроили двухэтажных общежитий из отесанных бревен, внесли беспорядок, пьянство и кровосмесительство. Всюду никчемно зияли голые выструганные доски новых домов. Унылая бедность существования приезжих добытчиков проявилась в полном безделье в этих местах, лишенных удобств и привычных благ.

В общежитии для холостяков творится классический бардак. Казарменный быт и бесшабашное прожигание времени превратили людей в заключенных. Одеяла, прожженные окурками, в огромных дырах, словно их жгли головешками. Запах горелой ваты, залитой водой, все более усиливается. Накрываться таким одеялом нельзя, холодные и липкие, они пригодны лишь для подстилки собакам. В окна дует, как в сарае, батареи не топятся, зато летом об них можно обжечься. В сиротливых пустых комнатах сдвинуты ржавые голые койки, по грязному полу разбросаны окурки. Унылые голые стены неровно вымазаны мелом и напоминают камеры. Если б не маленькая лампочка, висящая под самым потолком, которая тускло горит, как в трамвае, можно было бы подумать, что общежитие выселили.

Добрая половина, населяющая этот лагерь, всегда отсутствует дней на десять. Это значит — они на буровой, куда их отвозят на вертолете. Каждый день заявляются новые партии человек по десять, в смоляных полушубках, пропитанных нефтью, и мокрых унтах. А это значит — они вернулись с работы и теперь будут столько же дней отгуливать — пить водку. Никто из них не желает знать, где его комната, собираются стихийно в любой из них, и начинается дикая попойка, где все равны и уважаемы друг другом.

В одну из таких попоек обидели мальчика. Он пришел в гости из соседнего барака и сидел скучал, дожидаясь приятеля. Послышался топот в коридоре, как будто гнали табун лошадей. Дверь отворилась, с шумом ворвалась ватага страшных людей, у которых сверкали только зубы и глаза.

Ломали черными руками белый хлеб. Нашлось два огурца и десяток яиц. Яйца были бережно вынуты из кармана, их осторожно положили на подоконник, словно они могли взорваться. Появился ящик водки, забитый снегом и стружкой. Стола не было, расположились на стульях, закуску удобства ради клали на пол и наклонялись за ней. Откуда-то появились собаки, привыкшие циркулировать из двери в дверь, и выжидали, пока им бросят рыбий позвоночник. Пили много и жадно.

Мальчик не дождался товарища, просидел на койке весь вечер и собрался уходить. Этот мальчик был полукров, а потому отличался своеобразием. Оливковое нежное лицо носило вороватое выражение. Крупные глаза цвета серого мрамора были внимательные и лживые. Длинные волосы под кружок, гладко причесанные, делали его похожим на Гоголя. Ему не нравилось, когда его так называли, он возмущался и обижался на каждого, кто посмел произнести это.

Гоголь купил ящик водки, воспользовавшись завозом продуктов, и стал прятать его под койку, на которой напрасно просидел столько времени. Ящик был тяжелый, Гоголь не удержал его и загремел вместе с ящиком. Гуляки, почувствовав огненную воду, набросились на Гоголя и стали отнимать ящик. Гоголь проявил образец мужества, словно отстаивал полковое знамя. Но, сколько он ни сопротивлялся, его силенки быстро истаяли, и он долго не мог противостоять жадной орде. Он топал ногами, звал на помощь и был порывист в движениях.

Когда обессилевшая жертва, которую насилуют, не может больше сопротивляться, она уступает силе. Гоголь смирился, притих и сидел как волчонок, не желающий приручаться. Ему налили целый стакан. Гоголь храбро выпил его до дна. Потом налили другой. После второго стакана Гоголь свалился на койку и не просыпался до утра.

Наутро обходила комнаты и поднимала с постелей лежебок комендант общежития — молодая грубая чалдонка. Будучи в расцвете лет, она полностью была лишена женского обаяния. Деспотичность состарила ее раньше времени и приговорила к преждевременному увяданию. Ее жестокость таилась в глазах, похожих на мутные льдинки. С острым зрачком-буравчиком, они были лишены души и человеческой красоты. Низкий собачий голос и злобная медлительность, с какой она плохо соображала, отталкивали от нее. «Если череп чалдонки распилить пополам, то там не обнаружится никакого мозга — сплошная кость, как у осетра…» Несмотря на то, что на ней надета белоснежная песцовая шапка и элегантные «аляски», на нее никто не смотрит. Хоть она и дочь полка, но не нашлось ни одного, кто мог бы заинтересоваться ею.

Она с наслаждением стаскивала одеяла с бесчувственных пьяниц и нахалов, грубо кричала на них и бесцеремонно оскорбляла, пуская в ход полированную палку. Но никто не хотел связываться с нею. Среди них был Гоголь. Когда очередь дошла до него, чалдонка закричала:

— А это кто такой?

Гоголь натянул одеяло на голову и приготовился к схватке со стихией.

— Как ты сюда попал? А ну, отвечай!

Она схватила мокрую тряпку с подоконника и стала жестоко хлестать его. Гоголь решил притвориться больным. Она вцепилась ему в руку и стала стаскивать с койки. Гоголь сопротивлялся, бранился и требовал, чтобы с больными так не обращались.

— Я тебе сейчас покажу больного! — задыхаясь от злобы, прошипела чалдонка.

Тогда Гоголь прибегнул к последнему аргументу, думая, что это поможет:

— Как культурному человеку — мне положено болеть!

Глас вопиющего

Около пожарного сарая с открытыми воротами пожарники в касках, напоминающие ахейцы, раскатывают по земле пожарный шланг и бегут за ним, как на войне. Подражая игре актеров, налили воды, как после прошумевшего ливня, и пытаются приблизиться к правде на подмостках, где на сцену въезжают живые лошади и даже слоны, а в современных операх скоро станут применять танки и «катюши».

Перед сараем на дороге, чтоб всем было видно, стоит застекленная доска-витрина, предназначенная для общего обзора. Это отчет работы пожарников, так называемая стенгазета, которую они выпускают в сатирическом духе, приправляя стишками.

Раньше все, кому не лень, писали романсы, вплоть до кучеров, за что романсы были возведены в ранг «кучерской музыки». Теперь вместо романсов пошла мода писать стихи, ибо рифмоплетством дьявол награждает особо гадких людей.

Стишкам предшествуют карикатуры, намалеванные черными жирными линиями в крокодильском стиле и раскрашенные вульгарными красками. Стишки здесь играют, так сказать, роль либретто в опере:

Утюг включенным забыт.

На столе скатерть горит,

Горят книги, горит стол —

Не один случай такой произошел.

Раньше эта доска стояла у вокзала и привлекала прохожих, как глашатай, зазывающий в балаган барабаном. Она стояла на дороге и распростертыми объятиями встречала толпы с поезда. Теперь вокзальную площадь переделали, а на том месте, где стояла доска, водрузили грубую фигуру сталевара с поднятой рукой для пощечины, а стихи, якобы позорящие культуру города, отнесли подальше, на окраину, как пивную бочку. Наступив на горло поэзии, которая измельчала по вине притеснителей, убили сразу двух зайцев: ущемили творчество и очистили от скверны площадь.

Но пожарник, кропатель виршей, не унимается и, как всякий гений, героически преодолевающий драматические и трагические коллизии, творит с еще большим вдохновением. Непризнанный талант никогда не увидит света, его имя останется тайной для потомков и не впишется на скрижалях бессмертных творений, оно растворится в народе, а его произведения будут называть «народными», незаслуженно подняв народ на щит славы… Поэтому читайте его, пока цела доска, стоящая на дороге, у самой канавы:

Сшиб человека пьяный угар,

В руке папироска пылает одна,

А он не проснется, не видит: пожар!

Так сгорает весь дом дотла.

Сжег он соседей, сжег он себя —

Так безобразно относиться нельзя!

Ювенал сейчас уже не в том расцвете творческих сил, и его шедевры стали терять свою магическую власть над читателем. Он стал писать хуже: бледно и неинтересно, и скоро, видимо, разучится делать это. Так, по крайней мере, говорят о нем завистники. Сколько можно работать на попа? Истинно говорю, творчество настоящего художника не блещет количеством, а паче славно зрелым периодом, в течение которого муза водит его пером недолго. Но каковы его ранние опусы, когда муза качалась с ним в одной колыбели и нашептывала ему стансы!

Валялся сладко на диване,

Курил умильно табачок,

Потом пошел он к дяде Ване,

Поставив пепельницу на бочок.

Дымились медленно окурки

И расстилался дым кругом,

Но вот уж от вещей остались чурки —

Вот что могло произойти потом.

Сгорели сразу телевизор,

Тахта, кушетка и буфет,

Но говорит с умом провизор,

Что мог сгореть бы и сосед.

Чтоб больше то не повторилось,

Пускай проходят дни, года,

Чтобы пожара не случилось,

Туши окурки навсегда!

Теперь с пожарников берут пример домоуправления и вытрезвители, которые тоже выпускают какую-то жалкую продукцию — доску под названием «Не проходите мимо». Помогают им в этом дружинники, которые забирают пьяных и отправляют материал на них в товарищеский суд. Доска служит наглядной агитацией по борьбе с пьянством, хулиганством и прогулами.

Однажды летним утром на рассвете, когда Аврора шлет первую улыбку, а грибники отравляют атмосферу табачным дымом и нарушают кашлем тишину спящего города, громко заигрывая с дворником, метущим улицу, я вышел из дома. Голуби задевали крылом карнизы окон и стучали клювом по железу. Дворник махал метлой, сметая в кучу мертвых птенцов, выпавших из гнезд во время бури, разыгравшейся этой ночью. Вдруг солнце ослепило меня, отразившись в стекле, словно мальчишка навел мне в глаза солнечного зайчика. Передо мной выросла застекленная доска-витрина. Я остановился и стал читать. Домоуправление явно делало успехи, значительно превосходившие предшественников в лице пожарника, как ученик превосходит учителя, а сын отца в подлости.

На листе, ватмана был грубо намалеван черной краской приплясывающий человек не то таракан. Он что-то раздирал руками, как будто играл на гармошке. Сбоку от таракана было нарисовано нечто непонятное, надо полагать, ознакомившись с текстом внизу, книжный киоск. Вокруг киоска всюду лица — кружки, держащиеся на овалах, туловищах.

Текст, поясняющий карикатуру, таков: «Рабочий Коновалов, проживающий на Пневой улице, в пьяном виде пытался порвать книгу». А еще ниже — четверостишие. Позже мне сказали, что автор четверостишия какой-то пожарник, устроившийся в это домоуправление в котельную.

Значит, сын не превзошел никакого отца, а это дело рук Ювенала.

Вот это четверостишие:

Водка и книга —

Враги навек!

Пьющий водку — страшнее тигра,

Читающий книгу — человек…

Женьшень

Мишка Лейтман был самым жадным дебилом на свете. Помимо своей недоразвитости он унаследовал от матери неумолимую скупость. Его атавизм проявился в огромной физической силе. Он гордился ею и был хвастлив, как парижский скульптор, готовый у всех на виду вытащить из грязи застрявший дилижанс.

Когда лошади станут, со всех сторон бегут молодцы с засученными рукавами — кто быстрее: чтобы показать свою силу перед сидящим в коляске с задернутыми шторами очаровательным созданием. Навалившись плечом на заднюю стенку кибитки, они рады сломать втулку и растрясти возок, лишь бы доказать капризной повелительнице, что скульптор сильнее лошади.

Невероятная ширина плеч заставляла Лейтмана не отходить от зеркала и мечтать, чтобы ширина его превзошла рост. У него были изуродованные зубы, с изуродованными зубами родился сын от него. Зубы были белые, как сахар, и мокрые, потому что слюна была его второй кровью. Крупные, они крепко сидели в гнездах, наступали друг на друга и следовали не полукругом, а во весь рот плоско, что выдавало в нем принадлежность к необратимым идиотам. Этими зубами, способными разгрызть трубчатую кость либо железную кровать, можно было поднимать штангу и обращать в бегство неприятельские полчища.

Лейтман брил нос, отчего он делался блестящим и заострялся, как у совы, и совал палец в клетку с орлом в зоопарке. Его мать, подлая и деспотичная старуха, по вероломству и жестокости не уступающая испанскому монаху, хотела сделать из него скрипача, но ошиблась в расчетах: вместо скрипача получился жадный дебил. Его однажды заставили умножить четыреста на четыреста. Он исписал три листа бумаги, но так и не умножил, не зная, куда ставить нули. Позже, когда ему удалось эмигрировать в Америку, прислал письмо оттуда, в котором пишет, что спрашивал там, куда ставить нули, и что там тоже никто не знает…

Благодаря усилиям старухи, которая до сорока лет водила его за руку и получила в награду побои, он окончил все училища, расположенные вокруг Москвы, и вытянул на «вундеркинда», но к скрипке не притрагивался, не знал ни одной оперы и не прочитал ни одной книги.

Лейтман занял у писателя Северного пять рублей. Северный был такой же скряга, погрязший среди антикварных китайских безделушек и книг, добытых чуть ли не из «Библиотеки московских царей». Когда у Северного мыши съели хлебные фигурки, он слег в постель после этого на несколько дней.

Северный не отличался добродетелью, и вся его заслуга состояла в том, что он пережил Шаляпина и захватил другой век. На стене у него висела фотография, где была изображена знаменитая компания, а в ногах Шаляпина притулился молодой соратник. Смерть не брала его, а он все умножал богатства и клеветал на издательства, легкомысленно выпускающие его книги о Тохтамыше.

Прошло около года, а Лейтман и не думал отдавать пять рублей. За это Северный решил жестоко наказать его. Но все как-то не было случая. И вот случай представился.

У Лейтмана умер богатый дядя в Америке и отписал ему наследство. Старуха мать летала за наследством на самолете. Шесть часов висела над океаном и боялась, что самолет рухнет в воду. Но жажда хапнуть была так велика, что старуха пустилась на риск и мобилизовала все свои умственные способности, чтобы пересилить страх.

Сын, вырядившись в американский костюм, явился к Северному похвалиться. Северный в это время тер хрен. Поклонники его таланта удружили ему необычным приношением. Это были корни хрена, выкопанные на огороде. Хрен был такой корявый, что его с трудом вырвали из земли, а кривые уродливые корневища напоминали былинное дерево и были похожи на руку Бояна. Северный кричал благим матом и немало пролил слез и соплей, прежде чем истереть его. Получилась крепкая кашица, которая дымилась, как серная кислота. Не зная, что хрен нужно облить кипятком, он тем более не предполагал, что нужно в кашицу добавить сахару. Голую кашицу нельзя было взять в рот, можно было сжечь глотку.

Когда Лейтман вошел к нему, огненное облако испарений летало по кухне. Северный потер руки и крякнул от удовольствия. Настал момент расплаты. Неморино начал хвастаться американским костюмом и прохаживаться в нем, как матадор. Скорпион сидел на стуле и ехидно улыбался:

— Тебе не удастся удивить меня костюмом, я на своем веку и не такие видел.

— Такого вы нигде не могли видеть — он из Америки!

— А у меня из Китая! — каркнул Северный и чуть не взлетел, как ворон.

Лейтман насторожился.

— А что у вас из Китая?

— Женьшень.

— Не может быть! Покажите, я никогда не видел.

— Пойдем, покажу, — и повел врага в кухню.

На тарелке лежала терка, забитая хреном, в стеклянной банке был запрятан злой колдун. Скаред порылся в столе и извлек безобразный корень, еще не растертый и не заключенный в банку.

— На, смотри, — протянул его дебилу.

Лейтман пришел в восторг, оттого что никогда не видел хрена. Он смотрел на него, как лиса на виноград, и задавал глупейшие вопросы:

— А как вы думаете, сколько можно прожить, если употреблять женьшень?

— Сколько хочешь. Видишь, сколько я живу?

— А как его едят?

— В тертом виде.

Лейтману захотелось попробовать его на вкус, но он не знал, как это сделать, и не решался попросить. Скупердяй сам разрешил проблему:

— Хочешь попробовать? Только много не дам.

Лейтман разинул рот. Мститель открыл банку, зачерпнул большую ложку и с разбегу запихнул ему в рот, как птенцу:

— На, попробуй!

Лейтман хватил всю ложку, как некий деревенский парень, впервые попавший в общественную столовую и увидевший горчицу на столах, которой он с жадностью вкусил, думая, что это деликатес. От этого с ним чуть не случился разрыв сердца. Из глаз посыпались искры. Дыхание перехватило. Он махал руками и не мог издать ни одного звука. Слезы лились из глаз, он вертел головой, как медведь, на которого напали пчелы.

Северный тоже плакал от смеха, бегал вокруг Лейтмана, как партизан, который гонит француза, и громко вопил, потеряв голову от счастья:

— Ну, а теперь отдашь пять рублей, мерзавец?

Иль не предвидел ты, что будешь вмиг в оковах,

Не слушая призыв, направленный к добру?

Не переносишь ты укусов скорпиона?

Так палец берегись совать в его нору!

Услышанная молитва

Целыми днями сидит в кресле гигант Боря и не желает двигаться. Он такой огромный, что рядом с ним обыкновенные люди кажутся карликами и еле достигают его подмышки, как на иллюстрациях в учебниках физиологии, где даны примеры гигантизма. Лето в разгаре, зелень разбушевалась, воробьи купаются в пыли, а он сидит у открытого окна и уставился в телевизор, не замечая грозовой свежести в атмосфере и аромата трав. Его не манят васильки во ржи и пение жаворонка в небе, он не хочет выходить из дому и верно служит скверной лягушке, маленькой старухе с бесцветными глазами, скандальной и невежественной. Она гордится тем, что отбила его у жены, приютила у себя и кормит его. У нее нет ни детей, ни родственников, она боится одиночества и стережет его, как Аргус.

Заря зарю встречает, а Борю ничто не может взволновать, ему не нужны закаты на реке и вечерние туманы. Комнатка с телевизором и диванчиком, где они спят валетом, напоминает пайку хлеба в ленинградскую блокаду, обведенную выцветшими чернилами на пожелтевшей бумаге для потомков…

За несдержанность эмоций и прямоту суждений Борю уволили с работы, чтобы он не разлагал коллектив. С тех пор он полюбил волю и надеется, что лягушка будет жить вечно.

Ему жарко, круглый год Боря ходит голый, в сатиновых шароварах, как главарь японской банды. С огромным животом и могучими плечами он напоминает сказочного людоеда. Боря не только замечателен ростом, но и умом. Он так прекрасно говорит, что Цицерон зарезал бы его из-за угла. К нему идут как к гробу господню, чтобы послушать его. Прокурив комнату, он сидит в дыму и не умолкает, кричит и вытягивает шею. Всех писателей Боря сжег бы и развеял по ветру, зато оставил бы одну маленькую книжонку про пиратов, засаленную, как карты, которую он никому не дает в руки и держит под подушкой, называя такую литературу маринистикой.

Лягушка насыпает на дно ванны мешок рябины и заливает самогонкой, чтобы рябина впитала яды. Бутыли в человеческий рост стоят у нее круглый год в платяном шкафу. Боря бросает рюмку в открытую пасть с налету, кривит рот и обильно закусывает.

В летнюю жару вечером, когда садится солнце, они выходят с лягушкой погулять, садятся на бревно и, отгоняя комаров полотенцем, ведут разговор об инвалидности, которую Боря мечтает получить. Им нужно было бы говорить не об инвалидности, а о матери, которая доживает век, брошенная сыном: Боря даже не знает, где она живет.

Чтобы оправдать свою лень и не быть в нахлебниках, он придумал себе диабет. Но когда врачи заставили его снять брюки и увидели геркулесовы ноги — они отправили домой нахала.

Сидит он целый день в кресле и мечтает спилить дерево, которое заслоняет ему свет под окном. Ему тысячу раз объясняли, что свет заслонить невозможно, что свет проникает даже сквозь закрытую диафрагму объектива, а уж дерево никак не может быть помехой. Дерево стоит далеко от дома и сбоку от его окна, поэтому клеветать на дерево было бы злодейством.

Боря родился в рубашке. Ему счастье само идет в руку. Однажды ночью разыгралась буря, и дерево: сломало пополам. Боря торжествовал. Невидимые миру слезы окупились. Теперь нужно было спилить умерщвленное дерево под корень — и дело с концом.

Боря надел куртку и трико, как будто собрался за грибами, и пошел в сарай за пилой. На подмогу он взял кривого Пашку. Пашка все подбивал его спилить дерево ночью, но вот трудность разрешилась сама собой. Пашка ликовал, приписывая себе за слугу разыгравшейся стихии, и, чувствуя себя посланником Борея, изо всех сил старался угодить Боре, но только мешался, как муха на дуге.

Боря отбросил пилу в сторону и, поплевав на ладони, взялся за топор и стал наносить удары под корень дерева. Удары были небывалой мощности. На Борю было приятно смотреть, он был похож на разгневанного Циклопа. Глаза его пылали, сросшиеся брови угрожали, ерш на голове ощетинился. В такой момент к нему лучше не подходи, он опаснее разъяренного зверя.

Потребовалось всего несколько ударов, чтобы ствол заскрипел. Боря навалился на него всей тушей, как мамонт при совокуплении, и дерево упало. Возбужденный, с горящим румянцем на щеках, он один взвалил дерево на плечо и отнес его к оврагу. Выпятив слюнявую красную губу и изрыгая отборные ругательства, он долго не мог отдышаться.

Оставалось справить тризну по дереву, замести щепки и сровнять корневище с землей. Боря присел на лавку отдохнуть после трудов праведных. Закурил. Долго не мог успокоиться. Огромная жирная голова на короткой шее ощетинилась, как загривок у котенка.

Это был могучий красавец клен, щедро даривший осенью золотой ковер из шуршащих листьев, засыпавший весь двор, аромат от которого стоял до заморозков. Летом в тени его прохлады собирались у самовара. Лягушка выносила мармелад, сушки, печенья собственного изготовления, и пили чай. А вечером играли в карты, просиживая всю ночь до рассвета. Голос Бори раздавался на весь двор, как грохот Ниагарского водопада.

Когда дело было закончено и стало уже темнеть, появилась лягушка на пороге, чтобы загнать Борю домой, а то русалки, живущие в ее понятии на деревьях, могут похитить брюхатого Нарцисса.

Посидели, помолчали.

— Теперь, я думаю, дерево не будет загораживать тебе свет под окном? — спросил Пашка.

Боря запрокинул голову и стал истошно хохотать от счастья Он был доволен, чувствовал себя героем дня и готов был срубить еще одно дерево, недоброжелательно поглядывая на них и выбирая жертву.

Стемнело, зажглись фонари на столбах, освещая зияющую пустоту на том месте, где стоял клен. Он чернел в луже воды, как стащенная в овраг дохлая лошадь.

— Ну вот видишь, как все просто разрешилось? Сколько ты мечтал спилить дерево — благодари бурю! — подтрунивал Пашка, не чувствуя меры.

Боря молча встал, отсалютовал Пашке рукой и пошел спать.

Иногда молитвы, незначительные по содержанию, все же доходят до бога…

Мера презрения

Весь день и всю ночь летят самолеты над морем — подвозят сонмы ненужных людей в Адлер и Сочи. Кажется, не хватит никакого Адлера, чтобы вместить столько балласта с детьми, превышающими количество взрослых.

Их манит кусок моря, о котором они слышали. Море страшное, грозное, необъятное. Оно не принимает такую несъедобную пищу и выплевывает ее назад: шторм упорно держится несколько недель, волной выбрасывает на берег целые катера. В затишье мошкара населяет море с краю, как лягушки, и кишит кромка у берега этим жалким родом: старухами, в безумии своем превосходящими поступки сумасшедших, глухонемыми детьми, которые без устали бросают камни, молотят, как кузнецы, ибо не слышат того, что делают.

Прекрасный пол представлен здесь в самых разных калибрах, смотреть на который полезно тому, кто мечтает ради них заложить душу: после этого больше не захочется ни мечтать, ни смотреть на эту половину человечества.

Море грязное, пенистое, волны обрушиваются с неба, переворачивают камни и бьются о волнорезы. Представительницы слабого пола ленивы и безразличны. Впав в натуральную спячку, они лежат на камнях, как ящерицы. Нисколько не смущаясь штормом и не чувствуя себя в дураках, целыми днями перекидываются в картишки и надеются привезти домой загар, за которым приехали сюда за тридевять земель. Понимая, что на судьбу роптать бесполезно, они относятся к ненастью как к несостоявшемуся выигрышу в лотерею. За год они насиделись за конторским столом и соскучились по комарам и мухам. Расчесанные, в свежих шишках, они не спят ночью от комаров и самолетов, летящих один за другим над домом так низко, что кажется — сейчас снесет кровлю! Шум, производимый таким самолетом, равен грому Юпитера, Ниагарскому водопаду и глотке Таманьо, взятыми вместе.

Рыженькие бабенки с детьми заполнили улицы, как реки, вышедшие из берегов. Среди гортензий, самшитов и олеандров, произрастающих в городе, мелькают лица этих бабенок с узко посаженными глазами. Гоген слишком рано родился, а то ему не нужно было бы ехать на Таити — хватило бы Адлера!

Мамаши нашили себе новых платьев, юбок, сарафанов, посадили на горб капризное дитя и движутся по тротуару, как аборигенки с кувшином на голове. В столовых, где они переводят пищу в навоз, мухи кишат сплошной тучей, назойливо садятся на тарелки, кусают голые ноги, и чем больше отмахиваешься от них, тем злее они нападают.

Из года в год это племя повторяет одну и ту же ошибку — опять едут сюда и ждут не дождутся, чтобы пожить в сараях, потому что квартира в коврах и чеканке опостылела за год. У почтамтов и касс дни и ночи стоят толпы, напоминающие татарские орды. Теперь они не могут уехать отсюда, попали в западню: ведут списки и отмечаются в них без всякой надежды вырваться из плена. Даже зимой поезда переполнены. Из-за них каждую минуту закрывают шлагбаум, перед которым накапливается длинный хвост автомобилей. И все же на следующий год забываются и снова едут сюда. Так стегают упрямого мальчишку, а он не исправляется.

Всюду дети, дети. Дети крупные, как на картинах Рафаэля. Детям отводится первенство. Чем ниже сословие, тем больше оно заявляет о себе и стремится к размножению. В шикарные дорогие рестораны, построенные не для них, врываются вандалы с детьми и громко кричат. Детям наливают шампанское, пиво, позволяют ложиться на стол и бегать по залу. Раньше был патриархат и матриархат. Теперь наступил детриархат.

В Адлере действует еще одна пружина — приманка похлестче всякого моря. Это рынок. На рынок бегут, как на пожар. Если вы увидите толпы, напоминающие ночное шествие клоаки — так называемой театральной Москвы, — знайте, поблизости рынок! С рынка движутся амфитреи с облупленными ключицами и глупыми голубыми глазками, тащат кошелки с огурцами, которые уничтожают, как коровы сено. Но не только огурцы здесь пользуются спросом, с рынка волокут самые ненужные товары, которые не достать в деревне: резиновые сапоги, буквари, чайники, свечи.

На рынке торгуют жадные хохлы и армяне. Эти сквалыги, в скупости своей дошедшие до аскетизма, пользуются дурью приезжих и так взвинтили цены на зелень, что ее никто не покупает. Армяне не падают духом, протирают платочком каждое яблоко, будто сами производят их на свет. И все же толпа спешит туда, как мотылек на свечу. Ей невозможно заткнуть рот, стадные привычки сильнее стихийных бедствий. Зеленые яблоки, которыми в деревне бросаются, потому что они рот вяжут, здесь лихо сбываются, как запретный плод. Ка рынок съехалось столько машин, сколько не набирается на горкомовских семинарах. Владыки машин стоят за прилавком и разложили товар.

Алые помидоры, похожие на китайских красавиц, навалены пирамидами. Стеклянный виноград с подрумяненными щечками разложен тяжелыми гроздьями, как в натюрмортах фламандцев. На фоне черной «изабеллы» с белым налетом желтеют нежные груши с пчелками, сонно влипшими в мед. Плюшевые персики, похожие на щеку неаполитанки, сладострастно манят и просятся в рот. Тяжелые арбузы с красной мякотью, напоминающей пасть молодого барина, охватывающую баранью котлетку, мрачно навалены горой, как мертвые зебры, усеявшие плато после налета браконьеров.

У входа на рынок сидит безногий моряк с ящиком, подвешенным на шее, и гадает. В одной руке держит волнистого попугайчика, другой ссыпает мелочь в карман. В сотах ящичка туго набиты свернутые билетики. Моряк подносит попугайчика в расслабленной руке к сотам. Попугайчик прогуливается по билетикам и бойко выдергивает один. Билетик падает к ногам моряка. Моряк презрительно отворачивается от билетика и предоставляет возможность подобрать его самому гадающему.

Легкомысленные девки и глупые парни стоят в очередь к моряку, как за билетами в кино. Двадцатикопеечные монеты сыплются ему в карман, как мука на мельнице. Породистое лицо моряка с крупным носом изрыто оспой, насмешливо и таит в себе скрытую ненависть к этим людям. Он брезгливо отворачивается в сторону, чтобы не видеть молодых дикарей, получивших образование в современных школах.

Подобрав билетик, девки отходят в сторону, разворачивают его и читают, заслонив рукой, чтоб подруги не подглядывали. Текст отпечатан на пишущей машинке. Во всех билетиках фигурирует удачное замужество и долголетие. Но попадаются и такие, где сказано: «Станешь космонавтом!»

Как разбойники завоевывают благодать у бога

На автобусной остановке под навесом от дождя сидел отец Николай, самозванец и религиозный фанатик. К церкви он не имел никакого официального отношения, но неподдельно играл отца церкви и был исполнен любви и преданности к делу. Был неопрятен, застенчив и подслеповат. Отпустив запущенную бороду с проседью, лицом был бледен и аскетичен. Обиды, нанесенные мирянами, переносил скрытно и терпеливо, носил детские очки. На голове у него была старая москвичка. В долгополом пальто, в валенках с калошами, найденными на чердаке в листве, он напоминал глупого сельского учителя и не расставался с хозяйственной сумкой. С этой сумкой он и сидел на лавочке, чувствуя себя отрезанным от мира. Вокруг него собрались бабушки и получали неведомые советы, вроде индульгенций.

Вдруг на остановке появился бандит Баклаженко, у которого на уме была одна дьявольщина. Он принадлежал к тем неудачным от рождения людям, которые могут быть счастливыми, лишь совершая поступки, приводящие их на эшафот. В светлой шелковой сорочке и в модном галстуке, он весь светился добротой. Холеный, с длинными золотистыми волосами, как херувим, и яркими губами, как у рака, он умеет излучать такой божественный свет глазами, что за ним, как за вожаком, идут на край света самые гадкие девки. Он украл икону, продал по дешевке под горячую руку и собрался ехать к Далю, чтобы напоить его и обокрасть.

Даль красил губы свеклой, а волосы, пришпиленные булавкой, — черной гаммой. Даль делал страшные глаза, как вещатель химер, и гипнотизировал жертву вроде картонного Черномора, который не опасен в сказке и которого не боятся дети. У него всюду были развешаны цыганские шали и блестящая фольга. Среди них он терялся, как питон в джунглях, и неподвижно смотрел обведенными глазами, не сулящими ни гроша. Принимал он в шелковом халате и поднимал брови, как арлекин. Изо рта его, напоминающего могилу, воняло мятой, а уставшие глаза, выстрадавшие чрезмерно много, уже таращил по привычке.

После того как шпана бросила его в реку холодной осенью, он все же не отрекся от привычки кокетничать. Тому виной подмостки, на которых он вырос с младенчества. По комнате его свободно летал щегол. Даль накрыл счетчик платочком, чтобы щегла не убило током.

Однажды Эдуард Даль пробежал в сумерках по безлюдному вокзалу в черных очках и напугал собаку…

Баклаженко был между двух огней и не мог решить, кому отдать предпочтение — Далю или о. Николаю? Он кривлялся и подмигивал, указывая на о. Николая, ему хотелось потрогать его руками. Теряясь в замешательстве и раздумывая, он отошел в сторону и, разливаясь в удушающей улыбке, стал замышлять дерзость. Боясь, что Даля нет дома, он не захотел рисковать и терять о. Николая. Лучше иметь синицу в руке, чем журавля в небе. Лицо его сияло, глаза излучали бесов.

Вот он загребущей рукой отстранил мешавших бабушек и решительно направился к о. Николаю. Сказал ему тихо и ласково:

— Отец Николай, здравствуйте! — и сунул ему огромную руку, способную задушить Голиафа.

Отец Николай растерялся, как агнец, которого тащат на жертвенник, и робко протянул ему свою ладонь. Баклаженко нежно взял ее в свои лапы, как одуванчик, согнулся пополам и приник к ней губами.

Никто не ожидал такого необычного разрешения аккорда! Несколько минут бабушки переваривали этот сон, как Симон и Филипп, потрясенные чудесным ловом рыбы. Потом все разом подошли к разбойнику и молвили:

— Молодой человек, какой вы хороший!

Одежда Иосифа

Первая майская зелень робко окропила деревья в парке. Карликовый кустарничек на газонах, аккуратно подстриженный, вымыт дождями и усыпан бисером ярких треснувших почек цвета медянки. Денек выдался солнечный. Синее небо и чистые тротуары дышали свежестью. В теплом воздухе разлился аромат клейких листочков. Жаркие лучи солнца пригревали лавки по бокам аллеи. Стволы в зеленых кружевах и пестрые сетки теней на дорожках баюкали и манили в уединение. Парк оживился, оглашенный пением птиц. Они бойко рассказывали о счастье и призывали к смелости.

Целый день ходит по парку счастливая пара. Любуются деревьями, испытывают приятный припек в спину, радуются бездонному небу, испытывают удовольствие от телесных движений и отыскивают новые краски в растворяющихся далях. Угадывая скрипучую дробь дятла, похожую на скрип дерева, поминутно останавливаются около могучих граненых стволов вековых елей, мощно вросших в землю и напоминающих орлиную ламу. Они подолгу простаивают у сгнившей скамеечки и дружно обсуждают ее живописные достоинства. Из кустарника им улыбается Вакх, как на картине Ватто.

Он — художник, она — пианистка. Она высока, стройна, одета в модный светлый костюм, делающий ее еще легче. Золотые локоны игриво спадают на спину. Она улыбается светлым рядом жемчужин и сияет небесным светом доверчивых незабудок. Он широкоплеч, груб, чисто выбрит и уверен в своей власти над нею. Каждое его движение дышит силой растревоженного самца. Широкой волосатой кистью обхватывает ее стан и вбирает в нее всю ее спину, маленькую, изящную, по-детски неразвитую.

В парке наряду с аттракционом, каруселями и фонтанами функционирует гадюшник, где торгуют пивом и дешевым вином. Гадюшник гудит, как улей, табачный дым плавает коромыслом, на столах рассыпанная соль, на полу разлито вино с осколками стекла. Тут можно погибнуть, как в мясорубке. Сброд галдит, сквернословит, угрожает. Он занят делом. Возбужденные, с красными лицами и бурыми шеями, кричат преувеличенно громко, как на поминках. Кривая бабушка смиренно ходит между столов и молча собирает стаканы в мокрый подол. Иногда она получит конфетку от сердобольного пьяницы.

У гадюшника собираются бессребреники в поношенных пиджаках и грязной обуви. С распухшими черными лицами, они никогда не закусывают и не жалуются на боли; они родились вместе с болью. Небритые, с лишайными затылками, в оспе и фурункулах, они много знают и преданы своему классу. Их души чисты, не способны на вероломство, каким отличается класс, выставляемый им в противоположность. Известен случай, как алкаш вез товарищу стакан вина в автобусе и умудрился не пролить ни капли. Разве способны на подобный подвиг лауреаты консерватории, которые с детства обучены делячеству, предмету, идущему параллельно со скрипкой, вроде сольфеджио?

Их жизнь трудна, несмотря на то что они ничего не делают, вся уходит на поиски средств, чтобы напоить дракона, коим они беременны. Это особый род святых. Это червь человеческий который поселяется в самых доступных лабиринтах людской грязи и убожества.

На зеленом ковре свежего газона, как на каких-нибудь «хорасанских полях», где «вырастают тюльпаны из крови царей», рядом с гадюшником лежит ворох одежды. Вконец изношенный седой плащ, напоминающий вымытую древесину выброшенного рояля; кепка, перебывавшая во всех вытрезвителях, потерявшая всякое представление о хозяине и убежденная в невозможности осуществления мечты вернуться к нему, и чудовищные штаны, разодранные, как лоскут. Кепка висела на дереве и впитала в себя всю грязь весенних дорог, словно голову владельца отрезало поездом. Когда смотришь на такую кепку, рисуется сапог, завязший в грязи, из которого вынимается нога в портянке. Такой сапог нет сил вытащить из засосавшей его глины двумя руками, в то время как другую ногу засасывает еще сильнее. Это происходит рядом с вертолетом, который уже улетает и сбивает с ног ветром от запущенного винта. На ожидание вертолета ушло несколько дней. Теперь вертолет улетел из-под носа, а сапоги остались в болоте. Редко кому дано испытать подобное отчаяние.

Этот плащ, как пирог на царском столе, гордо портил лужайку. Поливаемый дождями, он подсох, выцвел и запылился, как чучело на огороде. Так и кажется, что под плащом скрыто что-то живое, вроде гадкой змеи, ужалившей князя.

Счастливая пара незаметно вышла к лужайке. Вдруг дитя отпрянуло назад и остановилось в конвульсии страха, сжав кулачки, поднесенные к лицу. Он тоже разинул рот от удивления. Дальше она не осмелилась идти, остановилась как вкопанная и прижалась к нему. И, указывая на плащ пальцем, испуганно прошептала:

— Смотри. Давай вернемся назад.

Он всплеснул руками и расхохотался:

— Не бойся, какой-то змей шкуру сбросил!

Крошка Цахес

Она совсем некрасива, худа, черна, стара. Утиный нос лопаткой вытянут, как у куклы в балагане. Медвежьи глаза горят черными углями, грустны и расположены к добру, зубы сгнили. С ее лица не сходит счастливая улыбка, во время которой она закрывает рот рукой. Стараясь не открывать его, она походит на добрую старушку, бескорыстно пожертвовавшую нажитым имуществом в пользу сирот.

Звать ее Тамара. Тамара работает ретушером, где делают керамические овалы для кладбища. В мастерской у нее такой беспорядок, какому может позавидовать только скрипичный мастер. Она как новобрачная, отправившаяся в свадебное путешествие, ликует, ходит босиком под проливным дождем и, воздев руки кверху, радуется стихии. Ибо нашла себе верного друга.

Верного друга звать Максимилианом. Максимилиан молчалив, загадочен, зарос черной бородой, как гарибальдиец. Он производит впечатление очень интеллигентного человека и предан ей, как аист. У него большие стекловидные глаза, как у дохлой кошки, застенчивость не позволяет ему говорить, все время курит. Руки его — живой скелет, беспомощно свисают вниз. Он глупо улыбается и не в силах сказать ни одного слова, словно дал обет молчания. Его худоба заставляет полагать, что его вытряхнули из смирительной рубашки после сорокадневного пребывания в ней.

Неразлучная пара всегда вместе. Они тихо воркуют, склонив головы друг к другу, и бдительно охраняют репортерскую сумку, как будто в ней сидит кто-то. А сидит в ней сиамская кошка. Про кошку никто не знает, они скрывают ее от глаза.

В сквере, напротив «Фотографии», гуляет со своей кошкой Марина Ивановна. Марине Ивановне кошка заменяет ребенка. Марина Ивановна так сильно любит ее, что сшила ей бархатную шлейку и пасет ее на длинной веревке, как козу, чтобы та не убежала. Кошка не обращает никакого внимания на цепи и сидит уточкой, подобрав под себя лапы, дремлет или думает.

Однажды Марина Ивановна увидела в окне «Фотографии» хищную морду, прижавшуюся к стеклу и внимательно следившую за каждым движением представителя своего семейства. Кошка невинно покусывала травку и не подозревала, что за ней следит грозная соплеменница. У Марины Ивановны взыграло любопытство. Теперь она поняла, что за сокровище они носят в сумке!

При встрече с неразлучной парой она полюбопытствовала, снедаемая родственными чувствами:

— А где ваша кошка?

— А она с нами, — ответили они в унисон.

И приоткрыли сумку, как будто там сидела жар-птица. Показалась безобразная мордочка с человеческими глазами, похожая на тропическую обезьянку, какую дарили королеве пираты, чтобы она позволяла им безнаказанно разбойничать на море. Морда была шоколадно-черная, как спина ламы, а во всю морду — злые небесные глаза, голубые, как вода в перстне.

— Мы боимся открывать сумку, — сказала Тамара, — она как увидит воробья, так старается выскочить из нее. Ее не удержишь никакими силами.

И Тамара осторожно приоткрыла сумку, решила продемонстрировать темперамент дьявола, но была жестоко наказана: дьявол выскочил и впился белыми клыками в ее руку, и без того всю исцарапанную и искусанную.

— Теперь нужно искать йод, — потужила Тамара.

Кошка бушевала в сумке, как пойманный мустанг. За что они так любят этого маленького дьявола?

Однажды «Фотографию» прикрыли, и грустная пара исчезла навсегда. Марина Ивановна затосковала по ним. Бывало, при встрече с ними первым делом спрашивает:

— Как поживает ваше сокровище, каких новых бед оно еще натворило?

А Тамара молча приоткроет сумку, дав воздуху пленнице, и оттуда покажутся грозные зубы и вытаращенные фонари.

Но вот судьба свела их все же опять. Каждый раз по примеру англичан в городском парке устраивали выставку кошек. Это делалось наперекор собаководам, кровным антагонистам, натравливающим собак на когтистых недругов, которые узурпировали власть на выставках. Это событие было целым торжеством для любителей блохастых питомцев. По случаю празднества на природу выезжал буфет и торговали кулинарными изделиями от ресторана, не хватало лишь духового оркестра. Отовсюду тянулись к рингу дети и старухи с кошелками на руках, в которых сидели, завернутые в тряпки, смирные питомцы. Такой наплыв кошатников можно увидеть только у ветеринарной поликлиники.

Тамара и Максимилиан пришли на выставку раньше всех. Но чувствовалась в них какая-то перемена. Они стали еще дружнее, как будто за это время покусились на их благополучие. Она была в брюках, делающих ее жалкой и ненужной, он — в легком пальтишке, болтающемся на нем, как на вешалке. В неизменной сумке, которую они попеременно несли через плечо, сидел Циннобер.

Марина Ивановна привела свою кошку в новой сбруе, украсив на этот раз шлейку ради праздника бронзовыми бляшками, как Добрыня Никитич свою лошадь. Увидев неразлучную пару, она бросилась им навстречу:

— Что с вами случилось? Где вы столько пропадали? Как поживает ваше сокровище и каких новых бед оно натворило?

Они теснее прижались друг к другу, как будто у них хотели отнять сумку, и поделились с ней горем, раскрыв тайну, полную грусти:

— О, вы знаете, она сильно переболела, чуть не погибла от кровавого поноса… А когда выздоровела — стала такая ласковая!

Старуха

Деревня Некрасово, что в Орловской области, затерялась среди многочисленных деревень, которые там все одинаковы. Она поразила меня своим убожеством и грубой нищетой. Куда ни повернись — бескрайние горизонты, чернозем, тишина и высокое небо. Только изредка сереет вдалеке мозаика незаметных селений, выцветших, подверженных ветрам и ураганам. Простер поглощает их, и тем значительнее нищета и убожество, чем больше этого простора вокруг и выше небо над ними, ибо они кажутся затерянными и ненужными.

Когда я подходил к Некрасову, тоска и тишина удручающе подействовали на меня. Нигде не было видно ни людей, ни собак, ни кур. Крайний дом из древнего кирпича, покрытого плесенью, врос в землю и заглох в лопухах. Печаль раздирала душу при виде маленьких окошек, забитых гнилыми досками и поросших крапивой. Ветер гулял в них.

А дальше, совсем рядом с домом, — кладбище, как райская картина, редко показываемая. Это маленький и никем не нарушаемый мирок, состоящий из оград и крестов, выкрашенных веселой голубой краской. Люди рождаются здесь и здесь же умирают, не смея шагнуть за пределы деревни.

Маленькие избы с низкими проходами увенчаны соломенными крышами, свисающими до земли, как шапка козака. Они ничем не отличаются от индейских вигвамов. И веет от этих изб бедностью и обреченностью, особенно от огромных камней-голышей, вросших в землю у каждой избы, на которых летом, в теплые вечера, ужинают впотьмах.

Заходишь внутрь: и люди такие же древние, простые и забитые, чистые душой и наивные, как дети. Невинные крупные глаза и темные гладкие волосы словно сошли с икон, а смуглые от копоти лица и руки впитали в себя цвет земли, на которой они уродились.

Захожу в одну такую избу. Вот сидит мужик в одиночестве и молчит. Маленькое окошечко, еле пропускающее свет, служит для того, чтобы как-то осветить синий дым, которым наполнена курная изба. В земляном полу врыт стол, полированный от времени. Мужик сидит за столом и крутит завертку. Я тоже молчу, жду, скажет ли мужик слово? Нет, только курит да кашляет, словно лишен языка.

В соседней избе топится печь. Несмотря на летнюю жару, из печи валит дым, в избе темно, как при солнечном затмении, только из худого угла падает загадочный свет, золотом освещающий клубы дыма, напоминая картины Айвазовского. Посреди избы страшный мужик вытягивает крашеную овчину. Уперевшись задранной ногой в стену, он повис на шкуре обеими руками, как будто его пытают на дыбе, и весь вымазан в краске, как гравировальщик. Окруженный цыплятами, он напоминал сатира среди полевых цветов. Когда я открыл дверь, цыплята бросились врассыпную, опрокидывая жестянку с питьем.

— Куда лезешь, дьявол? — заорал мужик злым басом.

Итак, куда ни зайди, везде одно и то же. Мухи живут здесь круглый год. Они роем облепили потолок и кишат черной тучей, сбившись в густое тесто. В потолке вбит костыль, на нем подвешена за пружину-рессору люлька. В люльке лежат сразу двое. Их лица облеплены мухами, как лошадиные морды. У люльки сидит баба и тупо заученными движениями, привитыми еще с детства, толкает ее босой ногой.

В длинные тоскливые вечера собирается на длинной лавке «карагод», щелкают семечки. Они тонут в шелухе по самую щиколотку, как перепел, за которым давно не убирали клетку. Земляной пол представляет собой сплошное месиво черной грязи, в которой стоят овцы, живущие тут же с людьми, топчут грязь мелкими копытами и мочатся на него. На столе, заваленном объедками, разлито кислое молоко, в нем мухи сучат лапками.

Вся деревня завидует библиотекарше, молодой девчонке: «Что ж ей не жить — она получает сорок рублей!»

Мне отвели для ночлега пустую избу, в которой никто не живет. Я не знал, что в коробке из-под печенья, подобранной у магазина, сидела гусыня на яйцах. Меня положили рядом с гусыней. В середине ночи она стала шуршать соломой и беспокойно окапываться — ее жиляли блохи. Стояла такая тишина, что закладывало уши и мерещился звенящий червячок. Когда я начал засыпать, она вдруг оглушила меня металлическим кличем громче всяких литавр: «ка-а-га!» Со мной чуть не случился разрыв сердца. Нащупав спички, я посветил и увидел, как она водит по воздуху железным клювом, а от нее падает тень на стену, похожая на динозавра.

Меня заинтересовала столетняя старуха Александра, высокая, костистая, удивительно крепкая. Под глазами у нее были свекольные круги, похожие на сопли индюка. Ходит в деревянных башмаках. Черты крупные, волосы сухие, как у странника, нос острый. На лице написана жажда прожить еще столько же. Она вынырнула из лопухов, облитых водяным бисером. Только что прошел дождь, в небе заиграла радуга. Все звенело и дышало мокрой зеленью. Согнутая пополам, она с совиной цепкостью сжимала клюку куриной лапой и, поднимая мокрый подол с прилипшими травами, карабкалась по камням.

Когда я спросил ее, была ли она в Москве, старуха ответила:

— Нет, утенок, никогда не была — боюсь по морю ехать!

Вредные познания

В Феодосии, на холмах с разбросанными генуэзскими башнями, спаянными мощной стеной, на подъеме в гору затерялась маленькая слободка, населенная горсткой караимов, этих древних жителей крымского побережья. От бывшей когда-то цветущей нации, берущей начало от хазар, осталось всего несколько старух. Их дома прочны, все они принадлежали табачному магнату Стемболи. Старухи выползают из них, как ящерицы из камней. В этом гнезде прожил жизнь Айвазовский, не захотевший променять пенаты на Петербург и не пожелавший жить в столице, тут же и похороненный в городском саду.

Глухие стены заборов выложены из булыжника, заводят в такие лабиринты, что из них трудно выбраться. Немцы на мотоциклах немало хлебнули горя, блуждая в этих камнях. Черепичные крыши и белые камни улочек выжжены солнцем, на них ничего не растет, колодцы высохли, и только кусок моря, купоросом синеющий между крыш, растворяется к берегам Турции, манит к себе и дышит свежестью.

Теперь эти дома перенаселены хохлами, козаками и татарами, которые к тому же еще сдают жилье приезжим, и в них слышен такой разнообразный говор, который не раздавался при вавилонском столпотворении. Среди них караимы отживают век, как цари, и ненавидят оккупантов с малороссийской речью. В домах, как в кованых сундуках, хранятся несметные богатства: старинная посуда времен Митридата, пережившая множество эпох, турецкие ковры, оружие, украшенное драгоценными камнями, и монеты из благородного металла с изображением императоров.

Среди них живет бедная доверчивая женщина, смысл жизни которой состоит в поглощении невероятного количества папирос. Благодаря сосательным движениям ее хоботок изборожден круговыми морщинами, как у шимпанзе. У нее тупая переносица, как у львицы, и продолговатый череп с жидкими косичками, делающий ее похожей на Нефертити.

Нефертити родила девчонку и не воспитала ее. Девчонке двадцать лет, а она не умеет зажечь спичку. Все ее обязанности сводятся к одному: красить ногти и кричать на Нефертити. Потому что Нефертити не пускает ее в Москву, боится, что там убивают девушек. Но дочь портится со скоростью падения яблока и скоро сама будет убивать. Пока она ведет переговоры с подружками о золотых кольцах, румянах и париках, несмотря на то что природа наградила ее редкими волосами, компенсирующими все остальные недостатки, как у слепых с развитым слухом. Этим волосам завидуют дачницы, понаехавшие из столицы. Они сдают жилье дачницам и этим живут.

Однажды к ним в улей залетел чужак и встретил там друга детства, с которым вместе учились. Он задержался у них и не мог нарадоваться, глядя на желанного соратника. Этого товарища когда-то открыл художник Куприн, приехавший из Москвы, обнаружил у него талант к рисованию и помог устроиться в художественную школу. Теперь все это растворилось: нет покровителя, из караима не вышло никакого художника. Родившийся рабом никогда не станет господином. От бывшего жизнерадостного мальчика Феликса ничего не осталось. Он предстал перед другом Мишкой седым, беззубым и раздавленным жизнью. Но живость ума сохранилась прежняя, и Мишке было хорошо с ним.

Нефертити жила в одном доме с матерью Феликса и приходилась ему теткой. Феликс каждое лето приезжал к матери на побывку. Но вот срок кончился, Феликс уехал к себе домой в Херсон, где возглавлял парфюмерную фабричку, все доходы которой держались на ворвани, добавляемой в духи. Мишке сделалось невыносимо пусто без Феликса, тоска по нему изглодала его душу настолько, что он впал в депрессию.

Ему надоело одно и то же: ходить на море, задыхаться от жары и смотреть на безобразных коров, приехавших сюда за загаром. Он взял и лихо напился. Было так жарко, что он был близок к помешательству: по радио он услышал, что в Америке от жары люди кончают самоубийством. Коньяк попался крепкий, как огонь. Быстро выпив всю бутылку, Мишка одурел и занемог. Его понесло куда-то на гору. Он медленно поднимался по камням, устал и сел передохнуть на порог, высеченный из цельной глыбы, как вдруг перед ним выросла девочка-идиотка с перепонками между пальцев и неполным разрезом глаз, слипшихся от гноя. Этот уродец не отходил от дома и держался в пределах двора, как домашняя птица. Пьяный взял этого ребенка на руки и хотел погладить по голове, но девочка сползла с его колена и нахмурилась, не желая иметь с ним дела. На шее у нее висела толстая золотая цепь, как у варвара, витая, скифского происхождения…

Тут налетела жена пьяного, переживавшая за него, как бы он не поломал ноги, скатившись с горы, загнала его домой и велела вымыть руки.

Вечером сели играть в лото. Мишка к тому времени проспался и смутно припомнил эпизод с идиоткой, не дававший ему теперь покоя. Когда уселись за стол и Мишка запустил руку в мешок, чтобы вынуть бочонок, он спросил у дочери Нефертити:

— А что это за уродливый ребенок живет у вас на горе?

— А-а, это Таня, что ль? Откуда вы ее знаете?

— Я брал ее на руки, она очень дикая.

— А правда, она кажется маленькой? Как вы думаете, сколько ей лет?

— Да что-то она лет шести…

— Кто ее не знает, все сначала так думают. Ей тридцать лет!

— Вот те на! А чем она болеет?

Нефертити-младшая вытянула хоботок и сказала косноязычно:

— Она болеет шизофренией…

Ночка

Нижневартовск — центр нефтяного разбоя. Сюда съезжаются, как на Клондайк, одни отребья. Со всех сторон тянутся в этот край авантюристы, чтоб сорвать куш покрупнее. Ничтожество человеческой природы проявляется здесь, как на выставке породистых собак.

Город грязный и мертвый, здесь не встретишь ни одного дерева. Собственно, весь край делится на старый Вартовск и новый, о котором идет речь. Старый представляет собой унылую сибирскую деревню и значительно больше нового, но старый больше примыкает к речному порту и не имеет отношения к нефти — новый же, хоть и зарождается, славен производственными сооружениями, предназначенными для нефтедобычи.

Пьянство и деторождение превратились в основное занятие. На весь город, если его можно так назвать, одно пианино, прямо как в салуне Даусона. Это пианино разбито и без клавиш, как рот без зубов. Музыку здесь не любят. Беспорядки и анархия, убийства и паломничество в сберкассу царят здесь. Автобус ходит так редко, что когда ждешь его на морозе, приходится бороться за жизнь и стучать зубами, удивляясь выносливости человеческого организма. Зато вокруг горкома автобус курсирует безостановочно, как голубь вокруг нагула.

В городе нет гостиницы, приезжих не пускают, и сидят они на вокзале в аэропорту. В потрясающей грязи на липком полу в здании аэровокзала проводят время сутками те, кому некуда деваться. Бородатые парни тесно сидят на лавке и спят, как птенцы в гнезде, запрокинув головы. Молодые парубки в овчинных полушубках, обуреваемые жадностью к деньгам, смертельно напиваются в бесконечном ожидании самолета, валятся набок и мычат, как бычки. У них распухшие руки, пропитанные грязью, собранной с пола, на голове густое баранье руно.

Татары с пропавшими глазами на зловонных лицах, состарившихся от пьянства, мотаются как собаки, не знающие, куда бежать. Нахальные беременные бабы ведут себя важно, как князья. Растрепанные, в домашних носках, они поглощают лимонад и никакого внимания не обращают на детей которые громко кричат и гоняются друг за другом. Новорожденные завернуты в тряпки и плачут, как котята. Головастые матери поят их мутным чаем из бутылки, а они поперхиваются и ненадолго смолкают.

Подростки заводят на магнитофоне омерзительные эстрадные песни, где они записаны сами и поют на белорусский манер петушиными голосами, словно их бьет лихорадка. Проходы завалены сумками и чемоданами. На них лежат очумелые бабы в самых разных позах: они живут здесь сутками, сами не знают, куда летят, и не прислушиваются к объявляемым рейсам. Рассасываются они медленно, все больше прибывают: их подвозят на автобусе, как снопы соломы на току, — поэтому вокзал забит круглыми сутками.

На первом этаже мотаются в разные стороны и курят в тамбуре, засыпанном окурками, как подсолнухами. Лютый мороз не позволяет разбрестись и держит их в вокзале, как карасей в сети. На втором этаже лежат и спят на газетах. Вокзальное тепло и вонь испарений делают духоту невыносимой. Пустые бутылки катаются под ногами. На полу разбросаны журналы. Пьяная уборщица, не успевающая собирать бутылки, воюет с маленькой собачкой, забежавшей на второй этаж. Бабка гонит ее вниз по лестнице за то, что она напакостила в уголке. Собачка визжит от страха как резаная, оглушает здание громким воплем и не умолкает до тех пор, пока не выводит из себя равнодушное начальство в ондатровых шапках. Они стоят, как барсуки, и мирно переговариваются, не замечая времени. Их подвезли на машинах и опять увезут в случае, если им не удастся улететь. Они просят бабку прекратить гонение на собачку, а то у них лопнут ушные перепонки.

Когда опасность миновала, собачка весело заиграла, увязываясь за ногами прохожих.

Под лестницей сидит владимирский мужик в сапогах, смазанных мазутом. Сапоги похожи на пасть акулы. Он не снимает их много дней. Там, должно быть, уже завелись змеи. В старом изношенном пальто, пригодном лишь для того, чтобы стелить его в шалаш, с длинной собачьей мордой и хитрыми глазами, он живо наблюдает за всеми и деловито курит, чувствует себя хорошо.

Молодой студент в очках, одетый не по погоде, не защищенный от здешних морозов, пробирается среди полушубков и садится рядом с мужиком, воспользовавшись свободным местом. Посмотрев на мужика, он проникся сочувствием к нему и любопытством:

— Сколько уже сидишь здесь?

— Три ночи не сплю, — отвечает мужик бодро. — Вот сижу и наблюдаю, каких только происшествий не случается здесь! Вчера машина забрала трезвых, а пьяные все остались!

— А что ж ты здесь делаешь три ночи?

— Прилетел, а меня не встретили. Теперь не знаю, куда идти. В гостиницу не пускают, вот так и сижу здесь. Скоро двинусь на Мегион.

— Да, в гостиницу у нас нигде не пускают, легче было в средневековье: там не только пускали, но и лошадям задавали корм… Наши гостиницы предоставлены для спортсменов и делегатов, — философски заметил студент, — а здесь, по всему Северу, они ведомственные…

Он грызет губы, думает, как помочь мужику, и дает ему совет:

— Иди в исполком и требуй, чтобы позвонили в гостиницу. Пустят и еще ковры расстелют! Где это было видано, чтобы не пускали в гостиницу? Мы живем в цивилизованном мире… Это неслыханный позор! Кстати, я живу в номере на троих один — две койки свободные! И вообще весь этаж свободен — если пройтись по номерам, то они все закрыты на ключ. Чалдонки сделают уборку и никого не пускают, чтобы грязь не носили. Исполком обязан помочь тебе. Им самим должно быть стыдно, у них единственный выход — это притвориться, что они об этом не знают!

Мужик саркастически расхохотался и долго дергался от смеха:

— Исполко-о-ом, скажешь тоже! Нет, в исполком я не пойду…

— А что ж ты собираешься делать?

— Еще посижу одну ночку

Старое наказание

Однажды в консерваторию пригнали солдат. Концерт долго не начинался. Солдаты стали бороться. Разводной побежал за пивом и бросил их без присмотра. Хрустальные старухи в париках, изъеденных молью, и полковники с завязанными зубами и в калошах — эти штатные посетители консерватории, смотрели на них как на вандалов и боялись, что они побьют бюсты Бетховена и Рахманинова. Живут они недалеко от консерватории. Летом копают огород на даче, а зимой ходят в консерваторию, чтобы абонемент не пропадал. Среди них замешался Либхабер, как здоровый среди сумасшедших. Он не может сказать, за что любит музыку, скорей всего за то, что живет ближе всех к консерватории. Из него вышел бы чинный переписчик, он верит всем одинаково: и Моцарту, и Хандошкину.

Прозвеневший звонок возвестил о начале концерта. Разгоряченные солдаты притихли и поправили ремни на тазовых костях. Московские обыватели стали заполнять зал и рассаживаться по местам, шепотом заимствуя печатную программку. Так в былые времена император Александр наказывал провинившихся солдат, заставляя их слушать «Руслана». Наказание вряд ли состоялось бы, если б не баня, закрытая на ремонт, у которой они высадились как десант.

Погасли огни, и концерт начался. Музыканты взмахнули смычками, и полились сладкие звуки. Дирижер, похожий на фальшивого льва, метался перед оркестром и рвал на себе воображаемую гриву. Музыка нисколько не страдала от этого, точный механизм ее не мог вывести из строя ни паршивый лев, ни беззубый тигр, ни сын Чтожтаковича. Исполняли симфонию Моцарта. Ворчали фаготы. Легкое дыхание флейт напоминало волнение груди юной гимназистки, несущейся по коридору в облаке пыли, освещенной солнцем, прямо в объятия начальницы.

Солдаты оторопели и уставились на сцену, как эскимосы, которым привезли кино. Гигантская люстра дремала впотьмах и тускло мерцала кристаллами льда. Вскоре солдатам сделалось скучно, и они начали покашливать. От нечего делать самый узколобый принялся выжигать увеличительным стеклом на плюшевой спинке кресла имя «девушки»…

Рядом расположилась пара с лишайными головами и играла в карманные шахматы. Игра у них не клеилась. Фигурки нужно была брать пинцетом. Пытаясь ухватить толстыми пальцами микроскопическое изваяние королевы, они заезжали на соседние клетки, и приходилось начинать все сначала. Эти шахматы они купили в бане, где среди мочалок, зажигалок и политани продавались шахматы величиной с табакерку. Резьба по слоновой кости у нас в почете и считается национальным промыслом самоедов, поставляющих нам поделки для подарков.

Одинаковые, с бритыми неровными затылками и узкими задами, они были обуты в короткие сапоги, пригодные для того, чтобы раздавить крысу буланого цвета, появившуюся однажды в буфете. Солдат погнался за крысой, как футболист за мячом, не зная, в чем себя проявить. Равно не щадя ни крысу, ни голубя, еще с древних времен он дерзнул ударить распятого Сына Человеческого копьем…

Концерт располагал к отдыху. Они сбросили ремни с начищенными бляхами и повесили их на стулья перед собой, вообразив, что они демобилизованные. Большинство варваров уснуло крепким сном, как на гипнотическом сеансе. Галерка в такой момент напоминала сцену из «Сказки о мертвой царевне». Моцарт загипнотизировал их, как дельфинов, плывущих за кораблем. Проснулись они от громких хлопков, когда прозвучал финальный аккорд.

Симфония показалась солдатам длинной, и они стали делиться мнениями:

— Сейчас бы туда гранатку!

Братья

Длинный коридор метро. Шесть часов вечера. В это время пожелать попасть в метро грех даже заклятому врагу. Толпа растеклась и заполнила каждую щель, как алебастр в формовке. Выдавливая кишки друг другу, текут, как на Страшный суд, безмолвно продвигаясь к эскалатору, и молчаливо хранят терпение, ибо осознают, что не избежать расплаты за плодовитость.

Очутившись в потоке ненужных людей, чувствуешь себя щепкой, подхваченной стихией. Кому нужны в такой момент орнаменты, мозаичная роспись, бронза и мрамор? Их никто не замечает. На станции метро «Маяковская» вмонтированы в потолок мозаичные овалы. Эти овалы так высоко и надежно запрятаны в специальные углубления, что никто не подозревает об их существовании и не догадывается задрать голову вверх, кроме немцев с фотоаппаратами. Немцы знают о них, а мы не знаем.

Обозревая сверху этот муравейник, похожий на базарную толпу, созерцаемую с колокольни, хочется испытать восторг Икара, поднявшегося высоко над ней, протягивающей к нему руки. Муравьи напирают, наводя страх на грозных милиционеров, еле сдерживающих толпу при помощи стоек-ограничителей, увешанных красными флажками, как при охоте на волков. В мегафон раздаются команды, как будто строят полки. И если в такой момент обрушатся стены или хлынет вода, толпа задушит себя, не в силах преодолеть панику, как это было уже в Берлине.

Сколько ног здесь пройдет по мраморному полу, бережно выстланному, как в термах императоров! Общественные сооружения — это дань прожорливому дракону. К роскоши всегда относились с завистью. Сейчас в парках и садах опасно ставить статуи: они дразнят шпану, как музыка Бетховена, пропагандирующего свободу, которую они ненавидят, поэтому Бетховен дразнит их, как матадор быка красной тряпкой.

Многие избегают ездить в метро, подобно Россини, который боялся сесть в поезд, чтобы не «уподобиться почтовой посылке». Эти чувствительные натуры бегут от мясорубки, которая подстерегает нас всюду: в билетных кассах, на пляже, в аэропорту, в буфетах музеев и в очереди за газетами… Попасть в подобную мясорубку в метро можно только случайно, не ведая сетей, расставленных в шесть часов вечера.

Однажды в стороне от движущейся лавины, как в тени, отбрасываемой облаком на пашню, стоял африканец. Он был такой черный, словно это был не человек, а дьявол, и отливал синевой, какой не отливает ни один грач, шедший за плугом, подбирая червей.

Много можно встретить в ресторанах и таможне эфиопов, конголезцев и тамилов в светлых брюках и ярких носках. Но такого черного владыка преисподней еще не создавал и приберег для метро в этот час пик. Табачные глаза в кровоподтеках и тугая верблюжатина на голове перечили ослепительности зубов, выточенных из слоновой кости, будто он был специально выкрашен за грехи. На нем было прекрасное синее пальто, умышленно подчеркивающее диссонанс в сочетании с черной кожей, надетое на хилое туловище, а маленькая ножка, не соответствующая огромной голове, обута в тупоносый ботинок. Тонкое запястье с узкой обезьяньей ладонью, глиняно светлой изнутри, схвачено браслетом, играющим разноцветными камнями, как горло смертоносной змейки.

На лице его написана растерянность и тревога. Он ждет кого-то, видно, его обманули, он потерял всякую надежду и не знает, что теперь делать: ведь он ни слова не знает по-русски. С собачьей преданностью провожает он глазами каждого прохожего, и вот-вот из этих глаз брызнут слезы.

От толпы отделяется старик крестьянин с мешком за плечами, в валенках. Его стройный костяк, проступающий из-под мешковины, в которую он одет, не по годам крепок и широк, делает его похожим на Сусанина. С длинной белой бородой, молодыми движениями, словно его специально перенесли из театра в метро, и благообразным просветленным лицом, он далек от дряхлой старости.

Давно уже наблюдает он за эфиопом, и им овладевает сильное чувство. Его намерения чисты, он хочет помочь попавшему в беду, но не знает, как это сделать. Сердце его сжимается от жалости, и, бросив вызов толпе, он делает порывистый шаг и направляется к африканцу, пересекая зал по диагонали и расталкивая мешающих ему достичь цели. Сочувствие к африканцу роднит его с ним и делает их равными. Опустив мешок к ногам, он обращается к нему:

— Сынок, домой не хочешь?

Гроза морей

Кривой плотник приехал делать двери на Пасху и сказал, что он антихрист. Он изрубил старые двери и так искалечил стены, что после него не возьмется исправлять его грехи ни один штукатур.

Когда он вошел в дом, его испугались. В грязном брезентовом плаще с мехом внутри он был похож на душегуба. У него было бельмо во весь глаз в форме морской звезды и напоминало рак. Так приходили колдуны на крестьянскую свадьбу.

— Звать меня Николай, — отрекомендовался плотник и вынул топор из-за пазухи.

Мороз пошел по коже у хозяина. Хозяин растерялся, отступил и не мыслил, как обороняться. Но плотник улыбнулся недвусмысленно, поставил портфель, мягкий, как тряпка, потому что возил в нем мясо, и начал медленно раздеваться. Сняв свой чудовищный плащ, бросил его в угол. Плащ не гнулся, остался стоять шалашом. Этот плащ был когда-то светлым, а теперь собрал грязь всех рынков. Драная мешковина на локтях говорила о том, что плотнику не раз приходилось отбиваться от собак.

К работе приступил сразу, без промедления. Не стесняясь соседей, он стал рубить налево и направо, нанося мощные удары по косяку и не жалея добротной двери, которая была во много раз лучше новой, пустой внутри. Напрягая силы, смотрел своим мутным глазом, как дьявол, и, казалось, замышлял недоброе. Временами отрывался от работы и заводил разговор о колдовстве, травах и чудесах. Рука его была крепкая и жилистая, с продолговатым бицепсом, рельефным, как у атланта, держащего на плечах навес у парадного подъезда старинного дома. Он неустрашимо работал топором и одним махом перерубал толстые гвозди. Из-под его ударов сыпались искры, он ругался и не велел подходить близко. Этот топор он носил на груди, как распятие, и не расставался с ним. На лице его таилась угроза и темная дума: с таким лучше не связывайся — убьет и глазом не моргнет.

После работы последовало угощение:

— Николай, прошу закусить.

Его посадили за стол и налили ему водки. Плотник запрел, опустил голову в щи и медленно ел. С лица его не сходила усмешка. Ожидалось, что он готовится к чему-то роковому. Хозяин с опаской поглядывал на него и потужил, зачем дал ему водки.

— Знаешь, как я одного негодяя проучил? — неожиданно сказал Николай. — Видел на мне плащ? Он тогда был еще новым, я его только что купил. Выхожу из своей квартиры, а тут сосед выводит собаку. Собака огромная, как теленок. Увидела меня и встала на задние лапы: положила передние мне на плечи и лезет в лицо. Весь плащ испачкала! Знаешь, как на светлом отпечатались ее следы? Обидно мне стало. «Что ж ты делаешь, сукин сын! — говорю хозяину. — Кто ж мне теперь будет чистить плащ?» — «Подумаешь, — огрызается инженер, — вот я натравлю на тебя пса, ты с ним не справишься…» — «Ну, гад, погоди! Я тебе устрою, ты больше не выведешь собаку!»

Так оно и вышло по-моему. Целых полгода собака не могла выйти из квартиры, инженер полгода просил у меня прощения. Собака скулит, пятится назад и не идет дальше порога…

— Что ж ты сделал? — не выдержал хозяин, заинтригованный любопытным рассказом.

— А вот догадайся!

— Где ж тут мне догадаться? Говори сразу!

— А ты подумай, не торопись…

— А какой породы собака?

— Не помню точно. Дог, не то сенбернар…

— И что ж, собака жива-здорова, ты ей ничего не сделал?

— Сделал…

— Так что ж ты сделал — говори, не мучай? — нетерпеливо пристал хозяин и подлил ему еще водки.

Плотник выпил, улыбнулся, довольный, и загадочно сказал:

— Намазал перила лестницы медвежьим салом.

Видочки

Мужик Димка совсем неграмотный, много курит, много пьет. Глаза пестрые, волосом черный, Невероятно густы эти волосы, как водоросли. Спился совершенно, плачет. Голос низкий, сильный. Несмотря на то что много пьет, быстро трезвеет и опять пьет.

На дворе мороз, а мы сидим с ним у теплой печки и коротаем длинный вечер. Пьем водку и закусываем пельменями. Мне совсем нечего делать, дел у меня вечером нет никаких, я у него в качестве квартиранта. А он рад мне и старается услужить.

Говорим о чем попало, подливаем и стараемся угодить друг другу. Постепенно из нашего разговора Димка узнает, что я художник. Это подействовало на него чудесным образом: Димка расфантазировался и клянется, что тоже умеет рисовать.

— Дай мне только контур, а ретушь я сам сделаю…

— Молодец, — говорю я.

— Я тебе сейчас кой-что покажу, — суетится Димка, — хочешь посмотреть, как я выжигаю по дереву?

— Валяй.

Димка принес детский стульчик. Смотрю, на спинке стульчика выжжено нечто вроде дракона с разинутой озубленной пастью.

— Это белочка, — ласково сказал Димка.

Пришлось похвалить. Растаяв от похвалы, он любовно обнял меня за плечи и повел в спальню.

— Пойдем, я тебе покажу одну вещь.

Я подумал, что он хочет поделиться со мной и показать мне шкуру убитого медведя либо кубышку с деньгами. В спальне стоял великолепный ореховый шкаф из гарнитура. Его полированная поверхность так и напрашивалась, чтоб ее погладили рукой. Я всегда был равнодушен к современной мебели, а тут прозрел вдруг и залюбовался шкафом:

— Где ты его взял?

— Молчи, тут один большой начальник отказался от мебели, а я перехватил его!

Димка подумал, посмотрел мне в глаза, взял меня за руку и спросил:

— Ты мог бы сделать для меня одно дело?

— Какое?

— Вот какая будет к тебе просьба: привези мне, пожалуйста, из Москвы хорошие рисунки…

— Что за рисунки?

— Рисунки для выжигания по дереву.

— Зачем они тебе, ты и так хорошо выжигаешь?

— Ты не понял меня. Видишь шкаф? Я хочу выжечь на нем видочки.

Жена

Таежный поселок. Столовая, к вечеру преобразуемая в ресторан. Признаки ресторана проявляются в кабацких драках, сквернословии и фамильярности, с какой обхватывают за стан официанток, разодетых, как невесты, по случаю перерождения этой столовой в ресторан.

В углу стоит оркестрион в чехле. К ресторану готовятся, как к балу. Появляется директор в белом халате, похожий на ветеринара, и торжественно снимает чехол. Оркестрион хриплым голосом изрыгает негритянскую мелодию. Время от времени к оркестриону подходят одинокие девы-нимфоманки. Они преклонного возраста, с густо наложенными румянами морковного цвета и приделанным к голове шиньоном, похожим на мельницу, на которую ушел целый день в парикмахерской.

Заглянул в такой ресторан поздно вечером бродячий фотограф, заехавший в эти края в надежде на удачу. Ему негде ночевать и надо как-то убить вечер. Было накурено, как в бильярдной. Желая станцевать в этом дыму, усугубленном кухонным чадом, девы, как дань, бросают пятаки в щель, захотев услышать что-нибудь новое. Но, кроме одной негритянской мелодии, оркестрион ничего не может извергнуть и глотает пятаки, как прожорливый пеликан. Около него возится ветеринар с отверткой в руке и каждую минуту давит на клавиши, а он снова замолкает и глотает монеты.

Официантка, гибкая и плоская щука в короткой юбчонке и в кружевном колпаке, лавировала между столов, как танцовщица, держа мокрый поднос на ладони, в три этажа заставленный тарелками и салатницами.

Вдалеке, хорошо видный в дыму, сидел лесоруб в яркой сорочке цвета ядовитого шафрана, напоминающего цветущую сурепку. Эти рубахи из нейлона окрашивают для низшего класса в самые неожиданные вульгарные цвета, начиная с фиолета и кончая йодом.

Фотограф подсаживается к желтой рубахе и наблюдает. Лесоруб весь растатуирован, как папуас. На груди церковь, не то кремль, на руках заезды, солнце, голуби; на предплечьях кинжалы, увитые змеями, и русалки с рыбьими хвостами и остроконечными плечами. У него каменные челюсти и редкий ерш на голове. Белые рассеянные глаза безумны, словно белены объелся. На дубленом изможденном лице выступают огромные синие зубы гориллы, похожие на гребень, найденный при раскопках.

Фотограф смотрит на него и улавливает рентгеновской способностью, что у него мозги «бумажные». Записывает это на обрывке, как писатель в путевом блокноте.

Лесоруб много пьет, каждый раз перед уходом вновь беспокоит щуку — требует новый лиловый графинчик — и не хмелеет, как какой-нибудь заправский офицер, знающий толк в коньяке. Словоохотлив. Угощает. Лексикон его состоит из сплошных ругательств. Фотограф удивляется его прорве и не выдерживает:

— Ты зачем так много пьешь?

— Жена с братом живет.

— Так что ж, теперь нужно пить? Попробуй разлучить их, увези ее подальше от него.

— Не стоит, пусть живут, я им не буду мешать.

Скрипит зубами и рвет на себе рубаху. Роняет голову на руки, сжимает виски и пытается заплакать. Но слезы не полились. На голом обнажившемся плече обнаруживается новая татуировка: холмик, а под холмиком написано: «отец»… Наконец коньяк берет свое. Опьянел. Сбрасывает туфли. Самодурства ради вытягивает под столом босые ноги и дразнит щуку. На ногах наколото: «они устали».

— Спрячь ноги, не срамись, сейчас заберут.

— Не переживай, здесь некому.

— Ну, а хорошая хоть жена-то? — спрашивает фотограф.

— Фигура у нее ничего, а вот глаза — одни щелочки.

Кладбище

Целые сутки лежит на полке в вагоне деревенская баба. И все лежит на одном боку и не просыпается — так уработалась, сердечная! Натянув простыню на голову, притихла и лежит неподвижно. Раскинула толстые белые руки, как булки, в то время как лицо и рамка загара на груди сожжены солнцем и покрыты каплями пота от нестерпимой духоты и безмятежного сна.

С бабой едет мальчик Костя, бойкий, веснушчатый. Он не сидит на месте и производит много шуму: двигает дверью купе, высовывается в окно, выбегает в тамбур и пытается на ходу открыть дверь.

Его поймала проводница, оттаскала за уши и водит по всем купе, спрашивает, чей мальчик. Костя насупился, напрягся и закостенел, как мертвый вальдшнеп, застрявший в коряге, стараясь вырваться из плена. Пока она доискивалась родителей, он нырнул под ее руку и сбежал.

Его снова поймали, и опять в тамбуре, когда он дергал ручку двери, и когда привели к матери, то та не расслышала упреков проводницы, а только перевернулась на другой бок, пожевала и продолжала дрыхнуть. Вся подушка под ее щекой была смочена, изо рта тянулась стеклянная нить, как у вола.

Уж несколько раз пили чай. Костя тоже несколько раз сам доставал из корзины булку, молоко, помидоры и будил мать. Но она отказывалась и ни за что не хотела вставать.

Наступил вечер. В поезде сделалось свежо и прохладно. За окном плыли зеленые луга, похожие на плюшевого мишку. Заходящее солнце погрузило их в теплую золотистую муть. Над ними в пепельном небе обозначился легкий серпик. Укатанные лиловые дороги чередовались с мрачными рублеными избами. Березовая роща плыла, раскрывая хоромы, в которых стволы описывали круги, как матрешки на движущейся сцене… Вот мелькнула скошенная трава со стогом сена, огороженного жердями. Быстро мелькнул гриб в траве.

После стогов замелькало низкое кладбище с блестящими крестами, заросшими муравой, запестрели спицами в колесах, заколосились, как копья в ратном поле, ограды. Баба почуяла кладбище шестым чувством. Вскочила, бросилась к окну и, поспешно собирая волосы на голове, закричала, как будто увидела львов и Сахару:

— Костя, Костя, кладбище проехали!

Кости не было рядом, но он услышал голос матери и прибежал на зов, как цыпленок к наседке.

— Ты меня звала, что ль? — возбужденно спросил он, как будто его оторвали от игры на деньги.

— «Звала, звала»! — передразнила баба. — Кладбище проехали!

Сморчки

В вагон пригородного поезда садится леший с корзиной грибов. Грибам быть еще рано, всего только апрель, а он умудрился набрать целую корзину сморчков. Мужик страшен — прямо лесной житель: с огромной сивой бородой, делающей его похожим на водяного, в болотных сапогах. Ведет, себя важно, по-хозяйски опускается на лавку, ставит корзину между ног, отдувается. Видно, много исходил километров, чтобы набрать такую корзину. Весь вагон завидует ему. К нему подсаживается писатель Днепропетровский, похожий на смерть с акварели Шевченко. Днепропетровский — грибник и не стерпит, чтоб его опередили. Он такой древний, что захватил уже другой век. Смерть не берет его, и все достоинство этого писателя состоит в том, что ездит на Дальний Восток за травами для гербария и смутил в городе всех пионеров, горячо взявшихся помогать ему, за что тот обещал написать про них.

Знаменитость открывает клеенку, заглядывает в корзину и брезгливо морщится, глядя на эти сморчки, похожие на мозги, но уж никак не на грибы. Но его покоряет их запах. Он втягивает ноздри, хочет похвалить лешего и не может сделать это: уж очень они несъедобны, состоят из сплошной воды и так похожи своей извилистостью на сморщенные мозги, что в его воображении рисуются какие-то эмбрионы, заспиртованные в банках… Зависть переходит в злорадство, и он громко заявляет, что они несъедобны!

— А ты пробовал их когда-нибудь? — лукаво щурит глаза леший.

Днепропетровский задумывается. Ему вспоминаются тяжелые времена, когда в войну многие промышляли грибами. Тогда брали все грибы без разбора, горькие белянки и скрипицы замачивали в кадушке и отваривали на продажу. В голод все сойдет. В те годы урожай на них был невероятный, хоть косой коси. Он носил эти грибы на базар, отмеривал стаканом, как семечки, и, пожалуй, спасся этим от голода, сумев побороть в себе отвращение к этому занятию.

Почувствовав угрызение совести, Днепропетровский проникся родственными чувствами к лешему и решил потрафить ему. Видя, что леший везет грибы продавать в Москву, он выбрал хитрый маневр:

— Эти грибы, наверное, хорошо принимают в ресторанах?

Леший доволен. Думает. Потом многозначительно:

— Их сушат и большими партиями в порошке отправляют за границу!

В деревне

Тихий летний вечер. Деревня в лесу. Пахнет скошенным клевером и медом. Солнце клонится к западу. Комары оводом дрожат над головой, обещая жаркий день.

Сидят на лавочке босые бабы в платочках. Страда кончалась, но их не тянет в темные избы, где монотонно гудит муха и теплится лампада в углу, деликатно напоминающая о бренности жизни. Бабы сильные, ломовые. Рядом с ними на лавочке ломается пьяный кузнец и поет, отбивая такт понурой головой. Не поймешь, то ли спит, то ли поет. Худое старое лицо изрыто оспой, напоминает обратную сторону доски-иконы, изъеденной червями. Плоский затылок покрыт густой травой, стальные зубы ярко светят никелем, как коньки на льду в луче заходящего солнца. Глаза озорные, прищелкивает языком: видно, большой драчун и забияка. На нем простая клетчатая рубаха, в каких хоронят бедных. Под рубахой скрыто тело, состоящее из сплошных сырых мускулов, напоминающих конину. Он мучительно кривляется, отравленный спиртом, снял эту рубаху и швырнул ее под ноги. Обнажилось голое тело, белое как бумага, хорошо видное впотьмах, когда он лезет в пруд топиться после очередного семейного скандала из-за выпитой кружки пива.

Раскачиваясь в такт заунывному бормотанию, он вдруг полез к бабам обниматься. Бабы оттолкнули его, а он запел:

— Соловей, соловей — пташечка, кенареечка жалобно поет… — Резко: — Раз поет! Два поет! — Неожиданно: — А потом уже отказывается.

Бабы, глядя на него, затянули песню. Не имея представления о музыкальности, стали сильно фальшивить, заезжая не в ту тональность, и неоправданно выкрикивали в конце фразы, как гармонист, играющий на ливенке, видимо и научивший их этому, как молодых канареек. Пели в два голоса.

Этот призывный вой волчиц далеко разносился по лесу. Вся природа застыла в молчании, уступая анафеме.

Вдруг пение прекратилось, и раздались отчаянные вопли, брань. Собралась вся деревня, как на пожар. Баб не разнимали, радовались, наслаждаясь зрелищем. Светлая баба, очень ладная, с узким рабочим тазом и сильными руками, способными управлять взбесившейся лошадью, начисто вырвала клок волос у соперницы, напавшей на нее с железным фонариком. Она, как клещами, схватила ее за волосы и закричала во всеуслышание, что не уступит кузнеца. Но была наказана в ответ — сжала обеими руками переносицу.

Бранились:

— Германка, крутоголовка, лютая тигра, волшебница…

Сюрприз

Игорь Владимирович, по кличке Такота, стареющий алкоголик, бывает всегда в хорошем расположении духа. Когда для него накрывают стол, он сидит с газетой, поглядывает поверх нее на бутылку и качает ногой, приговаривая: так-с, тек-с, таксиль, тексем, такота…

В пять часов утра он уже выпивает несколько рюмок. В середине дня — изрядно пьян и способен на любую глупость. А к ночи еле добирается до дома без очков, которые теряет каждый день, с разбитыми коленями, на которые йоду уходит, что водки. С трудом попав в замочную скважину ключом, вваливается в прихожую, ревет, хохочет и не может членораздельно произнести ни одного слова. Синюшное лицо его в прыщах, выделяет трупный яд. Без очков он не видит подслеповатыми глазами и напоминает черта сиреневой хрюшкой, которая фосфоресцирует впотьмах и светит ему, как фонарик.

Такота пьет, как запорожец на Сечи, и называет водку бальзамом. Гигант, каких земля не рождала. Если б не пил, дожил бы до конца мира. От закуски отворачивается, как черт от ладана, и выставляет руки вперед, будто его хотят сфотографировать. Не было еще дня в его жизни, чтоб он не был наполнен водкой, как самовар кипятком.

Однажды ему не на что было выпить. Он явился к приятелю Ивану Федоровичу и закинул удочку. Иван Федорович не узнал его сразу: Такота был в кремовой сорочке и в широком модном галстуке, свисающем до колен. Пришел он для того, чтобы провернуть дельце, и приоделся по этому случаю.

— Ты знаешь, у меня на руках уникальная церковная книга с медными пряжками. Как ты думаешь, сколько она весит? Больше пуда… Но я сейчас не могу показать ее, она надежно спрятана…

— Ну и что, зачем она мне? Выпить, что ль, хочешь? Так и скажи. Только я напиваться не намерен, у меня и так никакого здоровья.

— А зря ты книгу не хочешь посмотреть, там помимо церковно-славянского русский перевод…

— Куда ты так вырядился? На конгресс, что ли, собрался?

— Короче говоря, у тебя деньги есть?

— Деньги есть, но пить у меня нельзя, сейчас жена придет.

— Пойдем ко мне, у меня сальвараты есть! — умильно сказал Такота и стал чмокать складкой, желая показать, какие они вкусные.

— Какие сальвараты?

Игорь Владимирович еще больше расплылся в улыбке и решил пока не говорить, охраняя монополию сальваратов, чтобы не испортить впечатления. Приятелю сделалось любопытно:

— Посмотрим, что за сальвараты, это интересно!

Магазин был рядом. Они зашли, как два джентльмена, раскланялись с продавщицей, купили две бутылки «Пшеничной», попросили завернуть и положили в портфель, словно собрались на именины.

Дома у Такоты никого не было, им была предоставлена полная свобода. Стали готовиться к выпивке. Пока гигант вытирал со стола, ставил тяжелую пепельницу из чешского стекла, Иван Федорович смотрел в окно, наблюдал, как из церкви напротив выносили гробы.

— Как же вы тут живете, не надоело тебе каждый день смотреть на это?

— А я привык, с детства на побегушках у церковного старосты. А ты знаешь, кто был церковный староста? Мой отчим!

После того как гигант выставил две рюмки, остановился и стал думать, изо всех сил вспоминая что-то, и не мог вспомнить.

— Сальвараты! — напомнил Иван Федорович.

— Ах да! — хлопнул себя по лбу Такота и полез в холодильник за сальваратами. Выставив зад, как у кобеля, он долго рылся в недрах холодильника и нашел наконец крошечный кусочек копченой колбаски. С глупой улыбкой положил его на стол перед гостем и затих в ожидании эффекта.

— Так вот оно что! — рассмеялся Иван Федорович. — А я-то думал, что это какой-нибудь японский деликатес, вроде крабов или омаров… И много у тебя этого сервелата?

— Последний. Где ты раньше был? Все съели.

— Да-а-а… Если ты пить не бросишь — погибнешь.

Выпили по рюмке. Гигант стал заикаться и не мог выговорить ни одного слова.

— Ну скажи еще раз, как называется эта колбаса?

У Игоря потекли грязные слезы, он всхлипнул, почему-то вспомнил, как свои хотели его расстрелять…

— Об этом после, я уже несколько раз слышал это, наизусть знаю, ты лучше скажи мне, как называется эта колбаса?

— Забыл.

— Вспомни, соберись с мыслями, выпей еще рюмку, не спеши…

Такота выпил и обрадованно заулыбался.

— Ну, вспомнил?

— Сальвараты!

Первый урок

Отбывая мучительно долгий вечер в гостях, заезжий учитель решил научить хозяйского мальчишку шести лет писать буквы. В гостиницу учителя не пустили, и он попросился переночевать в первый попавшийся дом.

Видя, что мальчик слоняется без дела, гость взялся помочь ему преодолеть невежество. Родители темные, с интересом наблюдают. Отец, совсем дикий мужик, сел на корточки, закурил, свесил жилистые руки между колен и слушает. Мать робко встала поодаль, заложив руки за передник и сделав ноги вместе.

Учитель решил начать с самого простого и показывает букву «г». Рисует две расходящиеся палки и заставляет мальчика произнести название буквы. Затем прикрывает рукой нарисованное и велит ученику самому изобразить букву. Мальчик неохотно приступает к делу. Вихляется, ложится на стол животом и шаловливо смотрит на родителей, как на спасителей. Неровно ведет палку и делает отворот не в ту сторону.

— Игорь, смотри внимательно, постарайся запомнить, — раздражается учитель.

Игорь опять ведет отворот не в ту сторону.

— Игорек, слушай дядю. Что тебе говорят? Не торопись! — вмешивается отец.

— Коли не можешь запомнить, тогда срисовывай, — терпеливо начинает учитель все сначала.

Игорек надувает щеки от усердия, всматривается в букву и опять делает отворот не в ту сторону.

— Будь внимателен, а то сейчас сниму ремень, — сердится отец.

— Еще чего не хватало! — вступается мать.

Устав повторять одно и то же без конца, учитель видит, что толку не будет, и отступается:

— Ребенок-то слабоумный!

— Ничего, еще рано, — утешается отец. — Пойдет в школу — там всему научат!

— Это ты верно сказал: там всему научат! В школе этому не учат, там не будут возиться с буквой «г», там как начнут гнать — только успевай! Уж если в шесть лет он не понимает простых вещей, то тут уж ничем не поможешь.

Пока они говорили, Игорек удрал, уселся на полу в соседней комнате и стал катать машину, потрясая пол массивным «КрАЗом», в который он насажал оловянных солдатиков. Чтобы внушить отцу, что шесть лет — приличный возраст, учитель решил просветить его и рассказать о вундеркиндах.

— Ты слышал что-нибудь о Моцарте?

— Нет, — безразлично ответил отец.

— Тогда послушай, какие бывают дети в шесть лет.

Моцарт в шесть лет удивлял слушателей, играя на клавиатуре, накрытой платком, за что императрица Мария Антуанетта дарила ему золотые часы, а в девять запомнил с одного разу многоголосную мессу и записал ее по памяти. В Риме на страстной неделе юный музыкант посетил со своим отцом Леопольдом Моцартом Сикстинскую капеллу, где исполнялось большое многоголосное произведение Грегорио Аллегри «Мисерере». Это духовное сочинение, написанное для двух хоров, исполнялось два раза в году и являлось монополией собора св. Петра и Ватикана. Переписывать и распространять «Мисерере» не разрешалось. Моцарт, прослушавший произведение всего один раз, целиком записал его по памяти, не сделав ни единой ошибки.

— Поразительная история! — воскликнул родитель с просветленным лицом и влажными глазами.

— Слушай еще. Расскажу про Вокансона.

Его набожная мать имела духовника. Последний жил в келье, передней для которой служил зал с часами. Мать часто навещала этого духовника. Сын сопровождал ее до передней. Оставаясь там один и не зная, что делать, он плакал от скуки, в то время как его мать проливала слезы раскаяния. Внимание молодого Вокансона привлекло равномерное движение маятника, и он захотел выяснить причину этого. Чтобы удовлетворить любознательность, он приблизился к ящику, в котором находились часы, и через щели его увидел сцепление колес, а устройство механизма угадал. Придя домой, с помощью ножа и дерева он в конце концов изготовил более или менее совершенные часы. Под влиянием этого первого успеха определилось его призвание к механике, а гений его позволил предугадать в будущем возможность создания музыкального автомата.

Отец благоговейно слушает и плачет.

— И вообще вундеркиндов было много, — продолжает учитель, — тому пример Паганини, Шуберт, Бетховен, Венявский. Все они в раннем детстве совершенно самостоятельно всему научились сами, а маститые педагоги только удивлялись и говорили, что им больше нечему учиться, они и так все знают.

Раньше всяких вундеркиндов было много, только сейчас они перевелись. Эпоха, что ль, другая?

Затянувшись папироской, отец вытер слезы и высказался в сердцах:

— Вот какие были люди! А что сейчас творится? Тридцать лет я наблюдаю, как везде и всюду каждый старается как можно больше выпить и украсть!

Любовь дурака

Володя Кружков, мелкий подлец, прозванный Гнилушкой, обокрал старуху — выудил у нее икону, а на вырученные деньги подвыпил и развеселился. Он похож на старого чиновника, с усиками и прилизанной головой, а когда не моется — на дьячка. Играть бы ему в оперетте роль жениха, погнавшегося за двумя зайцами! Водку пить боится, пьет только пиво и вино. Но больше всего боится работать, как «меченый» из рассказа Лондона. Он научился лепить из глины игрушки, вульгарно раскрашивает их и возит по журнальным редакциям. Там на полках, наряду с вологодскими лаптями и ковылем в вазочках, стоят эти поделки как слоники на комоде. Умелец дразнит глупых сотрудниц, поднимая игрушку кверху, как кусок мяса, а они прыгают за ней, как шавки, исповедуя веру в дракона либо свинью. У них на стенах вместо календарей висят гороскопы, потому что гороскопы вытеснили Евангелие…

У пивной Гнилушка подцепил дурачка Женю, который перерезал однажды себе вены, сам не зная зачем. Гнилушка превратил Женю в шута и стал водить напоказ. Он способен только на низкие поступки, жизнь его загублена: слишком рано познался с Бахусом. Пока он еще молод, здоров и прожигает жизнь и порхает, как бабочка, не знающая, что ее век однодневный.

Женя был дураком замечательным. Бесхитростный малый с глупой улыбочкой, лицом цвета рыбьих кишок и добрыми бессмысленными глазами, он был одинок и не падал духом. Его хотели пристроить в карамельный цех, где были одни молодые девки, но он не пожелал работать даже среди девок и болтался между небом и землей, не зная, к кому бы пристрять, чтобы выпить на чужой счет. Этот Женя настолько доверчив, что может согласиться пойти в крестовый поход. Безвольный, он на все охотно соглашается, даже если бы его попросили продемонстрировать самосожжение на костре.

На бульваре Гнилушка от нечего делать увязался за соблазнительной девкой в модных брюках. Был майский день, первая зелень украсила деревья на аллеях. Фонтан в городском саду разбрызгивал водяную пыль, у фонтана продавали мороженое. Девка была с черными распущенными волосами, как Ундина, и выразительными томными глазами цвета сливы, зовущими прямо в постель. Тонкая и высокая, с подвижным животом, как у танцовщицы, она была легка и доверчива и напоминала огненную мексиканку, дитя природы. В облегающих брюках она казалась рабыней мужских прихотей и не имела никакой девичьей гордости. Приехав в город издалека, она еще не успела обучиться флирту и не постигла искусства водить за нос.

Запросто позволив волокитам пройтись с ней под руку, она не сразу заметила, что от них пахнет вином. Гнилушка быстро завоевал ее расположение и вынул записную книжку, чтобы записать ее телефон. Она охотно продиктовала ему не только телефон, но и адрес, и боялась, что над ней подшучивают.

Женя неумело плелся сзади и завидовал. Он долго вздыхал, проявлял нерешительность и наконец осмелился поравняться с ними и встать в одну шеренгу. Почему она досталась не ему? Его возмутила такая несправедливость. Он сгорал от зависти: чем он хуже Гнилушки? И вот он решил заявить свои права на нее, как это делают звери у водопоя. Он смутно понимал, что нужно заставить ее обратить на себя внимание. Чтобы его заметили, нужно было проявить себя в чем-то. Но как это сделать? В такие минуты теряться нельзя. В любви — как в бою, чуть зазевался — упустил счастье.

Теперь для него перестало существовать чувство товарищества, он отстаивал свое. Сила юбки сильнее дружбы.

— Ну-ка, подвинься…

И, нахально вклинившись между ними, взял ее под руку, с чего-то решив, что имеет на это право, и, обращаясь к ней не как к женщине, а как к приятелю, приступил к делу:

— Ты любишь на речке сидеть?

Плоды равенства

На лавке в вагоне дремала старуха в рваных чулках, сильная, как лошадь, и злая, как дьявол. В ногах у нее стояла плетеная корзина с грибами, сухими чернушками, выросшими из помета на пастбище, называемого коровяком.

Окна в вагоне были закрыты, несмотря на чудовищную духоту. Вагон был переполнен дачниками и садоводами в брезентовых плащах. Хоть бы кто-нибудь догадался открыть окно! Все только терпеливо молчали с мученическим выражением лиц, стояли в проходе, как сонные пчелы, влипшие в мед, и поглядывали на небо, не будет ли дождя, словно под дождем подразумевали, потоки расплавленной серы, насланной на Содом и Гоморру.

Старуха была в толстом пальто с оторванными карманами, заколотом булавкой под самое горло, и укутана в клетчатый платок. Лошадиная морда картофельного цвета напоминала пирата, какого-то канонира с повязанной головой, закаленного в жарких схватках. С выпяченной толстой губой и узко посаженными глазами, она являла собой ореол грубости и долголетия, оскорбляла род человеческий, берущий начало от Адама, уподобляясь ему таинством своего рождения в этот мир.

Напротив старухи сидел молодой красавец, похожий на французского генерала времен Бонапарта. Краснощекий, с пышными черными бакенбардами и густо-синими глазами, он был пределом мечты надменно-капризных дев и светился добротой и счастьем, наслаждаясь телесной бодростью, бунтовавшей против духоты, выносить которую ему было не под силу. Он долго крепился и наконец почувствовал, что настал предел терпению. Но ему сильно мешала скромность, которую он не в силах был побороть: долго мялся и все не решался связываться с обществом, чтобы встать и открыть окно. Он предполагал, что за этим последует: завистники не стерпят превосходства над собой, к тому же они боятся свежего воздуха, как черт ладана. Но ехать в таком свинарнике не было никаких сил.

Вот поезд изменил положение, изогнулся, повернувшись к солнцу, и невыносимый припек вмиг превратил стекло в жаровню. Малый бросился к окну, нужно было спасать жизнь. Окно оказалось тугим и набухшим и плохо открывалось. Правильнее было бы сказать — редко. Пришлось приложить немало усилий, и, смяв пальцы до боли, он с трудом открыл его наконец. Потянуло свежестью. Все повернули головы к окну, как старухи в церкви, когда в храм входит пьяный в шапке…

Старуха моментально проснулась, будто ее ужалили. Она вскочила с лавки, вцепилась в малого и принялась яростно отпихивать его от окна. Видя, что с малым ей не справиться, она завопила, как будто ее режут. У малого кровь бросилась в лицо от такого оскорбления. Вмиг в нем закипела ненависть к старухе. Будь под рукой рапира, он проткнул бы это исчадие, не задумываясь. Рядом сидела молочная корова в теплой мохеровой кофте и в глыбах янтаря, нанизанного на шнурок, как сушеные грибы, неутомимо работала вязальными-спицами и не обращала на них внимания.

Старуха с бранью принялась закрывать окно, но на это у нее не хватило силы.

— Ишь, бороду отрастил, разжарился! А тут замерзай из-за него, простужайся, — не унималась ведьма.

Взбешенный малый только открывал рот, как рыба, вынутая из воды. Не одолев окно, посрамленная старуха подхватила корзину и убежала на другую лавку. Она, видно, боялась, что свежий воздух может повлиять на раскрытие ее грехов. Старуха долго брехала, как собака, которой отдавили хвост, и ругала недруга отборной бранью, на которую способны только цыганки. Ее луженая глотка перекрывала стук колес.

Малый долго терпел, не в силах больше сносить оскорбления от твари, его разум помутился. Кто-то не вытерпел и вступился за малого:

— Да что ж она привязалась к нему, собака проклятая?

Этого оказалось достаточно, чтобы вулкан извергся. Потеряв самообладание, доведенный до отчаяния, красавец, видя, что перчатка давно брошена и просит сатисфакции, громко закричал на весь вагон:

— Дайте картечи, я эту старуху пристрелю!

Татарин

Необыкновенно загорелый худой татарин высокого роста, но весь какой-то мелкий, развязный, с голым животом, как у птенца, был хозяином тайги. В его распоряжении была гусеничная амфибия, уезжая на которой он прощался со своими, не будучи уверен, что не утонет в болоте. Церемония прощания напоминала заботу Пушкина о детях, который не подозревал об их существовании и только наклонялся к колыбели, чтобы заглянуть в нее перед тем, как вскочить в седло и ускакать в поля, где речка подо льдом блестит.

Проезжая на этом танке по поселку и вздымая гусеницами тучи песку, он производил столько шуму, словно это был воин-освободитель, ворвавшийся в Прагу.

Женственные черты и конфетные глаза делали его похожим на болванчика. Стриженое чугунное ядро еще больше придавало округленность этому болванчику. Когда он озорно улыбался, сверкая никелированными зубами на отекшем лице, то казался старым. Это был ничтожный человек с детским тельцем и тощей грудью, но упрямый характер, уверенность, с какой он коверкал слова низким грудным голосом, и твердость взглядов, вытекающих из татарской мудрости, делали его обаятельным.

Я как-то привык к нему, даже привязался, хоть между нами дружеских отношений не наступило. Он пустил мена на квартиру, не расспросив толком, что я за человек. Хоть он и бравировал безалаберностью, но чувство превосходства в таежной глуши над приезжим москвичом брало верх, однако это не давало ему никаких прав пренебрегать мною.

Жилось мне у него неплохо, он не вмешивался в мои дела и ничего не взял с меня за постой. Я подарил ему от чистого сердца часы, которые приглянулись ему.

Но вот мой срок кончился, и я собрался уезжать, сильно торопился к поезду. Поезда в тех местах ходят раз в сутки, поэтому упустить поезд было делом нежелательным. Места эти унылые: пасмурное небо, песок, редкие сосны да холод. Даже поезд не хочет долго задерживаться там и стоит одну минуту.

Он не давал мне как следует собраться, вертелся рядом и приставал, чтобы я выпил с ним на прощанье. Я попробовал отказаться, мотивируя это тем, что боюсь опоздать к поезду, который стоит, как выяснилось не минуту, а полминуты на этой захолустной станции, к тому же у меня организм не принимал спиртного. И все же он уговорил меня.

— Ну давай быстрее, — говорю.

— Не торопись, успеешь.

Он засуетился и с радостью полез в погреб. Вскоре из темного квадрата показалось ядро, а над ним бутыль голубой самогонки, которую он бережно подал мне наверх. Поставив бутыль на стол, достал из шкафа два стакана и гордо похвастался:

— Осилим?

— Ты с ума сошел.

— А куда спешить? Не успеешь уехать — завтра будет день.

Мне эта шутка не понравилась, я понял, что сегодня не уеду, и махнул рукой.

За столом разговор не клеился, но говорить о чем-то было нужно. Мне вспомнилось, что своих детей он назвал Робертом и Альбертом.

— Откуда ты взял эти имена? — поинтересовался я.

— А чтобы не было ни по-русски, ни по-татарски…

Закусывать было совсем нечем. На, столе лежал огурец, а на деревянной доске сырое мясо, отвратительно пахнущее чесноком. Видно, татарка приготовилась делать пельмени.

Выпили по рюмке. Ломаю огурец пополам и протягиваю татарину.

— Ешь, ешь сам, — замахал руками, — я буду сырой мясо… — И, загребая рукой полдоски, отправляет в рот.

С ужасом смотрю на этого самоеда и удивляюсь неразборчивости творца: неужели у нас с ним одинаковые органы и нас создал один бог?

Видя, как он спокойно пожирает эту мерзость, как неразборчивый поросенок, я подтрунил над ним:

— Говорят, сырое мясо есть очень полезно.

Ему это понравилось, и он, не допуская никаких сомнений, с некоторым кокетством, исключающим абсолютную уверенность моей похвалы и намекая на какой-то незначительный изъян в ее неопровержимости, согласился со мной:

— Ну? Особо если свой скот!

Адрианыч

Живет в Якутии Адрианыч, ссыльный. Возраст его угадать невозможно. Говорит, что ему пятьдесят. Пятидесяти не дашь никак, уж больно стар. Видно, вся жизнь, проведенная в ссылке, была нелегкой. Старую каракулевую шапку, которой лет столько же, не снимает круглый год. Волосом курчав, сед, щеки бритые, липкие. Поджаристые уши светятся копченой кровью, на шее ромбовидная морщина. Шмыгает носом и вытирает платком секрет. Нижняя губа вырвана, поэтому Адрианыч схлебывает слюну, постоянно бегущую с этой губы.

Живет Адрианыч в сарае, очень любит публику, к нему сходятся отовсюду, чтобы послушать его.

— Адрианыч, где твоя губа?

— Вырвала лайка, я пьяный полез к ней.

— А крупная собака?

— У-у-у! Лучше не подходи, привязана к чугунной свае на двух цепях, медведя сбивает лапой. Еще никто не осмелился подойти к ней, кроме меня! Я хотел ей пасть открыть.

Хоть он и стар, но крепок необычайно. Осанка страшная: гнутый, с растопыренными пальцами, как клешни краба, на деревянной ноге. Эта нога не снимается тридцать лет и роднит его с пиратами. За длинную жизнь Адрианыч освоил часовое ремесло. За отсутствием отвертки манипулирует ногтем, желтым от никотина и загнутым, как у орла.

— Адрианыч, почини часы.

— Не могу, стал плохо видеть.

— Ну почини, ради бога, я только тебе одному доверяю.

— Не приставай, иди в мастерскую, там починят, они все мои ученики. А что у тебя с часами?

— Часовая стрелка неправильно показывает час.

— Это пустяк, нужно слегка пристукнуть кувалдочкой…

Адрианыч считает себя знатоком в этом деле, но в ссылке таланты его обречены на гибель.

— Адрианыч, скажи, какие часы самые лучшие?

— Японские.

— Откуда ты знаешь?

— Брали японские часы и били их об стену — а они идут! Потом бросали в воду — опять идут! Тогда клали в чайник и кипятили — все равно идут, как назло!

Сидя у окна против солнца, выпускал изо рта густые клубы синего дыма. Клубы, освещенные косым лучом, плавали в солнечном свете, вращались, медленно ползли и сгущались кучевым облаком. Еле видный в нем, он выпускал эти клубы, как сказочный змей, и врал:

— Три собаки-геолога нашли месторождение. Геологи никак не могли распознать его, уж больно глубоко оно залегало. Тогда пустили собак — и они сразу же нашли!

— Каким образом?

— Чуют, бляди!

— Откуда ты знаешь?

— В журнале написано. А сколько они так нашли — на большие миллионы!

Адрианыч схлебывает слюну, затягивается, бесконечно долго выпускает едкое облако и продолжает:

— Этим собакам золотые зубы вставляют и лечат на постелях! Одна из них знает двести восемьдесят слов…

Адрианычу подносят стакан вина, угощают семгой и чуть ли не молятся за него в церкви, лишь бы он побольше рассказывал.

— Адрианыч, скажи, в тайге можно заблудиться?

— Можно. У меня сын заблудился в тайге и чуть не погиб там.

— Расскажи, как это случилось?

Адрианыч тянет, набивает цену, чтоб его просили как следует.

— Адрианыч, ну расскажи, пожалуйста! А мы и не знали, что у тебя есть сын.

— Есть. Сейчас он поплыл на барже за картошкой, вернется теперь не скоро.

— Хочешь, я подарю тебе электробритву? Только расскажи, как сын заблудился.

— Что ж тут рассказывать? Тайгу знаю всю как свои пять пальцев. В лесу можно жить без пищи двадцать четыре дня. Этого дурака, сына моего, нашли на восемнадцатый день. Восемнадцать дней не курил, и спичек не было с собой. А я ему говорю: «П..... ты Ивановна, шел бы на восток!»

Адрианыч не знает ни одного писателя, зато знает всех маршалов и очень силен в политике, хранит старые газеты, желтые от времени, какими оклеены потолки в избах.

— Адрианыч, ты видел фильм, как Гитлер уничтожил Еву и собаку?

— Сначала собаку, потом Еву, — внес поправку Адрианыч.

— А зачем ему понадобилось уничтожать собаку?

— Она много знала. Помнишь, в фильме, когда их сожгли обоих, в золе нашли золотую челюсть собаки?

— Значит, собака была с золотыми зубами?

— А как ты сам думаешь?

— А зачем ей золотые зубы?

— Чтобы холестерин не откладывался…

Как-то раз Адрианыч поймал змею и принес ее в лукошке, чтобы добыть яд для своего радикулита. Надежно заточил ее в банку и накрыл камнем. Разговорились о змеях:

— Адрианыч, чем отличается уж от змеи?

— Разве ты сам не знаешь?

— Не знаю.

— Чему вас только учат в школе? Уж сидит на яйцах, а у змеи детеныши изо рта летят…

— Как изо рта летят?

— Как карандаши летят.

Зная, что Адрианыч не испугался открыть пасть собаке, спросили его однажды: случалось ли ему повстречаться с волком? На сей раз Адрианыч проявил скромность и сказал, что, слава богу, судьба миловала.

— Ну, а хоть видел своими глазами волка?

— Сколько угодно.

— Адрианыч, какие волки самые крупные?

— Самый крупный волк — сибирский. Я видел его своими глазами.

— Расскажи.

— Сейчас расскажу. Ростом он почти с человека. Ноги длинные, глаза узкие и раскосые, все понимает только сказать не может. Уши до того чуткие, что малейший звук улавливает за несколько километров. Зрение как у орла: в тумане издали видит мелкие предметы.

— Лохматый?

— Не очень. Серый, в яблоках…

Адрианыч никогда не признается, что ничего не знает, он берет на себя все, о чем ни спроси. Если спросить про татар, будет рассказывать про татар; про Ивана Грозного — расскажет про Ивана Грозного. Бессовестный, за словом в карман не полезет.

— Адрианыч, расскажи про революцию.

— А зачем она тебе? Что для тебя сделала революция — как был дураком, так и остался им!

— Ну, легче!

— А что легче? Не прав, что ли? Да если тебя поставить рядом с образованным человеком из дворянского сословия, ты ему в подметки не годишься!

— А ты хоть захватил революцию-то?

— Здравствуй!

— Ты никак не мог захватить ее, а если даже и захватил, то ничего не должен помнить, потому что пешком под стол ходил.

— Как же это я не помню? Мою бабку звали Марья Нестеровна, у Марьи Нестеровны собрались петлюровцы и выпивали. Поставили шашки в угол, разделись, расстегнули рубахи, сняли ремни и отдыхали, откинувшись на спинку стула.

Марья Нестеровна принесла им пирогов, маринад и таежных грибов на закуску. Заранее были приготовлены постели, из сундука вынули белые простыни. Молодая девка стреляла глазами и бойко выглядывала из-за печки. Главный облюбовал ее и крутил ус. Марья Нестеровна принесла бутыль самогонки. Самогонка была крепкая, как синильная кислота, и напоминала цветом глыбу зеленого льда, выброшенную на берег. Пили, а на душе было гадко, потому что собрались делать мерзкое дело, за которое нужно отвечать перед богом.

Самый жестокий бандит встал из-за стола, поднял руку с рюмкой на уровне груди и сказал тост:

— Предлагаю выпить за командира эскадрона Мызникова и его коня!

Адрианыч в ударе:

— Знаешь, как в тайге охотятся на куропаток? Слушай. Называется это охота с бутылкой.

Идет охотник на лыжах и держит за пазухой бутылку с горячей водой. Тихо, красиво, небольшой снежок падает с неба. Куропатки сидят на макушках деревьев, как статуэтки, и наблюдают за охотником. Охотник не подает виду, вынимает бутылку и втыкает ее в снег через равные промежутки. Снег топится от горячей бутылки, и образуется вмятина с узким горлом внизу. Питаться зимой куропатке нечем. Единственная надежда — отыскивать бруснику под снегом. На дно образовавшейся лунки охотник бросает ягодку и едет дальше. Куропатка тут же замечает ягодку и слетает к ней. Просунувшись в горло бутылки и взяв ягодку, она уже не может вынуть назад головенку…

* * *

Когда Адрианыч умер, сняли деревянную ногу и хотели сжечь ее. Распилили пополам — а оттуда стали бабочки вылетать.

Чистосердечный цинизм

Канун Нового года. На почту пришли дуры-гимназистки купить открыточек. Гимназисткам пора замуж. Самые отчаянные преступления на почве любви свершаются в этом возрасте! Они свежи, веселы и здоровы, как нормандские лошади. Считается, что лучшие кормилицы бывают при наступлении поры возмужания, потому что лучшие соки организма накапливаются и ищут выхода. Хохочут, не знают, что писать и кому посылать эти дурацкие открыточки. Их читают с таким же отвращением, с каким писали. Мамаши гимназисток всю жизнь ходят в детях и относятся к открыточкам настолько серьезно, что открыточки заменили им церковь. Раньше скупали индульгенции, теперь ходят в газетный киоск.

Открыточки и правда красивые: развешанные на стене веером, они представляют целую флору ботанического сада. Глянцевитые, лакированные — самых нежных цветов, рассчитанных на уловление дешевых слащавых чувств, — начиная от лилового ириса и кончая огненно-розовым пылом, напоминающим щеку Венеры, — они куда милее сводных картинок! Вот на одной из них изображена живая хвойная ветка в каплях воска. На ветке висит горящая золотая игрушка, в которую можно глядеться, как в самовар. Это плод выдумки немцев, от которых пошли открытки. Для немцев Новый год — ритуальный праздник, на котором они могут даже публично совокупляться, как какие-нибудь хампсы в Египте…

Открыточками торгует бочка сала, в которую превратился тихий и беззащитный евнух, неопрятный и слепой. Он оказался ни на что не способным, не смог даже стать юристом. Его как будто разбудили, вытащили из курятника. Он в роговых очках, сбоку открытый сейф, дающий ему право напускать на себя важность. В сейфе всего тридцать копеек. Он ревностно считает их, словно разглядывает в подзорную трубу светила, и сбивается со счета, требует, чтобы девочки перестали смеяться, обиженно уставясь на них поверх очков, без которых видит лучше.

Девочкам пора замуж. Они не знают, куда девать энергию, так и вертятся, играют крупами и стреляют глазами, вызывающе хохочут, завидев вошедшего военного. Он подошел размашистым шагом, развевая фалдами длинной шинели, к окошку и спросил письмо до востребования. Гимназистки перестали смеяться и навострились, угадав шестым чувством любовную интригу. С какой жадностью во взорах они провожали его, когда он уходил, — словно потеряли упущенную возможность побывать на небе! Прежние кирасиры, волонтеры и господа гусары могли привлечь даму с розой в волосах, как какой-нибудь Эскамильо верхом на быке. Но теперешние солдаты вызывают жалость и неприятное чувство, по поводу которого Бердяев выразился так: «Когда я на улице встречаюсь с военным, у меня портится настроение на весь день».

Мамаши недалеко ушли от дочерей, во всем себе отказывают, жертвуя для них жизнью и испытывая крайнее томление по внуку… Вскормленные на лакомствах, они так соблазнительны, что лучше не смотреть на них, как это делал Ньютон, который прожил восемьдесят лет и ни разу не подошел к женщине. Будь то в деревне с ее развращенными нравами, вопрос разрешился бы просто, а тут, в городе, они томятся, как в монастыре.

Склонившись, как запорожцы, сочиняющие письмо турецкому султану, они старательно выводят новогоднее поздравление своей учительнице, восковой старушке, давно прикованной к постели, встать с которой ей теперь уже не придется. Лежит она с голой розовой головой, как птенец, покрытой редким серебром, а на столе рядом с лекарствами — горсть квашеной капусты, принесенной чужими людьми, которую зубами-то не разжуешь; потому ее и не жаль пожертвовать безродной беззубой старушке.

Прилежные ученицы поздравляют ее с Новым годом, с новым счастьем и желают ей «богатырского здоровья».

Каторжанин

Страшно нескладный каторжанин с худыми загорелыми скулами, черными нечесаными волосами и поразительно косым глазом, которым медленно и непонимающе пятит кверху, как-то очень скромно приземлился на боковое место в вагоне, как лишний гость, и слился с мраком, отделяющим это место от прочих падающей тенью от верхней полки, на которую он беззвучно положил огромный красный чемодан. В таких же красных сапогах ходят азиаты в метро, когда те приезжают на сельскохозяйственную выставку.

Проводница, совсем запутавшаяся со своими сырыми постелями, словно ее заставили умножать многозначные числа, сказала ему, что он сел не на свое место. Мужик послушно встал, проявил смирение, как лев перед собачкой. Когда он выпрямился в своем чудовищном росте и потянулся наверх за чемоданом, одетый в комбинезон, сшитый целиком, как костюм для медведя, то забыл на крючке мокрую от пота кепку.

Жара в тайге тропическая, солнце печет как сквозь увеличительное стекло. Наивысшего предела жара достигает в столовой, где в кухне поварихи кипят как черти в котле. Обливаясь потом, кричат друг другу на ухо, ибо в столовой гремят подносами, как шайками в бане. Слабонервные выносят тарелки с пищей на свежий воздух и едят на траве. После дождя духота увеличивается вдесятеро, и тут летит комар по небу и возвещает победный клич над человеком.

Кто не кормил комаров на заре утром и вечером, тот не знает, что такое прижизненное чистилище. Комары залетают в жилища, в библиотеку, в окна вагонов, как разбойники. Кровопийцы опаснее моли, которая проникает в могилы.

И с этих пор каторжанин не выпускает из рук свой чемодан, держит его на коленях и сосредоточенно копается в нем, приоткрыв крышку и с опаской поглядывая по сторонам, словно охраняя порнографию, расклеенную на внутренней стороне крышки. Застыв в удрученной позе, он не торопится выложить на столик содержимое чемодана, состоящее из сплошных мятых клочьев, бывших когда-то свертками. Придерживая крышку черными пальцами с круглыми расплюснутыми ногтями и высоко задрав бровь над страшным изуродованным глазом, тупо и очень медленно достает оттуда буханку светлого хлеба и несколько мятых яиц, с какой-то легкой усмешкой укладывает их на стол и, накрыв руками, тихо и осторожно чистит. Чистит долго, уронив черную голову.

За ним давно наблюдает любопытный соглядатай в очках, заросший рыжей бородой. Он в холщовой спортивной фуражечке, как альпинист, и в тяжелых горных ботинках. Грудь его, заросшая рыжим мехом, в опилках и засорена паровозным углем, среди которого по зарослям пробирается микроскопический лесной клопик, мерцающий всосанной кровью, как рубином. Рядом с ним на лавке лежит пустой ягдташ и ружье в чехле, которое постоянно путают со скрипкой. Это немец-землемер, заехавший сюда побаловаться ружьишком.

Проводница возится со стаканами, готовит чай. Немец смотрит на согбенную фигуру каторжанина и не понимает, куда он едет и почему с этим чемоданом. Он пытается проявить заботу о нем, хочет помочь ему и подсказать, что у проводницы можно попросить чаю, чтобы эта трапеза не казалась такой сухой. Но вмешаться не в свое дело не так просто, отсутствие такта может навлечь неприязнь и подорвать авторитет немецкого педантизма. Но любопытство и назойливое желание помочь каторжанину толкают дипломата на хитрость.

Он встает, деловито идет по вагону и, поравнявшись с каторжанином, громко кричит прямо над его ухом, будто обращаясь к проводнице:

— Чай будет?

Но примитивное средство не сработало. Топорная работа отвергнута. Каторжанин даже не обратил внимания на намек, а проводница, обжигаясь, наливая в стаканы мутную жидкость, как будто в ней сторож портянки мыл, не расслышала издали реплику. Самолюбие немца растоптано. Арсенал ухищрений исчерпан. Но ярость неудовлетворенного эгоизма не дает покоя разожженному любопытству. Нетерпение берет верх над тактикой, и он, заискивающе скаля зубы, обращается к самому каторжанину:

— А как вы думаете, будет чай?

Каторжанин поднимает голову, впервые услышав такое вежливое обращение в свой адрес. Но, не поверив в слащавость велеречивости, разуверился в искренности немца и очень деловито, с убежденностью, не допускающей никаких шуток, отрезал низким грудным рыком совершенно серьезно:

— Не в курсе дела.

Светоч просвещения

Лето было в разгаре. Зелень разрослась так густо, что в ней ухабы дороги скрывались, как подводные рифы. Поля тонули в желтом океане сурепки, васильки во ржи пленяли невинностью детских глаз. Теплый воздух благоухал ароматом клевера и гречихи. Черный бархатный шмель сердито гудел и перелетал с цветка на цветок, как мастер, хлопочущий над детищем. Среди камней журчала мелкая речка и обмывала светлой водой мостик, связанный из тонких жердей и загаженный стадом. Мальчишки в закатанных штанах часами простаивали в воде, как цапли, и не сводили глаз с поплавка. Вот блеснет в воздухе серебристая уклейка, опишет дугу и ляжет на траву к ногам сопливого рыбака, кровожадно нанизывающего их на прутик, как бусы.

На том берегу среди дикого бурьяна, лопухов в человеческий рост и репейника толщиной в деревце на фоне фермы, напоминающей своими башнями форпост средневековых укреплений, стоял сарай, похожий на сгнившее бомбоубежище. К сараю подошел помочиться пьяный мужик в резиновых сапогах и брезентовой плащ-накидке. Это был другой рыболов, нетерпимый к мальчишкам, которые разбегались от него, как стая рыбешек от щуки. Мужик поставил удочки в бурьян, укрепил их и прислонился к доскам сарая. Вдруг он обнаружил в досках окна на уровне глаз! Оказывается, это была школа…

В окнах сидели за партами головки, похожие на лисят. Головки записывали в тетрадь, а учительница диктовала и тоже записывала на доске для тех, кто не успевал за диктовкой. Учительница была сама как лисенок: с фиолетовыми ушками, бойкая, веснушчатая, в короткой юбчонке, из-под которой торчали макароны, обутые в спортивные кеды.

На окнах цвела герань, подпертая оструганными лучинками, как помидоры на огороде. На стене висели противопожарные правила. В углу стоял скелет с папироской во рту и в нахлобученной кепке. С саркастическим выражением, бедный обладатель костяка не мог знать, что его после смерти из богадельни отправят не туда, куда надо, минуя кладбище.

Парты напоминали оковы, потому что между спинкой и столом нужно было протискиваться, как между прутьев чугунной ограды. Крепкие чернила, при высыхании похожие на навозную муху, щедро были налиты в чернильницы тетей Нюшей. Когда нечего дать, с особым энтузиазмом раздают камни вместо хлеба. Так вот, с какой бы осторожностью ни протискивались в парту, переполненная чаша щедро расплескивалась, и по этой причине школьники всегда были вымазаны в чернилах, как маляры в краске.

Атмосфера была настолько рабочая, что лисята не заметили, как в классе потемнело, ибо пьяный прислонился носом к окну и заслонил свет, как черт, укравший месяц. Так находит грозовая туча, когда вдруг делается темно, как при потопе. Учительница тоже не обратила внимания на темноту и упорно писала на доске, крошила мел от усердия и постукивала по гладкой аспидной поверхности, как подкованная блоха: «Мы за мир. Мы против войны. Немцы — поджигатели наших стран».

Изобретатель нового слова

Никто не плакал, слезы были бы притворством.

Пушкин

На похороны приехал Сократ, очень вредный и некрасивый родственник с носом картошкой и умными карими глазами. Его хоть самого хорони: парализованный, он еле семенил за гробом и хотел всем показать, как нужно чтить традицию. Ему сказали, что с его стороны такая жертва совсем не обязательна. А он всех успокаивал и медоточивым тоном как можно интеллигентнее уверял, что он еще в силах отдать последний долг усопшему. В мае разыгралась небывалая жара, во дворе собралось много незнакомых людей, поснимали пиджаки и курили в одних сорочках. Между ног расхаживали куры, скворец, оглашал огород шипением и урчанием. Бабочка села на крышку гроба и завела такую тоску, что хотелось завыть и убежать отсюда. Не за этим солнце светит и собаки растянулись на дороге кверху животами.

Бывают свадьбы с генералом, а это были похороны с Сократом. Сократ был правой рукой Туполева, строил самолеты. Мать в деревне не давала ему учиться, жгла книги, а он проявил упорство и вышел в люди. Многочисленная родня относилась к нему раболепно, а покойный брат приглашал его в сад делать прививки, несмотря на то что из Сократа такой же селекционер, как из Мичурина Меркурий. Причисляя себя к знати, он любил блеснуть эрудицией, а сам ни в чем не разбирался, был слабым дилетантом и бессовестно бравировал поверхностными знаниями, пригодными лишь для угадывания кроссвордов. Это был старый московский голодранец, проживший век в коммунальной квартире, не имеющий даже холодильника и хранивший продукты между рамами.

Сократ был придирчив, честолюбив и скуп. С женой не ужился и влачил существование один. Брезговал своим низким происхождением и кичился с трудом добытой образованностью. Где-то у него болталась дочь, тоже очень некрасивая, потому что мать курила, говорила низким грудным голосом и вела актерский образ жизни, носила клетчатое платье и не спускала с коленей кота. Дочь долго не могла выйти замуж, но вот прокатились слухи, что ее кто-то подобрал, кажется, какой-то мусульманин… С тех пор Сократ загордился еще больше и с его уст не сходила Агашка.

Похороны были веселые. Никто не плакал и не удивлялся, что Степан не избежал участи смертных: уж больно чтил Бахуса, сердечный. Душная весенняя пыль и раскаленный воздух нуждались в проливном дожде, о котором молили кусты черемухи, раскачивались и шептали, навевая мистический страх. Первая зелень и прогулка на кладбище явились поводом побывать за городом. Шли, переговаривались, ворковали. Внезапно налетавший ветер срывал кисею с гроба и обнажал почерневшее лицо усопшего с дьявольским кадыком.

На ухо Сократу наклонился отдаленный родственник Эмиль, который ни разу не видел Сократа, потому что Сократ был недоступен и еще потому, что родственники встречаются только на похоронах. Эмиль тоже не отставал от Сократа и изобретал какие-то блага для человечества, как Ползунов. Их только и было двое умных на всю компанию. Они старались вести разговор пикантно и с жеманством.

— Ну и стар я стал, скоро тоже околею, — сказал Сократ.

Торопиться туда не надо,

Хоть и нечего делать нам здесь,

Все же есть хоть какая отрада:

Водки выпить, колбаски поесть…

— Да, ты прав, дорогой, никому туда не хочется уходить…

— Вы сегодня не поедете домой, останетесь у нас, для вас вредна такая перегрузка.

— Ну что ты, родной, ни в коем случае! Я не могу ночевать в чужом доме.

— Я никуда вас не отпущу и не буду спускать с вас глаз, буду стеречь вас, как Аргус, — продолжал грубо льстить Эмиль. Ему захотелось захвалить Сократа, и он нащупал слабую педаль. Сделав невинный вид, спросил как бы между прочим: — Иван Сергеевич, правда Агафья вышла замуж?

— О любезный, ты поздно хватился, у нее уже родились дети!

— Что вы говорите? Даже дети? А без этого нельзя было?

— Продолжение рода человеческого. Тебя-то родили?

— Я об этом не просил.

— Не нужно нигилизма, увидишь, как трудно тебе придется в старости одному!

— Эгоизм отдельных особей не должен стать причиной гибели земного шара от перенаселения…

— Не будем об этом.

— Ну а зять-то хоть ничего?

— Зять хороший, они учились вместе в институте, — ответил Сократ, довольный.

— Печальная история. И квартира есть?

— Вот квартиры нет, снимают.

— Зачем же тогда дети? Немудрено, что поголовью жить негде: за ним никакая стройка не угонится. По Мальтусу, скоро поголовье задушит себя в этом обжорстве.

— Сейчас все имеют по одному ребенку. Какое ж тут обжорство?

— Еще не хватало иметь по двадцать! Геометрическая прогрессия гласит, что от одного получается древо: умирает один, а оставляет после себя целую генеалогию.

— Теперешний век человеческий короток, некогда оставлять.

— Практика подсказывает обратное.

— Оставим этот разговор, мы ничего не можем изменить, нужно переделывать нравы.

— В том-то и дело: крах надвигается из-за глупости лишних людей. Своим ничтожеством они погубили все прекрасное, это апокалиптические гунны. Раньше в Италии в целях получения высоких теноров кастрировали достойных людей. Сейчас нужно кастрировать всех подряд, кто не удостоился отведать мальтузианской просвиры.

— Ты — фашист!

— Нет, философ!

— Замолчите, имейте совесть, вы не на поминках! — урезонила их старушка в черном.

— Ну ладно, а кто зять по специальности?

Сократ всегда любил блеснуть словечком, выкопать такое, что могло бы озадачить любого филолога. Убить собеседника своей эрудицией было для него смыслом жизни. А тут представился случай отличиться, какой каждому из нас выпадает раз в жизни. Возможно ли отказаться от соблазна? Имея в виду нейрохирурга, он гордо отрапортовал:

— Мозговик!

Очерки

Современная Евтерпа

Сейчас посмотрел по телевидению выступление домристки Тамары Вольской. Эта скромная женщина с лошадиным именем явила собой образец феноменальной виртуозности. Она показала, как нужно расправляться с музыкальными инструментами вообще, и также доказала, что такое истинный талант, который ни в коей мере не состоит в родстве с популярными созвездиями, именуемыми «пилильщиками», «барабанщиками» и «гитаристами», так называемыми тепличными питомцами, возведенными в ранг лауреатов.

Когда она вышла на эстраду, она стала, как истинный артист, набрасывать колдовские цепи на слушателя не сразу: сначала она показалась скромной, но была в ее скромности собранность и сжатая пружина, которая раскручивалась постепенно, доводя силу впечатления до сумасшествия, дикого восторга, именуемого экстазом.

Прежде всего репертуар. Если «Рондо-каприччиозо» Сен-Санса считается камнем преткновения скрипичной техники, так сказать, квинтэссенцией мастерства на скрипке, на которое способны только немногие, то эта великая фиглярка доказала, что на домре «Рондо-каприччиозо» можно сыграть лучше, чем на скрипке. Вы скажете: как же так, в это невозможно поверить?

Когда объявили программу и на экране появилась неприметная женщина постного склада, я недоверчиво отнесся к этому и с усмешкой приготовился посмотреть, что будет дальше. Дальше было вот что.

Начало интродукции прозвучало меланхолически отрешенно, как будто это было пропето человеческим голосом. Ее тремоло, этот единственный недостаток щипковых инструментов, зазвучало настолько слитно и выразительно, что я, скрипач, знающий толк в звукоизвлечении, навострил уши, как будто передо мной явилась сирена.

Думаю: ну хорошо, сейчас будет труднейшее место, обозначенное термином «анимато», которое играется после второй короткой попевки интродукции, — как она справится с ним?

А справилась она с ним с ловкостью фокусника, пропустила его как сквозь сито. И тут начался калейдоскоп акробатики на домре. Пассажная техника, которая стоит пролития крови всем скрипачам, у нее звучала настолько быстро и филигранно, что я решил: скрипка не тот инструмент, на котором нужно играть подобные трудности.

Лист, аранжируя произведения Паганини, не оставил от оригинала и десятой доли, потому что не в силах был победить условности, не позволяющие играть на фортепиано скрипичную фактуру. Оказывается, можно бросить вызов этим условностям. И это хорошо доказала скромная женщина. Я все ждал с нетерпением какой-нибудь купюры или переработки. Но увы! Надежды мои оказались тщетными. Она в точности сыграла всю пьесу как на скрипке, соблюдая штрихи и фактурные особенности произведения. Как ей это удавалось? Может быть, она владела чудесным гипнозом? Летучее стаккато, ограниченное в своей скорости в силу трудности ведения смычка, который неуправляем в этом штрихе, у нее было выполнено несравненно быстрее, энергичнее и метрически обостреннее. Эта обостренность на домре была какой-то загадкой сфинкса. Она мило кивала головой и выкладывала на этом мало подающем надежды инструменте весь свой темперамент и тончайшее художественное мастерство.

Если на скрипке трели трудны, то на домре они фактически невыполнимы. Ее же трели оказались совершенно безупречными. Было совсем непонятно, как она выигрывала их, — они были абсолютно скрипичными! Улыбка, появлявшаяся на ее лице, служила барометром трудных мест: эта улыбка была тонкой смесью аскетизма с поэзией. В тех местах, где ожидалась трудность, она непринужденно улыбалась, как опытный артист. Но чаще на ее лицо набегала волна раздумья и душевной боли — признак сложной натуры и тонкого интеллекта. Что бы сказал, глядя на нее, Шопенгауэр, этот непримиримый противник женского пола?

Изумительная беглость пальцев, ловкость переходов в позиции, артикуляция были похожи на волшебное мастерство, напоминающее какую-то сложную систему, целую школу грации и скупой математики, таящей в себе невидимую мудрость, заставляли шевелиться волосы на голове и исторгали слезы восторга.

Вот она посмотрела на зрителя. У нее живые глаза, но она еще не знает, что личная жизнь ее загублена: талант преследует ее и ставит в особый ряд мучеников, обреченных на пожизненное одиночество. Взять хотя бы ее известность. Кто знает Тамару Вольскую? Музыкальному миру это имя ни о чем не говорит. Это оставшаяся в тени прорицательница, затертая огромными льдинами, какими являются мировые знаменитости. Ей никогда не улыбнется фортуна, эта жестокая женщина, не прощающая гению, что он без ее покровительства может достигнуть чести и славы.

Там, где на скрипке можно сыграть предельно быстро, она играла еще быстрее, превращая движение в моторное жужжание, где слух уже с трудом различает ноты. И это однообразное, казалось, потрынькиванье медиатором было настолько согласовано с левой рукой и самой музыкой, что доставляло величайшее наслаждение, будоражило кровь, — глаза только успевали следить за ее пальцами.

Аккордовая техника, эта гордость скрипичных возможностей, у нее предстала в новом свете. Это маленькая каденция, где фортепиано замолкает. И тут, уже избавившись от ига фортепиано, домра показала свои маленькие храмы. Они были какими-то несовершенными и тусклыми, словно покрыты жемчужным налетом, но пели как далекий голос Малибран, душа которой после смерти переселилась в скрипку супруга, великого Берио. Она четко ставила пальцы и энергично меняла аккорды, смело действуя локтем, что придавало им несравненную прелесть, так не похожую на возню на скрипке, которую не замечают за собой скрипачи, играя эти аккорды. Уле Буль сделал плоскую подставку, чтобы избавиться от этой возни и брать одновременно четыре звука.

После аккордов наступила цезура, в продолжение которой фортепиано обычно срывается затухающим каскадом, — и чародейка пустилась в пляс в знаменитой коде. Эта кода является знаменем, которое высоко поднимают хорошие скрипачи, показывая именно здесь свой уровень мастерства. Она запустила ее, как юлу. Тут дали кадр крупным планом — и не зря, нужно было показать работу пальцев. И вмиг стало ясным, что она многим обязана своим рукам. Ни один Ван Дейк не украшал так руки своих моделей, как природа украсила эти руки домристки: пальцы были сухие и нервные, костяшки их летали по грифу, как челнок на ткацком станке.

Когда они проделывали свою скупую и загадочную работу, брови артистки, участвовавшие в движении не меньше, чем пальцы, показали, что ее искусство — результат огромного труда, непонятного зевакам, которые ходят на концерт, чтобы отбить охоту у артиста к публичным выступлениям. Она приносит в жертву свое искусство этим зевакам и очищается таким образом от гордыни.

Руки ее, безусловно, благодарны и избавляют от доброй половины забот, столь обременяющих неудачников с плохими руками. Пальцы ее длинные и тонкие, с выточенными фалангами, кисть узкая, благородная. Ничто не мешает им двигаться: они самой природой созданы стремительно отскакивать от грифа и попадать на отдаленные интервалы, переноситься в новые позиции, как мангуста, пытающаяся ухватить юркую змею.

Казалось, она сыграла бы эту коду бесконечное число раз, ни разу не сбившись.

После выступления она держала речь, из которой мы узнали, что она окончила Свердловскую консерваторию и завоевала первенство на конкурсе народных инструментов.

С виду она слабое и жалкое существо с сибирским диалектом. Ее скромность, убогие ужимки и чуть теплящаяся жизнь в ней с особой откровенностью подчеркивают в ней дар божий, как это всегда наблюдается у людей с некрасивой внешностью. Глаза ее, страдальческие и одухотворенные, убедительно говорят, что ей место не на земле, а на небе. Согбенная фигурка с домрой, напоминающая кормящую мать, вызывает скорее жалость, чем восторг. Но сколько дьявольской силы в этой фигурке, сколько неожиданных трюков таится в ее умении!

Вот настоящий талант, какое-то патологическое призвание к музыке! Если вам выпадет счастье послушать ее, непременно сделайте это, побросайте свои дела и поторопитесь — и вы не пожалеете, увидите настоящее чудо. Если мне скажут, что так удивлять мог только Паганини, то я отвечу, что это и есть Паганини.

На катке

Часто, увлекаясь западными композиторами, мы забываем свою, русскую музыку, такую прекрасную, дорогую нашему сердцу, совсем не похожую на эту западную, как бы не имеющую преемственности. А сколько в ней изобразительности и колорита, находок и характерных интонаций, присущих только ей одной, которые выделяют ее и ставят на особое место! Много раз приходилось восторгаться забытыми вещами, знакомыми с детства, заново переосмысливая мелодическое значение, изумляясь простоте изложения и новизне приемов.

Так и на этот раз, проходя мимо катка, я был очарован свежестью лирики Глинки. Звучал «Вальс-Фантазия» на фоне зимнего вечера, тишины и полного безлюдья вдоль забора, огораживающего каток. Простор и высота неба с голыми деревьями расширяли звучание и делали его торжественным.

Было тихо, морозно, садилось солнце. На фоне золотистого заката черными метелками сквозили голые деревья. А противоположный восточный небосклон звучал холодными красками противоречиво, как нечто угасающее, ледяное, мутно-синее. И вот на весь каток неслись звуки вальса, очаровывая своими взлетами скрипок, легким дыханием флейт и таинственными щипками пиццикато, после которых томно, с удалой значительностью вторили виолончели. Но когда дошло до валторны, я остановился, заслушался и решил войти в ворота катка. Там я был поражен картиной, которую увидел.

По сине-матовому льду, припорошенному снегом, носились, как в цирке, яркие костюмчики, режущие глаз шапочки всех цветов и шарфики. Мелькали во всех направлениях, то приближаясь, то удаляясь, скрежетали коньками по льду, пересекая каток из конца в конец и размахивая руками, дети в белых чулочках и гофрированных юбочках. Иногда на блестящем коньке загорался луч заходящего солнца и тусклым золотом освещал каток, угасающий в ледяных красках.

Сколько было радости, птичьего щебетания в этом мелькающем водовороте, утверждающем жизнь, особый смысл и наследие того прекрасного, что мы теряем с такой болью в своем старении, умирании. Это был особенный мир, живущий своей жизнью: суетливый, хрупкий, пленяющий свежестью раскрасневшихся щек на морозе, беззаботной подвижностью ускользающих фигурок. Зимние краски и пестрота мелькающей одежды приобретали от звучания оркестра иной смысл, полный праздничного ликования и трепетного детского любопытства к жизни. Развитие музыки росло все больше и больше, все сильнее придавало катку картинность и драматическую напряженность, доводя ее до феерического восторга. Экспрессивная атака скрипок и матовое звучание флейт будили чувства и мысли, заставляли понять редкие вещи. Эти звуки вживались в кипящую жизнь катка и придавали ей грусть.

Легкое, радостное настроение носилось в высоте и усиливалось свежим морозным воздухом. Чистое небо цвета морской зелени глубиной и нежностью походило на индийские эмали. Мир витал в этом небе. Весь двор катка был в глубоком истоптанном снегу, живописном и синем.

С одной стороны каток был чуть тронут золотисто-розовым налетом заходящего солнца с пепельными тенями от фигурок, совсем расплывшимися на матовом льду, с другой, противоположной, его окутывал сизый холод, звенящий и прозрачный, весь просвеченный голубыми тонами, с ватным серебром месяца на жемчужном небе. Вокруг дощатого забора, огораживающего каток, снег был сложен в кучи, многогранно срезанные фанерной лопатой, а кишащее фигурками блюдо катка смотрелось среди этих куч, как озеро среди леса.

Звуки вальса зачем-то меняли свои лирические интонации на драматические, поступательные, звучащие с упреком. Музыка вальса не похожа на все остальное, написанное Глинкой, выдавая в нем женское сердце. Не зря он плакал по каждому пустяку. Играя вальс в школьном оркестре, мы преувеличенно желали, чтобы музыка его была более мужественной.

В самом деле, нам, детям, все тогда казалось преувеличенным. Таинственными и непостижимыми казались театральные представления. Помнится мне, искусственная луна в «Маленьком Муке», тяжело плывшая по сцене, и актеры, мертвенно освещенные зеленым светом, как гипсовые лица покойников, трогали меня так сильно, что причиняли почти физическую боль…

Не так уж давно было и наше детство. Сколько времени прошло с тех пор? А ведь вся наша жизнь, все впечатления — в детстве. Кончилось детство, наступила пора зрелости — и тянется эта пора, как серый забор. А в детстве каждая мелочь — новое знакомство с миром, жуткое и неуловимое ощущение которого приятно вспоминать до самой смерти. Не зря простые люди устраивают себе добровольный возврат в детство, рожая детей: в этом они находят утешение и не могут устоять перед неудержимым соблазном.

Много лет назад я знал одну девицу-красавицу. Она часто встречалась на дороге. Ее красота производила на меня ошеломляющее впечатление. У нее был тонкий изящный овал лица, как у микеланджеловской богоматери, правильно очерченный нос с властными крыльями ноздрей, темный румянец и ласковые серые глаза. Эти глаза излучали божественный свет и доброту. И вот недавно я увидел ее случайно и был поражен переменой настолько, что остановился как вкопанный и долго смотрел ей вслед, удивляясь ее худобе, кривым макаронам ног и жалкому пальтишку. Стояла весна, она пробиралась по лужам, ковыляя, как мокрый грач. С подсохшими челюстями цвета замазки, смуглая, с безобразно очерченными бровями, как гейша, и бесцветными сухими губами, она напоминала грузчицу в пакгаузе, которая хватает маленькой рукой мешки с удобрениями, курит и сквернословит. Я встречал такую грузчицу с татуировкой на руке, где было выколото: «Покинута в 1946 г.».

Неужели эта красота исчезла бесследно, никогда больше не повторится? Остается надеяться, что только дети, это вечное обновление увядающей жизни, могут воскресить ее молодость. Но большей частью от хорошего семени бывает дурной плод, иными словами, таланты не передаются… Эта неразгаданная ирония подтверждает извечный закон природы, что все прекрасное хрупко и недолговечно, что раю место не на земле…

На катке быстро темнеет. Мерзну. Мысли настроены на грустный лад. Холод передается еще от катка, утратившего свои краски и ставшего серым и неинтересным Вальс смолк, пора уходить. Ухожу с катка, как после увлекательного спектакля.

В самолете

Прижимаюсь лбом к круглому стеклу иллюминатора — ищу горы. Который раз сожалею о том, что опять забыл посмотреть, как эти горы выглядят с высоты. День солнечный, тихий. Высота, на которой мы висим, расширяет горизонт бесконечно далеко, топит слюдяные дали в золотистом солнечном свете, создает мирное настроение, уже сильно отличающееся от земного. Горы совсем близко. Смотришь вниз: растительность становится редкой и чахлой, потом исчезает вовсе — появляется сплошной белый снег, по которому проложены две огромные борозды, ведущие прямо в горы. Кому нужно было проложить их?

Облака, как живые, движутся сами навстречу нам. Мы проходим сквозь этот ватный дымок, растворяющийся быстро и легко, как призрак; эти облачка мешают смотреть, всматриваешься сквозь них и различаешь туманно-синие, в белых сковородках, ближние горы. Они смотрятся отчетливо, но все же предстают передо мной, как фантастический мираж, далекий и совсем не похожий на то привычное, что всегда бывает покрыто зеленой травой.

Вся картина состоит из сплошного смешения гор с облаками, окутывающими их верхушки, заслоняющими их, заставляющими думать, что гора низкая, кончается там, где резко очерчивает ее снежный пласт Облака, как дым, сыплющийся с неба вниз, растворяются рваными хлопьями, ниже которых сверкает целая страна серебряных верхушек, плавно уходящих вдаль, скрывающихся от глаза и тонущих за горизонтом, где творится страшное: хмурые облака все больше властвуют там, горы кажутся бесконечно далекими, мутно-зелеными и в этой сплошной грязно-изумрудной мути, теряющейся в далеком солнечном свете, уходят далеко-далеко, к Ледовитому океану.

Раньше, когда еще не летал на самолете, испытывал страх высоты, сейчас — наоборот, восхищаешься этой высотой, жадно смотришь вниз и с чувством умиления рассматриваешь квадратики пашен, изумляешься, как удалось так ровно проложить дорогу, будто проведенную по линейке. А вон уж не так далеко железная дорога со столбами-спичками; по ним очень медленно, гладко движется крошечный поезд, однако относительно поезда спички бегут одна за другой довольно быстро.

Робкие и небритые инородцы в огромных ратиновых кепках ведут себя в самолете тихо, как новички; видно, летят в первый раз.

Вот пролетаем над огромным озером — сплошная темная гладь воды, на фоне ее крыло самолета, на котором написано: «Не браться». Какой бессмыслицей кажутся эти слова тут, на высоте, где даже внизу господствует бескрайняя пучина черной воды…

Вспоминаю, как летели однажды над Тобольском, затопленным весенним разливом. Картина жуткая и унылая: океан серой воды, из которой торчат верхушки тобольского кремля, — более ничего не видно за сотни километров. Крыло мягко кренится набок, небо и вода перекашиваются, принимают почти вертикальное положение, и мы избавляемся от пучины: пошла опять жухлая зелень, вся как карта, покрытая змеями рек и речек причудливой петлистой формы.

Кто не видел сверху, как текут реки, тот должен изумиться их извилистости и капризам, совсем не похожим на топографическое изображение. На карте река напоминает ветвь дерева, с самолета — сжатую змею. Она течет, все время образуя петли, извиваясь и поворачивая вспять, будто что-то рассказывая на непонятном языке. По воде можно плыть и продолжать оставаться на одном месте. Крупные реки толстые, темно-стальные, с зеленым дном уходят вдаль, так и не удается проследить за ними. Видно, как деревья, стеной стоящие на берегу, отбрасывают на воду светлые тени.

На обратном пути, когда все больше и больше удаляемся от севера, снегу становится меньше, вот он совсем исчезает, наступает другой климат. Появляются стога сена. Они кажутся маленькими шапочками, равно как и лес, состоящий из таких же шапок-верхушек, только рыжих, сильно поредевших, и зеленых — густых, не подверженных влиянию осени. Посреди леса обнаруживается просека, на ней дорога в зеркальных лужах и круглая площадка с вышкой посередине.

Восторг от полета вытесняет совершенно прежнее критическое отношение к воздухоплаванию, начинаешь смотреть другими глазами на многие вещи. Испытываешь небывалую радость от сознания, что такое огромное расстояние преодолели за каких-то несколько часов… Напоследок еще раз смотришь вниз, мысленно соизмеряешь, достанет ли тебя человек снизу, способный на любые дьявольские выходки, и чувствуешь вандализм подобной попытки.

Проходит два часа, скоро город, а его все нет. Заглядываешь в кабину и кричишь пилоту на ухо, не замечая наушников: «Долго еще лететь?» Снимает наушники и громко отвечает: «Еще десять минут!»

В продолжение этих десяти минут жадно всматриваешься в даль: не покажется ли что-либо, напоминающее город? Город появился внезапно. Пошли на снижение. Как быстро и плавно летели под нами большие дома, похожие на правильные коробки, разбросанные косяками, ровные, как струны, шоссейные дороги с движущимися по ним автомобилями, почти соревнующимися с нами в скорости. Потом все это пропало, и опять появились зеленые холмы, но зато так низко, что хорошо ощутилась наша скорость, совсем небольшая. И было удивительно непонятно, почему самолет не падает, за счет чего держится в воздухе?

На время выключился мотор, и самолет стал планировать, как парящая птица. Наконец скорость вроде бы немного прибавилась. Быстро и неожиданно снизились до самой земли, самолет мягко ударился резиновыми колесами и запрыгал по кочкам, оставляя после себя бегущие полосы вместо предметов в окне иллюминатора. Когда все кончилось, мотор заглох и стало тихо, быстро распахнулась дверь кабины и оттуда вырвались на свободу пилоты — простые деревенские ребята.

Медведь из Буссето

У нас нет литературы о Верди.

Еще никто с такой небывалой силой страсти не мог выразить человеческие чувства, как Верди в опере «Риголетто». Россини сказал о нем: «В его произведениях чувствуется необузданный талант. Мне очень нравится почти дикарская натура этого композитора, а также огромная сила, которая присуща ему в выражении страстей… Верди — художник, обладающий меланхолически серьезным характером. Его музыка имеет мрачный и печальный колорит, полностью являющийся следствием его характера, и именно поэтому он необычайно ценен. Он скоро заставит нас всех завидовать ему. Его способ выражения страстей не похож на способ ни одного композитора, как современного ему, так и предшественников».

Способ выражения страстей у этого великого итальянца именно таков. Этот способ напоминает механизм действия затянутой пружины, в которой скрыта необузданная сила, дремлющая в оковах; и если эта сила вырывается наружу, ничто не может набросить на нее узду.

Благородство и правдивость, с какими Верди изображает явления, приобретают характер настолько напряженный и исчерпывающий, что постоянно граничит с гиперболичностью, но никогда не переходит в нее. И это вечное пребывание на грани, разделяющей перенасыщенность от грубости, эта боязнь взрыва доводит нервное напряжение до экстаза, заставляет пребывать в каком-то сладком дурмане. Его кульминации приводят душу в такой трепет, обладают такой неограниченной властью над нею, что не хватает потока слез, чтобы отблагодарить творца: здесь мало океана слез…

Все образы «Риголетто» подчинены друг другу, у каждого своя роль, изображенная музыкально-литературно и развернутая по степени старшинства, как солдаты на бранном поле, умирающие в том чине, в котором пребывали. Но индивидуальные особенности каждого обрисованы с филигранной точностью, с какой вырисовывает миниатюрист свои головки на эмалях. Взять хотя бы бандита Спарафучилле. Он изображен примитивно, как бык, который может только нагнуть голову и боднуть рогом. Его реплика коротка и устрашима: он твердо знает свое дело, порученное ему князем преисподней.

В проходящих сценах, изображенных короткими хорами, драматизм достигает наивысшего напряжения. Благодаря ритмической пульсации и мелодическому остроумию хоры звучат подпугивающе, напоминают алмаз, блещущий впотьмах.

Оркестр оперы мрачен. Даже в бравурной музыке бала нет веселья, а только настороженность, пахнет грозой и замысловатым смехом сквозь слезы. Цельность колорита оперы сгущает картинность обстановки и еще больше насыщает ее лейтмотивностью содержания. Кто еще мог в сцене ночной грозы так изобретательно додуматься применить мужской хор с закрытым ртом, подражающий завыванию ветра? Ненасытная жадность к средствам выразительности, стремление к бесконечному совершенству и ломка форм делают Верди похожим на скрягу, черпающего из своего таланта бесконечные сокровища. В этом отношении он был в форменном смысле неиссякаемым бездонным кладезем.

Все самые жизнеспособные мелодии, утвердившиеся в литературе, не сходящие с уст меломанов, принадлежат Верди. В этом отношении он перещеголял всех композиторов, живших до и после него. Когда незадачливые сочинители говорят, что вся музыка уже давно написана, то в этом, по крайней мере, не без преувеличения можно было бы упрекнуть Верди.

«Риголетто» Верди считал своей лучшей оперой и гордился ею. После постановки оперы он сказал: «Я доволен собой и думаю, что больше никогда не напишу ничего лучшего».

И вот ничтожные пигмеи, в окружении которых суждено было ему скучать, как благородному растению среди сорняков, чинили ему козни. Его не приняли в консерваторию, которая называется теперь его именем. Когда он приехал девятнадцатилетним провинциалом в Милан, чтобы учиться, его обвинили в бездарности и прозвали за скрытность характера и резкость манер «медведем из Буссето», имея в виду название провинции, откуда он прибыл. Его слушал Ролла, тот самый Ролла, у которого учился Паганини. Если Ролла сказал генуэзскому мистификатору, что ему у него нечему больше учиться, то талант скромного самоучки он проглядел. Теперь такие профессора, как Ролла, представляются нам историческими чудовищами, великими инквизиторами, вампирами в париках.

Молодой музыкант, оторванный от деревенского хозяйства, бедно одетый и одинокий в незнакомом городе, тяжело переживал горькое разочарование. Спустя полвека композитор так вспоминает этот факт: «Я подал письменное прошение о принятии меня платным учеником в Миланскую консерваторию. Когда я был подвергнут экзамену, старик Ролла сказал мне: «Не думайте больше о консерватории; ищите себе учителя в городе; я вам советую Лавинья или Негри». Больше я ничего не слышал из консерватории. Никто не отвечал мне на мое прошение».

Стоит ли говорить о том, что по вине этих ничтожеств Верди могло бы не быть? Горько осознавать вездесущность и власть серого большинства над художниками, которые никогда не рождаются вельможами. Но гению свойственна убежденность в правоте того дела, которому он служит, поэтому он с особым упорством преодолевает драматические и трагические коллизии.

В наше время стало еще труднее: теперь консерваторий стало меньше и появились лауреаты, специальность которых культивируется с детства и приравнивается к борьбе с боязнью эстрады. Среди них яркая индивидуальность теряется, как щепка в море, как бледный лик среди бесчисленных восставших мертвецов в судный день.

Да, он был похож на медведя отчужденностью от людей и замкнутостью; был неразговорчив, мрачен. Худой и угрюмый, с низко опущенной головой и пересохшими губами, он тяготился людьми и неудовлетворенность в общении с ними переживал мучительно. Его происхождение замечательно бедностью, как и происхождение всех его собратьев.

Джузеппе Верди родился в деревне Ронколе. Довольно долго не учился, ухаживал за больной сестрой, помогал родителям по хозяйству и выполнял обязанности приказчика в лавке. Доходы отца были ничтожны. Семью не покидала нужда. Ребенка не баловали, он часто был предоставлен самому себе, что наложило отпечаток замкнутости и нелюдимости на его характер.

До слез трогает надпись на поломанном спинете, этом единственном инструменте, бывшем в распоряжении мальчика. Эту надпись сделал деревенский мастер, починивший маленькому Джузеппе его единственное достояние: «Я, Стефано Кавалетти, заново сделал эти молоточки и обтянул их кожей и также приделал педаль. Все это я сделал даром, видя хорошие способности, которые проявляет мальчик Джузеппе Верди, обучаясь игре на этом инструменте. Этого с меня довольно, 1821 год».

Тяжела была жизнь этого незадачливого итальянца, родившегося в мир семенем, брошенным на неблагодатную почву. Рано постигли его удары судьбы. Не успел он жениться на Маргерите Барецци, дочери своего учителя и наставника, как судьба отняла ее у молодого музыканта. В разгаре лета 1840 г. Маргерита погибла от острого воспаления мозга. Вот что Верди пишет об этом в своих воспоминаниях: «…надо мной разразились ужаснейшие удары судьбы. В апреле заболел мой малыш. Ни один доктор не мог найти причину болезни: ребенок, медленно угасая, скончался на руках обезумевшей матери. Спустя несколько дней заболела моя дочь и также умерла! Но и этого оказалось недостаточно. Заболела Маргерита, и из моей квартиры вынесли третий гроб… Я остался один, совсем один! Вся моя семья умерла!.. И в этом ужаснейшем душевном состоянии я должен был сочинять комическую оперу!»

Вынести эти удары в целомудренном возрасте было непосильно трудно: негде было взять мудрости и опыта, этих помощников в несчастье. И тут с удесятеренной силой формируется его непреклонный характер, кипучая страсть к творчеству толкает его на нечеловеческий подвиг. Он с головой уходит в сочинение оперы. Так появляется «Набукко», после которого слава маэстро становится на прочные колеса. Эта страсть выливается в бомбу, способную взорвать не только каменное сердце, но и оживить чурбана.

Замкнутость и горячность его натуры в расцвете сил необычайна. Об этих чертах характера свидетельствует исторический случай. Когда в салоне до него донеслись слухи о новом веянии Вагнера, он вспылил. Аккомпанируя Джузеппине Стреппони, блестящей примадонне, сделавшейся его женой, он, как требовательный художник, настаивал на многократном повторении, добиваясь качества исполнения. Взбешенная Стреппони не выдержала и воскликнула:

— Вам не нравится ваша музыка? Тогда поучитесь у Вагнера!

— Всюду Вагнер! — вскричал Верди. — Хватит с меня, пусть отныне пишет только Вагнер!

Разгневавшись, он схватил нотный лист с рояля, измял его и порвал в клочья. Решительным шагом вышел из гостиной, еще больше почернев с лица. Потом быстро отошел, но его долго пришлось уговаривать, чтобы он снова сел за рояль.

Другой случай свидетельствует о его отваге и бескорыстии. Когда Милан, осажденный австрияками, был в затруднительном положении, решено было ехать в Сант-Агату за Верди: нужно было спасать оккупированный город от незваных гостей. Верди, рискуя погибнуть под градом пуль, въехал в город на крестьянской телеге, стоя в ней во весь рост и натянув поводья. Долгожданный освободитель разогнал лошадей и, гремя по мостовой, выправил на площадь в огромной широкополой шляпе и крестьянском наряде. Популярность композитора спасла его, враги не рискнули стрелять в парламентера и опустили штыки. Когда защитник подъехал вплотную к стене вскинутых ружей, он ослабил вожжи. На лице его сияла добродушная улыбка и непреклонное желание добиться своего. Знает ли история случай, когда музыкант вмешивался в политику? Кто мог еще так жертвовать собой?

Когда произносится имя Верди, что-то светлое и теплое рождается в душе, как будто это имя пророка, учителя. Лаской и светозарностью согревает это имя уши. До нас довольно мало дошло его портретных изображений, с которых смотрит убеленный сединами старец с лукавыми глазами и добрыми чертами. Не верится, что этот старец смешался с землей, как все, недостойные его, которые даже не воскреснут. Он достоин другой участи, ему сужден иной путь, представляющий в глазах наших вечную загадку для ума, загадку, более страшную тем, что никто еще не избежал участи смертного.

Не столько замечателен, сколько печален тот факт, что у нас почти не существует литературы о Верди, как не существует литературы о Данте, Шекспире и Леонардо. А ведь помпезность эпохи, в которую расцвела итальянская опера, настолько колоритна и богата фактами для написания книг о нем, что можно было бы создать целую библиотеку из сочинений о его жизни.

Это говорит о скудости человеческого кругозора и полном пренебрежении судьбами лучших сынов. Сыны просто недоступны равнодушным неблагодарным потомкам и не могут заинтересовать их своим искусством. Потомкам более понятны второстепенные художники, более удачно отвечающие их вялым страстям, теплящимся как свеча. Посредственности недоступно горнило солнца. Ангелы доступнее архангелов.

Несмотря на то что Верди считается хрестоматийным композитором, его даже не проходят в наших музыкальных училищах! Так ли велика после этого вина Роллы? Спросите любого скрипача, занимающегося акробатикой на скрипке, достаточно ли он знает Верди?

Современная молодежь очень мало осведомлена о Верди вообще, всегда находятся такие знатоки, которые называют его музыку слащавой. У нас почему-то в школах и консерваториях принято уклоняться от прохождения «итальянщины». Доницетти, например, удостоился небывалой чести быть забытым и не упомянутым в каталоге итальянских композиторов. В середине шестидесятых годов вышла книга под названием «Сто опер», где Доницетти не упоминается вообще. В этом виноват Балакирев, не написавший ни одной мелодии, но дерзнувший поднять руку на святая святых. Зависть и рыбья кровь не допускает преклонения перед патриархами, которых взрастила родина Ромула и Рема. Заслуга кучкиста в том, что он проложил прочные рельсы, по которым катится поезд пропагандистов, напичкивающих учеников искусством своей родины, ставивших патриотизм выше красоты. Мы со своей культурой напоминаем китайцев с их самобытными нравами.

А куда девать Глинку и Чайковского? — возразят мне. А я отвечу: чтобы понять Глинку и Чайковского так, как они этого заслуживают, нужно сначала прожевать всю европейскую музыкальную культуру, без этой суровой школы до Глинки не добраться, ибо Глинка существует не для того, чтобы его слушать, а для того, чтобы жертвовать кровью, которую он выгребает из сердца обеими руками.

По крайней мере без итальянцев мировая музыкальная культура — как черепная коробка без мозга. Не найдется ни одного теоретика, который взялся бы отрицать родину изящных искусств, породившую не только Рафаэля и Паганини, но и Верди в первую очередь. Балакирев восстал против Верди не потому, что всевышний обошел его стороной, награждая музыкальным слухом, но из кипучей черной зависти к изобретателю мелодий.

Только настоящие артисты способны по достоинству оценить музыку Верди. По этой причине Верди непонятен холодноводным рыбам, несмотря на удивительную ясность формы и простоту изложения его языка. Это тот же Глинка. Уж не потому ли происходит тупое непонимание, что мир ощущений великого латинянина недоступен потомкам Роллы с умерщвленными сердцами? Они перед музыкой Верди похожи на муравьев, пытающихся разглядеть светило.

Каста Дива

Всяк, кто преданно служит искусству, у кого душа истерзана, кто отвергнут в этой жизни и носит терновый венец на сердце, должен посмотреть фильм, рассказывающий о жизни Беллини, под названием «Каста Дива».

За внешним блеском, роскошью, изысканной красотой и благородством человеческих чувств в этом фильме чудесным образом скрыта личная трагедия двух жертв, главных героев экранизации. Оба они были рано взяты на небо. Непорочность сердец не заставила их долго терпеть мучения и пребывать на грешной земле. Сначала вознеслась на небеса Лаура, потом он, превзошедший Петрарку большим снисхождением к нему милости божией. Петрарка еще долго обременял землю после смерти своей возлюбленной и воспевал ее. Беллини же после смерти Маддалены не захотел жить. Это в значительной мере проливает свет на реальность сюжета «Ромео и Джульетты» Шекспира и с еще большей силой возвеличивает талант его, неприятие которого наносит удар небывалой мощи Льву Толстому. Великий Бетховен питался только Шекспиром и Плутархом. Именно своей философией и лаконизмом описания пленяли героический дух добросердечного мизантропа произведения этих двух колоссов. Беллини делом доказал, что авторитет Шекспира не нуждается в опровержении.

Есть фильмы, от которых тянет в сон, потому что гипнотическая среда темного зала и бубнящая монотонность звука создают все условия для этого, есть фильмы, возбуждающие любопытство, и морфей бессилен загипнотизировать сидящего в темном зале послушника, которого затащила туда жена. Но есть фильмы захватывающие, воспламеняющие азарт: они сразу целиком берут в плен душу и тело и от начала до конца держат внимание в эмоциональном напряжении. Подобные фильмы просматриваются на одном дыхании, так сказать, на одном акценте возбуждения. К таким фильмам принадлежит работа итальянских кинематографистов, рассказывающая о жизни катанского Орфея.

Эйфорическая завязка начинается с появления Паганини на экране, чрезвычайно удачно сыгранного актером и великолепным скрипачом, блеск и филигранность игры которого не терпит никакого сравнения с нашими обученными манекенами, у которых вся кухня видна как на ладони. Этот же скрипач играет так, что может рассмешить Ивана Грозного, который после отрубил голову мистификатору за то, что тот заставил его смеяться, и его можно принять за восставшего из мертвых самого генуэзского мага. Оживший Паганини на экране сразу рассекает смычком душу слушателя пополам, и она в течение всего сеанса медленно кровоточит, теряя кровь каплю за каплей, слезу за слезой.

Мурашки пробегают по телу при виде движущихся на экране великих покойников, ставших единственными друзьями, музыку которых ежедневно вкушаешь, как хлеб насущный.

Физическая красота Беллини сводит с ума, его античное лицо, перманент и туалет делают его бесплотным и эфемерным, каким-то загадочным эллином, взятым напрокат. Перед нами живет и действует нежный и меланхоличный изобретатель сладчайших мелодий, надломленный и в то же время гордый, горячий и непреклонный. В голове его постоянно зреет прекрасная музыка, которую он щедро дарил людям и заставлял рыдать их сердца. Известно, что Глинка не мог без слез слушать «Пуритан».

На фоне развивающихся событий, завязки действия, лейтмотивным содержанием этой прекрасной постановки служат слова, обращенные самим композитором к собрату-неудачнику, занявшемуся торговлей фруктами «Ты, Фиорилло, торгуй апельсинами, а я буду торговать кусками сердца».

В основу фильма положена легендарная любовь, не разделенная двумя сердцами по вине злых завистников и интриганов. Козни низких людей всегда достигают цели, ни одна разлука еще не обошлась без низких интриг. С каким умением рассказывается об этом в сценарии фильма! А как строго и логично преподнесена главная идея: обманутая доверчивость непорочных девственников. Ею также не пренебрег и Шекспир в своем «Отелло». Злая и завистливая Паста, совратившая, подобно Жорж Санд, прозванной Генрихом Гейне «великой эмансиматерью», самых титулованных композиторов, змеей вползла к Маддалене и запретила ей становиться на пути свободного художника, вернее, на ее пути. Она потребовала, чтобы Винченцо не отвлекали от творчества и велела ей уехать из города. Так наивный катанец оказался введенным в заблуждение и поверил в то, что Маддалена посмела отвернуться от него.

Образ Маддалены создан в фильме необычайно удачно. Где они нашли девушку небывалой красоты и обаятельности? Обычно в фильмах подвизаются затасканные тигрицы, не пригодные ни к одной роли, кроме хористок из ладьи Харона, а тут сама святыня попросилась в гости на кинематограф. Скромность и застенчивость Маддалены, ее райский голос и целомудренный нрав делают ее небожительницей, она как видение радует душу и наполняет ее благоговением и трепетом.

Любовь и музыка. Вдохновение и творчество. Личная трагедия влюбленных и сохранение своих чувств в тайне друг от друга. Не это ли основа чистой любви, заложенной в основание служения богу, которую человечество попирает и извратило, не погнушавшись приделать ей ярлык симуляции на службе у похоти?

В житии святых описан Ферапонт Монзенский, отличающийся скромностью подвижника: «Раз вышел преподобный в лес на обычное место для уединенной молитвы. Женщина Пелагея, собиравшая ягоды, увидела его издали и перешла овраг, чтобы посмотреть на него поближе. Старец сидел в колоде, обнаженный до пояса; по телу его, искусанному комарами, лилась кровь, и над ним роились оводы. По пытливости женской она подошла ближе и ослепла».

Такова тайна отношений между прославленным маэстро и его ученицей. Она скрывает свою любовь, стыдится ее и не в силах обнаружить. Он же выражает свою любовь к ней в своей музыке. В каждой новой опере, в каждой арии настойчиво звучит неземная страсть великого мелодиста. Но больше всего любовью к Маддалене пронизана ария Амины из «Сомнамбулы». Ария поется на слова «Каста Дива». Когда-то молодой композитор после урока оставил Маддалене нотный лист с набросками арии. Спустя некоторое время Маддалена вернула ему набросок и спела эту арию. Беллини с благодарностью принял от нее этот дар и на основе забытой мелодии создал шедевр и включил его в оперу, перенеся центр тяжести музыки на эту арию. Так мы обязаны Маддалене этой жемчужиной, затмившей своей популярностью классическую программу, жемчужиной, пользующейся по сей день неувядаемой славой и преклонением меломанов.

Слушать музыку Беллини нельзя с сухими глазами. Мы плачем, восторгаясь нежностью и неземной чистотой его духа, отрешенного от всего земного, уже при жизни переселившегося в Эдем.

Среди великих мира сего, только начавших жить, время пребывания которых на земле оборвалось в расцвете юности, имя сицилийского кифареда написано едва ли не самыми крупными буквами на могильном камне парнасского кладбища. Он создал эпоху в опере своей родины и не омрачил ее ни одним пятнышком, порочащим культ чистой любви. Тридцатипятилетний романтик пронес свою любовь к Маддалене через всю музыку, как хорунжий на поле боя окровавленное знамя.

Сводные картинки

Почему перестали продавать сводные картинки? Куда они девались? Наряду со сказками, цветными карандашами и акварельными красками сводные картинки можно назвать целой школой прилежания для маленьких мальчиков. Они подобно солнцу и влаге, помогающим прорастить семя, возбуждают эмоциональный мир маленького дикаря и способствуют зарождению в маленькой душе первых ростков восторга. Всякий ребенок с искрой божией трепетно воспринимает цвета от ярких красочек, когда ему в руки попадают акварельные шашечки, приклеенные на картонную палитру, с виду почти одинаково темные, но от воды становящиеся волшебными: яркими и прозрачными, способными сложиться в удивительную цветовую гамму. Мальчуган с врожденными способностями к рисованию без конца любуется красками, вкушая блаженство и испытывая бурную радость, когда наносит кисточкой на бумагу пурпурные, аквамариновые и малахитовые пробы. Находя в их бесчисленных сочетаниях смысл жизни и окунувшись в царство фантастического, с жадностью любуется этими ласкающими глаз райскими цветами, которые впоследствии потеряют для него прежнее значение и утратят власть над ним, когда он вкусит плод с древа познания и невзлюбит жизнь.

Сводные картинки в этом отношении замечательны. Бывало, получишь эти картинки, скрытые под туманной навощенной бумажкой, просвечивающей своей обратной стороной и скрывающей внутри тайну изображения, как зеркало, устроенное непонятно и тоже скрывающее под своей черной краской, затянутой паутиной, неведомую тайну, — осторожно нарежешь их ножницами так, чтобы не задеть край будущей Дюймовочки либо гнома в красном колпачке; возьмешь какую-нибудь из них, смочишь водой и, прижимая к тетрадному листу до боли в пальцах, начнешь осторожно тереть, пока не протрешь дырку. Вот половина дела сделана. Теперь нужно осмотрительно отлепить край подложки и медленно снимать ее, следить, затаив дыхание, чтобы не нарушить нежную пленку, плавающую в воде.

Изображение начинает появляться! Сначала яркий, ни с чем не сравнимый краешек какого-нибудь зеленого луга, на котором пасется белый барашек с голубыми глазами, потом и вся картинка, теперь так не похожая на первоначальный молочный воск, напоминающий бельмо в глазу. Дух захватывает от восторга, когда картинка начинает проявляться и оживать на глазах, радуя своей мокрой лакированной поверхностью.

Тут не устоит даже безразличный чурбан и впадает в детство, забывается и с любопытством следит за появлением сочных отпечатков, сползающих с клейкой бумажки.

Нам, детям, кроме сводных картинок и дешевых открыток, больше ничего не было доступно. Наше поколение, выросшее в чудовищной нужде, не видело ни книг, ни игрушек, ни диафильмов, а уж о портфеле, пахнущем свежей кожей, и мечтать не приходилось. Мы ничего не знали, кроме фугасных бомб и бочек с песком. Тогда дети даже в школу не ходили.

Теперь современное поколение, утопая в роскоши, не может получить уроков нравственности, их заменили сигареты, все прекрасное чуждо ему, оно порождает лишь скуку и косность, потому что переедание вредно, излишество умерщвляет душу, и оно полагает, что все вокруг, легко давшееся ему в руки, есть привычное бытие. Современному поколению недостает только огнестрельного оружия. Теперь детей не заставишь рисовать так, как рисовали мы: они ни приучены к труду. Еще не научившись держать карандаш, они начинают пачкать бумагу, переняв шарлатанство от взрослых, и вместо карандаша получают фломастер. Фломастер — это дьявольское порождение, продукт эпохи. Когда-то изобрели ружье, электробритву — теперь изобрели фломастер. Детям покупают пианино, автомобили, золотые часы. Не хватает еще купить автомат, чтобы расстреливать взрослых. Купив дорогое пианино, потом не могут его продать, видя, что ребенок не хочет трудиться, не говоря о том, что у него нет слуха. Сводные картинки помогли мне с первых шагов стать художником. Они, так сказать, мой первый учитель. Я был предоставлен самому себе, никто меня не воспитывал и ничему не обучал. Я только в двенадцать лет впервые услышал, что на свете наряду с дикими животными существуют дикие люди. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я никак не мог поверить в это.

Где нам тогда было взять книги Купера, Киплинга и Гамсуна, когда, кроме бомбоубежищ и маскировки, мы ничего не знали; каждый день в небе прожектора ловили неприятельские самолеты и обстреливали их из зениток, тявкающие звуки которых не смолкали всю ночь.

Сводные картинки зажгли во мне любознательность и ненасытность к красоте. Прилежность, с которой я сводил, а потом перерисовывал Красную Шапочку и Людоеда, могла сравниться только с перепиской нот, которая помогла мне познать трудолюбие, а также повлияла на чистоту нрава: впоследствии я так и не научился лгать, презрев вероломство и сделку, хоть и дьявол понукал мной преогромный…

Сводные картинки продавались на базаре. За каждую картинку приходилось расплачиваться обедом, если внести поправку в понятие этого слова, ибо мы вообще тогда не знали, что такое обед, завтрак и ужин. Голод косил людей серпом, питались чем бог пошлет.

Позже, когда уже начали ходить в школу, получив новые картинки, я с нетерпением ждал, когда кончатся уроки, чтобы приступить к делу. Оставшись один в доме и зажмурив глаза от счастья, я сильно переживал и боялся посмотреть, что там сейчас получится. Помню, однажды на сводной картинке мне попались роскошные цветы, названия которых я не знал. То были яркие маки, сводящие с ума своим алым пламенем, и нежные розы, восковая желтизна которых наполнила мою душу такой любовью к жизни, что я был сильно растроган и расплакался, как позже в юности, когда мне открылась сущность Мессии…

На лепестке мака сидела огромная райская бабочка. Боже, что это была за бабочка! Я пережил такое сильное волнение, разглядывая ее, что тот день и час останутся у меня в памяти на всю жизнь. Теперь подобное состояние души, этот порыв уже ничем не вызвать, кроме разве лишь одним известием о скорой смерти!

Бабочка была голубая, с золотым ободком на крыльях, а по голубому — черные бархатные пятна, обрамленные нежно-розовыми краями, как сладкая пастила. Бабочка была совсем живая и готовая взлететь. Во мне что-то надломилось, и я сделался неизлечимо больным, словно меня помазали к миру искусства. Мне тогда было восемь лет. Это было моим крещением. Когда меня спрашивали: «Ты крещеный?» — я, не задумываясь, отвечал, впрочем, не зная, крещеный я или нет: «Конечно, крещеный!» И при слове «крещеный» всякий раз вспоминал бабочку.

С тех пор я часто переношусь в те времена и пытаюсь воскресить в памяти этот сладкий миг из моей жизни — и сравниваю его с ярким солнечным днем на лесной поляне, где синие дали тонут в ослепительном свете, а белые цветы на лугу пахнут медом, и шелком плакучих грив струятся в расплавленном зное неподвижные березы. Над лугом порхают белые бабочки, как невесты, и носятся знойные стрекозы с шелестящими сухими крыльями и огромными фосфорическими глазами, как у жителей других миров. Эти глаза напоминают звезды, которые светят ночью над пересохшим лугом.

В музее

В московском музее изобразительных искусств стоит под стеклом голова мумии, принадлежащая самой древней египетской женщине. Эта мумия, которой более четырех тысяч лет, является самым богатым достоянием музея. Наряду с величайшими полотнами мировых художников, греческой скульптурой и кондотьерами мумия вызывает больший интерес, ибо мумия доказывает нам, что плоть нетленна! А раз нетленна плоть, то не может быть сомнения в бессмертии души…

Коричневые высохшие веки и нос женщины превратились в твердое дерево, челюсть и кошачьи зубы уменьшились, на затылке сохранилась взбитая пакля. Этот пук волос, бывших когда-то прекрасными, жалок и безобразен, как выброшенная мочалка. Продолговатый череп правильной формы лепится тонкими плоскостями, мелок, говорит нам о том, что раньше люди не отличались крупными формами, потому что борьба за существование не баловала их, как в цивилизованном мире.

Теперешнее поколение, вскормленное на лакомствах, так называемые акселераты, вымахивает до двух метров. Женщины превратились в лошадей, которым вместо подков придумали платформы, отнимающие всякую надежду мечтать о них вздыхателям маленького роста. На этих платформах они гарцуют, как в седле, и выискивают себе жеребцов по рангу, не догадываясь о том, что крупные жеребцы не нуждаются в них, набив себе карман списками, в которых числятся любовницы маленькие и ядовитые, как змейки, сидящие в кувшине факира.

Не верится, что голова мумии принадлежала прекрасной женщине, ничего не знавшей о своей будущей участи. Сколько жертв на совести повелительницы, скольких она уничтожила одним жестом, прихотью каприза? А теперь стоит под стеклянным колпаком для общего обзора. Она была беспечна, окружена роскошью и почетом, судьбы подчиненных вершила беспощадно, но смерть никого не обходит, она не считается ни с кем и неумолимо сводит в могилу всех, родившихся на этот свет, даже царей.

Мумия черна, как земля, отвратительной сажей ссохлась вросшая в кость кожа. Рядом с мумией священные животные: кошка и сокол. Раньше мумия лежала в саркофаге, теперь зачем-то понадобилось отделить ей голову и выставить под стеклом. Около мумии вертятся любопытные женщины, как синицы, завидевшие сало. Они не верят, что их ожидает та же участь, их невозможно убедить в этом.

Вот подходит под руку со скучающим франтом светская красавица в высоких лаковых сапогах на непомерно возвышающихся каблуках, напоминающих шахматную фигуру коня, и брезгливо отворачивается от мумии. Ей в голову не приходит призадуматься и задержаться возле нее хоть на минуту. Она интуитивно боится смерти, но не верит в нее, потому что молода, красива и полна желаний. У красавицы пушистые черные волосы, поблескивающие, как кожа змеи, сгустившиеся своими темными кольцами в непроглядную ночь. От нее тонко пахнет духами, аромат которых усиливает ее обаятельность, а кожа ее светла, как жемчуг. Она не может питать интереса к черной мумии и далека от нее, как приснившийся сон от реальности. Мумия безучастно смотрит на нее стооким драконом и не соперничает с ней в этой жизни, ей понятны вещи более сокровенные. Красавица как будто чувствует это. Мрачная тень, легшая на ее чело, выдает в ней беспокойство. Она смущена и, как вспорхнувшая бабочка, которой помешали, тащит прочь своего щеголя подальше от мумии, вроде недоверчивой резвушки, не поверившей гадалке.

Мумия не страшна, она смотрит перед собой черными дырками глаз и напоминает живым, что она тоже была женщиной, любила, смеялась, ревновала. Египетский зал, где стоит мумия, посещается неохотно, там вечно царит мрак, запах тлена и мертвая тишина, охраняемая каменными сфинксами, испещренными черточками, будто песчаные бури пригоршнями бросали в них гравий. А нужно было бы почаще заглядывать туда, где выставлена сохранившаяся самая древняя женщина мира.

Сейчас, когда в музей привезли Пикассо, толпа бросилась в залы, чтобы убедиться, что Пикассо в своей беспомощности равен ей. Это утоляет тщеславие толпы и радует ее втайне. Пытаясь прослыть культурной, толпа бессовестно сует свой нос туда, где бессильны даже искусствоведы. Монстры празднично, стадом устремились на выставку и с удовольствием созерцают ребусы испанского скомороха, который признался в конце жизни, что издевался над дураками.

Ценители искусства еще на улице создали длинную очередь у решетчатых ворот, встали на рассвете в длинный хвост и запахиваются от лепящего мокрого снега и ветра, как на похоронах. Неразборчивая публика задерживается у картин, как у клеток с диковинными зверями, и не в силах разобраться в пачкотне неунывающего долгожителя. Старые девы записывают названия картин на бумажке, как старухи в церкви, отсылающие записки с именами для поминания за упокой. Среди них весело ныряют модернисты, приверженцы шарлатанского направления. Все они маленького роста, с рыженькими бородками и старыми физиономиями, приближающими их к обезьяньему роду. Это так называемые представители русской школы безумия. Они довольны, посмеиваются, себе на уме — вчера их разгоняли полицейские с дубинками, когда они устроили выставку на тротуаре, — а сегодня они в почете: им покровительствует сам ихний бог.

Толпы подваливают на выставку неудержимым потоком, словно их подвозят на тачках. Они наводняют раздевалку, дерутся у буфетной стойки, прокурили туалетную, наплевали и намусорили, как цыгане, и, задержавшись у зеркала, безошибочно устремляются в зал, где размещена выставка. Эта выставка вытеснила Гейнсборо, Микеланджело и Челлини. Микеланджело загнали в темный зал и устроили ему карантин: завесили вход туда ленточкой, словно Микеланджело заболел чумой. Исчез Рембрандт, Дюплесси и Энгр.

Теперь толпе до египетского зала вовсе нет дела, туда попадают только заблудшие, наподобие солдат, по глупости попавших в плен к неприятелю. Египетский зал строг, хранит вековые тайны, никем не раскрытые целые тысячелетия. Больше четырех тысяч лет лежала мумия в саркофаге, и никто не посмел ее коснуться, даже время оказалось бессильным перед нею. Жила эта женщина беспечной жизнью и вот оказалась выброшенной в пасть смерти.

Теперь ей отрезали голову.

Черные очки

Наступает Новый год. Все помыслы людей направлены на ожидание какого-то празднества, даже самые ничтожные и убогие испытывают миграцию, как будто над миром повис договор с дьяволом, вселяющим в человеческие сердца жажду к счастью и веселью.

Испытывают небывалое торжество: покупают бенгальские огни, рубят молодые елки, готовятся к карнавальной ночи, чтобы ослепить себя и отупеть от выпитых вин и водок, превратиться в дикарей: прыгать, топать и реветь.

Эти низменные желания искусно завуалированы сложившимися традициями, украшающими голый ствол человеческой похоти, как подвенечное платье — грубую сущность брачного совокупления.

Человеческие умы совсем оторвались в предновогоднюю пору от реальной действительности, похожей на серый забор, бесконечно долго и однообразно тянущийся до самой могилы. Люди позволили себе маленькое счастье, на ожидание которого уходит целый год. Подобным ожиданием томится узник, надеясь после обретения свободы получить все, что ему хотелось бы.

Помыслы взбесившихся теперь заняты новыми платьями, декольте, подвесками, галстуками и модными прическами. Почувствовали себя помолодевшими старухи, молодые испытывают приятное покалывание, вертятся у зеркала и вздыхают, отсчитывают минуты и подводят часы — скорей бы свершилось! — будто их ждет известие, что они на Новый год обретут царствие небесное…

Из-за бокала шампанского, столь доступного во всякое время, несчастные готовы продать душу нечистому. Все это напоминает легкую пену, которую ветер сдувает и уносит прочь, не оставляя следа. Люди на Новый год превращаются в детей, теряют разум и, одержимые ослепительной иллюзией, могут наделать столько бед, на которые не способен ни один влюбленный.

Суетятся, ссорятся, спорят, каким будет праздничный стол, и не понимают, что весь этот никому не нужный стол останется нетронутым и забросанным окурками; а наутро с болью будут отмечать, что вчерашний день не вернешь. На постели будет лежать соперница, которую не поделили, задумывая различные уловки, чтобы под предлогом новогодней кампании свидеться с ней, встреча с которой в обычное время невозможна. Она будет мучиться с похмелья и терзаться, брошенная одна в доме, оставленная наедине с этим ужасным столом, заставленным блюдами с нетронутым зайцем, на приготовление которого у нее ушло столько хлопот, что за это время она могла бы познать хорошую книгу.

Ее декольтированное платье, в котором она как устроительница вечера хотела блеснуть, валяется скомканным на стуле, и некому его разгладить и повесить. Ее вздыхатель рвется к ней, как капитан, которого держат за руки, когда он устремляется навстречу смерти. Он внушил себе, что ей нет равных в мире. Она не верит в его любовь и ни на что не надеется, потому что он женат на ее подруге, которую она любит как сестру. Вернее, ненавидит.

Обманывают друг друга, лелеют жалкую надежду разрешить подступ к соблазну и окружают свой маленький праздник новогодними свечами, разнаряженной елкой в крупных неоновых шарах, в которые можно глядеться, как в самовар, удивляясь своему уродству, сближают бокалы и бросают друг в друга пригоршни конфетти.

Снег потихоньку подваливает, убеляя землю, поля и тротуары. Этот летящий снег вселяет радостную надежду, что Новый год удастся, будет феерическим. Рисуются катания в санях, нечаянные поцелуи и оргии в лесу у костра под мохнатой елью. Ночь темна, звезды далеко, они терпеливо смотрят, как род людской копошится. Мокрый снег лепит за воротник и тает на щеках, онемевшие от холода руки горят, а буйная голова просит еще вина.

Так люди, сами не зная, что делают, готовятся обмануть себя на миг и превращаются в одержимых. Снег неустанно валит и валит, покрывает реку белым саваном, топит в белом мраке дальние деревни и засыпает березы. Этот белый бред усыпляет человеческую совесть и подает такие надежды, объяснить которые не в силах ни один смертный, готовящийся к Новому году.

В снежном вихре, его искрящихся колючках, как в пляске ведьм, тонет вдали мрачное видение. Это огромный больничный корпус на отшибе, похожий на Бастилию. Тускло горят в снежном потопе печальные глаза окон, струятся церковными свечками. Там, в больничных палатах, на Новый год умирают несчастные, выстрадавшие за грехи тех, кто будет сегодня веселиться, не подозревая о существовании болей, одиночества, страха перед смертью и отупения от постигшей участи.

В тускло освещенной палате лежит молодая девушка, невеста Христова. Она безропотна, молчалива и уже не сопротивляется воле врачей, которые пробуют на ней свою беспомощность в новых попытках отравить ее лекарствами. Ей все равно, она ничего не желает, одета в длинную ночную рубашку. Глаза ее чисты, лоб ясен, холодные пальчики похожи на восковые свечки, с чернильными точками под ногтями. В палате пахнет карболкой, ее кормят плоской рисовой котлеткой в черном соусе. Прекрасное лицо ее светится тем райским сиянием, которое приобщает ее к лику святых.

В новогоднюю ночь врачи трусливо пробегают по коридору, как ночные шакалы, и прячутся от больных. Они отбывают повинность, тяготятся неудержимым стремлением побросать все к черту и в мыслях уже пребывают за праздничным столом, где стреляют пробки шампанского и раздается легкомысленный женский смех и грубые утробные ноты щеголей, надевших сегодня запонки. В новогоднюю ночь врачи испытывают особую ненависть к больным. Их больше занимают фальшивые поздравления и глупые пожелания, надоевшие в открытках, как звукозапись, по сравнению с которой живое звучание в зале котируется совсем на другом уровне.

Снег продолжает валить, обещая новогоднее торжество. Сиротливая больница назойливо маячит, как крик души среди сказочно разыгравшейся стихии.

Веселятся, хмелеют, затевают танцы, кружат в полумраке в тесной комнатке, прижав детское тельце партнерши грубой ладонью ненасытного самца, и нашептывают тельцу сказки. Сказки сладко туманят голову, не привыкшую к спиртному. Овца решает довериться волку и находит его привлекательным — и как она раньше этого не замечала! А виноваты в этом запонки.

Соперница сбесилась и закрылась в ванной. Бог знает что у нее на уме: ведь там на полке стоят склянки с ядами, которыми моют стекла и морят тараканов. С ней не стал танцевать капитан, испугавшийся жены. Такую невинность она позволила бы.

Толстая свеча оплыла и жарко потрескивает. Полночь. Капитан сквозь винные пары отваживается проверить, жива ли зазноба, уж очень много было выпито. Он тихонько зовет ее из ванной и не получает ответа, взбалмошная тиранка заупрямилась и выдерживает характер.

Вдруг раздается стук в дверь. На пороге стоит заиндевевший незнакомец. Он напоминает призрака, пришедшего заказать реквием. В такой час не приходят без причины, видно, он принес дурную весть. Не решаясь войти, мнется и не знает, как выдавить из себя то, что ему поручено. Преодолев огромное расстояние пешком, потому что в такой час транспорта нет, он заявляет, что сегодня, в эту новогоднюю ночь, у капитана умер отец, которого все забросили и перестали признавать, потому что он стар и неинтересен.

Тайна

Лишь для того, чтоб отнимать,

даем мы смертным жизнь и силы.

Байрон

Что я такое? Откуда я взялся, почему мне трудно влачить существование, почему неустанно работает мозг? Вот я вижу других, таких же, как я, людей, но не могу понять в них то, что есть во мне; порой вообще не знаю, существуют ли они помимо меня, а себя ощущаю постоянно. Ни на минуту не прекращается это ощущение самого себя — эта вечная работа, тяготение собой и бесконечными желаниями.

Часто задумываешься, как понять, почувствовать это в других, неужели они так же устроены и так же не понимают меня? Эта разобщенность между людьми похожа на барьер, ограждающий нас от мертвых, не могущих рассказать нам, что за пределами жизни. Это пропасть, которую нельзя измерить, как и нельзя победить смерть.

Иногда думаешь: а что было бы, если б меня не было вообще? Кто тогда ощущал и понимал бы все это? Зачем меня породили, кто это сделал, по чьей воле меня посеяли в мир? Может, было бы лучше, если б меня не было: не надо было бы страдать, бороться с временем, умирать… Но раз богу было угодно не обойтись без меня, значит, во мне божественный огонь, который я сам ощущаю, и я бессмертен!

Вот мы каждый день засыпаем — умираем, просыпаемся — воскресаем. Эта притча — символ нашего настоящего воскресения, но мы не верим в это, потому что не верим даже людям, делающим для нас добро. Посмотрите на природу, этого вечного учителя: она никогда не устанет умирать и вновь воскресать! Она прощает нам слабость нашего зрения и без конца напоминает об одном и том же. Так все терпящий бог милостиво прощает нам грехи наши.

А в чем же настоящее наше воскресение? Уж не в делах ли наших? Конечно, нет. Гейне сказал: «Слава напоминает мозговую кость, которую мясник подкладывает в корзинку покупателю». Наши заслуги в философии и всякая добродетель не спасут нас от смерти и не продлят жизнь ни на миг. Занимаемся же мы фетишизмом в силу привычки, бедности и утраты чувства свободы, о которой мы со временем забываем и слепнем, как лошадь, опущенная в шахту. Нет, воскресение не в этом, — это тайна.

В мире много людей, которые лучше меня: они талантливее, красивее и здоровее духом. Но какое влияние они оказывают на меня? Что между нами общего? Мне не дано понять и осмыслить их жизнь, так сказать, перейти в них. Как я могу почувствовать боль, если уколоть булавкой постороннего? Возможно ли нам, людям, понять тайные явления, происходящие в организме дерева, век которого многократно длиннее человеческого? Мечников сказал, что человек должен жить 130 лет, Адам жил 998 лет. Значит, человеку и дереву отпущен одинаковый срок, но дерево, как существо, не способное грешить, сохранило свое первозданное назначение, а человек растлил себя грехами.

Другой раз думаешь, что вот в мире только я один и есть. И никогда в голову не придет мысль, что другие думают об этом так же. Это называется изгнанием из рая, отторжением от материнского тела, потому что утрачена возможность слиться с мировым «Я». Нас связывают только условности, да и продиктованы они порой деспотами.

Наша душа закована в плоть, от которой мы не в состоянии избавиться, и отделена от так называемой «мировой души», как капля ртути в разбитом термометре; эти капли, мелкие шарики, которые нельзя взять рукой, обладают способностью сливаться с другими каплями и наделены также и другой способностью — дробиться на множество более мелких шариков. Нам не дано понять этого механизма; вечная жажда узнать что-либо о мироустройстве изнуряет нас и сводит с ума недоступностью, но беспомощным насекомым, населяющим земную поверхность, не дано проникнуть в тайну. Насекомые населяют землю тонким слоем пыли, их даже хоронят на незначительную глубину, и они, превращаясь в навоз, годны лишь для удобрения земли.

Кажется, живой человек, такой же, как и мы, стоит рядом с нами. Мы можем потрогать его, разрезать, но все равно ничего не поймем в его устройстве. Этого мы не можем понять в силу недоступности нашего собственного устройства. Все лечебные процедуры в медицине основаны на абсолютном незнании их собственного механизма, так и анатомии человека.

Когда я родился, сколько лет живу? Этого я тоже не знаю. Мне сказали, что я родился тогда-то и там-то. Но как я могу в это поверить, когда я сам об этом ничего не знаю: может быть, я живу так давно, что это превратилось в бесконечность, и немудрено: я даже не помню своего детства… Зато смерть свою я знаю хорошо — она проявляется во всем: в усталости, в болезнях, в голоде и, наконец, в перерождении из молодости в старость. Страх перед нею отравляет жизнь, она уносит день за днем, как песочные часы, вносит разочарование в житейские радости.

Так зачем же тогда я живу в мире, прозябаю в нем, уж не затем ли, чтобы каждое утро просыпаться и отмечать: еще один день на этой земле. Нужно через силу что-то делать, чтобы этот день не казался таким невыносимым. Я свободен, могу ничего не делать, никто не в силах распорядиться моим духом и волей, но я постоянно что-то делаю только затем, чтобы обмануть себя и благодаря этому протянуть лишний день. Больше всех понимал сущность иллюзии Флобер, который находил спасение только в работе. Когда он отрывался от стола, подходил к окну и смотрел, как по Сене плывут баржи, ему хотелось кричать от тоски.

Что стоит оборвать эту жизнь? Смелые безумцы так и делали, но на этот героизм способны немногие — это гении, а гениев всегда мало, как в любой другой области. Зависть обвиняет самоубийц в трусости. Животный страх и неведение, что будет со мной после этого, мешают мне даже помышлять о подобной роскоши. Почему страх и неведение сильнее меня? Это тоже тайна.

Кто не видел в анатомическом музее сердце, устроенное механически, как живое, пульсирующее, вздрагивающее, до безобразия обнаженное и почти раскрытое в своей тайне? Но не тут-то было! Никакой тайны не раскрыто. Во-первых, мы не верим, что в нашей груди бьется точно такое же сердце, потому что мы не видим его и не ощущаем, как собственную печень, во-вторых, сердце не только вздрагивает и пульсирует, а главным образом  ч у в с т в у е т! Это самая страшная тайна из всех существующих. Гайдн сказал Бетховену: «У меня такое впечатление от вашей музыки, что у вас две головы и два сердца». Как прекрасно он сказал!

Вот часто думаешь: какой я со стороны? Ведь мне не дано себя увидеть, любопытно посмотреть на себя со стороны, но в этом нам отказано — это тоже тайна. Существует вогнутый угол комнаты и выпуклый. Мы живем в вогнутом углу, в собственном раю, а выпуклый нам не показывают. То, что за пределами вогнутого, — то изгнание и разобщенность. Хорошие качества в уродах мы и не видим поэтому, только внешнее уродство доступно нам увидеть в постороннем.

Хочешь увидеть себя — посмотрись в зеркало, скажут мне. В зеркале мы видим себя опять-таки не со стороны, и, как ни поворачивай голову, чтобы подсмотреть за собой сбоку, глаза непременно последуют за тобой и смотрят только в себя; закрой глаза — ничего не увидишь: зеркало не обманешь. А посмотрите, как в зеркале мы неправильно видим себя: там мы отражаемся не слева направо, а справа налево. Это нетрудно проверить. Возьмем картинку, на которой изображен человек с поднятой правой рукой, и посмотрим на нее через зеркало — в зеркале мы тут же увидим, что у человека поднята левая рука! Значит, в зеркале мы видим себя не со стороны. Можно ли после этого утверждать, что в зеркале мы отражаемся правильно? Зеркало — дьявольское изобретение, оно лжет, не зря так любят прибегать к нему мистики, ворожеи, спиритисты. Блудницы и шансонетки не расстаются с зеркалом, как наркоманы с зельем. А сколько тайных и неизученных сторон, действия на психику и, в конце концов, неправильного отражения в зеркале мы еще не знаем!

Вот магнитофон записал мой голос. Почему я не узнаю его? Да потому, что это не мой голос! Все, кто слышит магнитофон, утверждают, что это мой голос, один только я не узнаю его. Но ведь это не я, а они слышат его по-своему. Я же слышу его вернее, чем они, поэтому я никогда не доверю такое дело другому. То же происходит и с зеркалом. Почему на фотографии часто не бывает сходства? По той же причине. Почему мы имеем столько разных портретов Бетховена? Потому что каждый художник видит по-разному, ему не дано проникнуть внутрь сущности человека, а внешняя оболочка не раскрывает сходства. Почему нас не любят низкие создания? Человека как бога — не дано видеть: это тайна.

Что ждет меня завтра? Научатся ли когда-либо понимать меня? Найдется ли хоть одно достойное существо, которое полюбит меня? Тоже тайна.

Для кого творили Бунин, Гейне, Шуберт, Шуман? Научатся ли когда-нибудь понимать их язык? Тайна, скажут на это. Но это уже не тайна, очевидно, творец обронил из худого кармана несколько перлов, предназначенных не для людей…

Однажды я попал в беду — влюбился в дрянь. Она была не способна к добру и сказала, что не верит в мою любовь. А я не верю в то, что она сказала. Это неблагодарное животное было настолько жестоким и бесчувственным, что все мои добрые дела, слепое увлечение ею и полное самопожертвование ради нее, которые нельзя было скрыть даже от постороннего глаза, топтало ногами и не замечало, как лошадь, которая питается овсом и не ест пирожное. Помню, я сделал ей королевский подарок, которые не делают министры, а ограничиваются цветочками. За это она произвела меня в бандиты, не понимая, откуда у меня деньги.

Что она знала о моей любви? А что знал я о ней? Ровно ничего.

Виварий

Москва, живущая своей сытой жизнью. Всюду благополучие; изобилие съестного, которое чревоугодия ради продается прямо на улицах, несмотря на большой мороз. Прожигатели жизни, укутанные в дорогие меха, с портфелями, набитыми бутылками и закусками, как в какой-нибудь сочельник, полны энергии и всё куда-то спешат. Кажется, не найдется такого уголка, где царил бы голод, а паче жестокость, узаконенное издевательство над живыми существами.

У Георгия пропала собака. В тот день Москва поразила его особенно. Втайне предчувствуя ужасы, которые предстояло ему увидеть, ибо он примерно представлял тот уголок с подопытными собаками, он был уверен в их полной беспомощности. Беспечные прохожие в теплых манто, как итальянские певцы, заехавшие на Север, с хохочущими счастливыми лицами, безжалостными и лживыми, вызывали в нем только ненависть и вражду.

Был лютый холод. Мороз обжигал щеки. Георгий содрогался от мысли: как-то сейчас приходится бездомным животным и птицам, налетающим стаями на кусок булки, брошенной в гущу кишащих голубей у метро! Синий снег, убравший голые сучья кораллами, к вечеру окрасившийся при мутном закате в пунцовый пепел, в том злополучном дворе показался ему белым как саван. Двор был тих и тесен. Этот небольшой двор, огороженный грязным забором с плохонькой калиткой, сделанной неумелыми руками из старой черной фанеры, и был тем самым страшным местом, где свершалась человеческая жестокость, скрытая от постороннего глаза, за безнаказанность которой царь природы не несет ответственность и не боится бога.

Забор отрезал двор от окружающего мира, наступавшего на него большими многоэтажными домами с уютно горящими окнами на морозе и неприветливыми клиническими корпусами, к которым, собственно, и относился виварий.

Двор имел убогий вид: длинное узкое строение, так сказать, главное помещение, сделано небрежно, низкое, как юрта, давно не ремонтируется и пришло в негодность; всюду свалены в кучу старые рамы, решетки — здесь содержат подопытных собак. Уж очень подозрительной кажется тишина, стоящая вокруг. Посреди двора валяется труп собаки, весь забитый снегом, слежавшийся, с круглой свежей дыркой в боку, глиняно алеющей.

Собаку Георгия поймали живодеры. Он, сердечный, ищет ее повсюду и добрался до вивария, ибо ему посоветовали его как последнее прибежище, после которого искать уже негде. Много станций объездил он в надежде найти лагерь живодеров, но так ничего не добился, терпеливо снося язвительные насмешки и нравоучения не выпускать собаку без присмотра.

Когда он перешагнул порог двора, ему навстречу выскочили две злые дворняги. Они с лаем набросились на него, видя в нем чудовище, но он смело шагнул прямо на них, и они с собачьей трусостью отступили и в страхе бросились в разные стороны, сознавая свою беспомощность перед мучителем, придумавшим ужасные пытки, свойственные только его дьявольскому уму.

С ними был маленький голый терьерчик на тонких карандашиках. Терьерчик не успел спрятаться, сильно дрожал телом, пятился назад, словно его сдувало ветром, и с громким лаем забился в рамы. Появились двое мальчиков и с плачем стали упрашивать Георгия помочь поймать этого терьерчика. Они хотят взять его к себе, чтобы спасти от страшной участи. Георгий долго проваливался в стальные сетки, изодрал обувь и ничем не смог помочь детям. Все трое долго искали собачонку, но поиски ни к чему не привели: так надежно спряталась она от врагов.

Из сарая, выкрашенного грязной зеленой краской и обнесенного мелкой стальной сеткой, вышла надзирательница, одетая как дрессировщица на полигоне, с посиневшим носом и бескровными губами. Несмотря на ее молодость, жестокость и безразличие к жизни убивали в ней этот драгоценный дар. Она застыла на холоде, звенела связкой ключей и напоминала палача с профессионально жестоким выражением глаз.

— Помогите мальчикам поймать собачку! — обрадованно бросился к ней Георгий.

А она обрушилась на него с бранью:

— Как вы сюда попали? Кто вам позволил переступить этот порог? А ну убирайтесь отсюда немедленно! — И стала теснить Георгия к выходу.

— Я никуда не уйду до тех пор, пока не увижу свою собаку! Сейчас же выдайте мне мою собаку! Я требую это!

«Эльза Кох» позеленела от злобы и скрылась в дощатом сарае, больше не выходила наружу.

Георгий с бьющимся сердцем принялся обследовать барак, поражаясь участи несчастных животных. Условия, в каких они содержались, напоминали камеры пыток. Заведение это называется виварием. Это название Георгий услышал от длинного тощего рентгенолога в белом халате, с фиолетовым от холода носом, пробегавшего мимо с пленками под мышкой. Он неохотно указал на этот двор, охраняя медицинскую тайну.

Как и во всяких зверинцах и ветеринарных загонах, на осклизлом полу было разбросано сено. Пахло мышами и псиной, длинный мрачный коридор с бетонным полом, по краям которого были желобки для стока, наполнен тяжелым зловонием, несмотря на гулявшие здесь сквозняки. На полу стоял таз с мыльным содержимым, в котором плавала раскисшая буханка хлеба. Перешагнув таз, Георгий пошел по коридору, задерживаясь у каждой клетки и заглядывая в маленький квадратик, вырезанный на уровне глаз.

Вот в темноте на железном настиле мечется что-то непонятное, неразличимое в кромешной тьме, рисуя душераздирающую картину, которая оживает и принимает характер страшный, когда этот мрак оглушает собачий лай, раздающийся из каждой клетки, сливающийся в целый нестройный оркестр, гремящий на весь барак, требовательный, грозный, лающий невпопад.

Георгий видит, что об их существовании не знает ни одна душа на свете и никто не может помочь им: все они обречены на верную гибель, ни одна из них не уйдет живой отсюда. Но сколько продлятся их пытки в этих железных клетках на морозе в двадцать градусов, прежде чем они погибнут, — это уже зависит от прихоти профессора Гальперина.

Глазок маленький, в него трудно разглядеть всю клетку, виден только дальний угол ее. Георгию удается различить провисшую спину поперек клетки. Стоит эта спина неподвижно, как лошадь в стойле, но, почувствовав приближение человека, заметалась, заскулила и стала радостно скакать и бросаться к глазку.

В одной из клеток лежит неподвижно на полу помесь финской лайки с дворнягой. Забившись в темноту, собака грустно смотрит на подошедшего; нехотя встала, подошла поближе и посмотрела Георгию в глаза. У нее розовые веки и нос, и есть в этой масти что-то неудачное, как у всех альбиносов, человеческое. Рядом валяется пустая перевернутая миска. У Георгия сжалось сердце и комок подступил к горлу.

В клетке напротив мечется пушистый ньюфаундленд. Он до того напуган, что все скачет, несмотря на тесноту клетки, в которой еле помещается, ибо он такой крупный, что напрашивается желание прокатиться на его спине. Он тяжело дышит, как загнанная лошадь, и скачет, как белка в колесе. Сколько он так выдержит? Обезумев от страха, он лишился голоса, не поймешь, кто это — собака или дьявол, только мелькают пушистый хвост и штаны.

Рядом находится больное животное. Оно ко всему безразлично, лежит, как корсак в зоопарке. У него забинтована лапа, он и правда похож на корсака: лисья морда, черные острые ушки, зажмуренные глаза, которые все видят, за всем наблюдают.

Уж много клеток обошел Георгий, но его собаки здесь нет. Он уж смирился с тем, что больше никогда не увидит ее, а сейчас его душой овладело новое чувство жалости к несчастным животным, которым он ничем не может помочь. Как разломать железные решетки? Осматривая клетки, как мертвых на поле брани, заглядывают в следующую.

На полу лежит, вытянув ноги и откинув голову назад, как дохлый, черный пинчер. Он такой худой, что можно пересчитать ребра. Бока ввалились, он тяжело дышит, и тем ужаснее кажется этот скелет с позвонками, что покрыт шкурой. Пинчер повернул голову, почувствовав Георгия, косит красным глазом, печальным и выразительным, с вывороченным белком молочной чистоты, с красными прожилками. Коричневый бархат этого глаза изумителен, какой бывает только у собак и красавиц. Когда он встал, отряхнулся и подошел к человеку, в этих глазах заговорила мысль, мольба о помощи. Он просунул влажный нос в дыру и радостно замахал хвостом. Когда Георгий отошел от него, пинчер тихо заскулил, потом понял, что его бросили, и разразился отчаянным воплем.

Вдруг Георгий чуть не вскрикнул от радости, совсем было принял светлого розового фокса за своего, которого ищет! Это был чрезвычайно забавный фокс с мокрой бороденкой и хвостом-кочерыжкой; глаза так сильно заросли космами, свисающими с морды, что можно подумать, что он слепой. Подался назад, два раза тявкнул, отбежал в густых штанах и скрылся от глаза, видно только, как быстро работает кочерыжечка.

В самой крайней клетке тихо и светло от огромной дыры в стене. На полу валяется полтрупа, рядом прыгают воробьи и клюют рассыпанное пшено. Георгий теряет голову, хочет освободить этих собак, но ничего не может придумать, голыми руками железные двери с надежными засовами не откроешь. Он поднимает камень и хочет сбить ржавый замок, но безуспешно — только ранит себе руку.

Когда живодеры схватили его собаку, дети шумной ватагой прибежали к нему и наперебой стали рассказывать, как было дело: ее накрыли стальной сетью и бросили в фургон. Это было на редкость умное существо с покладистым характером. Но псина не любила мыться. Услышав команду «Мыться!», фокс нехотя подкрадывался к ванной, косил глазом и вилял хвостом, всем существом показывая, что хочет удрать под кровать, вытаскивать из-под которой его было мучением. С громким визгом, сильно упираясь, он не столько чувствовал себя провинившимся, сколько изнасилованным. Видя, что деваться некуда, сам стрелой летел в ванную, клал передние лапы на край резервуара и ждал, когда откроют воду. Поглядывая на струю из крана, жмурился, терпел мыльную пену и тихо скулил. Грязная вода струйкой стекала с мокрой бороденки. Намокнув, он становился смешным и жалким, как стриженая овца.

Виварий — помещение для содержания и демонстрации подопытных животных, так гласит толковый словарь. Слово, по-видимому, древнего происхождения, ибо имеет латинский корень. Это дает право полагать, что во все времена одинаково единодушно решали судьбу несчастных четырехногих, избрав их объектом для неслыханных издевательств, зародившихся еще со времен жертвоприношений. За что люди так невзлюбили младших братьев своих? Уж не за то ли, что они превосходят своих тиранов преданностью?

В Хлебникове, близ Москвы, существует целая организация по отлову бродячих собак, организация узаконенная, с отделом кадров. Это поставщики научных институтов, которые все еще учатся на собаках и водят за нос больных, практикуя ультразвук. Занимаются этим ремеслом люди, которые сами хуже собак: с почерневшими дублеными обветренными лицами, как пираты, закаленные в схватках, пропитанные морской солью и ветрами, небритые и подвыпившие, они одеваются в грязную мешковину, как особый род куклуксклановцев. Разговаривать с ними невозможно, от них несет пивом, руки их похожи на звериные лапы, как у дровосеков. Они появляются внезапно, как смерч, как неприятельский самолет, вынырнувший из-за леса и разбомбивший стадо с подпаском, и так же быстро исчезают. Почему спокойные и равнодушные мамаши не заражены опасением, что они могут хватать детей?

Ездят они в фургоне, как поджигатели чумных кварталов. Скоро ли настанет время, когда на этих фургонах, как на катафалках, будут рисовать опознавательные знаки? Увидеть живодера, застать его на месте преступления труднее, чем выследить снежного барса в горах; они выбирают ненастную погоду, чтобы на улице не было людей; начальство скрывает их местонахождение, называя этот промысел работой, и заявляет, что они законно трудятся, и нарекает их день «трудовым». Преступление, которое они совершают, до того очевидно, что все живодеры на редкость осторожны, как какие-нибудь саперы или взрыватели. Им следует придумать балахон с вырезом для глаз, казнить их темной ночью, в бурю, и не хоронить на кладбище. Они ни за что не сознаются, куда дели собаку, лгут на все лады, изворачиваются и требуют, чтобы с ними обращались культурно, и ссылаются на закон, позволяющий им вершить преступление. Может, Гальперин дает за каждую собаку чаевые из своего кармана?

Когда Георгий покидал виварий, слезы душили его. Начало смеркаться. Мороз крепчал. Краски становились мутно-грязными, фонари не зажигали, и в этих сумерках валили прохожие, ныряли во все стороны, как бесы. Слезы комом подступали к горлу, он сжимал глаза и не давал им волю. Перед ним маячила душераздирающая картина: сырой мрак, промерзший железный настил на морозе в двадцать градусов и грустный человеческий взгляд…

Праздничная торговля

Кто не бывал в «Гастрономе» на Калининском проспекте? Там продаются вина всех сортов, каких не найдешь больше ни в одном московском магазине.

Мне нужно было купить что-нибудь в угоду Бахусу, и вот я решил заглянуть туда. Там на втором этаже, куда никто не ходит, всегда стоял вьетнамский ликер с красивой гладкой этикеткой, изображающей живые лимоны. Эти лимоны были настолько естественны и выразительны, что вкус ликера, вполне соответствующий им, мешался с воображением этих лимонов и навязчиво напоминал импрессионистов. Такая бутылка заслуживала бережного хранения и долго не выбрасывалась.

Дело было под праздник. Я скорчил несчастную гримасу, увидев кишащую толпу на первом этаже, где тоже продавался французский коньяк, американские виски и английский вишневый ликер, чрезвычайно редко встречающийся. К винному отделу подступиться было невозможно, тем более — узнать, что там стоит на полках; нужно было работать локтями, как у билетных касс крымского направления. Я не стал мараться о толпу, а поднялся на второй этаж, только не на эскалаторе, к которому тоже невозможно было пробраться, а по боковой лестнице с противоположной стороны, предназначенной для выхода.

На втором этаже толпа оказалась еще больше. Мне живо представились запрещенные демонстрации, разгоняемые полицейскими дубинками, во время которых полисмены, взявшись за руки, сдерживают напор масс. Здесь этой запретной чертой служил барьер из касс, куда были очереди толщиной в улицу, сквозь которую нельзя было ни проехать, ни пройти. У безумцем были счастливые лица, словно они стояли за индульгенциями. Я, как затравленная лисица, заметался, не зная, что делать, — ведь к винному отделу подойти не было никакой возможности.

Обычно это совсем пустующий зал, торгующий по системе самообслуживания, куда поднимаются только за тортами и где лениво расхаживает несколько человек и царит тишина, как в египетском зале Пушкинского музея.

Я как-то сложно петлял вокруг барьеров, пробуя обойти их со всех сторон, но нигде не мог найти лазейку, чтобы проникнуть в винный отдел, обычно заставленный множеством дразнящих бутылок. Пришлось спуститься вниз и поклониться эскалатору, как овца, которая отказывается от сена и бьет ногой, но когда проголодается, то набрасывается на сено с жадностью. На эскалаторе пришлось смириться с теснотой и отбиваться от продавщиц, требующих, чтобы я взял пустую корзину для покупок: без корзины не пускали на эскалатор.

И что ж я увидел, когда был близок к цели? Никаких бутылок не было в отделе, кроме одного рислинга, который везде продается, как какой-нибудь норсульфазол в аптеке, и так намозолил глаза, что им брезгуют самые последние пьяницы, дующие одеколон и валерьянку. Этим рислингом были заставлены все полки. Он был навален кучей, как гранаты, разложен веером на полках, горла бутылок были перевязаны шелковыми лентами, как котята. Его подвозили на тележке, поспешно разгружали, сваливая на пол, и вслед за тем, как только он попадал на полки, его моментально растаскивали, будто это был любовный напиток… После чего требовалась новая тележка, которую катил малый, похожий на Кадруса, прижившийся в этом магазине, как кот в колбасном цехе.

Продавщица, похожая на гувернантку, любовно кидалась от тележки к полке и от полки к тележке, так что можно было подумать, что она оказывает помощь раненым. Комсомольский значок, пришпиленный к фартуку, и честные глаза говорили, что она служит бескорыстно, но руки, не привыкшие к труду, прятала в карманы передника, как только наступала пауза в разгрузке.

Покупать, в сущности, было нечего: самые залежавшиеся продукты, такие, как вермишель, на которую никто никогда не смотрит, пшено, лавровый лист и даже соль теперь хватали, как мародеры, спущенные с цепи. Крупа, сахар и мука продавались на каждом углу безо всякой очереди, но стадная глупость внушила людям, что здесь особые продукты, соль более мелкая, чем где-либо. Глупость человеческая способна принимать гигантские размеры, когда делается сообща.

Я постоял, посмотрел на этих дикарей, обвешанных золотом, среди которых были профессора в роговых очках, с заросшими шеями и холеными руками, красавицы, уже начавшие быть немолодыми, в бирюзовых перстнях и с перламутровой помадой, напоминающие поздние хризантемы, и мне сделалось радостно в моем одиночестве! Неужели среди них не найдется ни одного умного человека? У меня проснулась ненависть к розовому йоркширу в засаленной дубленке, с раздутым портфелем; наверняка засоряет журнал либо филармонию. С крупными черными ноздрями и огромными бровями-кустищами, загнутыми вниз, он кого-то напоминает мне. Кого? Силюсь сосредоточиться, никак не могу ухватить, вот прозрел, верблюда Брежнева!

Остро ощущаю: люди — жалкие дети, никто не хочет умирать, независимо от возраста, и чем дольше живут, тем глупее становятся. Про них мудрец говорит: «Они замешкались среди живых и слишком долго умирают», а заканчивает тираду Сенека так: «Ведь говорят: и дерево живет». Когда посмотришь на них снисходительно, с монаршей милостью, то толпа ничего не вызывает, кроме жалости к ней. Я это прекрасно понимаю, давно усвоил это правило, но если посмотреть на них под другим углом, то они помешали мне с вьетнамским ликером.

Как внушить им, что стоит только отойти сто шагов за угол, в соседний магазин, как там никого нет и лежит свободно такое же пшено? Но раз мне не повезло с ликером, пришлось излить желчь на виновных. Я подошел к гувернантке и сказал:

— Где бы найти брандспойт, чтобы разогнать эту очередь?

Гувернантка не поняла. Пришлось изменить постановку вопроса:

— В таком случае вам помочь вызвать конную милицию?

Верблюд стал смотреть на окна и соизмерять высоту этажа с длиной сходней, по которым будут взбираться лошади.

Тогда гувернантка, ревностно защищая интересы толпы и нисколько не скрывая, что она глупа, с укором, с каким говорят обычно «газетки надо почитывать», нравоучительно заявила:

— А вы что, разве не знаете, что праздничная торговля началась?

Content

Злая фортуна

Романтические новеллы

Злая фортуна

Годовые кольца

Мимолетное воспоминание

В концертном зале

Черный лебедь

Эпитафия

Шалость дьявола

Злодей

Север, или Исповедь неудачника

Савмак

Прокурор

Приговоренный

Божья искорка

Слезная история

Клен

Маленькая фантазия

Единичка

На равной ноге

Сон

Юмористические рассказы

Страшная месть

Царевич

Выстрел из пушки

Чудесный американец

Голубка

Полезный урок

Чертенок

Мыльный пузырь

Искра

Гоголь

Глас вопиющего

Женьшень

Услышанная молитва

Мера презрения

Как разбойники завоевывают благодать у бога

Одежда Иосифа

Крошка Цахес

Старуха

Вредные познания

Ночка

Старое наказание

Братья

Гроза морей

Видочки

Жена

Кладбище

Сморчки

В деревне

Сюрприз

Первый урок

Любовь дурака

Плоды равенства

Татарин

Адрианыч

Чистосердечный цинизм

Каторжанин

Светоч просвещения

Изобретатель нового слова

Очерки

Современная Евтерпа

На катке

В самолете

Медведь из Буссето

Каста Дива

Сводные картинки

В музее

Черные очки

Тайна

Виварий

Праздничная торговля