Иван Погонин

Экспедиция в рай

Бывший

«14/25 мая 1918 года. Насчитывают, что в одной Московской губернии сейчас более 300 000 человек безработных.

На станции Ожерелье Рязано-Уральской железной дороги в багажный вагон ворвались несколько вооруженных человек, которые застрелили багажного кондуктора, чиновника наркомфина и милиционера, забрали почтовые баулы, в которых было 9 000 000 руб. и скрылись. И о таком событии теперь в газетах напечатано мелким шрифтом. Потому что это – «мелочь». А я помню, лет 35 тому назад казначей воспитательного дома украл 200 000, так тогда московские газеты писали о том случае целый месяц, посвящая ему полномера».

Из дневника обывателя

Глава 1

Старые знакомые

Тараканов прислонился к стене камеры и закрыл глаза. От холода кирпичной кладки головная боль сделалась тише. Кровь из разбитой губы больше не текла. «Вот и попили хорошего чайку на праздник…» На душе было так тоскливо – хоть волком вой! Ведь не хотел же в Москву ехать, не хотел! Когда в пять утра из дома вышел, увидел, что погода испортилась – похолодало до минуса, снег пошел. Пока ехал до станции, до того продрог, что уж было совсем решился на этом же извозчике домой возвращаться. Но тут жену вспомнил, сынишку. Ох, расстроил бы Настю пустой праздничный стол! Да и Ваньку чем-нибудь вкусненьким хотел побаловать. Поэтому поднял воротник пальто, руки в карманы засунул поглубже и быстро-быстро засеменил к вокзалу. В зале ожидания отогрелся, да еще и приятеля встретил, с которым давно не виделся. А у того с собой целое сокровище: шустовский довоенный коньяк во фляжке. Так что, когда поезд подали, настроение у Тараканова было совсем хорошим. Да и в Москве повезло: в хвостах не стоял, все к праздничному столу купил у одного торговца – бывшего поставщика его мясных лавок. Да как купил – почти даром, по осенним ценам. Это потому, что золотыми рублями расплачивался, не бумажками.

Сам Тараканов оказался купцом никудышним. Впрочем, если бы не обстоятельства, торговал бы Осип Григорьевич и поныне, для руководства хорошо отлаженным делом большого ума не требовалось. Но весной семнадцатого Тульская городская дума ввела таксу на продукты питания, и Тараканову пришлось выбирать: или торговать себе в убыток, или начать прятать товар и спекулировать, то есть заниматься тем, с чем не так давно он боролся в славном городе Львове, не жалея при этом живота своего и служебного времени. Отставной сыщик думал, думал и выбрал из двух вариантов третий: решил продать дело своему старшему приказчику. Услышав эту новость, жена чуть в обморок не упала. Как она только его не уговаривала, какими карами не грозила, даже разводиться хотела. Но Тараканов был непреклонен, и баронессе пришлось смириться. Взял он за «Мясную торговлю наследника П.С. Яковлевой», как тогда казалось, хорошо – десять тысяч. Восемь тысяч были в билетах четырехпроцентной государственной ренты, их Тараканов положил в банк, а две тысячи Кузьма Матвеевич принес золотыми империалами, десятками да пятерками. Осип, дурак, их еще брать не хотел – хождение монеты из драгоценных металлов в ту пору уже было запрещено. Еле его Кузьма уговорил, и за это теперь Тараканов при каждом посещении церкви ставил бывшему своему приказчику свечку – в декабре прошлого года большевики банки национализировали, а все долги Николая Кровавого простили. И остался бы Ося с носом, если бы не эти золотые две тысячи. На них все семейство последние полгода и жило. В Туле стало совсем голодно, поэтому перебрались к матери, в Каширу, поближе к ее коровкам и домашним молочным продуктам. Теткин дом Тараканов стал сдавать. В феврале жена поступила на службу в уездный Совет, машинисткой, а Тараканов подрядился конторщиком на товарную станцию.

Молока в доме было вдоволь, а вот с другими жизненными припасами дела обстояли намного хуже. Если самые простые продукты еще можно было купить в каширских лавках, то разных праздничных вкусностей там уже давно не водилось. Особенно тяжело Насте было без чая – чаевничать она любила, но ту странную смесь, которую продавали в лавке купца Антонова по 12 рублей 50 копеек за фунт, пить не могла.

Поэтому-то и встал сегодня Тараканов с первыми петухами, чтобы успеть на утренний поезд до Москвы – чайку хотел купить, продуктов каких-нибудь – разговеться, ну а если совсем повезет – то и окорок. Домой рассчитывал вернуться с четырехчасовым.

Все купил, да не задорого, положил в саквояж и пошел на трамвайную остановку. На извозчика тратиться не хотелось, они, оглоеды, совсем совесть потеряли – 10 рублей за самый короткий конец просили. Трамваи ходили редко и потому были переполнены. В первые два ему влезть не удалось, а когда на третьем к Саратовскому вокзалу подъехал, понял, что, если не поторопится, на поезд опоздает. Бегущий, буржуйского вида мужчина был замечен и остановлен патрулем матросов-балтийцев. Братишки бесцеремонно обыскали таракановский саквояж, нашли чай и заявили, что он экспроприируется в пользу революции. Тараканову бы промолчать, поскрипеть бы зубами и дальше бежать, на поезд успеть попытаться, так нет, начал права качать, уж больно чая стало жалко. Братишки долго не слушали – один из них ударил его кулаком в челюсть, после чего ему завернули руки за спину и отвели в ближайший участок, или, как они теперь называются, – комиссариат.

А там ему опять «повезло» – комиссарил во втором Пятницком участке некто Булгаков, бывший стрелочник Николаевской железной дороги, который в двенадцатом году благодаря Тараканову был отправлен Московским окружным судом на каторгу.

Осип Григорьевич своего крестника и не узнал – много их у него, да и тяжело было узнать в седом человеке в кожаной куртке и пенсне бывшего красавца-стрелочника. Зато Булгаков узнал его сразу.

– Огромное пролетарское спасибо вам, товарищи! – обратился он к приведшим Тараканова матросам. – Вы даже не знаете, какую крупную рыбу изловили. Это же господин Тараканов – известный жандарм.

Через два часа отставного коллежского секретаря на автомобиле повезли на Лубянку, 11. Сидевший рядом с ним милиционер держал в руках саквояж Осипа Григорьевича и тощую бумажную папку, в которой находились протоколы и рапорта. Из них следовало, что бывший чин царской полиции Тараканов, неоднократно поощрявшийся начальством за активную борьбу с революцией, четвертого сего мая, на Кожевнической улице занимался спекуляцией продуктами питания и был задержан на месте совершаемого преступления совместным милицейско-флотским патрулем.

За эти прегрешения Осипу Григорьевичу по революционным законам грозило самое суровое наказание.

* * *

Тротуар у бывшего здания страхового общества «Россия» с обеих сторон был огражден рогатками из колючей проволоки. Когда милиционер открыл перед ним дверь, Тараканов увидел пулемет с заправленной лентой, рядом с которым стояло двое чекистов.

Осипа Григорьевича провели в большую комнату, перегороженную поперек наспех склоченным барьером из неструганых досок. Оставив Тараканова под охраной двух каких-то типов, милиционер убежал.

За барьером находилось человек двадцать собратьев по несчастью. Здесь были люди в солдатских и офицерских шинелях, в поддевках, в потертых пиджаках и в роскошных пальто. В комнату то и дело входили и выходили крепкие ребята в кожаных куртках, в фуражках с красной звездой на околыше, с кобурой на животе.

Чекисты громко разговаривали между собой, ругались, спорили, но все не по-русски. Языка Тараканов разобрать не мог.

Милиционер вернулся минут через двадцать и велел Тараканову подниматься по лестнице. Пройдя длинным коридором вдоль ряда дверей с намалеванными неумелой рукой номерами, милиционер велел остановиться у одной из них, постучал и, получив разрешение, завел Тараканова в кабинет.

В глубине комнаты стоял большой письменный стол, за которым сидел темно-русый мужчина лет тридцати в пиджаке и белоснежной сорочке, с воротником, подвязанным модным галстуком. В руках он держал отобранный у Тараканова паспорт, саквояж Осипа Григорьевича стоял на столе.

Мужчина, отпустив милиционера, показал рукой на приставленный к столу стул, приглашая садиться.

– Здравствуйте, – чекист взглянул в паспорт, – Осип Григорьевич. Меня зовут Альфред Иванович. Я буду заниматься дознанием по вашему делу. Вам это знакомо? – Глядя в глаза Тараканову, он указал на саквояж.

– Здравствуйте. Разумеется, знакомо. Это мои вещи.

– Это хорошо, что не пытаетесь отрицать очевидного. Где взяли продукты?

– Купил.

– Где?

– На рынке, у Даниловского монастыря.

– В Москве?

– Разумеется, в Москве.

– Купили и тут же хотели продать?

– Ничего я продавать не хотел. Купил продуктов для семьи, на праздничный стол.

– На Пасху? В Бога веруете?

– Верую. Это вроде не запрещено?

– Не запрещено. Запрещено спекулировать.

– Я не спекулировал.

– А вот в рапортах написано иное. Вот товарищи Бутузов, Хохлов, Фоменко доносят, что спекулировали. И, знаете ли, у меня больше оснований верить своим товарищам, чем вам, бывшему жандарму. Вы офицер? В каком чине? – вдруг резко спросил он.

– В военных чинах никогда не состоял. В отставку вышел коллежским секретарем. В корпусе жандармов не служил. Я всю жизнь занимался только уголовным сыском.

– Почему вышли в отставку?

Тараканов замялся.

– Нашел себе иной род занятий.

– Это какой же?

– По торговой части.

– А говорите, что не спекулянт!

– Я торговлей еще до переворота перестал заниматься. Сейчас служу по НКПС[1].

Чекист несколько минут перебирал бумаги. Прочтя один из листков, он криво улыбнулся:

– А что вы скажете в отношении показаний товарища Булгакова, комиссара второго Таганского участка? Вам их зачитать?

– Не надо, я примерно представляю содержание его показаний. И скажу я вам по этому поводу следующее. Я действительно арестовывал Булгакова в тысяча девятьсот двенадцатом году. Но не по политическим делам, а по делу о хищении с железной дороги. Он, в составе шайки, вагонами оттуда воровал.

– Вагонами? Это как?

Тараканов рассказал.

Чекист немного помолчал.

– Ну хорошо. Мы проверим. А пока я вас арестовываю. До выяснения всех обстоятельств.

* * *

Тараканова, теперь уже под конвоем двоих людей в кожанках, отвели вниз и вновь поместили в комнату с барьером. Там он пробыл до утра. В пять часов всех арестованных посадили в грузовой автомобиль и повезли по московским предрассветным улицам. Машина нырнула к Охотному ряду и повернула на Тверскую. В голове у Осипа мелькнуло: «Не в сыскное ли везут?» Он угадал – грузовик свернул в Малый Гнездниковский.

В столе приводов их стали фотографировать и дактилоскопировать. Взглянув на чиновника, оформлявшего карточки задержанных, Тараканов узнал старшего надзирателя Герасима Ильича Фокина. Он дернулся к нему, хотел поздороваться, но надзиратель, увидев бывшего коллегу, опустил голову. Тараканов здороваться передумал.

Один из задержанных – тучный мужчина в пальто с иголочки никак не мог понять указания дактилоскописта и не так, как надо, прикладывал руки к листу бумаги. Чиновник возился с ним минут десять. Наконец мужчина не вытерпел и сказал:

– И вам не стыдно этим заниматься?

– Кормимся помаленьку, что поделаешь, – ответил дактилоскопист. – Служба не увечная, да и бесперебойная, каждый день все новых подваживают.

Записывая данные Тараканова, бывший старший надзиратель спросил:

– Где жительство сейчас имеете?

– Кашира, Тульской губернии, Малая Посадская, вдовы Таракановой собственный дом.

С Гнездниковского их отвезли на Таганку.

После утреннего рапорта Фокин попросил у Маршалка личной аудиенции. Пробыв в кабинете начальника около получаса, Герасим Ильич вышел на улицу, дошел до Большой Дмитровки, там, поработав локтями, втиснулся в трамвай № 25 и поехал на Саратовский, бывший Павелецкий, вокзал.

Глава 2

Предложение, от которого нельзя отказаться

Председатель совета московской милиции Рогов снял очки, вынул из кармана тужурки носовой платок и стал протирать стекла:

– Три часа назад, Карл Петрович, был совершен вооруженный налет на ресторан Кузнецова. Ограблено свыше двадцати посетителей. Вы слыхали об этом?

– Нет-с. Но утром мне бы обязательно доложили на рапорте, – ответил Маршалк.

– Утром? А почему не сразу же? Почему вы лично не выехали на это преступление?

– Помилуйте, Михаил Иванович! В городе ежедневно происходит по нескольку таких налетов, если я стану на каждый выезжать, мне надобно будет разорваться на части. Но сотрудники-то мои были?

– Сотрудники! Вы вот это читали? – Рогов достал из папки и передал Маршалку половинку бумажного листа.

Вверху грязного клочка бумаги корявым почерком было выведено слово «Пратаколъ». Следующие несколько строк Маршалк, как ни старался, разобрать не смог. Расшифровке поддалась только подпись: «агентъ Устюжинъ».

Маршалк вздохнул:

– А что я могу поделать, гражданин комиссар? Из довоенного штата у меня осталось только пятнадцать человек, а количество преступлений возросло на порядок. Поэтому опытных сотрудников приходится использовать только на самых важных делах. Ну а на остальных – тех, кто поступил в розыскную милицию по партийному призыву. А их качество… Вы сами сейчас изволили убедиться, каково оно.

– А вы считаете вооруженный налет делом неважным?

– Михаил Иванович! Год назад на такой налет я бы выехал лично и взял бы с собой всех своих чиновников для поручений. Ну а по нынешним временам… Там, как мне сейчас доложили, слава Богу, без жертв обошлось, да и похищено всего на тридцать тысяч. На минувшей неделе мы зарегистрировали четырнадцать таких налетов.

– Значит, кадровый голод? А почему мер не принимаете? Почему не привлекаете на службу бывших сотрудников? Сейчас времена трудные, безработица, я думаю, многие бы согласились.

– Да разбежались мои бывшие сотрудники, разбежались кто куда. Больно нынешняя власть к ним неласкова. Ну а кто не успел убежать, те по тюрьмам сидят.

– Раз сидят, значит за дело.

– Кто за дело, а кто – нет.

– А не нам с вами, господин бывший надворный советник, решать, кого за дело арестовали, а кого по ошибке. Компетентные товарищи сами разберутся, будьте уверены.

– Разберутся, только, пока они будут разбираться, большинство налетов, подобных вчерашнему, останется не открытым.

Рогов вскочил:

– Черт с ним, с большинством. Я говорю про конкретный. Вот он должен быть открыт. Непременно открыт! Послушайте, – Рогов, успокоившись, опустился на стул, – у Кузнецова ужинал один ответственный товарищ. И у этого товарища бандитами был отобран портфель с весьма важными документами. Этот портфель, а точнее его содержимое должно быть найдено! И в кратчайший срок. Вам ясно?

– Ясно.

– Я вас очень прошу, Карл Петрович, постарайтесь. – Рогов поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Маршалк тоже встал и поклонился.

Когда он уже подошел к двери, Рогов его окликнул:

– За кого вы хлопочете?

– Тараканов, Осип Григорьевич. Бывший мой чиновник для поручений. Сидит в Таганке. Арестован явно по ошибке. Купил к Пасхе немного продуктов, был остановлен патрулем и оформлен как спекулянт.

– Что же, его на пустом месте обвиняют?

– Дело в том, что комиссаром того участка, куда был первоначально препровожден Тараканов, служит некто Булгаков, бывший уголовный, которого Тараканов в свое время арестовывал. Свел личные счеты.

Рогов побелел и сжал зубы:

– Я попрошу вас, Карл Петрович, выбирать выражения. Многие из нынешних руководителей при прежнем режиме отбывали наказания в тюрьмах и на каторге, например – ваш покорный слуга. И даже те из моих товарищей, кто был осужден за уголовные преступления, в тюрьмах, под влиянием большевиков, перековались и стали идейными борцами. А уж на такую низость из них мало кто способен.

Маршалк промолчал.

– А что, этот Тараканов и впрямь неплохой сыщик? – спросил комиссар.

– Вам про дело Камышкина-Семинариста не приходилось слышать?

– Ну как же, читал в свое время в газетах.

– Открытие шайки Камышкина – заслуга прежде всего Тараканова. Булгаков, кстати, из этой шайки. А у Тараканова и других успешных дел множество. Я могу справочку подготовить.

– Подготовьте.

Когда Маршалк вышел из кабинета, Рогов крутанул ручку телефона и попросил соединить его с ВЧК, с товарищем Петерсем.

– Здравствуй, Яков. Нет, не нашли еще, но найдем, не переживай. Я понимаю, я все понимаю. И у меня по этому поводу разговор, не телефонный. Я подъеду?

* * *

Камера находилась на втором этаже следственного корпуса. Это была большая казарменного вида комната с двумя окнами, забранными крепкими решетками. От межоконного простенка до середины камеры тянулся грязный стол. Вдоль обеих боковых стен располагались ряды нар – тяжелых железных рам, обтянутых грубым брезентом. Нары днем должны были подниматься и прикручиваться к стене, но надзиратели дневному лежанию не препятствовали, поэтому нары никто не убирал. Ни одеял, ни подушек не было – все прихватили с собой бывшие сидельцы, когда с революцией вышли на свободу.

Как ни странно, кормили сносно – в щах даже попадались кусочки мяса, правда, микроскопические. В день полагалась одна часовая прогулка.

В камере периодически появлялись новые лица и также периодически исчезали старые. Какова была их судьба, оставалось только догадываться. Было страшно.

Жена приехала шестого и с легкостью, предъявив только метрику о браке, добилась свидания. Переговариваться полагалось через решетку, но Настя сунула дежурному надзирателю золотую десятку, и он отвел их в пустую камеру.

Все полтора часа встречи жена горько плакала и до того нагнала на Тараканова тоски, что он был рад, когда свидание наконец закончилось. Жена попросила подробно рассказать ей про обстоятельства ареста, пояснив, что так велел Герасим Ильич Фокин. Он же рекомендовал защитника не нанимать, понапрасну не тратиться и обещал сделать все возможное для освобождения бывшего коллеги.

Вернувшись в камеру, Тараканов угостил двоих из сидельцев, с которыми успел подружиться, принесенным женой жареным судаком, и завалился на нары.

10-го в шесть утра надзиратель выкрикнул его с вещами на выход. Тараканова погрузили на автомобиль (почему-то с красным крестом на борту) и отвезли на Лубянку. Там чекист вернул ему саквояж с продуктами и сообщил, что он освобождается.

– Советская власть решила дать вам шанс, Тараканов. И имейте в виду, что если вы доверие народа не оправдаете, то мы с вами опять встретимся. И встреча наша будет сильно отличаться от сегодняшней. Вот вам пропуск и предписание. Езжайте на Гнездниковский к товарищу Маршалку. Он объяснит вам, что нужно делать. Прощайте, я надеюсь.

Ошарашенный Тараканов вышел на Лубянку и побрел, куда глаза глядят. У Большого театра он чуть не попал под извозчика. Только тогда Осип Григорьевич опомнился, сориентировался и поспешил к бывшему дому градоначальника.

* * *

– Вот такие вот дела, Осип Григорьевич. Все теперь исключительно от вас зависит. Раскроете этот гранд, все у нас с вами будет хорошо, ну настолько, насколько это при нынешней жизни возможно, а не раскроете – боюсь, придется вам в тюрьму возвращаться. А может быть, и мне вместе с вами. Сейчас езжайте на место происшествия, я строго-настрого наказал Кузнецову там ничего не трогать, ресторан закрыть и никого туда не пускать. Вот вам значок. Теперь вы – агент Московской уголовно-розыскной милиции. Фокина с собой возьмите. Вопросы есть?

– Да, Карл Петрович. Я вот сыру четвертого числа купил, полтора фунта. Как вы думаете, его сейчас можно есть или он испортился?

Маршалк недоуменно посмотрел на Тараканова.

– Вам бы отдохнуть, Осип Григорьевич, на Воды съездить. Но это после.

– После чего?

– После победы мировой революции. А пока поезжайте в ресторан Кузнецова.

Фокин ждал его в коридоре. Подойдя к Герасиму Ильичу, Тараканов сжал его в объятиях.

По дороге новоиспеченный красный сыщик заглянул на почту и отбил в Каширу телеграмму: «жив зпт здоров зпт свободен зпт подробности письмом тчк».

* * *

Заведение потомственного почетного гражданина Никанора Ефимовича Кузнецова находилось у черта на куличках – у самой Преображенской заставы и снаружи имело вид самый непрезентабельный. Помещался ресторан в полуподвале старого кирпичного дома о двух этажах и никакой вывеской снабжен не был. Спустившись по склизким каменным ступенькам в нишу, посетитель самостоятельно открывал массивную деревянную дверь, обитую оцинкованным железом, и… попадал в сказку.

Огромная зала была убрана и меблирована с отменным вкусом. На небольшой сцене по вечерам играл струнный квартет и пела не особо голосистая, но весьма миловидная барышня. Справа от входа помещалась буфетная стойка. В соседнем помещении, у входа в которое всегда находился облаченный во фрак детина саженного роста, располагалось несколько ломберных столов. По мелочи здесь не играли. Несмотря на сухой закон, недостатка в горячительных напитках заведение не испытывало. И подавали здесь отнюдь не «ханжу». Правда, счет за ужин неподготовленного посетителя мог сразить наповал. Слава Богу, неподготовленные сюда не ходили.

У входа в ресторан субинспектор Фокин и агент Тараканов увидели солдата с винтовкой с примкнутым штыком.

– Проходите, граждане, закрыто заведение, – грозно потребовал служивый.

– Свои, братишка. – Фокин предъявил часовому мандат.

Хозяин, тучный сорокалетний господин в прекрасно сшитом костюме, излучал самодовольную уверенность:

– Наконец-то явились!

Тараканов и Фокин промолчали.

Зайдя в ресторан, Осип Григорьевич стал внимательно разглядывать пустую обеденную залу. На столиках сохранилась сервировка вчерашнего ужина, некоторые стулья валялись на полу. Хозяин строго следовал приказу сохранять обстановку места происшествия без изменений. Взгляд сыщика зацепился за стоявшую на краю буфетной стойки вазу с фруктами, которую венчало большое надкушенное яблоко. Тараканов взял его в руки, повертел и положил обратно в вазу:

– А что, хозяин, есть ли у тебя коньяк?

Кузьмин удивленно посмотрел на сыщика.

– Вы что, столоваться сюда пришли или бандитов искать?

– Бандитов я, считай, уже нашел, поэтому не грех и постоловаться.

Хозяин недоверчиво ухмыльнулся.

– Не веришь? Вот лежит в вазе яблочный огрызок. Кто его туда мог положить? Гость? Мог, конечно, с пьяну-то, но буфетчик его тогда тут же бы и убрал. А раз не убрал – значит, не до этого было. Правильно? Правильно. А из этого выходит, что яблоко пробовал кто-то из налетчиков.

– Точно. Один из бандитов у буфета стоял и нас с буфетчиком на мушке держал. Он-то яблоком и угостился. Еще, гад, сказал, что оно кисловато! А у меня все яблочки – высшей сортировки.

– А хочешь, я тебе скажу, как этот громила выглядел? Рыжий такой паренек, лет тридцати пяти, щербатый? Так?

– Так! – удивлению ресторатора не было предела.

– Это Фемистокл Пастухов, более известный в определенных кругах как Фимка-Оболтус. Налетчик. В тринадцатом году я при задержании собственноручно выбил ему правый резец и поломал левый. С тех пор у него характерный отпечаток зубов. Правда, он сейчас на каторге должен быть, да, видать, новая власть освободила. Поэтому неси коньяк, гражданин купец.

Хозяин скрылся за стойкой и вернулся с запыленной сороковкой казенки.

– Коньяку-с нет. Водочки извольте. Я ее посетителям по сто рублей предлагаю, но вас, так и быть, угощу.

– От угощенья не откажемся. И пожевать чего-нибудь принеси.

Сыщики сели за стол, Тараканов сковырнул с бутылки сургучную пробку с двуглавым орлом и разлил водку по рюмкам.

* * *

Сытые и немного хмельные, они вышли на улицу. От яркого дневного света Тараканов сощурился.

– Куда теперь? – спросил Фокин.

– Есть у Оболтуса маруха, да не просто подружка, а такая, за которую он готов душу отдать. Огонь-баба, Фимка, почитай, всю добычу ей отдавал. Если не прошла у них любовь, то у нее он сейчас. В Замоскворечье она живет.

– Поедем брать?

– С ума сошел! На гранде пятеро было, а нас двое. И оружия у меня нет. Поедем к Маршалку за подмогой. Черт, совсем из головы вылетело! Надо же протокол написать, огрызок изъять, а лучше его гипсовый слепок сделать.

– Зачем?

– Как зачем? Для суда. Чем доказывать-то будем, если Фимка откровенничать откажется?

– Да плевал ревтрибунал на наши огрызки. Большевики его и без всяких огрызков приговорят.

– Во как! Нет, Герасим Ильич, я так работать не приучен. Вон там аптекарский магазин виднеется, сходи, будь другом, купи гипса. И понятых найди. А я протокол писать стану.

– Слушай, Осип, кто из нас субинспектор, а кто агент? Кто кем командовать должен?

– Ну, командуй.

Фокин с досадой сплюнул и отправился в сторону аптеки.

* * *

Фимка свою Шурочку не разлюбил, почему и был задержан на ее квартире. Вошедший вслед за милиционерами в жилище возлюбленной бандита неприметный товарищ в кожанке быстро отыскал злополучный портфель, покопался внутри и, не сказав никому «спасибо», убыл.

* * *

– Ловко! – Маршалк улыбался.

– Время идет, Карл Петрович, а приемы сыска, которым меня учили, не меняются. Да и повезло мне.

– В нашем деле везет тому, кто везет. Молодец, Осип Григорьевич. Я буду ходатайствовать о назначении вас на должность субинспектора. А это семьсот рублей в месяц! Да и карточки мы на спецскладе отовариваем.

– Спасибо за честь, ваше высокоблагородие, но позвольте отказаться. Не по душе мне в милиции служить.

– Новая власть не нравится?

Тараканов ничего не ответил.

Маршалк встал из-за стола, подошел к двери и выглянул в секретарскую. Затем плотно закрыл дверь, приблизился вплотную к Тараканову и прошептал:

– А вы думаете, я от Совдепии в восторге? Однако ж служу. Во-первых, потому что ничего другого делать не умею, а во-вторых, я считаю, что при любой власти граждане должны иметь право на защиту от таких, как пойманный вами сегодня Оболтус.

– Четыре года назад один австрийский полицейский, служивший под моим началом во Львове, говорил мне то же самое. Недавно я узнал, что он плохо кончил.

Маршалк развернулся и сел за стол:

– К сожалению, господин бывший коллежский секретарь, просьбу о вашей отставке удовлетворить не могу. Не имею полномочий. Вы, наверное, невнимательно читали предписание, которое вам выдали в ЧК. Вы мобилизованы советской властью на службу в уголовно-разыскную милицию. И покинуть эту службу можете не иначе, как с разрешения высшего начальства. Хлопотать о получении такого разрешения не советую – от службы вас, может быть, и уволят, но лучше вам от этого не станет. Поэтому идите к делопроизводителю, получайте подъемные, карточки, оружие, подыскивайте себе жилье и завтра ровно в девять утра жду-с вас в этом кабинете. Честь имею.

Тараканов зашел в бывшую надзирательскую. Фокин пил чай.

– Садись, Осип Григорьевич, угощайся.

– Спасибо, Герасим Ильич, не хочется что-то. Ты не знаешь, где можно комнату снять?

– Эка хватил! Комнату. Сейчас за каждый угол сражение разворачивается, а ты – комнату. Ты вот что, давай ко мне определяйся, а? У меня комната хорошая, две сажени[2], ватерклозет, самовар от хозяйки. Поставим вторую койку и заживем, как буржуи. Только половина квартплаты – с тебя. Согласен?

Глава 3

Командировка на малую родину

Дверь в кабинет открылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова агента Устюгина:

– Тараканов! Иди, Розенблюм тебя вызывает, – проговорив это, Устюгин убрал голову и захлопнул дверь.

Тараканов выругался про себя – Ванька-Колобок, которого он допрашивал третий час, наконец-то поплыл и вот-вот был готов дать признательные показания. Но если Розенблюм вызвал, то являться к нему надо было немедленно, Тараканов уже имел возможность изучить характер комиссара уголовно-розыскной милиции.

– Продолжайте, Степан Васильевич, – сказал он агенту Кольцову, надел висевший на спинке стула пиджак и пошел к Карлу Пертовичу.

В кабинете у Розенблюма Тараканов увидел агента Вейсброта – бывшего надзирателя старшего оклада Московской сыскной полиции.

– Разрешите, гражданин комиссар?

– Входи. Леонид Оттович, ты понял? – спросил Розенблюм у Вейсброта, очевидно, продолжая прерванный появлением Тараканова разговор.

– Понял.

– Тогда выполняй.

– Слушаюсь. – Вейсброт вышел из кабинета.

– Слушай, Тараканов, – не здороваясь, начал начальник, – ты же из Каширского уезда?

– Да.

– И там служил на железной дороге?

– Да, последние полгода, конторщиком на товарной станции.

– А станция Ожерелье в вашем уезде?

– В нашем. Восемь с половиной верст от станции Кашира.

– Вот и отлично. Вчера ночью на перегоне между Каширой и Ожерельем был ограблен багажный вагон поезда «Москва – Тамбов». Громилы убили трех сопровождавших и забрали девять миллионов рублей, отправленных Совнаркомом для раздачи жалованья тамбовским рабочим. Собирайся, выезжаем немедленно, я договорился, нам подадут экстренный поезд.

Тараканов хотел было сказать про Колобка и про перспективы раскрыть минимум десять разбойных нападений, но сказал только: «Слушаюсь!»

* * *

Настя примчалась вечером десятого, сжала Тараканова в объятьях и опять начала рыдать. Когда жена успокоилась, он рассказал ей о мобилизации, после чего рыдания возобновились.

– Ну хватит, Настя, хватит. Большевики страну до ручки довели, поэтому долго не продержатся. Я думаю, к осени кончится моя мобилизация.

– А когда старая власть вернется, простят тебе службу в большевистской полиции?

– Так я же по принуждению… – сказал Тараканов неуверенно. – Но все равно, выбора у меня сейчас нет. Не в бега же мне подаваться. И потом, при любой власти обыватель имеет право на защиту от воров и убийц.

Порешили, что Настя с ребенком продолжат жить в Кашире, на матушкином молоке, а Тараканов будет их навещать по мере возможности. Несколько месяцев такое положение дел можно было и потерпеть.

За две недели семью не удалось навестить ни разу. Он и в комнате у Фокина за это время ночевал только пару раз, все остальные ночи провел либо на осмотрах, обысках и задержаниях, либо – кемаря на стульях в кабинете. Новоиспеченный субинспектор до того осунулся, что был вынужден подвязывать веревкой свои довоенные брюки, которые месяц назад были ему чуть маловаты.

Поэтому, едва очутившись в вагоне экстренного поезда, Тараканов прислонился к стенке и тут же уснул.

* * *

В Ожерелье их встречала целая делегация. Люди в ней были почти все Тараканову знакомые: начальник службы движения инженер Калабушкин, начальник станции, начальник уездной милиции Трофимец, городской врач Смирнов и урядник, тьфу ты, черт, старший милиционер Харламов – единственный чин каширской полиции, сохранивший свою должность после двух революций.

Калабушкин предложил отобедать после дальней дороги, но Розенблюм решительно отказался и потребовал провести их на место происшествия.

Ограбленный вагон был отцеплен от поезда и отогнан маневренным паровозом на запасной путь, в дальний угол станции. Вход в вагон охранял юноша в фуражке реалиста, кожаной куртке и со «Смит и Вессоном» в кобуре на поясе.

Багажный вагон, как и всякий его собрат, эксплуатировавшийся в Российской империи, состоял из двух отсеков, разделенных дощатой перегородкой: меньшего, в котором находилась комнатушка багажного кондуктора, и большего, где непосредственно и размещался груз. В лобовой части вагона находилась открытая площадка, имевшая дверь в кондукторский отсек. Багажная часть вагона была снабжена двумя раздвижными воротами, с каждой боковой стороны.

Трупы, по приказу из Москвы, никто не убирал.

Кондуктор лежал у входа в свою комнатушку, головой к левому от входной двери окну. Это был парень лет двадцати пяти, высокий, плотный, с копной густых светло-русых волос. Пуля попала в левую часть его груди, и на черной форменной тужурке расплылось темно-бордовое пятно. Милиционер – бородач в старой солдатской шинели – сидел на стуле у противоположного окна. Все его лицо, стена вагона и стекло окна были залиты кровью. Его винтовка валялась тут же, на полу.

Чиновник наркомфина находился в багажном отсеке – лежал на куче тюков и деревянных ящиков у задней стенки вагона. Несмотря на то что одна из боковых дверей вагона была приоткрыта, ядовитый пороховой дым из помещения еще не выветрился.

Тараканов долго наблюдал за тем, как бессмысленно суетятся набившиеся в вагон люди, а потом не выдержал и громко спросил, обращаясь к Розенблюму:

– Товарищ комиссар! Разрешите начать осмотр?

Розенблюм аж вздрогнул от неожиданности.

– Да-да, начинайте.

– Тогда, товарищи, попрошу всех покинуть помещение и не мешать осмотру. В вагоне останемся я и доктор, а также вы, гражданин Калабушкин, и вы, простите, не знаю, как вас звать. – Осип Григорьевич вопросительно посмотрел на начальника станции.

– Терновский, Дмитрий Николаевич.

– И вы, Дмитрий Николаевич. Будете понятыми.

Субинспектор достал из кожаной папки бланк протокола осмотра и вопросительно посмотрел на присутствующих.

– Давайте выйдем, покурим, – тоном приказа предложил Розенблюм.

Милицейское начальство вышло. Тараканов перешагнул через труп кондуктора, сел на откидной стул, положил на столик бланк и посмотрел на доктора Смирнова. Тот поставил свой саквояж прямо на пол, снял пальто и стал засучивать рукава.

* * *

– Что скажете, товарищ Харламов? – Тараканов достал папиросу, а потом протянул пачку бывшему уряднику.

– Премного благодарен, ваше благородие! – Урядник сунул папиросу в рот, чиркнул спичкой и, спрятав ее в ладонях, поднес Тараканову.

Дождавшись, пока субинспектор раскурит плохой табак, он закурил сам и только после этого ответил:

– А черт его знает. С Каширы до Ожерелья поезд все время в подъем идет, скорость до десяти верст опускается. Запрыгнуть на площадку – дело плевое. А в темноте никто и не заметит. Вот только что потом? Как они собирались в вагон проникнуть?

Багажные вагоны всегда помещались впереди поезда, перед пассажирскими. Во избежание возгорания от искр паровоза передние их части обивались железом. Железом была обита и входная дверь. На всем пути следования эту дверь полагалось держать закрытой. Багажный кондуктор имел право открывать ее только на станциях погрузки или разгрузки, при полной остановке поезда. Между тем замок на двери был целехонек, сама дверь никаких следов взлома не носила. Отсутствовали повреждения и на боковых дверях, а открыть их, не повредив, можно было только изнутри вагона.

Тараканов выпустил струю дыма и сказал:

– Раз проникли, значит, дверь им кто-то открыл. Кто-то из тех троих, что внутри находился. Ключа от вагона мы не нашли, выходит, они его с собой захватили. Идем далее. Денег взяли девять миллионов. Какими купюрами, я не знаю, но даже если вся сумма состояла из одних «кать»[3], то и тогда похищенное на несколько пудов тянет.

– А если все мильоны тысячными «керенками» были?

– Вряд ли. Деньги на выдачу зарплат везли, а зарплаты-то не тысячные! Но мы это уточним. Так вот – такую ношу на себе не унесешь. Выходит, подвода была. А раз подвода, то среди грабителей кто-то местный. Ну не приехали же они сюда на лошади из Москвы!

– Опять пойдем лошевладельцев шерстить, как в шестом годе?

– Без толку. Тогда мы точно знали, что экспроприаторы лошадей в городе нанимали. А теперь? Весь уезд прошерстить придется, а в деревнях, почитай, в каждом дворе по лошади. Да и возница в доле: не поехал бы несведущий человек ночью в полосу отчуждения железной дороги. А раз в доле, с нами откровенным не будет… – Тараканов задумался. – Харламов, а что это за скорый поезд такой, который у каждого полустанка останавливается?

Старший милиционер пожал плечами.

Субинспектор подошел к Терновскому:

– Дмитрий Николаевич, скажите, а поезд в Ожерелье имел остановку?

– Нет! В том-то и дело, что нет. В Кашире ему паровоз поменяли, и он должен был до Узунова без остановки дуть. Это мы его в Ожерелье задержали – дальше однопутка, а с Узунова телеграмма пришла – надо было экстренный пропустить. Машинист на платформу вышел размяться и увидел, что дверь в багажный вагон открыта, вот он тревогу и поднял. А так бы до Узунова не хватились, а это еще два часа ходу. Да и там могли не хватиться, если багаж грузить-выгружать не надо было. Тогда до Михайлова.

– А в Кашире багаж грузили?

– Я наверно не знаю, но скорее всего – да. Я могу телеграфировать, справиться.

– Будьте любезны.

К беседующим подошел Розенблюм:

– Закончил, Тараканов? Если да, тогда пойдем в контору совещание проводить.

* * *

Тараканов встал и откашлялся.

– Картина ограбления мне видится следующей. Преступление произошло между часом и половиной второго ночи – в час поезд отошел от станции Кашира, где в багажный вагон производилась погрузка, а через полчаса машинист обнаружил ограбление. Преступники запрыгнули в поезд на ходу, между станциями, и их сообщник открыл им дверь. После этого они застрелили кондуктора и милиционера, потребовали у чиновника указать на денежный груз, потом застрелили и его. Открыли боковую дверь, выкинули баулы в поле, сами спрыгнули вслед за ними. Ноша тяжелая, поэтому без лошади они обойтись не могли. Следовательно, привлекали местного возчика. Мои предложения: осмотреть путь между станциями, местные товарищи говорят, что третьего дня шел сильный дождь, поэтому на прилегающей к полотну местности должны остаться следы. Вряд ли, конечно, по ним мы установим преступников, но направление поисков они нам подскажут. Далее – проверить убитых, изучить их биографии, связи, знакомства. Для этого просмотреть дела в управлении дороги, в наркомате финансов и в управлении милиции. У меня все.

Розенблюм повернулся к начальнику милиции:

– Товарищ Трофимец, прочесывание организовать сможете?

– Сделаем, товарищ комиссар. Своих сил, конечно, не хватит, так я к деповским рабочим обращусь, товарищи помогут.

– Отлично. Займитесь этим немедленно. Еще какие-нибудь предложения будут, товарищи?

– Разрешите, товарищ комиссар? – нерешительно спросил Харламов.

– Слушаю вас, товарищ.

– Тут в версте от станции деревенька есть – Слободка. Так у тамошних жителей железнодорожные кражи – что-то навроде промысла. Поезда, особенно тяжелые, на станцию тихим ходом идут, вот и приноровились крестьяне вагоны грабить. Если вагон открытый, с углем там или с дровами – сверху залазят, если закрытый – топором могут дырку в стенке прорубить. Мужики с вагонов товар скидывают, а бабы с ребятишками подбирают и домой волокут. Не мешало бы слободских проверить.

– Ну что ж, предложение дельное. Вы этим и займитесь. Товарищ Трофимец, выделите товарищу людей в помощь.

– Еще бы ордерок.

– Какой ордерок?

– Так обыска надо проводить, а без ордеров вроде не велят теперь.

– Да как же я тебе дам ордер, если я не знаю фамилий обыскиваемых?

– А я вам сейчас назову.

* * *

След от повозки нашли аккурат посредине между станциями, в четырех верстах от каждой. Судя по оставленным в весенней грязи отпечаткам, к дороге подъезжала одноконная крестьянская телега. Никаких особых примет след не имел. Кончался он в пяти верстах от железнодорожной линии – на гравии Большой Зарайской дороги. Искать дальше было бесполезно. От того места, где кончался след, до дома Тараканова по прямой было не более двух верст, поэтому субинспектор решил проведать семью. Наказав деповским рабочим, с которыми он занимался розыском, передать начальству, что скоро будет, Осип Григорьевич поспешил домой.

Когда он, грязный и промокший, ввалился в избу, обе его женщины завыли, как по покойнику. За ними заревел и сынишка. Пришлось всех успокаивать. Первой пришла в себя мать и тут же поспешила собирать на стол.

После огромной тарелки щей с куском говядины и сковородки жареной картошки на настоящем сливочном масле Осип Григорьевич полулег на диван, блаженствуя, закурил папироску.

– Папка, ты где был? – сын устроился рядом и прижался к нему всем телом.

– В Москве, сынок. – Тараканов рукой отогнал от ребенка табачный дым и затушил папиросу.

– Гостинец мне привез?

– Нет, сынок, не привез. В следующий раз приеду, обязательно привезу.

– А ты разве не навсегда приехал?

– Нет, нонче же надо на службу возвращаться. Да и тебе за гостинцем.

– Не ходи никуда, оставайся дома, мне гостинцы не нужны.

– Нельзя, сын, начальник заругает.

Личико у Ваньки скривилась в начинающемся плаче.

– Это что такое, а? Не вздумай плакать. Ты что, барышней у меня растешь? Тебе, может быть, куклу в гостинец привести? Не плачь, говорю. Я недолго на службе буду, скоро навсегда приеду.

– Сколько дней?

– Точно не знаю, мало.

– Шесть?

– Немного поболе. Дней пятнадцать.

– Уже тепло будет, когда приедешь?

– Наверное, тепло.

– Тогда пойдем на речку купаться?

– Пойдем, и искупаемся, и рыбы наловим. Снасти-то наши в порядке?

Через час он вышел на улицу. За ним следовало все семейство.

– А что, мать, подорожали небось извозчики?

– Почем мне знать, я пешком хожу.

– Не подорожали, как стоили два рубля до станции, так и стоят, – сказала жена.

– Тогда пойду на Московскую, найму «ваньку». Устал я что-то, да и спешить надо.

* * *

Розенблюма он нашел в конторе пассажирской станции. Начальник проводил очередное совещание.

– А, Тараканов, явился! Где шлялся?

– Домой заскочил, товарищ комиссар, с семьей повидаться.

– Ты сюда что, отдыхать приехал? Товарищи мне уже доложили о твоих «успехах». Только зря время потерял и людей от работы оторвал. «Лекок» хренов. А вот товарищ Харламов паек свой не зря получает. Пока ты матушкиными пирожками брюхо свое набивал, он и похищенное нашел, и преступника.

Ошеломленный субинспектор молчал.

– Телеграмма пришла из Ожерелья, вот, почитай. – Комиссар бросил Тараканову кусок телеграфной ленты.

«Деревне Слободка найдены баулы денег арестован василий харитонов мясоедов» – прочитал Осип Григорьевич.

– Через пять минут ростовский «скорый» прибывает, мы на нем в Ожерелье и отправимся, придется «скорому» сделать там непредвиденную остановку. Твое счастье, что успел.

* * *

Оказалось, что никаких денег найдено не было. Телеграфист, по своей телеграфской привычке не передал союзы, предлоги и прочие мелкие части речи. В оригинале текст телеграммы звучал так: «В деревне Слободка найдены баулы из-под денег. Арестован Василий Харитонов Мясоедов».

Розенблюм телеграфиста чуть не убил.

– Сволочь буржуйская! Ленту, сукин сын, экономил или ток электрический? Или лень тебе было пару лишних раз ключом ударить? Моли бога, что я в Москву не успел отрапортовать, а то бы не сносить тебе головы!

Оказалось, что Харламов, производя обыск у одного из известных ему железнодорожных воров, нашел три казенных брезентовых баула с трафаретными надписями: «Н.К.Фин. Р.С.Ф.С.Р.» и остатками сургучовых печатей.

Когда Розенблюм вошел в кабинет начальника станции, Мясоедов – тщедушный мужичонка в рваной поддевке – бухнулся на колени:

– Нашел я брезент, ваше превосходительство, нашел, Христом Богом клянусь! – завыл он.

– Какое я тебе «превосходительство», сукин ты сын! Все мозги свои пропил? Где нашел, когда?

– Виноват, виноват, господин товарищ комиссар. Виноват! Сегодня нашел, поутру, у железки.

– А чего ты там поутру делал? А?

Мясоедов опустил голову.

– Дык мы это… Дровишек пару поленьев с поезда скинул, а когда собирал, мешки энти и увидел.

– Значит, с вагонов воровал? Государственное имущество похитить хотел? Московских рабочих без дров хотел оставить?

Недоуменью Мясоедова не было предела:

– Дык нешто с полсажени поленьев Москва убудет? Туда небось таких саженей мильон кажный день подвозят. Сколько лет с вагонов кормимся, а Москва до сих пор не замерзла.

– Вот видите, товарищи, как он рассуждает! – обратился Розенблюм к присутствующим. – Типичный люмпен. Вчера вязанку дров украл, сегодня – людей убил и вагон с деньгами ограбил.

– Не убивал, не убивал, барин! – заорал Мясоедов.

– Трофимец! – позвал начальника милиции комиссар.

– Я!

– Везите его к себе. Даю вам ночь. Чтобы к завтрашнему утру этот люмпен указал, куда спрятал деньги, и назвал соучастников. Вопросы?

– Никак нет, товарищ Розенблюм! Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

– Тараканов!

– Я.

– А почему бы вам не пригласить меня к себе в гости? А то в здешних номерах наверняка клопов – тьма тьмущая.

* * *

Когда вернулись в Каширу – уже начинало темнеть. Розенблюм пошел на вокзал, отправить в Москву телеграмму о результатах розыска. Тараканов ждал его на улице минут двадцать. Потом комиссар через сторожа сообщил, что остается ночевать на станции.

– Начальник его соблазнил, – сообщил сторож. – Сейчас сидят, коньяк пьют, а кухарка им ужин стряпает. Велел вам завтра в восемь утра быть.

Прежде чем ехать домой, субинспектор решил прогуляться вдоль линии.

«Между станциями восемь верст. При хорошем ходе поезд преодолеет их минут за десять. Из-за подъема он ехал полчаса. Бандитам надо было успеть заскочить, отворить дверь, расправиться с сопровождающими, найти деньги, выкинуть их из поезда и спрыгнуть самим. Получается, что сесть на поезд им нужно было как можно ближе к Кашире, чтобы времени на само ограбление осталось как можно больше. Да и запрыгнуть в только что отправившийся поезд проще. Багажный вагон – первый от тендера паровоза, и его площадку оттуда не видать. По инструкции машинист, начав движение, должен несколько раз обернуться и посмотреть на станцию – убедиться, все ли в порядке и нет ли сигналов к остановке. Если бандиты это знали, то первые саженей сто они на поезд садиться бы не стали. А на открытой местности стоять им было несподручно – бригада могла их увидеть. Выходит, что они где-то спрятались, а когда поезд проехал мимо – заскочили на площадку. Где?»

Тараканов перешагнул через пути и оказался на крутом склоне железнодорожной насыпи. Внизу, саженях в двадцати пяти, располагались маленькие домики станционных служащих. Подсвечивая купленным во Львове электрическим фонариком, субинспектор двинулся вдоль насыпи в сторону Ожерелья. Пройдя с полверсты, он увидел то, что искал – вдавленные в мокрую землю пустые рогожные кули. «Здесь, здесь они прятались! Три-четыре человека». В ожидании поезда налетчики курили – Тараканов обнаружил шесть гильз от папирос «Асти» фабрики «Дукат» – удовольствия по нынешним временам недешевого.

Субинспектор принялся было собирать окурки, потом вздохнул и пошел на станцию – за понятыми.

* * *

В 8 утра следующего дня Тараканов стоял перед начальником свежий и бодрый как огурчик – ночь, проведенная дома, стоила недели отдыха. Зато Розенблюм выглядел так, как будто всю ночь разгружал вагоны. И несло от него, как из винной бочки. Начальник хотел спустить свою похмельную злость на субинспектора, но в это время в кабинет зашел Трофимец.

– Ну что, раскололи?

– Не признается, товарищ комиссар, как мы ни бились. Стоит на своем – нашел, и все!

– Значит, плохо бились! Работать не умеете!

– А я думаю, не он это, товарищ Розенблюм, – подал голос Тараканов.

– Что? Как это не он?

– Ну сами посудите: во-первых, баулы он никуда не прятал. Харламов мне вчера сказал, что они у него во дворе на веревках висели, сушились. А стал бы бандит, укравший девять миллионов, так себя подставлять? Зачем вообще человеку, у которого есть пара миллионов, подбирать баулы? Во-вторых, судя по всему, ограбление было задумано и спланировано умным человеком. А стал бы умный человек иметь дело с этим Мясоедовым, который всю свою жизнь ворует с железки и про которого и полиции было известно, и милиции? Ведь Харламов пошел к нему чуть ли не к первому. Зачем организатору гранда так рисковать? И зачем оставлять такого соучастника в живых? Он не пожалел того, кто ему вагон отпер, а уж этого бедолагу и подавно бы в расход пустил. И вообще, на кой он им сдался? Похищенное увезли на лошади, следовательно, у преступников был соучастник из местных, но у Мясоедова лошади нет.

– Не он, говоришь. Хорошо, тогда кто?

– Пока не знаю.

– Ты не знаешь, Трофимец не знает. Зато я знаю. Рассуждения твои, Тараканов, гроша ломаного не стоят. Нет у тебя партийной подготовки. Ты плохо знаешь крестьянство. Плохо ты изучил характер мелкого собственника. Мужик куска гнилой веревки не выкинет. А тут – несколько аршин прекрасного брезента! У него рука не поднялась его выбросить. Привезли бандиты деньги в его дом, переложили в другую упаковку, может быть, даже приказали ему баулы сжечь, а он пожалел. И то, что он полиции личность известная, тоже во внимание принимать нельзя. Бандиты считают, что полиции он известен, а милиции – нет. И правильно, в общем-то считают. Если бы советская власть не доверила бы Харламову служить в милиции, знали бы мы про Слободку? Вот ты тоже из бывших полицейских, знал ты про Мясоедова?

– Нет.

– Вот! А откуда об этом мог знать товарищ Трофимец? Знал ты про Мясоедова, Трофимец?

– Я только три месяца как по милиции служу, а до этого слесарил у Сан-Галли[4].

– Вот и я про то. Откуда питерскому пролетарию знать про здешнего Мясоедова? На это-то бандиты и надеялись. Ну а то, что у него лошади нет – значит, был еще один местный, с лошадью, может быть, из той же Слободки. И какой из всего мною сказанного мы можем сделать вывод? А вывод очень простой. Собираемся и дуем в Москву. Здесь нам пока делать нечего. Мясоедова берем с собой и показываем нашим московским специалистам. Они его быстро разговорят! Трофимец продолжает заниматься розыском на месте. Вопросы?

Арестованного пришлось, в нарушение всех инструкций, везти в багажном вагоне – лицо Мясоедова представляло собой один сплошной кровоточащий синяк. Пристроившись на жестком стуле напротив задержанного, Тараканов отвернулся к окну и стал смотреть на купола церквей убегавшего от него родного города.

Глава 4

Метод личного сыска

Вечером 28 мая Тараканова вызвал к себе Маршалк.

– Вы знаете, что Мясоедов признался?

– В чем, в покушении на Ленина?

– Осип Григорьевич! – прошипел Маршалк. – Вы когда-нибудь договоритесь, поставят вас к стенке. В соучастии в ограблении поезда он признался.

– Я не удивлен. И где деньги рассказал, и подельников назвал?

– Подельников он якобы не знает, говорит, что познакомился с ними случайно, а деньги они будто бы с собой увезли. В общем, от его признания господам комиссарам ни холодно ни жарко – с них не признания какого-то босяка требуют, с них требуют девять миллионов найти. А они не могут. Может быть, мы постараемся, а, Осип Григорьевич?

– Так Розенблюм это дело Устюжину поручил.

– Розенблюм! Слава богу, пока я здесь начальник. – Маршалк помолчал. – Товарищ комиссар считает, что за полгода он и его пролетарии стали доками в сыскном деле и раскрыть любое преступление – им раз плюнуть. И значит, старые специалисты новой власти не особенно-то нужны. Понимаете, чем нам это грозит?

– Демобилизацией.

– Вы думаете, они нас с вами отпустят? Они нас не трогают только до той поры, пока без нас обойтись не могут. А как только им покажется, что потребность в нас отпала, они нам все припомнят. Мне – полицмейстерство и «Владимира» за восстановление порядка в Пскове в 1906 году, вам – что-нибудь другое. Ведь наверняка есть что припомнить?

– Я, Карл Петрович, всегда воров и убийц ловил, и их партийная принадлежность меня никогда не интересовала.

– Вас не интересовала, а новую власть заинтересует. И потому я вас и призываю воров и убийц ловить. Без оглядки на их партийную принадлежность. Много у вас сейчас дел в производстве?

– До черта и больше. Вчера вот весь день в Гавриковом переулке пробыл.

«В воскресенье, 26 мая 1918 года, примерно с 2 часов дня и до самого вечера во всей Москве слышались взрывы оглушительной силы. По всему городу тянулся густой темный дым. Горела товарная станция Казанской железной дороги в Гавриковом переулке. Пожар возник в результате поджога: на станции было большое количество вагонов с продовольствием и мануфактурными грузами. Охрана этот товар расхищала. Вагоны подожгли, узнав о предстоящей ревизии. Несколько десятков человек погибло и было ранено. Сгорело свыше пятисот вагонов, из них – 22 со снарядами. Кроме того, сгорели платформы и несколько домов. По предварительным подсчетам, убытков причинено на 300 миллионов рублей».

Из дневника обывателя.

– Слава богу, это дело сегодня ЧК себе забрало. Я постараюсь вас разгрузить. Займитесь вплотную ожерельевским ограблением. И мое поручение не афишируйте. О ходе розыска будете докладывать лично мне, а на общем совещании – помалкивайте. А теперь расскажите, как собираетесь искать?

* * *

Надо отдать Розенблюму должное – он пытался установить источник, из которого налетчики узнали о перевозке столь ценного груза, для чего направлял агентов в Наркомфин. Но ничего интересного в финансовом ведомстве найти не удалось – решение о выделении Тамбову девяти миллионов было принято накануне ограбления, причем принималось коллегией Комиссариата по требованию ВЦИК. Подозревать в налете всю финансовую верхушку республики не приходилось, поэтому в этом направлении копать перестали.

Тараканов решил искать не сверху вниз, а снизу вверх – выяснить, кто из трех убитых подводчик. Для этого требовалось изучить личности кондуктора, милиционера и чиновника. Этим-то Тараканов и занимался несколько следующих дней.

* * *

Заниматься, правда, приходилось урывками – несмотря на обещание, Маршалк от других дел его не освободил. Поэтому в распорядительный отдел Московской милиции Тараканов попал только 30-го. Там он узнал, что убитый младший милиционер – Дмитрий Терентьев, ратник ополчения второго разряда, мобилизован из Вологодской губернии зимой семнадцатого. Службу проходил в Москве, в запасном батальоне. После Октябрьского переворота Советом рабочих и солдатских депутатов был направлен в московскую милицию. Служил во втором Пятницком участке.

К Булгакову Тараканов не пошел, послал Фокина. Герасим Ильич выяснил, что пятницких милиционеров частенько привлекают к сопровождению денежных грузов – вокзал-то на их участке. Вот и 23-го часов эдак в шесть вечера телефонировали из Моссовета и велели послать к восьми сотрудника к тамбовскому поезду. Булгаков Терентьева и послал. Тот еще ехать не хотел, больным сказывался. Но Булгаков велел не рассусоливать, а отправляться. Характеризовал своего подчиненного бывший стрелочник в целом положительно, взысканий тот не имел, впрочем, как и поощрений.

* * *

В Управлении Рязано-Уральской железной дороги, куда Осип Григорьевич пришел в последний день весны, охарактеризовать багажного кондуктора Илью Алексеева Бочарова затруднились – в связи с непродолжительным сроком службы. На место он поступил только месяц назад. Командировка у него была плановая. Об особо ценном грузе руководству дороги сообщили в день отправки, а Бочаров о нем узнал, только когда вагон принимал. Вообще-то отправка денег в простом багажном вагоне в последнее время не редкость, почтовых-то не хватает. Но таких значительных сумм никогда не перевозили.

Тараканов полистал тощее личное дело кондуктора. Оказалось, что московский мещанин Бочаров – питомец воспитательного дома, следовательно, круглый сирота.

– Мы его и похоронили за свой счет, – сказал помощник делопроизводителя.

– А его личные вещи где хранятся?

– Вещей-то никаких и не было. Шинель казенная, две пары белья, штиблеты, пиджак, штаны в полоску, пара сорочек – вот и все. Здесь все лежит.

– Ну а бумаги какие-нибудь, письма там, карточки?

– Паспорт мы в отдел записи браков и рождений сдали. Письма были, целая пачка. И карточка была. Но я их отдал.

– Кому?

– Барышня приходила. Та, чья карточка. Сказала, что это были ее письма. Еще у него деньги были, немного, что-то около трехсот рублей. Да и от дороги ему кое-что причиталось. Но денег я барышне не отдал – не жена она Бочарову.

– А что за барышня, как зовут, где живет, не знаете?

– Она не говорила, а я и не спрашивал. Сверил физиономию с карточкой, да и отдал. Портрет и письма ценным имуществом не являются.

Тараканов осмотрел вещи покойного и пошел осматривать его жилище.

Жил Бочаров на казенной квартире, занимал комнату вместе с неким Денисом Стрельцовым – младшим пассажирским кондуктором. Дениса субинспектор застал дома – тот отсыпался после двухдневной поездки и поэтому визиту милиционера не обрадовался.

– Ильюху мне жаль, мужик был справный. А я даже на похороны не смог прийти – в поездке был.

– А были ли у него друзья, не знаете?

– Не знаю. Если честно, мы с ним знакомы-то были мало. Он здесь всего с месяц как появился. А работа-то у нас, сами знаете, какая – то я в поездке, то он. Почитай, и не видались. И выпить вместе только один раз успели. Двадцатого, когда жалованье получили. Вспомнил! Барышня у него была, зазноба.

– Кто такая?

– Видать-то я ее ни разу не видал, Ильюха рассказывал. Нам двадцатого, как это обычно бывает, не хватило. Он мне и предложил съездить на Солянку, там, мол, найдем водочки. Я поначалу отказывался – видное ли это дело с Зацепа на Солянку за вином тащиться, чай, и здесь найти можно. А он говорит – здесь «катю» за разведенный спирт отдавать, а там – настоящей казенки бесплатно получим. У меня там, говорит, тестюшка будущий торговлю держит, он нас угостить не откажется. Поехали. Пока добрались, хмель почти сошел, трамваи, сами знаете, как нонче ходют. Зашли там в кухмистерскую, Ильюха велел мне подождать, а сам за буфет нырк. Вернулся быстро, полу пинджака отвернул, а там – бутылка. Ну мы ее, родимую, в парке у Воспитательного дома из горлышка и уговорили. Пока домой шли, Ильюха мне про любовь свою и рассказал. Девку он эту давно заприметил и даже сватался, да батюшка ейный отказал – мол, не отдаст дочку за гольтепу. Но в последнее время вроде подобрел. А что, место у Ильюхи хорошее было, хлебное. Имя у барышни его красивое – Аксинья.

– А где на Солянке кухмистерская, в каком нумере?

– Нумер не припомню, как от площади идя, вы на Солянку повернете, так третий справа дом будет.

Зайдя в кухмистерскую, Тараканов заказал тарелку супа, кусок хлеба и чай. Заплатив за этот более чем скромный обед 13 рублей, субинспектор принялся хлебать довольно вкусную похлебку. Вместо ожидаемой чайной пары ему принесли только один стакан. Подавала барышня. Поставив перед посетителем чай, она стала протирать соседний столик. Осип Григорьевич ею залюбовался. Это была высокая брюнетка с пухлыми губками и бездонными карими глазами.

– А вас, барышня, часом, не Аксинья зовут?

Девушка испуганно посмотрела на Тараканова:

– А вам какая надобность в моем имени?

– Побеседовать с вами хочу по одному делу. Насчет Ильи Бочарова.

Подавальщица буквально сжалась в комок и быстро пошла по направлению к буфету.

– Куда же вы, красавица? – Тараканов поднялся вслед. Но к нему уже спешил широкоплечий паренек лет двадцати в белоснежном фартуке поверх косоворотки.

– Вам чего, гражданин, надо? Вы кушать сюда пришли или к дамам приставать? Если кушать – так ешьте, а коль поели, так милости просим, тут не вокзальный зал ожидания.

– С каких это пор в столовых время посещения ограничено?

– С прошлогодних.

– Колька, цыц! – К ним подошел крепкий пятидесятилетний бородач в летнем сером сюртуке, из нагрудного кармана которого виднелась массивная золотая часовая цепочка. – Для нас, гражданин, каждый посетитель – гость дорогой, но и вы себя должны вести прилично и не цепляться к услужающим, тем более, коли оне барышня.

– Я не цепляюсь. Вы хозяин будете?

– Угадали, хозяин пока еще. Лабухин Афанасий Дмитриевич, с кем честь имею?

– Тараканов Осип Григорьевич, субинспектор уголовно-сыскной милиции. Расследую дело об убийстве Ильи Бочарова. Вам это имя знакомо?

– Знакомо. Девки моей хахаль. Сватался к ней. Но я ему отказал.

– Почему?

– А потому что кажный родитель дитю своему только добра желает. А если бы Ксюшку за эту голь перекатную отдал бы, то несладкая была бы у ней жисть. Впрочем, она сейчас у всех несладкая. Так Илья еще при старой власти сватался. Он тогда на какой-то мануфактуре трудился за двадцать рублей в месяц. А Ксюша как барыня у меня жила, руки свои черной работой не марала, на то другие люди были. Это сейчас я всех повыгонял.

– Почему?

– А больно много просить стали. Жалованье им плати, да еще и корми. Теперь вот с дочкой и сыновьями управляюсь. Ребят-то у меня четверо. Младшие всегда при мне были, а старшие нонешней весной, слава Богу и советской власти, с войны пришли, живы-здоровы.

– А с Бочаровым в последнее время не общались?

– Поначалу-то нет, и Ксюхе запретил. Так и сказал – узнаю, что с Ильюшкой водишься – на улицу выкину. Она девка-то у меня послушная, по-старому воспитанная, отцу перечить не смеет. Но в последнее время Ильюха поднялся, в кондухторы вышел, жалованье хорошее получал, паек. Да еще и на слепых пассажирах[5] зарабатывал. Он поднялся, а я опустился. Сравнялись мы с ним, ну а ровне чего не дружить? Глядишь, через месяц-другой и отдал бы за него Аксинью.

– С ней можно поговорить?

– Зачем девке рану-то бередить будете? Она так кажную ночь волчицей воет. Никак забыть его не может.

Подумал, подумал Тараканов и решил девичью рану не бередить. При родителе.

* * *

На следующий день, с утра, субинспектор отправился в Наркомат финансов. Там многого про бывшего коллежского асессора Владимира Ивановича Тимофеева тоже рассказать не смогли.

– Видите ли… – замялся его начальник, – Наркомат перевели в Москву всего пару месяцев назад, питерские чиновники сюда переезжать отказались и вообще службу, как это сейчас принято говорить, саботировали, вот и собрали в новое ведомство с бору по сосенке. Я, например, раньше по акцизу служил, а Владимир Иванович – в губернском казначействе. В общем, служащие друг с другом ранее знакомы не были. А служба наша к близким отношениям не располагает – у каждого свой стол, свое делопроизводство, свои документы. Я знаю о нем совсем немного – по нашему ведомству он служил более двадцати лет. Из дворян Смоленской губернии. Чиновник исполнительный, аккуратный. В командировки ездил часто.

Оказалось, что о поездке в Тамбов Тимофееву сообщили только накануне – выплата была неплановой, Тамбовскому совету удалось выбить кредит в девять миллионов для выплаты фабричным рабочим, которые от безденежья уже собирались бастовать. Нежелания ехать Тимофеев не высказывал, хотя из предыдущей командировки вернулся буквально накануне.

– Скажите, а какие-нибудь личные вещи у него на службе остались? Бумаги, документы? Где его стол?

– На его место товарищ Беляев назначен. – Начальник показал на интеллигентного вида мужчину лет сорока пяти с бородкой клинышком, который что-то усердно записывал в огромную канцелярскую книгу: – Он сейчас его стол занимает. Мы оттуда все личные вещи Владимира Ивановича вот в эту коробку убрали. Все никак не соберемся вдове передать, право слово, стыдно.

– Разрешите, я посмотрю?

В коробке лежал дорогой, даже на вид, письменный прибор с дарственной надписью, черепаховая расческа и записная книжка. Тараканов ее полистал. Из книжки выпал лист бумаги, на которой красивым почерком старого канцеляриста была сделана карандашная запись: «Ожер. Остановиться Литейный, 60, «Интернационал». Главпочтамт до востребования Абакумову готов полностью и номер комнаты».

Узнав домашний адрес Тимофеева и получив разрешение забрать на время записную книжку, Тараканов попрощался, попросив начальника при поступлении новых сведений ему протелефонировать.

* * *

Он уж было хотел нанять извозчика, и только запрошенные «ванькой» 50 рублей пыл субинспектора охладили. Тараканов взял штурмом трамвайный вагон и всю дорогу мысленно подгонял вагоновожатого. Дверь к начальнику отворил без стука. Но Маршалка в кабинете не оказалось. На его месте важно восседал Розенблюм.

– Тараканов, тебя в гимназии стучаться не учили, что ли?

– А где Карл Петрович? – удивленно спросил субинспектор.

– Кончился твой Карл Петрович. Получил разрешение на выезд в свою Курляндию и тут же смылся. Но ничего, мы и без него справимся. Кстати, а ты какого черта занимаешься ожерельевским разбоем? Своих дел не хватает?

– Товарищ комиссар, так вы меня вроде от этого дознания не отстраняли. Я считал своим долгом…

– Не отстранял? Ты что, непонятливый? Если я тебе после возвращения из Каширы заданий по этому гранду не давал, значит – отстранил. Долгом он своим считал! Этим делом занимается специально созданная группа, в которую ты не входишь. И нечего у людей под ногами крутиться, понял? Мы как-нибудь без вас, бывших, разберемся.

– Понял.

– А раз понял, то ступай, работай.

– Слушаюсь, – сказал Тараканов и вышел из кабинета.

О результатах своих поисков он начальству докладывать не стал.

Глава 5

Бывшие

Прошло несколько дней. 9 июня на утреннем совещании Розенблюм обратился к Швабо:

– Казимир Станиславович, собирайся, в Питер поедешь.

– Зачем?

– Затем. Раз говорю, значит надо. Вчера приказ пришел – послать в бывшую столицу сотрудника. Тамошние наши коллеги восстановили, как смогли, картотеку Центрального регистрационного Бюро царского Департамента полиции. Надо их работу обревизировать, принять все по описи, проследить погрузку в вагон и сопроводить до новой столицы. Езжай, это дело как раз для тебя.

– Товарищ комиссар, а нельзя ли послать кого-нибудь другого? У меня жена серьезно больна, я не могу ее сейчас одну дома оставить.

– Разрешите мне съездить, товарищ комиссар? – подал голос Тараканов.

Розенблюм хотел было заупрямиться, но потом передумал:

– Черт с тобой, Тараканов, раз захотел, езжай. Только учти, они там уже конину есть начали. Что, не передумал? Ну тогда иди, оформляй командировку.

В коридоре Швабо крепко пожал ему руку:

– Спасибо, Осип Григорьевич, выручил. Я и вправду никак не могу, у супруги – воспаление легких, того гляди помрет.

* * *

Петрограда Тараканов не узнавал. Город из помпезной и нарядной столицы империи превратился в уездное захолустье. Впечатление было такое, что улицы не убирали с зимы. Большинство магазинов было закрыто, от роскоши их витринных выставок не осталось и следа, кое-где и самих витрин не было – их пустые глазницы были заколочены досками и фанерой. Краска на дворцах Невского сразу как-то потускнела и облупилась, довоенная, неспешно прогуливающаяся публика превратилась в серую, куда-то спешащую массу. Извозчиков стало меньше раз в десять, трамваи почти не ходили. Зато в городе появилось множество автомобилей, которые бешено мчались по улицам, везя куда-то людей в серых солдатских шинелях и черных матросских бушлатах.

Постояв на Знаменской площади, Тараканов двинул на Фонтанку, где в доме номер 16 размещались новые судебные установления и Управление розыскной милиции.

* * *

Начальник петроградского сыска Аркадий Аркадьевич Кирпичников принял его весьма любезно.

– Вот-с, полюбуйтесь. – Кирпичников показал на штабель аккуратно сложенных картонных папок: – Здесь все, что удалось спасти. Регистрационные карточки на без малого пятьдесят тысяч человек. А было в десять раз больше! Да и состояние тех, что сохранились, оставляет желать лучшего. Фотографий вообще почти не осталось, да и алфавит практически уничтожен.

– Ничего, восстановим все со временем. Те ребята, которые для утраченных фотографий позировали, без дела сидеть не любят. Когда-никогда снова попадутся, будут сфотографированы, дактилоскопированы, и их «формуляры» снова займут свое достойное место в картотеке. Как же вы решились такое сокровище в Москву передать?

– А куда было деваться? У меня приказ. А себе я копии сделал.

Окончив осмотр остатков картотеки, гость и хозяин уселись в кабинете последнего и стали пить чай из морковки.

Тараканов нерешительно начал:

– Товарищ Кирпичников…

– Зовите меня Аркадий Аркадьевич.

– Спасибо. Аркадий Аркадьевич, я сюда не только из-за картотеки приехал. Концы одного нашего дела к вам ведут. Мне бы ваша помощь не помешала.

– Ну разумеется! А что за дело?

Тараканов рассказал об ограблении багажного вагона и о листке из записной книжки.

– Можно взглянуть? – попросил Кирпичников.

Пока начальник питерского сыска рассматривал карандашную запись, Тараканов продолжал излагать свои умозаключения:

– Скорее всего, это пустой номер. Если это способ связи Тимофеева с бандитами, то на мою телеграмму никто не ответит и на встречу не придет – члены шайки прекрасно осведомлены о его смерти. Скорее всего, он уже пользовался всей этой конспирацией, а бумажку просто забыл выбросить. Но проверить все равно надо.

– Проверить… Хорошо, если никто не придет, а если кто-то клюнет? Будут ждать одного человека, а увидят другого? Не дай бог, сразу палить начнут!

– Вот поэтому я и прошу вашей помощи.

– Вы думаете, в такой ситуации вам кто-то сможет помочь? Бросят бомбу под ноги – и поминай как звали.

– Может, так, а может, нет. Волков бояться – сыском не заниматься.

– В принципе, шансы на то, что вы останетесь целы, все-таки есть. Организатору встречи зачем-то понадобилось, чтобы гость остановился в определенном месте. Видимо, для обратной связи. Поэтому они или явятся прямо в «Националь», или пришлют вам ответное письмо с указанием места рандеву. В любом случае мы успеем подготовиться.

Тараканов задумался.

– А может быть, организатор таким образом хочет меня проверить? Он же просит остановиться в конкретном отеле. А вдруг там служит его сообщник? Я пошлю телеграмму с указанием номера занимаемой комнаты, получатель телеграммы сообщит об этом служащему меблирашек, и тот станет за мной следить? И если обнаружит, что меня прикрывают чины милиции, то сообщит об этом организатору и встреча не состоится? Нет, нам надо быть предельно осторожными. Наблюдать за мной должны издали, иначе весь смысл операции пропадает.

Кирпичников поднялся:

– Да-с. Задаете вы мне задачку. Почему на такое сложное дело Маршалк прислал вас одного?

– Карл Петрович больше в милиции не служит, недавно было удовлетворено его прошение об отставке. А новый начальник о моих изысканиях ничего не знает.

– То есть как?

– Не доложил я ему.

– Ну и дисциплинка у вас там, в Москве! Впрочем, у меня ненамного лучше. Я сейчас приглашу субинспектора Кренева, это один из моих лучших сотрудников, бывший чиновник для поручений. Втроем подумаем.

Совещались более двух часов. Вроде обо всем договорились, все продумали.

– Ну-с, до завтра! Завтра день будет сложный, поэтому сегодня отдыхайте, наслаждайтесь красотой бывшей столицы. – Здесь Кирпичников поморщился, как от зубной боли. – Вернее тем, что от нее осталось. Да, вот талоны в нашу столовую. Если станете питаться по вольным ценам, командировочных вам и на день не хватит.

Тараканов съел в трибунальской столовке невкусный ужин и отправился на Литейный, 60. Меблированные комнаты «Интернационал» (бывшие – «Националь») находились на четвертом этаже огромного пятиэтажного дома, субинспектор, пока поднялся, запыхался. «Старею», – с сожалением подумал он. Получив номер, он сразу же завалился спать. Ему было не до красот бывшей столицы.

* * *

Он как убитый спал всю ночь и проспал бы до полудня, если бы его не разбудил с вечера предупрежденный коридорный. Тараканов поставил свой чемодан на подоконник и пошел на почту. Отправив телеграмму, он попросил в номер самовар, снял с подоконника чемодан и лег на кровать со свежим номером «Известий». Вместо самовара ему принесли только стакан чаю.

Вечером ему доставили запечатанный конверт без каких-либо надписей. Субинспектор разорвал конверт и прочитал:

«В восемь в Летнем саду. Сядьте на любую скамью у памятника Крылову, рядом положите сегодняшний номер «Социал-демократа», заголовком вперед, на газету – свой головной убор. Руки скрестите на груди».

Текст был набран на пишущей машинке.

– Кто записку принес? – спросил Тараканов у коридорного.

– Пацан какой-то. Еще, стервец, отдавать не хотел, пришлось ему рублевку дать.

– Вот вам «зеленая» за труды.

– Мерси! Чайку не желаете?

Тараканов посмотрел на часы. Они показывали половину восьмого.

– Нет, спасибо. Мне бы сегодняшний номер «Социал-демократа» раздобыть.

– Так этого добра у нас навалом, сей момент принесу.

Получив газету, субинспектор опять поставил чемодан на подоконник и поспешил на улицу.

* * *

Чудные аллеи с выхоленными клумбами цветников, газоны и золотые песчаные дорожки сада были загажены, заплеваны, засыпаны семечками и папиросными окурками. Фигуры мраморных статуй украшали афиши с воззваниями, многие из скульптур были опрокинуты и повреждены. Создавалось такое впечатление, что в саду шли бои.

Парк кишел людьми в военной форме, лузгающими зерна подсолнуха и прогуливающимися под ручку с бедно одетыми, но самодовольно выглядевшими девушками. Интеллигентной публики видно не было.

Тараканов после поступления на службу в милицию стал одеваться по-пролетарски, поэтому своей косовороткой и потрепанным пиджаком от других посетителей сада не отличался.

Он нашел свободное место на скамье, положил рядом с собой газету, на нее водрузил кепку, скрестил на груди руки и стал ждать.

– Что, Осип Григорьевич, нужда заела? – послышался за спиной до боли знакомый голос.

* * *

Кунцевич постарел и осунулся – не новый, но еще неплохо смотревшийся чесучовый костюм висел на нем мешком, кончики усов обвисли. Но блеск в глазах сохранился.

– Пойдемте к реке, Осип Григорьевич, а то в обществе этих эмансипированных кухарок и их кавалеров я чувствую себя неуютно.

Облокотившись на гранитный парапет набережной, бывший чиновник Департамента полиции смотрел на Петропавловскую крепость.

– Вот, слава богу, и дожили мы до лета. Ну-с, – Кунцевич обернулся, – что хотите продать?

Тараканов ничего не понимал, но виду не подал:

– Ничего, Мечислав Николаевич. Я здесь по службе.

– Вот оно как! – Казалось, бывший начальник нимало не смутился. – Поступили к большевикам?

– Обстоятельства…

– Понимаю-с. Я сам в прошлом году просился в милицию. Не взяли старика, а то бы, глядишь, вместе бы всякую контру ловили. У Карла Петровича изволите служить?

– Да, в розыскной милиции, но не у Маршалка, Карл Петрович уволился.

– Уволился? Не слышал. А почему милиция? Такими, как я, вроде ЧК занимается?

Тараканов внимательно посмотрел на бывшего начальника. Тот отвел взгляд.

– А ведь у меня дома вам бывать не приходилось?

– Нет.

– Тогда милости прошу в гости.

Тараканов снял кепку и протер вспотевший лоб платком.

Их встретила горничная в белом переднике. Она приняла у хозяина трость и канотье и вопросительно взглянула на Тараканова. Тот замешкался, а потом передал барышне свою мятую кепку.

В прихожую вышла красивая дама лет тридцати пяти.

– Танечка, позволь представить тебе моего бывшего коллегу – Осипа Григорьевича Тараканова. Встретились сейчас совершенно случайно и вот пришли поболтать о былом. Моя супруга – Татьяна Федоровна, – обращаясь уже к Тараканову, представил даму Кунцевич.

– Очень приятно, мадам.

– Милости просим, я всегда рада гостям, тем более, если они старые друзья Мечислава Николаевича, – приятным голосом проговорила мадам Кунцевич, протягивая Тараканову руку для поцелуя. – Я прикажу Дуне собирать на стол.

– Благодарю вас, я не голоден.

– Никакие возражения не принимаются. Сейчас в кабинете проглотим по аперитивчику и отобедаем! – Кунцевич взял Тараканова под локоть и повел к одной из выходивших в прихожую дверей.

От прекрасного эриванского коньяка на душе сразу стало легко.

– Как у вас хорошо, Мечислав Николаевич, будто ни войны нет, ни революций. Как вам это удается?

– Это – роскошь показная. Вся обстановка безнадежно заложена, мы с вами допиваем последнюю бутылку из моих довоенных запасов. – Бывший начальник поставил бокал на стол. Улыбка с его лица исчезла. – Как вы узнали о моих сегодняшних занятиях?

– О ваших делах мне ничего не известно. А вышел я на вас благодаря вот этой записке. – Тараканов протянул листок из записной книжки.

Кунцевич внимательно его прочитал.

– Как у вас эта бумажка оказалась?

Осип Григорьевич рассказал про разбойное нападение.

Хозяин квартиры откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

– Уж не думаете ли вы, милостивый государь, что ваш покорный слуга на старости лет переквалифицировался в налетчики?

– Нет, конечно, Мечислав Николаевич, не думаю. Но мне бы хотелось знать, каким боком вы прикосновенны к этой записке.

Кунцевич наполнил опорожненные бокалы, подал один из них Тараканову, сделал глоток из своего.

– Видите ли, Осип Григорьевич, сейчас я служу бухгалтером в одной конторе, я по первой профессии – бухгалтер. Получаю шестьсот рублей в месяц, да чувствую, что и контора моя скоро накроется. Поэтому вынужден подрабатывать. Вам, вероятно, известно о Декрете от 15-го сего января?

– Этих декретов столько, что запомнить просто невозможно. О чем он?

– О казенной монополии на торговлю золотом и другими драгоценными металлами.

– Что-то слышал.

– По этому Декрету все ювелирные изделия, вес которых превышает шестнадцать золотников, должны быть сданы государству по цене тридцать два рубля за золотник. У нас сейчас тридцать два рубля три фунта конины стоят! Между тем за неисполнение этого декрета советская власть грозит страшными карами. У меня есть один знакомый, который имеет много наличных и хочет поменять их на что-то более существенное. А я подыскиваю ему людей, у которых, наоборот, есть драгоценности, но нет наличных денег, и получаю за это определенный процент.

Тараканов поставил бокал на стол.

– Спекулируете, значит?

– Да. Раньше это называлось коммерцией. А сейчас – это тяжкое преступление. Вот поэтому такая конспирация. Дело-то приходится иметь в основном с незнакомыми. У нас все строится по принципу пирамиды: мы купили золото у одного, тот рассказал другому, этот – третьему.

– А вам не страшно этим заниматься? Вдруг нарветесь на чекистов?

– Страшно, но мне еще хочется пожить. А на шестьсот рублей в месяц и паек по третьей категории мы втроем не вытянем. За долгие годы беспорочной службы я смог накопить только пять тысяч, они давно кончились, поэтому я и вынужден рисковать.

– Мне кажется, что при существующей системе конспирации разоблачить вас довольно просто.

– Поверьте, коллега, вам это только кажется, – сказал бывший начальник обиженным тоном.

– Почему же? Будь я верен милицейскому долгу, мы бы сейчас не коньяк пили, а протокол обыска составляли.

– Будь вы верны милицейскому долгу, вы бы меня сегодня не увидели. Я следил за вами от самых меблирашек и подошел только тогда, когда убедился, что вы один.

– А если бы мы посадили агентов на Главпочтамте? Они бы проследили получателя телеграммы и накрыли бы вас еще до нашей встречи.

– Если бы вы посадили на почтамт всю московскую милицию, у вас все равно бы ничего не получилось. Ваша телеграмма до сих пор лежит не востребованной. Вспомните наше ялтинское приключение. Один из служащих почтамта, увидев, что на имя Абакумова поступила телеграмма – мне телефонирует. Причем это не тот чиновник, который выдает телеграммы, и даже не телеграфист. Эх, так и быть, вам я откроюсь – это сторож. Два раза в день он делает уборку. Телеграммы раскладывают в алфавитном порядке в особый ящик, поэтому телеграмма на имя Абакумова почти на сто процентов всегда будет лежать сверху. Сторож смотрит ящик, и если видит нужную телеграмму, то телефонирует мне с общественного телефона, когда уходит обедать. А в номерах у меня – прикормленный коридорный, который следит за вашей реакцией. Если бы вы, получив записку, снеслись с кем-нибудь, я бы про вас просто забыл. Я специально оставил только полчаса от момента получения записки до времени встречи – сбегать вы никуда не успевали, могли только телефонировать, что сразу же бы стало известно коридорному. В половине восьмого я пришел на Литейный, сел в кафе напротив и стал ждать появление человека, словесный портрет которого мне уже был известен. Дождался вас, получил от вышедшего следом коридорного сигнал, что все в порядке, проводил до Летнего сада, еще раз убедился, что за нами никто не следит, подошел. Все!

– Ловко! Мечислав Николаевич, посмотрите на эту карточку. Этот человек вам знаком? – Тараканов показал фотографию Тимофеева, взятую у его вдовы.

Кунцевич внимательно ее разглядел.

– Да, я имел с ним дело. Это москвич. Он продал нам превосходное ожерелье с брильянтами. Я тогда хорошо заработал.

– Когда это было?

– Седьмого, или по-новому – двадцатого сего мая.

– Вы точно это помните?

– Абсолютно. Двадцать второго был Николин день, и благодаря деньгам этого господина я смог организовать прекрасный праздничный обед, ну и помянуть покойного папеньку. Даже телятинки себе позволил.

Уже в дверях, прощаясь, Тараканов сказал:

– Пересмотрите свою систему конспирации, Мечислав Николаевич. Она плохо работает. А лучше вообще больше этим не занимайтесь. Мне будет очень жаль, если вы когда-нибудь окажетесь в доме два по вашей улице[6]. Потерпите, я уверен, что жизнь скоро наладится. К осени, ну максимум – к следующему году, нынешняя власть кончится.

– А я, знаете ли, уверен в обратном. Поверьте старику, большевики всерьез и надолго.

– Как может долго продержаться власть, которая за полгода разрушила страну?

– Все дело в том, что эта власть народу по сердцу. Кухарки и мастеровые от нее в восторге. Им же теперь можно лузгать семечки в Летнем саду! Можно митинговать по любому поводу, можно безнаказанно отобрать собственность у буржуев. И за эти привилегии они готовы жизнь отдать. Да и большевики не миндальничают. Они все возможное для сохранения своей власти сделают, потому как для них сохранить власть равно сохранить жизнь. Сейчас они расстреливают десятками, а чуть бунт поднимется – тысячами начнут расстреливать, всякую охоту бунтовать отобьют. Но ваше предупреждение я услышал.

* * *

Кренев догнал его на углу Невского и Морской.

– Какое амбре! Коньяком вас Мечислав Николаевич угощал?

– Да.

– Я, после того как вы подали сигнал «не подходите, справлюсь один», агентов отпустил, а сам – сюда, на Гороховую. В подворотне соседнего дома спрятался. Давайте всем скажем, что встреча не состоялась?

– А она действительно не состоялась. Кунцевич ни к чему не причастен. Он встретил меня в Летнем саду совершенно случайно и пригласил в гости.

Кренев внимательно посмотрел на Тараканова и больше ничего не сказал.

Картотеку отправили в Москву на следующий день. Тараканов сидел в багажном вагоне, пил плохой чай, закусывал плохим хлебом и смотрел в окно.

«Бежать надо отсюда. Полторы тысячи золотом у нас есть, коров продадим, дом, да все продадим. На первое время хватит, а потом как-нибудь устроимся, не пропадем. Чай, руки и ноги целы, и голова на плечах есть. Я могу шофером подрядиться, они всегда в дефиците, Настя – языки преподавать может, машинисткой опять же. Матери новых коров купим». Тараканов помрачнел. «Нет, мать не поедет. Ее в Тулу-то калачом не заманить было. Не поедет. Не бросит дом, коров своих не оставит. Ну ее к черту, эту заграницу. Не прав Кунцевич, не может такая власть долго держаться. Следующим летом опять «Боже, царя храни» петь станем».

Тараканов лег на какой-то багажный тюк и попытался уснуть. Но то ли от духоты, то ли от сверливших голову мыслей ему не спалось.

Глава 6

О вреде табака

11 июня из гаража германского посла графа Мирбаха украли автомобиль. Розенблюма вызвали в Совет милиции и надавали по шапке. Вспомнили и нераскрытый ожерельевский разбой. Начальник был зол как собака. Поэтому не успел Тараканов сойти с поезда, как тут же получил приказ – во-первых, немедленно присоединиться к розыскам машины посла, а во-вторых – заняться ограблением багажного вагона. Несмотря на то что к расследованию ожерельевского налета Розенблюм уже привлек и одного из «бывших» – агента Вейсброта, это дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

Авто нашел Швабо – его секретный сотрудник заприметил «Форд» в сарайчике у зазнобы известного вора-рецидивиста Карпа Блудова. В благодарность за поездку в Питер Казимир Станиславович решил разделить лавры с Таракановым и взял его на задержание. Блудовская зазноба жила в селе Черкизово. Брать Карпа поехали на грузовике, в кузове которого расположился пяток солдат. Тараканов сел в кабину, между Швабо и водителем. Он смотрел на пробегавшие мимо дома и думал про налет.

«Милиционер и чиновник отпадают. Милиционер о предстоящей поездке узнал за несколько часов до нее, а чиновник двадцатого продал Кунцевичу драгоценности, очевидно, фамильные. Человек, который рассчитывал вот-вот получить миллионы, так бы не поступил. Остается Бочаров. Получается, что бандитов надо искать среди его друзей и знакомых. Надо допросить Аксинью, должна же она знать, с кем дружил ее предмет. Ну а раз папаша с дочкой своей поговорить по-простому не дает, вызовем ее официально. Повесткой».

Карпа арестовали, машину вернули владельцу в целости и сохранности, Розенблюм получил благодарность от начальства, Швабо – денежную премию, а Тараканов – двухдневный отпуск.

Он уже хотел ехать на вокзал, когда в кабинет постучали.

– Войдите!

Дверь открылась, и в кабинет зашел старший Лабухин. Следом, низко склонив голову, шла его дочь.

– Здравствуйте, гражданин начальник. Вот, прибыли-с, согласно повестке.

– То, что прибыли, это хорошо. Только вас я не вызывал.

– Ну не могу же я дочь одну отпустить!

– Почему? Она у вас совершеннолетняя, а здесь ее никто не съест. Но коли лично доставили, что же теперь делать. Однако допрашивать я ее буду без вас. Обождите в коридоре, пожалуйста.

Купец неохотно вышел. Тараканов плотно закрыл за ним дверь, сел за стол, жестом предложил Аксинье сесть рядом, достал из верхнего ящика стола бланк протокола, обмакнул ручку в чернильницу и спросил:

– Фамилия, имя, отчество?

– Лабухина Аксинья Афанасьевна.

– Происхождение?

– Из крестьян Тульской губернии.

– Вот как! А какого уезда?

– Каширского.

– Волость и село? – Тараканов даже привстал.

– Волость Богатищевская, а деревня Зубово.

Аксинья на вопросы отвечала неохотно. Она не рассказала ничего нового ни о своих отношениях с Бочаровым, ни о его знакомых. Но эти сведения субинспектору уже были не нужны. Он знал, где искать. Но начальству о своих предположениях пока решил не докладывать – оно могло испортить весь отпуск.

Субинспектор купил на Сухаревке полфунта черной икры за 20 рублей, коробку сардин за 15, с боем залез в трамвай «Б» и поехал на вокзал. Через пять часов он был в Кашире. Взял извозчика, заехал домой, отдал выбежавшей на крыльцо жене покупки, поцеловал ее, сказал, что скоро вернется, вскочил в пролетку и велел везти его в милицию. Супруга минут пять стояла на крыльце, открыв рот.

Деревня, в которой родилась Аксинья, была расположена в десяти верстах к югу от места налета. Приехали туда в одиннадцатом часу ночи, но из-за того, что с 1 июня стрелки часов перевели на два часа вперед, еще даже не начало смеркаться.

Пятистенка владельца кухмистерской стояла на окраине деревни и мало чем отличалась от соседних изб, разве что была крыта не соломой, а железом. В доме, кроме бабы-работницы, никого не было. Увидев непрошеных гостей из окна горницы, она быстро выбежала к калитке.

– Хозяев нет. Они в Москве живут.

– А когда последний раз были?

– Дык третьего дня уехамши.

Разговаривая, женщина стояла в калитке, загораживая проход.

Тараканов внимательно разглядывал двор.

– Хозяюшка, дайте водицы испить, а то жарко.

Баба нехотя развернулась и пошла к дому. Милиционеры двинулись следом. Рядом с крыльцом стояла лавочка, а на ней – жестянка из-под консервов, наполненная окурками. Тараканов взял один из них и поднес поближе к глазам. На папиросной гильзе синела надпись: «Асти» ф-ки «Дукатъ».

Еще заходя на двор, Тараканов обратил внимание, что у забора сложено около сажени дров. Дровами был заполнен и находившийся у одной из стен избы навес. «Куда ему столько? Сам он здесь не живет, неужели так о прислуге заботится? Дрова-то нынче дороги, а Лабухин на мецената не похож».

Внимательно осмотрев поленницу, Тараканов обнаружил, что на высоте примерно одного аршина от земли, поперек дров лежит дюймовая доска, а расположенные под нею поленья – легко вынимаются. Вынув несколько деревяшек, Осип Григорьевич достал из образовавшейся норы саквояж. В нем милиционеры обнаружили множество ювелирных изделий, а также несколько пачек английских фунтов стерлингов. Потом из дыры один за одним вытащили три рогожных мешка, доверху набитых кредитными билетами.

«Москва. Малый Гнездниковский, пять. Управление уголовно-розыскной милиции. Товарищу Розенблюму. Деньги, похищенные из вагона, мною разысканы. По подозрению в причастности к разбою прошу арестовать владельца столовой на Варварке, восемь, Афанасия Дмитриевича Лабухина и четверых его сыновей. Остаюсь в Кашире до завтрашнего дня по служебной необходимости. Все подробности – по приезду. Тараканов».

– Отправляйте так, как написано. На союзах и знаках препинания не экономьте, – сказал Тараканов телеграфисту.

Наказав начальнику каширской милиции усиленно караулить изъятые деньги и завтра обеспечить их безопасную отправку в Москву, Тараканов направился домой.

Домой Тараканов заявился в половине второго. Жена и мать не спали, Ванька дрых на своей кровати одетым.

– Никак не хотел ложиться, все тебя ждал.

Пока Осип Григорьевич уничтожал ужин, мать и супруга не переставая тараторили, рассказывая городские новости.

– А у нас новый председатель исполкома – Филипп Иванович. Оказывается, он с тобой знаком! Как узнал, кто мой муж, так велел тебе привет передавать и обещал непременно с тобой увидеться. Завтра можем нанести ему визит. Сейчас такие знакомства надобно поддерживать.

– Филипп Иванович? Чтой-то я такого среди своих знакомых не припомню. Как его фамилия?

– Трубицын. Он говорил, что каширский уроженец, но был вынужден надолго покинуть город.

Тараканов помрачнел.

– Устал я. Пойдем, Настасья, почивать.

Супруги поднялись в светелку и набросились друг на друга.

Тараканов с Ванькой катали по полу заводной трамвайчик, когда в избу вошел Трубицын. Бывший политкаторжанин полысел и потолстел.

– Филипп Иванович! – засуетилась Настя. – Что же вы не предупредили?

– Не беспокойтесь, Анастасия Александровна, у меня визит, так сказать, неофициальный.

– Нет, чаем я вас непременно напою. У нас варенье есть, Осип икры привез. Присаживайтесь, я сейчас все приготовлю.

– Да стоит ли? Я буквально на пять минут, поприветствовать старого приятеля.

– Без чая я вас все равно не отпущу, и не думайте возражать.

Настя ушла на кухню.

– Хорошая у вас супруга, Осип Григорьевич, и мальчонка хороший. Давайте, пока дамы на стол собирают, на улицу выйдем, покурим.

– Я с тобой, папка! – поднялся с пола Ванюшка.

– Играй сынок, я скоро, нечего тебе табачным дымом дышать.

Тараканов и Трубицын сели на лавочку у палисадника и закурили.

– Я слышал, вы все тем же изволите заниматься, в сыске служите?

– Да.

– А я вот род занятий сменил. Был конторщиком, а стал уездным головой. Да-с. Хоть вы и старались меня с землей смешать.

Тараканов ничего не ответил.

– Чего молчите? Совесть мучает?

– Нет, не мучает. Я против своей совести ничего не делал. Я вас, Филипп Иванович, не за политику помогал на каторгу отправлять, а за соучастие в убийстве и в разбойном нападении. Я обывателей от бандитов защищал.

– Ах вот вы как заговорили! Ну что ж, сейчас я окончательно понял, что вы враг неисправимый. Вы пока отдыхайте, пейте чай с вареньем, ешьте икру ложками. А я пойду, сообщу куда следует, что вы за фрукт. Скоро вы узнаете, что это такое – тюрьма. Если вас, конечно, сразу не шлепнут. Времена сейчас тяжелые, контра со всех сторон на молодую Советскую республику лезет, и я думаю, что с вами не будут церемониться.

– Вы, Филипп Иванович, тюрьмой и смертью меня не пугайте. В тюрьме мне сидеть доводилось, а смерти я не боюсь. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Только одному помирать будет скучно, поэтому я вас с собой потяну.

– Угрожать изволите? – сказал Трубицын. Его голос предательски дрогнул.

– Избави Бог. Я не угрожаю. Я только хочу сказать, что коли я перед новой властью грешен, то и вы не без греха. Вам обстоятельства дела напомнить?

– Дела? Какого дела? Нет никакого дела, Осип Григорьевич. Царский суд был разгромлен восставшим народом, и его дела были уничтожены. Я свое дело лично сжег, – шепотом закончил Трубицын. – А подельники мои – все на том свете.

– И все же я позволю себе напомнить, как мы этот экс раскрывали. Помните, сначала вы давали признательные показания в отношении учительниц? Потом жандарм Кожин заключил сделку с Нелюбовым и ваш протокол допроса переписал? Так вот, первый протокол рвать никто не стал – Кожин подстраховался и разорвал перед Нелюбовым специально изготовленную копию. А подлинный протокол оставил на хранение Кудревичу. Тот передал его мне. А я его сберег. Он у меня в надежном месте спрятан. И как только я окажусь в ЧК, я про него вспомню.

– Ой, Осип Григорьевич! Блефуете вы.

– Может, да, а может, нет. Вы проверьте, Филипп Иванович, попробуйте. Вдруг и вправду блефую? – Тараканов смотрел в лицо председателю исполкома и улыбался. Затем заговорил жестко: – Предлагаю дела давно минувших дней забыть. Ну а протокол будет гарантией от наших необдуманных действий. Если вы молчите – я не вспоминаю про протокол, если я даю ход протоколу – вы начинаете говорить. Друзьями мы с вами, конечно, не станем, но добрыми знакомыми сделаться можем.

Трубицын помолчал. Потом склонил голову в полупоклоне:

– Вынужден откланяться. Извинитесь за меня перед супругой, к сожалению, совершенно нет времени отведать ее угощений. Я принимаю ваше предложение, будьте здоровы!

Глава 7

Подводчик

Из пятерых арестованных Лабухиных первым раскололся самый младший – не выдержал пыток:

– Батя это все затеял. Как-то, недели за три до Пасхи, собрал он нас и сказал, мол, можно хорошие деньги получить, если ночку не поспать. Такие деньги, с которыми все пути-дороги открыты. Мы все согласились, хоть и понимали, что дело нам предстоит незаконное. Одиннадцатого мая, двадцать четвертого по-новому, батя велел всем в деревню ехать. В Зубово он нам револьверы раздал и сказал, что на поезд налет делать будем. Вечером сели мы на подводу и в Каширу поехали. Димка нас там высадил, а сам к железке двинулся, в условленное место. Мы за насыпью схоронились, рогожу с собой взяли, чтобы подстелить. Когда поезд мимо на тихом ходу проходил, на площадку запрыгнули. Батя в дверь постучал, дверь открылась. Гляжу, а открыл ее Илья – Ксюхин воздыхатель. Отец тут же его из револьвера и уложил, потом солдата. Чиновник верещать стал, плакать, просить. Но батя и его не пожалел. Открыли мы боковую дверь, скинули баулы, и сами спрыгнули. У Димки в телеге фонари были припасены, мы их зажгли, деньги нашли, из баулов в мешки сложили, погрузили на телегу. Димка с Володькой на ней к дому кружным путем двинули, ну а мы напрямки, вдоль железки пошли. Деньги батя велел в поленницу спрятать. Потом он людей искал, договаривался, золото покупал, камушки, деньги заграничные, на них все не по-нашему писано, а называются почему-то по-русски – фунты! Хотели мы деру дать из Совдепии, потому как жизни тут нет. Мука вон уже по четыреста рублей пуд!

Потом начали говорить остальные братья.

Молчал один Афанасий Дмитриевич. Как ни бился с ним Вейсброт, он так ничего и не сказал.

Гражданский комиссар Москвы Рогов сначала крепко пожал Тараканову руку, а потом не сдержался и обнял его.

– Молодец, молодец, товарищ Тараканов, просто умница! Вернули советской власти такую огромную сумму, которую, признаюсь, мы считали уже навек потерянной. Я буду ходатайствовать о вашем награждении. Товарищ Розенблюм, – повернулся Рогов к начальнику уголовно-розыскной милиции, – в кратчайшие сроки оформляйте дознание и передавайте дело в суд. Преступники должны как можно скорее понести заслуженное наказание!

– Товарищ Рогов, я думаю, рано еще дело в суд направлять, – подал голос Тараканов.

– Это почему?

– Так подводчика мы не нашли.

– Какого подводчика?

– Разрешите подробно?

– Прошу вас.

– Во-первых, изъято денег, валюты и драгоценностей менее, чем на шесть миллионов. Куда делись еще три? Во-вторых, из показаний бандитов следует, что Афанасий Лабухин точно знал о предстоящей перевозке большого количества денег в тамбовском поезде. Откуда у него эти сведения?

– Бочаров сообщил!

– Бочаров узнал о командировке только вечером двадцать четвертого, а старший Лабухин стал склонять сыновей к преступлению более чем за месяц до нападения. Нет, у него был другой источник информации.

– Какой же?

– Вот это и надо выяснить.

– Выясняйте, вам никто не мешает. Допросите еще раз Афанасия Лабухина. Но дело надобно все равно как можно скорее направить в суд. А в отношении подводчика – заводите отдельное производство и занимайтесь. Еще раз спасибо, товарищи! Все, причастные к открытию банды, непременно будут поощрены! Вы, Осип Григорьевич, какой вид поощрения предпочитаете?

«Демобилизацию», – подумал Тараканов, а вслух сказал: – Нельзя ли отпуск? Матери надо помочь сена накосить, корова у нас.

– Нет, отпуск дать не могу, не время сейчас отдыхать. А вот денежную награду получите.

* * *

Лабухина Тараканов допрашивать не стал – не сомневался, что старик говорить не будет. Вместо этого сыщик поехал на Солянку.

В столовой хозяйничали Аксинья и какая-то немолодая женщина, по-видимому – ее мать. Помогал им мальчишка лет пятнадцати. Увидев субинспектора, дочь главного подозреваемого что-то шепнула матери, после чего обе исподлобья уставились на Тараканова.

– Здравствуйте, гражданки! Аксинья Афанасьевна, можно ли мне с вами переговорить?

– Не о чем нам с вами разговаривать!

– Ну, это мне решать. Не хотите здесь, так можем ко мне проехать, в сыскную.

Аксинья вздохнула, села за свободный стол, жестом пригласив Тараканова присесть рядом.

– Здесь не совсем удобно, – отказался он, – давайте на улицу выйдем.

Они зашли в сад Воспитательного дома и сели на лавочку.

– Аксинья Афанасьева, вы Бочарова любили?

Девушка отвернулась и заплакала. Немного успокоившись, спросила:

– Что теперь с братьями будет?

– Скажу честно – ничего хорошего. Ни с ними, ни с вашим батюшкой. Времена нонче суровые, и чем дальше, тем суровее становятся. В общем, суд, простите, революционный трибунал решит. Я ваше состояние понимаю, но и вы должны понять – в поезде трех человек убили…

– Это он все, ирод. Батюшка… Всю жизнь этот батюшка над нами издевался. Работали мы у него с малых лет, с утра до ночи, деньги ему зарабатывали. Он копейку к копеечке складывал и в банк сносил, а мы в обносках ходили. Ребят из-за заплаток на одеже в школе «хитрованцами» дразнили, а меня он вообще учиться не отдавал, говорил, что ни к чему бабе ученье. Всю жизнь капитал копил, вот только, выходит, зря. Где теперь этот капитал? В бумагу деньги-то превращаются. Да и выдают их из банка по сто пятьдесят рублей в неделю, мы сейчас за такие деньги бутылку портвейна продаем… А Ильюшка… Ильюшка для меня, как свет в окошке был. Мы с ним в церкви познакомились, у Всех Святых. Встречались, когда отец в деревню уезжал. Хороший он был парень, добрый, ласковый. Жил небогато, но денег на меня никогда не жалел. И конфет всегда купит, и пряников. Вы не подумайте чего, до греха у нас не дошло, мы все честь честью хотели. Сватался Илья ко мне, да только ничего из этого сватовства не вышло. Отец его выгнал, а меня потом за косу оттаскал. Сказал, чтобы и думать про него забыла. У батюшки уже был для меня жених на примете, Федька Филиппов, у его папаши доходный дом.

– А я слышал, что ваш отец последнее время был с Бочаровым дружен?

– Вот именно, что в последнее время. У папаши дела все хуже и хуже идут – стоимость припасов возрастает, а денег у народа больше не становится. Где им по столовым ходить? А у Филиппова вообще дела плохи – приказ вышел квартирную плату не подымать, да и жильцы ее платить стали неаккуратно. Денег нет ни дров купить, ни дворникам заплатить, а в последнее время вообще поговаривают, что дома у хозяев отбирать будут. А у Ильюшки – жалованье, да и иной доход. Вот папка к нему и стал ласков.

– Какой доход?

– Так безбилетников провозил.

– Странно. Вот и ваш отец при первой нашей встрече об этом говорил. А какие у багажного кондуктора могут быть пассажиры?

– Дык Илья раньше на Казанской дороге пассажирским кондуктором служил, а в багажные только нонешней весной перешел, месяца два назад.

– Вот как… А не говорил ли вам Илья, зачем он это сделал?

– Говорил. Отец попросил.

– А для чего?

– Для чего, не сказывал. Весел он в тот раз был. Отец его к нам в гости позвал, угостил хорошо, напоил. Вдвоем нам побыть дозволил. Прогулялись мы до речки, Ильюшка меня обнял и говорит: «В сентябре, Ксюш, поженимся, батюшка твой мне на иконе поклялся». Господи! Неужто и вправду это он его? А? Получается – как быка на закланье…

Проводив плачущую девушку до столовой, Тараканов поехал у Управление Рязано-Уральской дороги.

Там ему ничего узнать и не удалось. Судя по бегающим глазкам помощника делопроизводителя, получил он за место багажного кондуктора от Бочарова или его несостоявшегося тестя барашка в бумажке, но признаваться в этом и не думал.

Тараканов шел по Большой Татарской, курил и думал. «Как же так могло получиться? Решение о выделении денег было принято только за день до их перевозки. А Лабухин начал подготовку ограбления чуть ли не за два месяца? Откуда он мог знать? Нарком финансов ему сообщил? Или председатель ВЦИК? Стоп, стоп, стоп… В Тамбове нечем платить рабочим. В губернии назревает бунт. Губернское начальство заваливает Москву просьбами дать денег. Если принять во внимание, что в нашей стране ни при старой, ни при новой власти быстро ничего не делается, получается, что писать эти письма тамбовцы стали задолго до ограбления. Месяца два писали, не иначе, и только двадцать третьего мая их просьбу удовлетворили. А кто-то об этих письмах знал. Кто-то искушенный, тот, который понимал, что рано или поздно просьба будет удовлетворена, деньги будут выделены и направлены в Тамбов. Что это за человек? Кто-то из низших служащих наркомата, тот, в чьи обязанности входила переписка с Тамбовской губернией. Такой же мелкий чиновник, как прикормленный Кунцевичем сторож на почтамте!»

В наркомате Тараканов аккуратно выяснил, что работа с провинцией была организована по территориальному принципу. За Тульскую, Рязанскую, Тамбовскую, Саратовскую и Самарскую губернии отвечал столоначальник Беляев, ныне занимавший место покойного Тимофеева.

Тараканов вернулся в Управление уголовной милиции, разыскал Вейсброта и предложил ему сходить на бульвар, покурить. Там бывший начальник львовского сыскного отделения рассказал бывшему полицейскому надзирателю о своих умозаключениях и подозрениях. Обратился он к Вейсброту по двум причинам: во-первых, уроженца города Риги Леонида Оттовича Вейсброта привел в Московскую сыскную полицию ее бывший начальник Кошко, а плохих сыщиков Аркадий Францевич не протежировал, а во-вторых, Вейсброт официально занимался дознанием по ожерельевскому разбою.

Выслушав Тараканова, бывший надзиратель задумался.

– Я так понимаю, по начальству вы докладывать об этом не торопитесь? – спросил он с мягким прибалтийским акцентом.

– Вы правильно понимаете.

– Вы боитесь, что Беляева сразу арестуют и подвергнут эээ… усиленному дознанию, а он может оказаться непричастным к делу человеком?

– Да. Если мои умопостроения ошибочны, невиновный может пострадать, а мне бы этого не хотелось.

– Да, задача. И что вы предлагаете?

– Леониод Оттович, я думаю, что Беляев, если, конечно, он причастен к этому разбою, обращает награбленные деньги во что-то более весомое – в золото, камни, иностранную валюту. Я в Москве с четырнадцатого года сыском не занимался, многие связи подрастерял, да и агентуры у меня сейчас почти нет. А вы в столице с тысяча девятьсот восьмого года беспрерывно служите. Можете за эту ниточку подергать? Если чиновник золото в большом количестве скупает, то его смело можно брать и применять к нему усиленное дознание, тогда ошибки уже не будет!

– Мне нравится ход ваших мыслей, коллега, да и люди, которые нам в этом помогут, у меня есть. Я сегодня же их озадачу. Только прошу никому о нашей беседе не говорить – для полноценного розыска в этом направления дней десять понадобится, а если начальство узнает, оно нам столько времени ни за что не даст.

– Ну разумеется!

* * *

Арестовали Тараканова через три дня, прямо на службе – вызвали в кабинет к Розенблюму и там надели наручники. Молоденький паренек в застиранной гимнастерке и фуражке с красной звездой дал прочитать постановление. В нем говорилось, что бывший полицейский надзиратель каширского уездного полицейского управления Тараканов подозревается в антисоветской контрреволюционной деятельности и провокаторстве, в связи с чем подлежит аресту и направлению в тульскую губернскую тюрьму.

В Туле его допрашивал сам председатель чрезвычайки – Дмитрий Гаврилович Прокудин. Лицо главного тульского чекиста было Осипу Григорьевичу неуловимо знакомо.

– Ловко вы устроились, господин Тараканов. Наверное, думали, что в советской милиции мы вас не найдем?

– Я в советскую милицию не устраивался, меня туда мобилизовали.

– Вот как? Значит, не по своей воле вы советской власти служили? А царю-батюшке по своей?

– По своей.

– Отлично, так и запишем: «по убеждениям – монархист». Теперь понятно, почему вы так активно боролись с революционерами.

– Я всю жизнь с уголовниками боролся.

– С уголовниками? Геройски погибший от руки царского охранника большевик Волоков, по-твоему, уголовник?

– Раз убивал и грабил, значит уголовник. А по каким причинам он это делал, меня интересовало в последнюю очередь.

– Вот ты как поешь! Ну что ж, то, что не запираешься, это хорошо – сэкономишь нам время. Итак, подтверждаете ли вы, господин Тараканов, что в период с тысяча девятьсот третьего по тысяча девятьсот седьмой годы служили в полиции города Каширы? Если да, то расскажите, в каких должностях состояли и чем занимались…

После допроса его втолкнули в крытый автомобильный фургон. Дверь захлопнулась, лязгнул засов, машина дернулась и поехала. Когда глаза привыкли к темноте, Тараканов увидел на противоположной лавке силуэт.

– Не будет ли папироски, мил человек?

Тараканов узнал голос.

– Харламов, ты?

– О! Ваше благородие! Здравия желаю. Не чаял я с вами встретиться.

– Ты как здесь?

– Дык так же, как и вы. По одному делу мы с вами у чека идем. Хотят нас засудить за то, что мы в шестом году в Москве налетчика ловили. Помните? Меня уже третий раз по этому делу допрашивают, и я им все три раза говорю, что ни я, ни вы в этого Волкова не стреляли. Его же охранник положил!

«Выходит, и он им все рассказал. А ведь правда говорят, что полицейские быстрее всех колются», – подумал Тараканов. Он достал папиросы. Бывшие полицейские закурили. «Видать, Трубицын бояться перестал и настрочил все-таки донос. Будь он неладен!»

– Харламов, не знаешь, чего они про это дело вспомнили?

– А черт их знает!

– А тебя давно забрали?

– Вчерась. Я как в комиссариат с обеда пришел, так меня к Трофимцу и пригласили. У него там тип какой-то белобрысый сидел, на немца похожий. Он-то меня и начал допрашивать. Спервоначалу показал приказ губернатора о нашем награждении. Помните, за открытие того экса нам деньжат обломилось? Вам «катя», а мне – «красненькая», будь она неладна… Потом этот белобрысый ваше дело мне дал почитать, формуляр, рапорт об успешной поимке дворянина Волкова. Ну мне деваться было некуда, я все и рассказал. Потом мне очную ставку устроили с нашим председателем исполкома. Он сначала ничего не говорил, мол, позабыл все за давностью лет. Белобрысый велел меня увести, а когда через час меня обратно привели, Трубицын уже все вспомнил и рассказал во всех подробностях. Говорил, что били вы его смертным боем, склоняли к признанию! Я на это возразил, что он, гад, врет, но меня уже никто не слушал. В тот же день в Тулу повезли, ночью начальник чекистский допрашивал, а сегодня к следователю возили.

– А как этот белобрысый выглядел, опиши его, пожалуйста.

В это время машина остановилась, и почти сразу же лязгнул замок на двери. Бородатый солдат крикнул сощурившимся от света узникам:

– Ну что, контра, приехали! Выходь!

Когда Тараканов спрыгнул на землю и огляделся, то увидел, что автомобиль стоит во дворе Тульского тюремного замка.

Глава 8

Везение

Ему опять повезло. Во-первых, следователем Тараканову назначили Лешку – родного брата бывшего надзирателя Тульского сыскного отделения Ивана Владимировича Маслова. Лешку арестованный не узнал, что было не удивительно – он его только пацаном и видел. А вот следователь бывшего начальника брата помнил хорошо. Вечером, за ужином Алексей поведал Ивану о своем новом подследственном, после чего был с пристрастием расспрошен и получил несколько ценных указаний, суть которых сводилась к тому, чтобы с расследованием не спешить и затянуть дело на как можно дольше. На следующий день старший Маслов отправился в Каширу, где сначала довел своим рассказом Анастасию Александровну до истерики, а потом велел ей собираться, взять с собой денег и ехать с ним в Тулу. Там мадам Тараканова поселилась в принадлежащем Осипу Григорьевичу доме, стала носить мужу передачи и ждать, чем окончатся масловские хлопоты.

Во-вторых, 6 июля в Москве убили немецкого посла графа Мирбаха, и всех тульских чекистов бросили на ликвидацию контрреволюционных эсеровских отрядов. Чекисты об Осипе Григорьевиче на время забыли.

В тюрьме Тараканов просидел до ноября. Несколько раз его включали в списки заложников, подлежащих расстрелу в случае возникновения каких-либо крупных контрреволюционных выступлений. В начале сентября, после убийства Урицкого и покушения на Ленина, перестреляли половину заключенных. По тюремному телеграфу он узнал, что среди расстрелянных был и Харламов.

По ночам в камере никто не спал. Тараканов лежал на нарах, уставившись в потолок, и вспоминал свою жизнь. Вспоминал, вспоминал и вспомнил, где раньше видел председателя тульской ЧК. Его портрет долгое время красовался на стене напротив рабочего стола Тараканова. Тульское полицейское управление с 1906 года разыскивало мещанина Прокудина за разбойные нападения на винный погреб на Суворовской улице и на транспортную контору на Воздвиженской, в ходе которого из кассы было похищено 1000 рублей наличными, а у служащих конторы – три бумажника, серебряные часы, барашковая шапка и меховая куртка.

Утром поручик Ройзман, с которым Осип Григорьевич поделился своим открытием, рассказал на эту тему анекдот:

– Поссорились начальник уездной ЧК со своим помощником. Начальник и давай его поносить: «Я до переворота все-таки поездным вором был, а ты – простой карманщик!»

Камера долго смеялась. Ночью веселого поручика увели. Обратно он не вернулся.

Хлопоты братьев Масловых принесли результаты. Кто-то из тульских чекистов получил тысячу золотых рублей, и 6 ноября 1918 года Осип Григорьевич вышел из заключения по амнистии в честь годовщины Октябрьского переворота. Жена, встречавшая его у дверей тюрьмы, поначалу законного супруга не признала – голова амнистированного врага народа была совершенно седой.

* * *

– Хватит, пожили при новой власти, пора и честь знать. Поедем к дядюшке, в Юрьев!

– В Юрьеве немцы.

– Ну и что? Я тоже немка, и сын твой немец наполовину.

– Не пустят нас туда.

– А мы никого спрашивать не будем. Я слышала, что в Петербурге можно найти проводника в Финляндию, а оттуда до Эстляндии – рукой подать.

– А мать?

– А что мать? И мать возьмем.

– Она не поедет.

– Ося! У нас денег выкупать тебя больше нет. А большевики про тебя не забудут. Сегодня – амнистировали, завтра – репрессируют. Ты посмотри на себя – только кожа и кости остались, ты в следующий раз и месяца в тюрьме не протянешь. Но месяца тебе и не дадут – сразу к стенке поставят. Едем!

Разговор происходил в самой маленькой комнате тульского дома Тараканова. Точнее – его бывшего дома. Декретом от 20 августа частная собственность на недвижимость в городах с населением свыше 10 000 человек была отменена. Из собственника Тараканов превратился в квартиронанимателя, и полагалось ему не более 6 квадратных аршин на одного члена семьи. Поэтому Осип Григорьевич с супругой довольствовались комнатой, в которой раньше жила кухарка.

Тараканов докурил папиросу и решительно махнул рукой:

– Едем! Но сначала надо с матерью поговорить.

– Ну разумеется, нам же в любом случае в Каширу ехать – Ваньку забирать. Только давай я одна съезжу, а? Вдруг на Трубицына наткнемся?

– Одну я тебя не пущу.

* * *

Мать не поехала. Он уговаривал ее несколько часов, приводил кучу доводов, грозил, давил на жалость. Мать внимательно слушала, кивала, но ехать отказалась категорически:

– Вы, детки, езжайте, вам и впрямь тут делать нечего. А я уж останусь. Куда мне на старости лет? Да и с хозяйством что делать? Ведь не брошу я его. Езжайте, авось через пару-тройку лет в стране поспокойней станет, свидимся.

До Петербурга добирались почти двое суток – поезд полз, как старая черепаха, и через каждые пятьдесят верст устраивал себе многочасовой отдых. Поместив жену и сына в гостиницу на Лиговке, Осип Григорьевич пошел на Гороховую.

Кунцевича он застал дома. Бывший чиновник для поручений расчувствовался, обнял гостя и даже прослезился.

– Какими судьбами, Осип Григорьевич?

Тараканов цель приезда в бывшую столицу империи решил открыть сразу:

– Мечислав Николаевич, не знаком ли вам кто-нибудь, кто может переправить меня с семьей за границу? Я заплачу.

– Бежать решили? А помнится, при последней нашей встрече вы убеждали меня, что советской власти скоро конец. Переменили мнение?

– Видимо, вы были правы, народу нынешняя власть нравится, а значит, она всерьез и надолго.

– А я что вам говорил? Что же мы на пороге стоим, пойдем в кабинет.

В квартире было холодно, поэтому пальто Тараканов снимать не стал, да и хозяин был в верхней одежде.

– Я смотрю, вы до сих пор без соседей живете. Как вам удалось избежать уплотнения? – спросил Осип Григорьевич.

Бывший начальник ухмыльнулся:

– Управдом многим мне обязан, поэтому пока живем вдвоем с Таней во всей квартире. Прислугу я рассчитал. А не хотите ли водочки?

Тараканов не отказался. Хозяин отодвинул занавеску и снял с подоконника бутылку.

– Подоконник вместо ледника использую. Как вы, видимо, изволили заметить, топят у нас в доме весьма плохо. Но в этом есть определенные преимущества – продукты можно хранить прямо в комнате, не боясь, что они испортятся. Правда, в последнее время это преимущество сошло на нет, в связи с отсутствием предмета хранения. Да-с. Поэтому к водке могу предложить только ржаной хлеб.

Хозяин и гость выпили.

Кунцевич пристально смотрел на Тараканова, а потом махнул рукой.

– А, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Откроюсь я вам. Да и сердце мне подсказывает, что не обманываете вы меня и не «черезчуркой»[7] посланы. Вам, коллега, повезло, вы обратились и по адресу, и своевременно. Слушайте. После вашего последнего визита я скупкой драгоценностей заниматься не перестал – систему конспирации улучшил и продолжил. К осени мне удалось скопить деньжат, и я, как и вы, стал подумывать о бегстве за кордон. Проще всего отсюда податься в Финляндию – она начинается всего лишь в тридцати верстах от Петрограда. Переводят через границу чухонцы, и буквально неделю назад я был представлен одному профессиональному контрабандисту. Он берет по пятьсот марок с человека.

– За себя, жену и сына я могу дать четыреста золотых рублей.

– Сколько лет вашему ребенку?

– Пять, в январе шесть будет.

– Я думаю, что такому малышу полагается скидка, следовательно, в четыреста рублей уложитесь. Отправляемся послезавтра. Вам придется немного переменить гардероб. Сходите на рынок, купите себе чухонскую шапку, вязаный шарф, супруге – бабье пальто и пуховый платок. Много вещей с собой не берите, не более одного заплечного мешка. Никаких чемоданов! Встречаемся послезавтра, в семь утра, на углу Гороховой и Садовой, на остановке трамвая. Поедем на Финляндский вокзал. Билеты на поезд до Белоострова купите заранее. Со мной и моей супругой не общайтесь, мы должны казаться незнакомыми. Садитесь в тот же вагон, что и я, но ко мне не подходите. Если остановит патруль, говорите, что едете в деревню за хлебом.

На улице было сыро и холодно, шел дождь со снегом, невыспавшийся Ванька хныкал. Кунцевича, одетого в нагольный полушубок, Тараканов едва узнал, а жена коллежского советника выглядела так, как будто только вчера приехала в столицу из глухой новгородской деревни. Впрочем, и в стоявшей рядом с Осипом Григорьевичем крестьянке самый придирчивый взгляд не смог бы узнать баронессу фон Клопп.

Они простояли на остановке минут 10–15, пока тишину пустых улиц не нарушил звук приближавшегося трамвая. В вагон едва втиснулись.

Когда трамвай доехал до вокзала, Тараканов чуть не потерял Кунцевича из виду и потом шел за ним на небольшом расстоянии. Вход на платформу преграждали полдесятка красногвардейцев, проверявших билеты и пассажиров. Семейство Тараканова не вызвало у них никаких подозрений.

Поезд, состоявший из нескольких товарных вагонов, прицепленных к допотопному паровозу, уже стоял у платформы. Тараканов подсадил в теплушку жену, передал ей Ваньку, потом влез в вагон сам. Внутри было темно, свет шел только от маленькой, раскаленной докрасна железной печки, стоявшей в центре вагона. Пахло немытым человеческим телом и мокрыми портянками.

Найдя себе и семье свободное место, Осип Григорьевич прислонился к стене и закрыл глаза. По другую сторону от него сидел молодой финский крестьянин.

Поезд должен был отправиться в восемь, но отошел от платформы только в половине десятого и поехал не быстрее полудохлой извозчичьей клячи, поминутно, без всяких видимых причин, останавливаясь. Расстояние, на которое в довоенное время требовалось полтора часа, было преодолено им только к трем пополудни.

Наконец пассажиры задвигались, стали застегивать пальто и натягивать шапки. Поезд остановился. Спрыгнув на перрон, Тараканов взял у Насти спящего Ваньку и резко обернулся, боясь потерять из виду Кунцевича. Прямо перед ним стоял молодой солдат.

– Эй, чухна, осторожней! Онко синула тупакка?[8]

– Ta ei suitseta[9], – ответила солдату выпрыгнувшая из вагона Настя

– Чего?

Тараканов пришел в себя.

– Неет тапак.

– У чухны и нет табака? А если найду?

– Платицын! – кто-то зычно позвал солдата. Тот смерил Тараканова презрительным взглядом и побежал на зов.

Ванька проснулся и заплакал.

– Ты откуда финский знаешь? – спросил Тараканов супругу, когда они быстрым шагом догоняли чету Кунцевичей.

– Не знаю я финский. Я ему по-эстонски ответила. Пока батюшка был жив, я все гимназические вакации в поместье у дяди проводила, в Оденпе под Дерптом. Там язык и выучила. А эстонский с финским похожи, как русский с малорусским, солдату не разобрать.

– А ты у меня, мать, полиглотка!

Кругом лежал снег. Шли гуськом, по узенькой стежке. Через полчаса они оказались у какого-то хутора. Кунцевич постучал в дверь, и их впустили в избу.

В комнате потрескивала печь, какая-то неряшливо одетая женщина, шаркая ногами, принесла им дымящиеся чашки кофе и дала Ваньке петушка на палочке. Горячая жидкость, обжигая язык и губы, наполняла замерзшее тело силой. Взрослые сидели, почти не разговаривая, до темноты. Все находились в нервном напряжении. Один Ванька был бодр и весел. Он слазил на печку, поиграл с хозяйской кошкой, задал отцу и матери тысячу разных вопросов и вдруг нахмурился:

– Папа, а трамвай мы не забыли?

– Взяли, взяли.

– Дай, я поиграю.

Тараканов принялся развязывать узел сидора. В это время в комнату вошел какой-то мужчина, по виду – типичный финский крестьянин. Он по-фински поздоровался с хозяйкой, а потом на ломаном русском обратился к беглецам:

– Лошадь готов, милости просим.

Чухонец достал из карманов два револьвера и передал их Кунцевичу и Тараканову.

– Сольдат идет, не стреляй, меня подожди, я стреляй – ты стреляй, я не стреляй – ты тоже не стреляй. Поняль?

Бывшие сыщики дружно закивали головами.

Проводник вывел их через заднюю дверь во двор, окруженный высоким забором. Посреди двора стояла лошадь, запряженная в низкие сани, заваленные сеном. Проводник сел за кучера, хозяйка открыла дверь, сани дернулись и заскользили в зимней тьме. Дорогая шла через сосновый лес. Колючий, морозный воздух резал глаза, а в лицо временами били охапки снега, летящие из-под копыт лошади. Тараканов испытывал восхитительное чувство полета.

Мчались минут двадцать. Вдруг лошадь круто повернула вправо, проехала саженей тридцать и резко остановилась.

Возница бесшумно соскользнул со своего места, подошел к голове лошади и стал мягко ее поглаживать. Тараканов услышал вдалеке голоса. По дороге двигались люди. Осип Григорьевич одной рукой закрыл Ваньке рот, а другой до боли сжал рукоятку револьвера: «Господи, помилуй, не дай взять греха на душу».

Размеренный скрип снега под ногами приблизился и стал стихать: патруль прошел развилку.

Около 20 минут сидели неподвижно. Затем возница повернул лошадь, вывел ее на главную дорогу, уселся в сани, и они снова помчались с бешеной скоростью.

Наконец лошадь остановилась.

– Вилаз! – скомандовал проводник.

Неожиданно рядом с ним появился другой финн – словно из-под земли вырос.

– Один верст прямо идем, – сказал он, развернулся и стал удаляться в лесную чащу. Тараканов отдал Насте мешок, взял укутанного в шаль Ваньку на руки и пошел за ним. Остальные двинулись следом.

Становилось светлее. Идти было тяжело, ноги утопали в глубоком снегу, хотя Тараканов и старался ступать по протоптанной проводником дорожке.

Они пересекли просеку и снова вошли в чащу. Чухонец остановился и сказал:

– Можно Богу молиться, ми пришель, Финландия…

Эпилог

Финляндия поражала уже забытыми чистотой и опрятностью. Чистыми и опрятными были и везший их в Териоки вагон, и форма сопровождавших их финских солдат, и буфеты на многочисленных станциях. А в этих буфетах и пристанционных магазинчиках продавались продукты! Без очередей, без карточек и по довоенным ценам! Выменяв у пограничного офицера за один империал 30 марок (как потом оказалось, на четверть меньше официального курса), Тараканов купил три огромных булки белого хлеба, по полкилограмма масла и сыра, килограмм колбасы, большую плитку шоколада. Все это они с женой и сыном умяли мгновенно. Продукты были так вкусны, что есть хотелось еще и еще. Но надо было поостеречься – отвыкший от калорийной пищи организм уже начинал протестовать.

В Териоки их поселили в довольно холодную дачу вместе с еще тремя семьями беженцев. Дачный поселок, в котором размещался карантин, со всех сторон был окружен колючей проволокой и охранялся солдатами. Однако перемещаться внутри поселка – гулять по парку, ходить друг к другу в гости никто не запрещал. Их два раза в день весьма сносно кормили, а имеющим деньги позволялось заказывать дополнительные обеды. Проверкой беженцев занималась финская полиция и состоявший из эмигрантов Комитет для забот о русских в Финляндии, который возглавлял бывший петроградский градоначальник князь Оболенский. Князь был лично знаком с Кунцевичем, поэтому на следующий день после прибытия бывший чиновник для поручений и его супруга были освобождены из карантина, а через два дня Тараканов узнал, что Мечислав Николаевич сам стал заниматься проверкой своих вчерашних собратьев по несчастью.

Сразу же по прибытии в Териоки Настя отправила телеграмму дядюшке в Юрьев и на следующий день получила ответ с требованием немедленно приезжать. Кунцевич обещал помочь в скорейшем прохождении карантина, Настя ходила, вся светясь от счастья. Но через три дня из газет они узнали, что Красная армия и революционные эстонские полки начали наступление на Нарву. С поездкой в Эстонию решили повременить.

У них осталось пять золотых десятирублевок. Баронесса вновь начала грустить. Близкое окончание проверки теперь не радовало – вышедшим из карантина не полагалось ни бесплатного питания, ни бесплатного жилья. Через неделю, как раз в день взятия Нарвы советскими войсками, Кунцевич пришел в гости и объявил, что больше затягивать их пребывание в Териоках он не в силах, и предложил Тараканову с завтрашнего дня поступить к нему на службу – помогать проверять беженцев. Осип Григорьевич подумал-подумал и отказался. Кунцевич пожал плечами и ушел, даже не выпив чаю. Обиделся. На Настины упреки Осип Григорьевич сначала не реагировал, а когда жена совсем допекла, сказал:

– Настя, если бы я согласился, мне пришлось бы людей сортировать на чистых и нечистых и кого-нибудь обратно, в Совдепию отправить. А вдруг я ошибусь при сортировке?

Больше жена его не упрекала.

Тараканов нашел другую службу – кухонным мужиком при карантинной столовой. Работал он с пяти утра до десяти вечера – убирал помещение, мыл пол и посуду, колол дрова и носил воду, чистил картошку на всю ораву беженцев. Вечером он буквально валился с ног и засыпал, едва коснувшись головой подушки. Зато семья получила возможность и дальше бесплатно пользоваться жильем и питаться на казенный счет.

В субботу, седьмого декабря, смотрительница кухни рова Сэльгрен спросила у Осипа Григорьевича, не хочет ли он подзаработать.

– А что надо делать?

– Нетавно в карантин прибил ошень богатий щеловек, завтра он бутет давать звани обет, угощать рюсски эмигранти. Надо слюжить кюппари, эээ… половой! Будешь половой? Этот господин тает тесять марок.

– Конечно!

Столы сдвинули вместе и стали сервировать. Осип Григорьевич только и успевал таскать с кухни холодные закуски. По ассортименту застолье не уступало довоенным пирам у «Яра». Здесь было несколько видов мяса, всевозможная рыба, стояли даже вазы с фруктами.

Богатый беженец пригласил на званый ужин не всех, а только самый цвет карантина – представителей знатных и богатых семейств. Обед был назначен на семь вечера. Виновник торжества явился за четверть часа до назначенного времени и стал придирчиво инспектировать сервировку. Тараканов увидел его в тот момент, когда нес с кухни серебряное ведерко с замороженным шампанским. Увидел и чуть не уронил свою ношу. Богатым эмигрантом оказался не кто иной, как бывший его коллега агент Вейсброт.

В голове закрутились-завертелись фрагменты цветной мозаики, покрутились, покрутились и сложились в целую картинку. Тараканов поставил ведро на угол стола, снял передник, подошел к не обращавшему на него никакого внимания Вейсброту сзади и подсечкой повалил его на пол.

Рова Сэльгрен завизжала.

– Мадам, не кричите, – сказал смотрительнице Тараканов, связывая Вейсброту руки своим передником. – Это большевицкий шпион.

Визг усилился.

Генерал-майор свиты Его императорского величества, князь Александр Николаевич Оболенский и в эмиграции не расставался с военной формой, правда, носить ее приходилось без погон. Его сиятельство развалился в кресле и курил сигару. Напротив сидели Кунцевич и Тараканов.

– Вы, милостивый государь, всегда такой несдержанный? – спросил генерал у Осипа Григорьевича.

– Виноват, ваше сиятельство, накипело.

– Я, конечно, вас понимаю, но своим поступком вы оставили нам очень мало места для маневра. Вот-вот сюда прибудут представители финских властей, и этого Вейсброта придется передать им. А они могут расценить организацию ограбления в Советской России совсем не так, как оцениваем это деяние мы. Еще за героя этого изменника признают. А имеющиеся при нем немалые средства этому могут поспособствовать. Мечислав Николаевич, он вам денег не предлагал?

– Как же, предлагал. Десять тысяч фунтов.

– Ого! Это сколько же он вывез?

– Я думаю, его доля в награбленном составила около двух миллионов, – сказал Тараканов, – а это примерно пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Это же состояние! С такими деньгами в Европе он может весьма неплохо устроиться. Ну что теперь рассуждать. Не погорячись вы, Осип Григорьевич, мы могли бы господина Вейсброта своей властью в Совдепию вернуть, с соответствующими документами. А теперь… Теперь пишите рапорт, да как можно подробнее и красочнее, а я попытаюсь в нужном ракурсе его финнам преподнести. А там, как Бог даст.

Прибывшие в карантин чины финской полиции внимательно выслушали Оболенского, побеседовали с Таракановым, заковали Вейсброта в наручники и отвезли в Гельсингфорс. Назад он не вернулся.

Выдержки из протокола допроса.

24 ноября/7 декабря 1918 года. Териоки, Финляндия. Я, уполномоченный Комитета для забот о русских в Финляндии, отставной коллежский советник М.Н. Кунцевич, допросил Вейсброта Леонида Оттовича, родившегося 1872 года мая 15 дня, из мещан города Венден Лифляндской губернии, лютеранского вероисповедания.

По существу заданных ему вопросов Вейсброт пояснил следующее.

«В государственную службу я вступил по отбытии воинской повинности, 1 октября 1897 года писцом, в Венденское полицейское управление. В 1900 году переведен на должность околоточного надзирателя Рижского городского полицейского управления, с 1903 по 1908 годы служил в сыскной части рижской полиции полицейским надзирателем. В 1908 году был переведен в Московскую сыскную полицию, где прослужил до ноября сего, 1918 года. С 1910 года у меня на связи находился владелец кухмистерской, расположенной на ул. Солянка, дом 8, крестьянин Лабухин Афанасий. Расследуя одно из ограблений в районе Хитрова рынка, я в ходе обыска нашел и изъял в кухмистерской Лабухина ограбленные вещи и предложил ему сотрудничество в обмен на свободу. Лабухин согласился. После этого он стал снабжать меня известными ему сведениями о происходивших на Хитровке преступлениях. С его помощью мне удалось раскрыть несколько крупных ограблений, краж и разбойничьих налетов. Хочу пояснить, что я все это время не препятствовал Лабухину заниматься скупкой краденого, так как только в этом случае Лабухин мог добывать интересующую меня информацию.

С Иваном Николаевичем Беляевым я познакомился в 1912 году, – я расследовал кражу, совершенную из его квартиры. Это преступление мне удалось открыть и вернуть Беляеву практически все похищенное у него имущество. После этого мы стали дружить, так как у нас имелись общие интересы – и он, и я были страстными рыболовами. Мы неоднократно выезжали с ним на рыбную ловлю в окрестности г. Москвы.

В апреле 1918 года я был в гостях у Беляева – отмечал его именины. Находясь в состоянии опьянения, он жаловался мне на свою жизнь и на существующие в Совдепии порядки и говорил о своем желании эмигрировать. На это я возразил, что за границей нам, в нашем возрасте, будет трудно найти работу и что уезжать туда можно только при наличии определенного капитала. Тогда Беляев заявил, что капиталом можно обзавестись, и рассказал о том, что ему по долгу службы известно о каждом случае перевозки крупной суммы денег по Рязано-Уральской железной дороге. После этого у нас с ним возник умысел на совершение разбойного нападения на вагон с деньгами. К осуществлению этого преступления я привлек Лабухина. Мы несколько раз втроем встречались в кухмистерской Лабухина, разработали план нападения, распределили роли. Лабухин должен был устроить на Рязанскую дорогу своего знакомого, чтобы тот открыл вагон в момент нападения. Само нападение тоже должен был осуществить Лабухин и его сыновья. Беляев должен был сообщить о предстоящей перевозке денег и их сумме. Я должен был организовать обмен похищенных денег на изделия из драгоценных металлов и валюту иностранных держав, а также осуществлять общее руководство операцией и прикрытие ее участников.

22 мая Беляев сообщил, что принято решение об отправке в Тамбов 23 мая девяти миллионов рублей. Нам повезло, этот багажный вагон должен был сопровождать именно человек Лабухина. Если бы 23-го была бы очередь другого багажного кондуктора, человек Лабухина должен был бы с ним поменяться под благовидным предлогом.

…Лабухин не должен был никого убивать, об этом мы не договаривались. Когда я узнал, что все сопровождавшие поезд лица убиты, я потребовал у Лабухина объяснений. Он ответил, что сомневался в надежности своего человека и опасался, что тот, будучи с пристрастием допрошен в уголовной милиции, может его выдать… Мы поделили деньги – шесть миллионов достались Лабухину, один миллион – Беляеву, два миллиона – мне. Я сделал так, что начальник милиции включил меня в группу, созданную для раскрытия этого преступления, и контролировал ход розыска. Сразу сбежать из России мы не могли – процесс обмена советских денег на ценности занял продолжительное время.

…Арест Лабухина и его сыновей стал для меня полной неожиданностью. Я добился того, чтобы старшего Лабухина поручили допрашивать мне, и в обмен на молчание обещал организовать ему побег.

…Когда субинспектор Тараканов попросил меня проверить Беляева, я понял, что могу быть разоблачен, и решил действовать на опережение. В конце 1911 года начальник Московской сыскной полиции посылал меня в Тулу за личным делом Тараканова, в дороге от скуки я это дело прочитал и запомнил, что Тараканов расследовал нападение на почтово-телеграфную контору в Кашире, совершенное боевиками социал-демократической партии. Я съездил в Тулу, нашел его личное дело, нашел в Кашире еще одного участника этого расследования, после чего написал рапорт и отправил в Тульскую ЧК. Тараканов был арестован.

…Я организовал побег Лабухина, но об этом стало известно тюремной охране, и Лабухин был убит при попытке к бегству.

О судьбе Беляева мне ничего доподлинно не известно.

В содеянном я раскаиваюсь и прошу судить меня в Финляндии, по законам Республики, а не отправлять обратно в Совдепию.

С моих слов записано верно и мною лично прочитано. Дата, подпись».

На католическое Рождество советские войска взяли Юрьев.

Экспедиция в рай

Часть первая

Нарва, лето 1925 года

Глава 1

Заказчик – восьмипудовый мужчина с огромным красным носом, достал из кармана пиджака бумажник и принялся отсчитывать деньги.

– Вот, это хозяину отдашь, а это – тебе. – Толстяк протянул Тараканову стомарочную купюру.

– Благодарствую, херра Мяги! – Осип Григорьевич поклонился.

У его «Бюссинга» полетела помпа, поэтому груз он повез на NAGе Сашки Наумова. А для того, чтобы завести этого монстра 1910 года выпуска, требовалось знать несколько хитростей. Хотя Тараканов еще год назад сам сидел за рулем NAGa, некоторые приемы его оживления он уже подзабыл. Поэтому машина завелась далеко не с первой попытки. Тараканов включил фары и плавно тронулся с места. Тридцатипятикилометровый путь до Нарвы он рассчитывал преодолеть менее чем за полтора часа.

Когда в девять вечера он прибыл к автомобильному сараю фирмы «Грузоперевозки А. Н. Константинова», то увидел, что ворота замкнуты на огромный навесной замок. Тараканов поднялся по наружной деревянной лестнице на второй этаж и постучал в дверь квартиры хозяина. Открыла Аграфена – прислуга Константинова:

– Запили. В обед начал, а к вечеру совсем сырой стал. Умотал куда-то.

– Давно?

– Не знаю, он меня нонче вечером со двора отпускал, я сама только что вернулась.

– Да, зачастил он чтой-то в последнее время. Давай запасные ключи, я машину поставлю.

Придя на службу на следующий день, Тараканов застал у запертых ворот второго шофера – Сашку Наумова. Сашка – франтовато одетый двадцатилетний красавчик, служил в гараже только второй месяц, но службой уже тяготился, каждый день жаловался на жизнь и грозился уехать к дядьке, на хутор под Печоры.

– Не появлялся? – спросил Осип Григорьевич коллегу.

Сашка отрицательно помотал головой:

– Ни слуху ни духу. Чем будем заниматься? – Наумов зевнул во весь рот.

– А я почем знаю? Алексей Николаич мне о новых подрядах ничего не говорил. Ждать будем, вдруг кто из заказчиков сам придет.

Долго ждать не пришлось. В девять с четвертью у гаража остановилась запыленная бричка, из которой выпрыгнул тощий эстонец, одетый в засаленный костюм и шляпу котелком. Ругаться он начал еще метров за двадцать:

– Сколько раз я зарекался с русскими связываться! С вами же нельзя иметь никаких дел! Где хозяин?

Наумов и Тараканов синхронно пожали плечами.

– Опять пьет, скотина? Ну, ничего, он у меня попляшет! Я ему покажу, как контракты не соблюдать! Разорю! Где мануфактура?

– Какая мануфактура? – спросил Осип Григорьевич.

– Как какая? Драп, батист, шелк, маркизет. Кто из вас на товарную станцию сегодня ездил?

Шоферы переглянулись.

– Никто не ездил, – сказал Наумов. – Хозяин нам таких поручений не давали-с.

– Как? Как не ездили… А кто же тогда ездил? – Тощий сжал кулаки, но подойти ближе к водителям не решался, а, наоборот, стал пятится назад. Сев в бричку, он закричал: – Мошенники! Я вас выведу на чистую воду! На каторге сгною!

Эстонец хлестанул вожжами лошадь, и бричка что есть мочи понеслась по улице.

– Ну вот, еще одного клиента потеряли, – сказал Наумов, доставая из пачки очередную папиросу, – эдак мы скоро совсем без работы останемся. Нет, Осип Григорьевич, я, пожалуй, уеду все-таки к дяде Мише! А лучше рвану в Совдепию. Там, говорят, для нас, трудящихся, – просто рай!

Наумов был нарвским уроженцем и под Советской властью жил лишь пару месяцев – зимой восемнадцатого, когда город оккупировала Красная Армия. И было тогда Сашке 11 лет.

– Рви, кто тебя держит. – Тараканов тоже закурил, – только учти, из рая на грешную землю тяжеловато вернуться будет.

– А вас, значит, здешние порядки устраивают? Вам, значит, нравится на этого пьяницу горбатиться по двенадцать часов в день, без выходных и праздников?

– Благодаря этому пьянице я каждый скоромный день мясо ем, а моя жена по моде одеваться может. Ну а насчет «горбатиться», то ты, брат, и не знаешь, что такое – «горбатиться». Не знаешь, и слава богу! И нечего бездельничать, открывай ворота, давай машины помоем.

Когда они вошли в гараж, то увидели, что там стоит только один грузовик.

– Это что ж, он на моем NAGе пьяным уехал! – всплеснул руками Наумов.

– Сашка, это не твой NAG.

В Эстонию переехали сразу же после освобождения Нарвы – в начале февраля 1919 года[10]. Настин дядя – профессор медицинского факультета Юрьевского университета Эрнест Юльевич фон Клопп, встретил любимую племянницу и ее семейство прямо в Ревельском порту, на свой счет купил всем билеты во второй класс до Юрьева, на каждой станции с буфетом угощал Ваньку и Настю сладостями, а Осипа Григорьевича – коньяком. Не менее радушный прием новообретенным родственникам оказала и семья профессора. Его супруга – тощая и на вид очень злая немка, Магда Ивановна, расцеловала Настю, заплакала, пробормотала что-то о счастливом избавлении из ада и накормила так, что к концу обеда Осип Григорьевич едва мог встать со стула. Дочки Эрнеста Юльевича – Лизхен и Гретхен – весь вечер не отходили от Насти, засыпав ее воспоминаниями о счастливых вакационных днях в имении под Оденпе. Обе они были замужем и давно жили отдельно от родителей. В отчий дом дамы вернулись временно – их мужья служили у фон дер Гольца[11].

Неделю провели в городе, потом переехали в экономию барона.

Устроив семейство, Тараканов, ничего не сказав жене, уехал в Нарву и поступил вольноопределяющимся в Северный корпус, известив супругу о своем решении телеграммой. До мая корпус в активных боевых действиях участия не принимал, ограничиваясь вылазками на советскую территорию, в которые вольнопера из-за неопытности не брали. Два месяца он учился стрелять из винтовки и колоть штыком. Наконец, 13 мая корпус перешел границу и повел наступление на Петроград. Три дня Осип Григорьевич бегал в атаку, кричал «ура», стрелял из винтовки. Колоть штыком, слава богу, не пришлось – активного сопротивления красные не оказывали, и до рукопашной не доходило. На четвертый день, 17-го, под Ямбургом. Тараканова ранило в ногу. Он три недели провалялся в нарвском военном госпитале и в начале июня появился в Оденпе. Его героический вид – осунувшееся лицо, трость – подарок сестер милосердия, залатанная шинель – должного впечатления на Анастасию Александровну не произвели. Она всплеснула руками, заплакала, кинулась вольноопределяющемуся на шею. Успокоившись, сказала:

– Вот что, милый мой, воевать больше и не думай! Если опять на войну уедешь, домой можешь не возвращаться!

Нога заживала плохо. Через неделю поднялась температура, рана почернела. Эрнест Юльевич, вызванный в имение срочной телеграммой, осмотрев больного, матерно по-русски выругал «нарвских коновалов» и отвез зятя в университетскую клинику. Там он пробыл до сентября – едва удалось избежать ампутации.

10 октября Учредительное собрание приняло Закон о земле, и в конце года имение барона национализировали. Узнав о размере причитавшейся ему компенсации, фон Клопп вновь вспомнил идиомы бывшей метрополии и принял решение уехать на историческую родину. Он звал с собой и чету Таракановых, но Осип Григорьевич ехать наотрез отказался.

– Не смогу я там! Я и здесь-то живу, как не в своей тарелке. Что немцу хорошо, то русскому смерть! Поедем лучше в Печоры, Настя, а? Я слышал, там даже казенные бумаги по-русски пишут!

В итоге уехали в Нарву – через Комитет русских эмигрантов жене удалось получить место учительницы иностранных языков в тамошней Русской реальной гимназии.

Поначалу жилось тяжело. Жалованья супруги хватало только на самое необходимое. Квартиру ей оплачивала гимназия, но дрова приходилось покупать за свой счет. Осип Григорьевич потыкался по конторам разных частных обществ, но везде получил от ворот поворот – без протекции, да с его эстонским там ловить было нечего. Приходилось искать работы не в душном кабинете, а на свежем воздухе. Но и чернорабочим устроиться было нелегко – работы не хватало самим местным жителям. Неожиданно Таракановым повезло: сынишке директора табачной фабрики «Регина» никак не давались немецкие глаголы и взамен на обещание удовлетворительной годовой оценки папаша устроил Осипа Григорьевича вертельщиком. Правда, херра Лугенберг честно предупредил, что берет на работу временно – на фабрике вот-вот должно было кончиться сырье. Служба у бывшего защитника свободной Эстонии много ума не требовала – в течение 11 с половиной часов ежедневно он должен был вертеть огромное колесо, приводившее в движение табакорезательный нож. Когда он в первый день пришел домой и хотел наколоть дров для печки, то не смог поднять топор – так устали руки.

С конца весны до первых заморозков он рыл окопы в Сиверсгаузене, ежедневно преодолевая пешком по 12 километров – шесть до места работы, шесть обратно. Когда выпал первый снег, военное начальство уволило всех копателей, и Осип Григорьевич всю зиму просидел на шее у жены. Питались они в это время с Настей одной картошкой, салакой по 6 марок за фунт да ржаным хлебом. Мясо и капуста полагались только Ваньке.

Как-то на рынке, куда отставной коллежский секретарь шлялся каждый день в надежде получить поденную работу, он встретил своего ротного командира – штабс-капитана Константинова. Тот был заметно навеселе и в хорошем настроении. Алексей Николаевич пригласил Осипа Григорьевича в ближайшее заведение, угостил водкой и похвастался, что неплохо устроен.

– Я же у Юденича автомобильным гаражом заведовал, и когда мы имущество Северо-Западной армии Эстонии передавали, парочку грузовичков себе оставил.

– Это как? – икнув, спросил Тараканов, отвыкший от спиртного и потому изрядно захмелевший.

– Да просто. Мы с эстонским майором, который у меня имущество по описи принимал, половину гаража промеж себя поделили. Мне грузовики и тонна бензина, ему – три «Форда» и две тонны топлива. Никто внакладе не остался. Я сейчас гараж на Ровяной арендовал, думаю доставкой грузов заняться. Шофера ищу.

– Считайте, что уже нашли, господин штабс-капитан, – сказал Тараканов и опять икнул.

Глава 2

Через час после того, как сбежал тощий эстонец, у гаража остановилась пролетка, из которой на землю ловко выпрыгнули двое изящно одетых господ. Бывших коллег Осип Григорьевич в них опознал сразу.

– Чего сидим? – спросил один из сыщиков, внимательно осматривая обоих шоферов.

– Хозяина ждем, – ответил Наумов, вставая со скамейки.

– И скоро он придет? – продолжил задавать вопросы полицейский.

– А нам почем знать? Он нам не докладчик.

– Вот как? Ну тогда поедем.

– Куда? – больше для проформы спросил Тараканов.

– Туда. Будто не знаешь. На Кирочную, пятнадцать.

Чиновник нарвской криминальной полиции Арвид Перисильд подошел к сидевшему на табуретке Тараканову и неожиданно со всей силы ударил его в ухо. Осип Григорьевич брякнулся на пол и пару минут приходил в себя.

– Ну, будешь говорить, куда мануфактуру дели?

– У вас, господин полицейский, что, две головы?

– В каком смысле? – недоуменно спросил сыщик.

– А в таком. Еще раз ударишь – отвечу. А силушкой меня господь не обидел, ты не смотри, что на вид дохловат. Могу и к праотцам отправить.

– Экий ты смелый! А пулю между глаз не желаешь? Страна на военном положении, и за покушение на жизнь полицейского смертная казнь полагается.

– Я знаю, да только если я пулю получу, тебе от этого легче не станет, не две головы-то у тебя.

– Ты мне, тварь, поугрожай, поугрожай! – Полицейский замахнулся, но, встретившись со взглядом Осипа Григорьевича, не ударил.

Тараканов встал, поднял упавший табурет и сел на него.

– Никакой мануфактуры я не брал. С десяти часов вечера вчерашнего дня до половины девятого утра сегодняшнего был дома. На товарную станцию не ездил. Куда из гаража делся автомобиль, не знаю. Где хозяин – тоже.

В это время дверь по-хозяйски распахнулась, и в кабинет зашло несколько чинов полиции, в форме и без таковой.

– Это комната для допросов, ваше превосходительство, – доложил коренастый мужчина в пиджачной паре невысокому белобрысому полицейскому с затейливым шитьем на воротнике мундира. – Сейчас мой чиновник, господин Перисильд, как раз допрашивает подозреваемого.

– В чем подозревается этот господин? – спросил белобрысый.

– В мошенничестве. Это шофер. Он незаконно завладел вагоном мануфактурного товара.

– Вот как! Это что же, Осип Григорьевич, вы на старости лет переквалифицироваться в бандита решили? – обратился полицейский к допрашиваемому по-русски.

Тараканов внимательно посмотрел на белобрысого, но так его и не узнал.

– Не припоминаете? Меня зовут Якобсон Гуго Модестович.

В памяти опять ничего не всплыло.

– Не помните? – полицейский улыбался. – Восьмой год, лето, Ревель, вы к нам из Петербурга приезжали убийство дознавать[12]. Ну, вспомнили?

– Вспомнил! Вы тогда помощником пристава изволили служить.

– Точно так-с, точно так-с. Ну а теперь – я инспектор всей эстонской полиции, приравнен по должности к заместителю начальника Главного управления! Много против него улик, господин Цейзиг? – спросил Якобсон коренастого по-немецки.

– Если честно, то пока ничего, – ответил по-немецки же начальник КриПо.

Улик действительно не было, да и не могло быть.

О том, в чем конкретно он подозревается, Тараканову так никто ничего рассказать не соизволил, пришлось догадываться самому. Вырисовывалась такая картина: тощий, наверняка владелец какого-нибудь магазина или склада, подрядил Константинова возить мануфактуру с товарной станции. Товар со станции забрали, а в магазин не привезли. Из гаража пропал грузовик Наумова, скорее всего на нем мануфактуру и похитили. Час назад сюда приводили какого-то перепуганного очкарика, который, внимательно осмотрев Осипа Григорьевича, заявил, что «это не тот». Это, скорее всего, какой-то работник с товарки, который отпускал груз. Чем больше Тараканов думал над этим делом, тем тревожнее ему становилось.

В это время в кабинет нерешительно вошел еще один человек – паренек с красной повязкой с надписью «Korrapidaja»[13] на рукаве. Вошел и встал в уголке, по-видимому, не зная, как вести себя в присутствии столь высокого начальства.

– Вам чего, Корроди? – спросил у паренька Цейзиг.

– Только что сообщили об убийстве, господин начальник.

– Где?

– На Плитоломке. Местные жители нашли там труп неизвестной женщины.

– А почему вы сразу решили, что это убийство? Может, она сама себя порешила. Или вообще от болезни какой померла.

– Никак нет-с. Труп был в мешок положен. Да и лицо, как районный начальник сообщил, все топором изрублено.

Цейзиг вопросительно посмотрел на Якобсона.

Тот кивнул:

– Езжайте, конечно, езжайте. Да и я с вами прокачусь.

– Есть! – гаркнул начальник КриПо и приказал дежурному: – Срочно подрядите двух извозчиков.

– Постойте, какие извозчики? – удивился инспектор, – ведь месяц назад вам Главным управлением был выделен автомобиль.

Начальник замялся:

– Точно так-с, ваше превосходительство…

– Он что, неисправен? – перебил Якобсон.

– Никак нет, в полном порядке. Только шофера у нас нет. Я отправил сыскного городового Ангелуса на курсы в Таллин, но он обучение еще не закончил.

– Так вот же вам водитель, – инспектор полиции показал пальцем на Тараканова. – Вы, Осип Григорьевич, легковые авто водить умеете?

Несмотря на то что с момента обнаружения трупа прошло уже около часа, Эмма Ханзинг никак не могла успокоиться. Она то теребила дрожащими руками платье, то крестилась, то вытирала со лба испарину и беспрерывно причитала:

– Что же это делается, что делается!

О своей страшной находке она рассказывала всем желающим и повторила свою печальную повесть, наверное, уже раз десять. Когда Тараканов с сыскными чиновниками подошел к ней, она как раз закончила рассказ, но, увидев новые лица, тут же начала его снова:

– Я, стало быть, овечек пасу, здесь рядышком – у завода. Тут пасти надо осторожно, сами видите, сколько здесь ям, не дай бог какая скотинушка упадет – греха не оберешься, овцы-то не мои, хозяйские, вот я и смотрю в оба глаза. Гоню я, значит, овечек и вдруг вижу: в одной яме что-то плавает. Я так и обмерла! Неужели, думаю, не доглядела, скотинушка моя потопла! Ближе подошла, у меня от сердца-то и отлегло, вижу – не овца в яме плавает, а мешок. Ну, интересно мне стало, решила посмотреть. Эх, кабы я знала, что в нем, в жизнь бы не сунулась!

Пошла я к соседке – Креете Трестин, она тоже на Мызной живет, как и я. Попросила у нее грабли. Та спрашивает: зачем? Я про мешок и рассказала. Она со мной увязалась. Зацепили мы мешок граблями, потянули, а он возьми и развяжись, а там, мать Царица Небесная! Сначала я, правда, не поняла, думала, тряпье какое-то, а как получше разглядела, так как закричу! Креета тоже давай орать, да как даст стрекача, только я ее и видела. Она молодой была, так быстро не бегала, а ей в этом году шестьдесят лет исполнилось! Ой, что же делается, что делается!

Мешок с трупом лежал у самой ямы – из воды его вытащил местный околоточный, или, как он сейчас назывался, районный начальник. Врач, сняв пиджак и засучив рукава белоснежной сорочки, диктовал следователю:

– На передней части шеи резаная рана длиной… – доктор приложил к горлу убитой растопыренные большой и указательный пальцы, – длиной около двадцати сантиметров. Судя по отсутствию обильного кровотечения, рана эта посмертная. На лице – поперечная рубленая рана, идущая от левого глаза через нос в сторону нижней челюсти, левый глаз вытек. На лбу – зияющая рана длиной… – врач опять померил рану пальцами, – три с половиной сантиметра. Тэк-с. Господа, кто-нибудь, переверните тело, будьте любезны.

Помогать врачу никто не спешил. Осип Григорьевич, закуривший было папиросу, выкинул окурок, снял пиджак, бесцеремонно вручил его стоявшему рядом городовому, подошел к телу и перевернул его на спину.

– Благодарю вас, – сказал доктор. – Итак, продолжим. В затылочной части раз, два, три… восемь зияющих ран, предположительно от удара лезвием топора…

– Не надо предположений, херра Сульг, – попросил следователь. – В протокол надобно вносить только факты.

– Хорошо. Тогда можете смело написать, что раны на затылке нанесены топором, без всяких предположений, – обиделся врач. – Я, молодой человек, – Сульг сделал ударение на слове «молодой», – подобных ран видел великое множество и ни с какими другими не спутаю. Топором ее били по голове, это абсолютно точно.

Следователь первого участка Вольдемар Мяннимяги, и вправду совсем молодой человек, пожал плечами, но спорить не стал, продолжая водить карандашом по бумаге.

– Судя по отсутствию следов гниения, убита дама была несколько часов назад.

– Несколько – это сколько? – спросил следователь.

– Не более двенадцати часов назад. Точнее скажу после вскрытия и получения результатов гистологии. Причиной смерти может быть практически любая из описанных мною ран, кроме раны на горле, которая, как я уже говорил, нанесена посмертно. Я свою часть осмотра закончил, господа, и умываю руки.

Врач подошел к яме, наполненной водой, и действительно стал мыть руки. То, что в этой яме несколько часов плавало тело убитой, его, по-видимому, нисколько не смущало.

Осип Григорьевич опустился на колени и стал внимательно рассматривать погибшую. Это была молодая девушка, одетая в ярко-голубое платье в белый горох. Платье задралось и обнажило грязно-белые, заштопанные в нескольких местах трусы. Девушка была боса.

– Документов при ней не было? – спросил следователя Цейзиг.

– Ни документов, ни кошелька, ни сумочки.

– Может сумка на дне?

– Может быть. Пошлите в поселок, пусть мужики выкачают из ямы воду, посмотрим.

– Мужики бесплатно воду таскать не станут.

– Тогда сами таскайте! – разозлился судейский. – Вон вас сколько, авось справитесь.

– Арвид, – обратился начальник КриПо к Перисильду, – сходи в Кадастик[14], попроси мужиков помочь. Четверть им пообещай, что ли.

Перисильд не спеша двинулся к поселку.

– Мадам, – позвал следователь Ханзинг, – будьте любезны подойти ко мне, я вас формально допрошу. А вы, господа не стойте без дела, походите вокруг, поищите, может, чего-нибудь найдете. Господин Цейзиг, заставьте наконец своих людей работать.

Сыщики и чины местной наружной полиции разбрелись по округе. На месте происшествия остались только Якобсон, Тараканов, Цейзиг, врач, Ханзинг и следователь.

– Какие будут мысли, господин Цейзиг? – Мяннимяги, окончив допрос свидетельницы, встал со складного стульчика, на котором сидел все это время, и потянулся, хрустнув костями.

– Пока трудно судить, – неуверенно начал главный нарвский сыщик. – Информации крайне мало. Вот личность покойной установим, тогда легче будет. Ну а сейчас что я могу сказать? Может быть, это проститутка, убитая клиентом, а может, местная честная девушка, которую изрубил ее воздыхатель в порыве ревности.

– Я бы по платью поискал, – подал голос Тараканов.

Следователь в первый раз удостоил его взглядом.

– По платью? Почему? Вы вообще кто? – Служителя Фемиды смутил страшный акцент говорившего – ну не мог человек, так скверно изъяснявшийся на эстонском, состоять на государственной службе.

– А это… это… – замялся было Цейзиг, но тут же нашелся: – Это наш новый водитель.

– Водитель? Шофер? А, сыщик-любитель! – улыбнулся Мяннимяги.

– Господин Тараканов отнюдь не любитель, – сказал доселе молчавший столичный гость. – Разрешите представиться, господин следователь, – инспектор полиции Якобсон. Нахожусь в Нарве с проверкой. Имел честь знать господина Тараканова еще с довоенных времен. Он много лет прослужил в царской сыскной полиции.

– Вот как! Тогда позвольте спросить вас, господин бывший царский полицейский, исходя из каких соображений вы сделали вывод, что поиски надо начать именно с платья?

– Я недавно приценивался к точно такому платью в магазине Тимофеева, на Петровской площади. Жене хотел купить на годовщину свадьбы. Это платье у Тимофеева стоит пять тысяч.

– Ого! – присвистнул Мяннимяги. – Неплохо у нас водители зарабатывают!

– Не жалуюсь. Так вот, у убитой дорогое платье и простите, штопаные трусы. Да и ноги. Посмотрите, в каком состоянии у нее подошвы ног, какая грязь под ногтями. Очевидно, что большую часть времени она ходила босиком. Дамы, которые ходят босиком, обычно не носят дорогих платьев. Это не ее наряд.

– А чей? – хором спросили следователь и начальник КриПо.

– Откуда мне знать? Может быть, платье ей кто-нибудь подарил, а может быть, она его украла.

– Украла! – хлопнул себя по лбу Цейзиг. – Ну конечно украла! Синее платье в белый горох стоимостью 5000 марок было похищено позавчера у господина Придика Кербаума!

– Воры установлены? – быстро спросил Мяннимяги.

– Ищем, – виновато ответил начальник КриПо.

– И еще, господа, – продолжил Осип Григорьевич, – на трусах я заметил метку – «А.К.». Скорее всего, это инициалы убиенной, трусы-то точно ее.

Автомобиль остановился на Большой Петровской, у дома 15.

Тараканов заглушил двигатель и передал ключ зажигания сидевшему рядом Цейзигу.

– Пойдем с нами, гений сыска, – приказал начальник, забирая ключ.

Долго не открывали. Чиновнику Михельсону пришлось трижды нажимать электрический звонок, пока за дверью не послышались шаги.

Отворил лысый мужичок лет пятидесяти.

– Херра Кербаум? – спросил Цейзиг.

– Да, я, собственной персоной. А вы, господа, из полиции? А вас я узнаю. – Кербаум посмотрел на Михельсона. – Вы же были у меня третьего дня! Неужели нашли наши вещи?

– Кое-что нашли, – ответил за Михельсона начальник. – Где нам можно поговорить?

– Нашли, какое счастье, – сказал потерпевший, но без всякой радости в голосе. – Моя Ирма так обрадуется!

– Ирма, ваша супруга? – спросил Тараканов.

– Да.

– Тогда она вряд ли обрадуется.

– Кхм. Почему?

– Да потому что платье провы[15] Кербаум носила другая дама, и эта дама говорит, что знакома с вами довольно коротко.

Кербаум вжал голову в плечи:

– Тише, тише, господа, прошу вас, тише! Здесь действительно неудобно разговаривать. Может быть, проедем в участок?

– Прекрасная мысль! – сказал Цейзиг.

– Я сейчас, только шляпу возьму, – сказал Кербаум.

– Жена к сестре уехала, в Пярну, а перед отъездом мне наказала нанять поденщиц, чтобы они сделали в доме генеральную уборку. А я, признаться, закрутился совсем, ну и забыл о ее поручении. Вспомнил только накануне приезда. Выбирать уже не приходилось, я пошел на рынок и нанял двух первых попавшихся девушек. Одна из них мне очень понравилась. Знаете, эдакая аппетитная. Блондиночка, фигурка, грудь, талия. – Кербаум аж облизнулся. – Я стал ей намеки разные делать, вижу – она и не против совсем. Когда они закончили, я блондиночке шепнул: заходи, мол, как стемнеет. Ну она и пришла.

– Она вам говорила, как ее зовут? – перебил Кербаума Цейзиг.

– Говорила, да я запамятовал. То ли Альма, то ли Айно, как-то так.

– Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

– Да-с… Понимаете, я уже человек в возрасте, утомился быстро, да мы еще и водки выпили, в общем, я уснул. Просыпаюсь утром, а ее нет. Ее нет, и кошелька у меня в пиджаке, что на стуле висел, тоже нет. Благо денег там было всего сто марок. Мне супруга много не оставила… Я по комнатам пробежался, смотрю, в спальне жены шкаф нараспашку, и все вещи в нем перевернуты. Представляете картину: жена вот-вот вернуться должна, а тут такое. Ну я окно аккуратно разбил, потоптался под ним, будто кто с улицы залез, и полицию вызвал. Вот, вот этот господин приехали, – показал Кербаум на Михельсона, – районный наш, собачка была… Ну не мог я про нее рассказать, господа, не мог! Что ж теперь получается, будет суд и жена все узнает? Слушайте, а давайте сделаем так, будто вам эту сучку отыскать не удалось, а? Ирма меня убьет! Вот что: вы все, что у воровки нашли, себе заберите, все-все, а? Там одно платье пять тысяч стоит! А ее отпустите.

– Не получится, – напустив сожаления в голос, ответил начальник.

– Почему? – сразу весь сникнув, спросил потерпевший.

– А потому, что знакомую вашу нашли сегодня мертвой в одной из плитоломных ям в Кадастике.

– Как? Мертвой? Получается, она вам ничего не рассказывала? Вы меня обманывать изволите! – возмутился мужичок. – Да я… Да я… Я жаловаться буду! Я до Старшины дойду![16]

– А прова Кербаум вам не помешает? Не обломает ноги-то? – усмехнулся Цейзиг.

Потерпевший сразу остыл:

– Господа, я вас прошу, спасите меня! Она меня и правда убьет!

Цейзиг сделал серьезную мину:

– Хорошо, мы постараемся вам помочь. Ваши похождения мы афишировать не будем. Только, чур, услуга – за услугу.

– Да, да, конечно! Что от меня требуется?

– Завтра приходите на рынок, к восьми утра. Вас там будет ждать господин Михельсон. Покажите ему вторую поденщицу.

– С удовольствием! Только нельзя-с пораньше? Мне в половине девятого надо быть в присутствии…

Тараканов посмотрел в окно. На улице уже зажглись фонари. Накрапывал дождь.

– Можно мне домой идти? – спросил Осип Григорьевич у начальника КриПо.

Тот задумался:

– Хорошо. Пока вы свободны. Но из города я вас попрошу никуда не отлучаться. Вы в сильном подозрении. И вот что: вам все равно пока заняться нечем, хозяин-то ваш так и не нашелся. Не желаете ли временно у нас поработать? Повозить нас, пока мой сотрудник с шоферских курсов не вернется? Ему только две недели осталось. Много я, конечно, платить не смогу, оформлю вас писцом в канцелярию на пятьсот крон в неделю.

– Спасибо, я подумаю. – Осип Григорьевич надел кепку и направился к двери.

– Господин Тараканов, – остановил его Якобсон. – Позвольте, я вас немного провожу.

Они вышли на улицу. Тараканов поднял воротник пиджака, полицейский раскрыл зонт.

– Осип Григорьевич, если дело с вашим пропавшим шефом разрешится благополучно, не желаете ли в полицию поступить?

– А это возможно? Русских-то на государственную службу не очень берут.

– У вас паспорт какой?

– Эстонский. Я еще пять лет назад через жену оптировал гражданство, она у меня из остзейских немцев, урожденная фон Клопп.

– Отлично! Видите ли, я давно пробиваю наверху идею завести в Нарве и в Печорском уезде несколько русских полицейских офицеров. У вас треть населения русские, в Печорах их количество вообще до шестидесяти процентов доходит, и при этом ни одного вашего соплеменника в полиции нет, ну, если не считать пары нижних чинов. А русские полицейские нужны, ох как нужны! Ну, что скажете? Если согласитесь, то я окажу протекцию.

Тараканов подумал и ответил:

– Отчего не согласиться. Служба мне привычная, да и платят у вас, я слыхал, хорошо.

– Да, после восстания нам здорово прибавили[17]. Власть наконец-то поняла, что нельзя плохо кормить собаку, которая стережет твой дом. Значит, договорились?

– Договорились.

– Тогда сразу же, как ваша судьба прояснится, телеграфируйте мне в Таллин, в Главное полицейское управление, Вышгородский замок, дом один. И от предложения Цейзига не отказывайтесь.

Глава 3

Тараканов держал в одной руке чашку с чаем, а в другой – свежий «Нарвский листок».

– Хватит читать, ешь давай, на службу опоздаешь – сказала Настя.

– Угу. – Осип Григорьевич не отрывался от газеты. – Это же надо! Совсем наша газета пожелтела, ты посмотри, что они пишут: «Лейпцигскому ученому доктору Каролусу удалось добиться передачи изображений посредством беспроволочного телеграфа. Можно скоро ожидать передачи изображений, почерков и т. п. из Европы в Америку. Не исключена возможность передачи при помощи беспроволочного телеграфа целых фильм». Это надо же – фильму по телеграфу передавать! Совсем нас за дураков держат!

– Да-а, – согласилась жена, – господин Юрканов ради тиража готов печатать всякий бред.

– Ну, кроме бреда, у него и полезного много. Представляешь, оказывается, на нашей машине с Товарной станции было увезено мануфактуры на сто пятнадцать тысяч франков!

– Ого! Почти на два с половиной миллиона марок! Кто-то сильно разбогател. Но не пойдет ему это богатство впрок, не пойдет.

– Не пойдет, – вздохнул Тараканов. – А вот за Алексея Николаевича мне все страшнее и страшнее.

– А ты не думаешь, что это мог сделать он сам?

– Черт его знает. Но мне кажется, что нет, это не он. Ему же пришлось бы бросить все и скрываться. А две машины и гараж с полным оборудованием стоят едва ли меньше, чем украдено. Нет, не он это.

Жили они в Петровском форштадте, на Восьмой улице, и утром выходили из дому всей семьей – супруга и сын шли с Осипом Григорьевичем до гаража, на Ровяной прощались и отправлялись дальше – на Кузнечную, в гимназию.

Сегодня он ушел из дома последним – присутствие начиналось в девять, а до Кирочной, на которой располагалась новая служба, было десять минут хода.

Войдя в сыскную, он спросил у все еще не сменившегося Корроди:

– Мне куда?

Тот удивленно уставился на него красными от недосыпа глазами:

– А вы к кому?

– Я новый сотрудник, шофер.

– А! Тогда пойдем со мной, я как раз иду к начальнику.

Цейзиг поздоровался с ним за руку и велел сесть на любой свободный стул и ждать начала совещания. Постепенно в кабинете собрался весь наличный состав криминальной полиции – человек десять. Они здоровались друг с другом, болтали о пустяках, перешучивались. Ровно в девять начальник несколько раз хлопнул в ладоши, и гул голосов сразу стих.

– Ну-с, господин Корроди, чем порадуете?

– За истекшие сутки зарегистрировано: умышленных убийств – одно, мошенничеств на сумму свыше пятидесяти тысяч крон – одно, кража со взломом – одна, краж простых – две, из них одна на сумму свыше пятидесяти тысяч, грабеж один. Раскрыто – краж простых одна, грабеж один. Теперь подробно…

Полчаса Осип Григорьевич слушал про убийство неизвестной девушки, про хищение мануфактуры на их автомобиле, про кражу из ларька у ворот Льнопрядильной фабрики и про другие происшествия.

– Около часу ночи сын госпожи Туйск – владелицы магазина, расположенного в доме пять по Литейной улице, проживающий в этом же доме во втором этаже, услышал звон разбиваемого стекла витрины магазина и тут же выбежал на улицу. В темноте он увидел какого-то человека, убегающего по направлению к литейному заводу. Туйск-младший пустился вдогонку и стал звать на помощь. Его крики услышал постовой Маркус и присоединился к погоне. Но догнать грабителя им не удалось – у петровского пожарного депо тот свернул под гору к реке и скрылся. При осмотре магазина оказалось, что вор разбил окно и похитил выставленные в витрине дамские ручные зеркала. Дали знать нам. На место выехал дежурный чиновник Ганзар, которому удалось изловить злодея.

– Это как же у тебя получилось, Евгений? – спросил начальник тщедушного человека с испитым лицом.

– Я, господин начальник, внимательно осмотрел то место, где он скрылся, и нашел там кепку. Я подумал, что грабитель за ней обязательно вернется – кепка совсем новая, модная, тысячу крон такая на рынке стоит. Сели мы с районным в засаду и стали ждать. И часу не прошло, глядим – идет голубчик. Остановился и стал в потемках свою кепку искать. Тут-то мы его и сцапали. И зеркала нашли – он их в сундук спрятал в своей квартире.

– Кто таков?

– Захар Афанасьев, на Суконке работает слесарем, ранее судился за кражи. Следователь его уже арестовал.

– Молодец, Евгений! А вы, господа, берите с него пример. Все у вас, Корроди?

– Все, господин начальник.

– Тогда вы с Ганзаром свободны до вечера, а остальные – за работу. Перисильд, вы останьтесь, доложите мне приватно о ваших успехах в деле о мошенничестве. Вопросы есть?

– Да! – поднял руку Осип Григорьевич. – Мне чем прикажете заниматься?

– А ты иди в канцелярию. Господин Тагаметс, – обратился Цейзиг к секретарю, – дайте господину Тараканову задание, пусть в свободное от езды время бумаги переписывает.

– Он напереписывает! – ухмыльнулся Перисильд.

– И правда! – спохватился начальник. – Вы, господин шофер, эстонской грамматикой владеете?

– Я хоть слова и неправильно выговариваю, господин начальник, а грамоте за шесть лет выучился, точки над «О» где надо ставлю.

– Тагаметс, – сказал Цейзиг, – дайте ему сначала что-нибудь неважное и несложное, проэкзаменуйте, так сказать. А если результатом останетесь недовольны, то пусть он двор подметет и машину помоет.

Днем раза три-четыре ездили на происшествия, а все остальное служебное время Осип Григорьевич провел, тыкая пальцами по клавишам пишущей машинки – точно такой аппарат стоял в поместье барона фон Клоппа, и жена обучила его этому ремеслу. Секретарь, придирчиво осмотрев первый напечатанный шофером документ, остался доволен. А когда Осип Григорьевич с ходу перевел на польский отношение в Лодзинское полицейское управление, Тагаметс угостил нового подчиненного чаем с лимоном и дал большой пряник. Пряник Тараканов есть не стал – спрятал в карман, для Ваньки.

В два его отпустили пообедать, в пять он вновь вернулся на службу, в десять вечера начальник собрал всех на очередное совещание, по окончании которого велел Осипу Григорьевичу задержаться

– Вот что, Тараканов… Тут такая ситуация… Я, понимаешь, бензином не запасся. Думал, на кой я господина полицмейстера буду лишний раз беспокоить, коли все равно водителя у меня нет, вот и не выписывал бензин на этот месяц. Так что ездить нам больше не на чем…

– Мне завтра не приходить?

– Не перебивай! Что за дурная привычка начальство перебивать? Михельсон ходил с Кербаумом на рынок, но товарку убиенной тот не опознал, видать, она сегодня наниматься не приходила. Завтра и послезавтра торговли не будет – Троица и Духов день. Но со вторника визиты на рынок нужно будет возобновить и ходить туда до тех пор, пока эту дамочку не сыщем. Михельсону такой ерундой заниматься некогда, у него других дел по горло, поэтому на рынок будешь ходить ты. Праздники, так и быть, отдохни, а во вторник, полвосьмого встречаетесь с Кербаумом, идете на то место, где поденные стоят, знаешь, где это?

– Знаю.

– Отлично. Ищете подружку убитой и если находите, то ведете ее ко мне. Если не находите – ждешь до полдевятого и идешь в канцелярию строчить на машинке. Тагаметс говорит, что у тебя это неплохо получается. Вопросы есть?

– Нет.

– Тогда ступай, с Богом!

Каждое утро, еще затемно, на Петровский рынок съезжались крестьяне из окрестных деревень и пригородов, а с семи часов там начинали появляться кухарки и домашние хозяйки со всего города, чтобы купить продуктов подешевле.

Справа от входа располагался рыбный ряд, где продавали свежевыловленную живую рыбу. Когда Тараканов и Кербаум зашли на рынок, то увидели, что один из возов окружила толпа покупательниц – салака здесь была по 4 марки за фунт, на марку дешевле обычной цены.

Сыщик и потерпевший миновали мясной ряд, откуда доносились вкусные запахи чесночной колбасы, прошли птичниц, у ног каждой из которых лежали груды уток, кур, гусей и петухов, проследовали мимо бочек с творогом и маслом и ведер сметаны и очутились на толкучке.

Здесь торговали всем на свете: старой одеждой, самоварами, иконами, книгами довоенного издания, черной от времени мебелью. Справа от толкучки шли овощной и яблочный ряды, а за ними стояли возы, нагруженные дровами. Рядом с ними, в самом дальнем углу рынка, собирались несчастные, готовые задешево, за 40–50 крон в день, продавать свой труд. Не так давно Тараканов сам здесь проводил свой досуг. Женщин среди поденных было мало – всего пятеро. Одна из них – девочка лет пятнадцати, едва приметив Кербаума, бросилась наутек.

– Она! Она, господин полицейский! – закричал потерпевший и кинулся вдогонку.

Осип Григорьевич побежал следом, крикнув что есть мочи:

– Держи воровку!

Один из торговцев, мимо которого пробегала девушка, растопырил руки, но беглянка ловко увернулась и продолжила свой путь. Однако пробежать ей удалось не более десяти саженей – кто-то из покупателей схватил ее сзади за платье, она споткнулась, упала и завыла от боли, схватившись за ушибленную ногу.

– Ты куда же бежишь? – Осип Григорьевич остановился рядом, упер руки в колени, наклонился и пытался выровнять сбившееся дыхание. Потом повторил вопрос по-эстонски: – Зачем бежишь?

Вокруг собралась толпа, кто-то предложил «хорошенько отдубасить» лежавшую.

– Спокойней, спокойней, господа, – остановил линчевателей Тараканов. – Девушка сейчас будет доставлена в криминальную полицию, где с нее спросят по закону. Попрошу расходиться, господа! Здесь нет ничего интересного!

Его, разумеется, никто не послушался. К толпе приблизился постовой.

– Что тут происходит? Вы кто будете? – обратился он к Осипу Григорьевичу.

Только сейчас временный шофер криминальной полиции сообразил, что не имеет при себе никаких документов, подтверждающих его полномочия.

– Я агент начальника криминальной полиции, господина Цейзига, выполняю его секретное задание.

– На значок ваш позвольте взглянуть!

– Нет у меня значка.

– Нет? Тогда попрошу!

– Я, разумеется, пойду с вами, только и девочку заберите. Если она сбежит, вас херра Цейзиг живьем съест.

Третий нарвский полицейский участок находился в ста саженях от дома Тараканова – на Седьмой Петровской улице. Районный начальник, куривший у входа, узнал Осипа Григорьевича и поздоровался с ним за руку. Горе-сыщик тут же попросил его о помощи. Околоточный выслушал Тараканова, потом постового, телефонировал в КриПо и после короткого разговора с дежурным велел постовому найти для херра Тараканова извозчика. Через пять минут Осип Григорьевич и его пленница были на Кирочной, 15.

Глава 4

– Как тебя зовут?

– Эмилия.

– Фамилия?

– Родберг.

– Где живешь?

– Кадастик, третья улица, дом двадцать три.

– С кем?

– Что «с кем»?

– Живешь с кем?

– С отцом и бабушкой.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, скоро будет шестнадцать.

– Ты была пять дней назад на поденке у господина Кербаума?

– Не знаю такого.

– Тогда почему ты от него сегодня побежала?

– От кого?

– От Кербаума.

– Я же говорю – не знаю такого.

Цейзиг сжал кулаки и стиснул зубы. Помолчав секунд десять, продолжил допрос:

– Ты была сегодня на рынке?

– Была.

– Что ты там делала?

– На поденку нанималась.

– Почему ты побежала?

– Испугалась.

– Кого?

– Лысого.

– Кербаума?

– Не знаю я никакого Кербаума!

– Ну хорошо, не знаешь, так не знаешь. Почему ты испугалась лысого?

– Я думала, что он мне предъявит за вещи, а я их не брала!

– А кто взял?

– Альма.

– Как фамилия Альмы?

– Карафин.

– Где она живет?

– На Военном поле.

– Дом какой?

– Как какой? Обычный, деревянный.

– Уу-у-у! Номер какой у него?

– А, номер! Я не знаю.

– Хорошо. Почему ты думала, что Кербаум тебе предъявит за вещи, коли их взяла Альма, а не ты?

– Да не знаю я никакого Кербаума!

– Я больше не могу! – простонал Цейзиг и повернулся к присутствующим: – Михельсон! Допросите ее сами, составьте протокол и принесите мне. Я у себя в кабинете. Тараканов, сделай мне чаю.

Осип Григорьевич замялся было, но потом пошел к стоявшему в конце коридора самовару.

Поставив перед начальником стакан в подстаканнике, он попросил:

– Херра Цейзиг, мне бы удостоверение какое.

– Зачем оно тебе?

– Как зачем? Сегодня вот – почти час потерял из-за того, что удостоверения не было, а если бы не знакомый районный – вообще могли бы в кордегардию посадить. А барышню отпустили бы.

Цейзиг открыл верхний ящик письменного стола, порылся в нем и, достав жетон с серебряным львом на голубом поле, протянул его Тараканову.

– На, это тебе вместо удостоверения. Не потеряй, смотри!

– Благодарю, херра начальник.

– Не за что. Да, иди машину заправь, я тут бочкой бензина разжился, ее ломовик на заднем дворе выгрузил.

Михельсон допрашивал задержанную более часа. С ее слов вырисовывалась следующая картина.

Дружили они с Альмой давно, почти три года, матерей у обеих не было, это их и сблизило. Вместе ходили пасти овец, вместе на поденку, вместе – на танцы. Часто «снимали» хорошо одетых старичков, а потом «разводили» их на деньги. Пять дней назад их нанял «лысый дед». Квартира у него была богатой, и они с Альмой даже немного поспорили, кому под деда ложиться. Кинули монетку и выпало ей, Эмилии. Но, как она ни старалась, лысый на нее никакого внимания не обращал, все на Альму заглядывался.

Услышав про приработок барышни, Михельсон покачал головой:

– И с каких пор ты этим занимаешься?

– Чем?

– Ну со всякими лысыми стариками спишь?

– Давно, года два.

– Получается с тринадцати лет?

– Да, с той поры, как один отцовский приятель меня изнасиловал.

– А что же отец тебя не защитил?

– Да он пьяным был, спал.

– А в полицию почему не обратились?

– Да они с папашей миром дело уладили – за десять тыщ. Мне батюшка две тыщи выделил!

– Да, щедрый у тебя отец. Ну ладно, дальше рассказывай.

Закончили мыть, лысый рассчитался, и они с Альмой разошлись – та в баню пошла, к встрече с дедом готовиться.

Когда вечером следующего дня увиделись, Карафин на деда сильно ругалась – скупой, мол, оказался – купил не вина, а водки, шоколадку зажал и дал всего двести марок! А мучил почти час, никак у него не поднимался. За это она его и обнесла – кошелек с деньгами своровала и целый чемодан вещичек его женушки – на Альме как раз ворованное платье было, красивое, просто загляденье! Потом они на танцы пошли в городской пожарный сад. Там к ним один тип прицепился, молодой, симпатичный. Проводил их до ее, Эмилии, дома – Альма хотела у нее переночевать, но по дороге передумала – уговорил ее красавчик с ним пойти. Больше она ни Альмы, ни парня этого не видела.

Прочитав показания Родберг, Цейзиг распорядился:

– Вы, Михельсон, езжайте с Таракановым домой к этой Альме, найдите ее родственников и везите в больницу – труп опознавать. А девку отведите к регистратору, пусть он ей наших мазуриков покажет, вдруг она кого из них узнает.

Дом погибшей нашли быстро – на него указал первый спрошенный прохожий. Жила Карафин вдвоем с бабкой – неряшливо одетой дамой лет шестидесяти, которая встретила сыщиков с папироской в ярко накрашенных губах.

– Альма здесь живет? – поинтересовался Михельсон, показывая удостоверение.

– Здесь.

– А где она?

– А я почем знаю? Шляется где-то.

– Давно шляется?

– Да с неделю уже.

– И вы о ней не беспокоитесь?

– А чего о ней, шалаве беспутной, беспокоиться? Прибьют – мне только легче станет. От нее все равно никакой помощи не дождешься – когда дома, только жрет да спит. Хоть бы раз сотенку-другую бабушке дала или, на худой конец, рюмочку поднесла бы!

– Вам придется с нами проехать.

– Это куда же?

– В больницу.

– Зачем? Я здорова.

– Вы-то здоровы, а вот внучка ваша – нет.

– Что, сифилисом заболела?

– Нет, похоже, сбылись ваши мечты, прибили внучку.

Бабка раскрыла рот, и папироса шлепнулась на пол.

– Как прибили? – спросила она упавшим голосом и прислонилась к дверному косяку.

– Поедем, посмотрите, может, это и не она вовсе, – сконфуженно пробормотал Михельсон.

Сначала бабушка внучку не узнала. Едва взглянув на тело, уже обмытое и вновь наряженное в платье, она вздохнула с облегчением:

– Не Алька это, у ней сроду такой дорогой одежи не было. Зачем только меня напугали!

– Вы повнимательнее посмотрите, повнимательнее. На тело обратите внимание, может, какие приметы у нее есть, на бельишко взгляните, – настаивал чиновник.

Прова Карафин нерешительно подошла ближе, Михельсон задрал подол платья убитой, бабка взглянула на трусы и упала в обморок.

Михельсон толкнул Осипа Григорьевича в плечо.

– Куда! Поворот пропустил!

– Тьфу ты! Сейчас развернусь.

Тараканов затормозил, поглядел в зеркало заднего вида и стал разворачивать автомобиль.

– О чем задумались? – спросил сыскной чиновник.

– Да так. Скажите, а убитая подвергалась сексуальному насилию? – спросил Тараканов по-русски, оглянувшись на застывшую на заднем сиденье Карафин-старшую. По ее лицу было видно, что она то ли не слышит разговора, то ли не понимает его.

– Нет, таких следов при вскрытии не обнаружено, – ответил Михельсон тоже по-русски. – Да и следов недавнего полового акта не было.

– Интересно… А теперь скажите, зачем красавчику было ее убивать? Брать у нее, кроме чести, нечего, а честь она бы ему сама отдала с большой радостью.

– Может, она его себе в женихи наметила? Покочевряжиться хотела?

– Может, и так… Только не похоже это на нее. И еще момент: кавалер явно не из Кадастика, иначе Родберг его бы знала. Она говорит, что он прицепился к ним в пожарном саду и провожал до ее дома, а от него до места обнаружения трупа – сто саженей. Если Альму убил ее кавалер, то где он взял топор? Не ходил же он с ним на танцы, не нес всю дорогу под пиджаком? И где он ее рубил – вокруг-то никаких следов не обнаружено. А мешок у него откуда?

– Выходит, врет девица? – задумчиво спросил сыскной чиновник.

– Врет или нет, точно не скажу, но обыск у нее в доме сделать надо обязательно.

Цейзиг выслушал Михельсона и Тараканова и приказал:

– После обеда поедем на обыск.

– Может, прямо сейчас смотаемся? – предложил Осип Григорьевич.

– Прямо сейчас не получится. Следователь обедает и постановление писать не станет, а без постановления нам соваться туда нельзя – если чего найдем, адвокаты потом на суде весь мозг вынесут. Поэтому сейчас идем по домам и собираемся здесь ровно в четыре. Барышня пусть в кордегардии сидит. Тараканов, ты меня отвези домой, я тоже пообедаю. Заедешь без четверти четыре.

Жил начальник неподалеку – в собственном доме на Садовой. Высадив его у опрятного, наполненного цветами палисадника, Осип Григорьевич завел автомобиль, но поехал не в Петровский форштадт, а совсем в другую сторону – на Товарную станцию.

Очкарик что-то сосредоточенно писал и так был увлечен своим делом, что поначалу не заметил тихо вошедшего Тараканова. А когда заметил – аж подпрыгнул на стуле.

– Вам кого? – спросил он боязливо.

– Вы Херра Макку?

– Да…

– Здравствуйте, я агент КриПо Тараканов, вот мой значок. – Осип Григорьевич показал серебряного льва. – Я занимаюсь расследованием хищения мануфактуры.

– Как агент? А мне говорили, что вы подозреваемый.

– Мы вас проверяли, херра Макку. Так вот, я дознаю это преступление, и мне надобно кое-что у вас уточнить. Расскажите, пожалуйста, подробно, как было совершено это мошенничество.

– Господи! Да я уже, наверное, раз десять рассказывал.

– Понимаю вас, но и вы меня поймите – я не по собственной охоте сюда приехал. Служба-с.

– Ну хорошо. С чего начинать?

– С самого начала.

– Я пришел на станцию без четверти девять вечера. Вообще-то мы заканчиваем в шесть, но херра Грунс попросил…

– Грунс, это владелец товара?

– Да, у него большой магазин в Усть-Нарве.

– А чем была вызвана его просьба?

– Видите ли, он буквально за несколько часов до визита ко мне получил телеграмму о прибытии груза. Первые сутки вагон стоит на станции бесплатно, за каждый последующий день получателю приходится платить. Бесплатные сутки истекали в двенадцать ночи, вот господин Грунс и торопился. Он ко мне домой пришел, чтобы попросить вернуться на службу.

– Понятно. Извините, что перебил, рассказывайте, рассказывайте.

– Я пришел на станцию без пятнадцати девять, а грузовик подкатил только в половине одиннадцатого. Я проверил у экспедитора накладную и доверенность, мы вместе сорвали пломбу с вагона, и мои ребята стали таскать тюки с товаром в машину. Управились аккурат к полуночи, после чего автомобиль уехал. Все.

– Я так понимаю, экспедитора вы смогли хорошенько рассмотреть. А водителя видели?

– Мельком, я на него не обращал внимания, да и из машины он не выходил.

– И как он выглядел?

– Да мужик мужиком. В какой-то рваной поддевке, с огромной черной бородой, я еще удивился его внешнему виду. Шоферы все как один – такие франты.

– Понятно. Ну а теперь опишите мне экспедитора.

– Это мужчина лет сорока пяти, светло-русый, голубоглазый, такой, знаете ли, ничем не примечательный, с незапоминающейся внешностью.

– На меня не похож?

– Нисколечко. Вас с кем-нибудь спутать тяжело – не часто встретишь молодого еще человека с полностью седой головой.

– Что ж, спасибо, вы нам очень помогли. И последний вопрос: вы же наверняка обсуждали произошедшее с грузчиками, они что говорят, не узнали ли кого?

– Да они меньше меня видели – когда делом занят, некогда по сторонам смотреть.

Осип Григорьевич простился, вышел, сел в автомобиль, запустил двигатель, тронулся было, потом остановился, выскочил из машины и бегом направился в контору – у него появился еще один вопрос.

Глава 5

Михельсон внимательно выслушал Тараканова, достал из кармана пиджака пачку папирос и угостил водителя.

– А почему вы к Перисильду не пошли? Дознанием по этому делу он занимается.

– Не нравится мне херра Арвид, потому и не пошел.

– А я, стало быть, нравлюсь, – усмехнулся сыскной чиновник.

– Вы меня по ушам не били, – ответил Тараканов.

– Да, любит Перисильд руки распускать. Мозгов мало, вот кулаками и работает. Ну хорошо, с ним понятно, а начальнику почему не доложили?

– Да это же все равно, что Перисильду. Начальник мои соображения ему бы пересказал, тот бы и начал руки чесать. И еще неизвестно, как бы для меня это все обернулось.

– Логично. Что вы предлагаете делать?

– Никаких доказательств, кроме моих умозаключений, у нас нет, значит, их надо поискать.

– Это я понимаю. А поконкретнее?

– Меня смущает борода. Фальшивую бороду в мелочной лавке не купишь.

– Вот-с, правильно! Схожу-ка я в театр.

Тараканов хотел возразить, но не успел – в кабинет вошел Цейзиг.

– Зачем это вы в театр собрались?

– Как зачем? – Михельсон нимало не смутился. – Пьесу посмотреть.

– А какая там нынче пьеса идет?

– Не знаю. Я потому туда и собрался, что совсем оглох здесь за работой, совсем за культурной жизнью не слежу.

– Театр, конечно, дело хорошее, но сегодня нам туда не попасть. Вот постановление об обыске, поехали в Кадастик, я чувствую, мы и без театра там спектакль посмотрим.

Квартира малолетней проститутки поразила Тараканова своей ухоженностью и чистотой. Она помещалась во вросшем в землю первом этаже старого деревянного дома и состояла всего из двух комнат и кухоньки. Главы семьи дома не было, и дверь полицейским открыла опрятная дама лет шестидесяти пяти – бабушка Эмилии. Она внимательно прочитала постановление, расписалась там, где ей указали, и, пожав плечами, сказала:

– Обыскивайте.

Провозились с час, перевернули все вверх дном, но ничего не нашли – ни похищенного у Кербаума имущества, ни следов крови.

– Михельсон, составляйте протокол, – разочарованно сказал Цейзиг.

– Когда внучку отпустите? – спросила бабушка.

– А прям сейчас и отпустим, прова Родберг. Вот вернемся в присутствие, все документы оформим и отпустим, через пару часов дома будет.

– Вот, держите, – бабушка протянула Цейзигу двадцатипятимарочную купюру, – пусть извозчика возьмет.

Начальник КриПо отстранил руку с деньгами:

– Не надо, ее домой на нашем авто доставят.

В это время Михельсон задумчиво пошевелил носком сапога груду сложенных у кухонной плиты поленьев.

– А что-то, милостивая государыня, я у вас топора не приметил? Чем дровишки рубите?

Бабушка побледнела и опустила голову.

– Где топор, прова Родберг? – строго спросил Цейзиг.

– Я не знаю, куда-то делся, сама давеча искала. – По голосу отвечавшей сразу было понятно, что она врет.

– Видать, поторопились мы с протоколом. Надобно дальше искать. За работу, господа!

Осип Григорьевич вышел на улицу и закурил. Во дворе пышная блондинка лет тридцати вешала белье.

– Добрый день, мадам! – поздоровался Тараканов по-русски, безошибочно определив в даме соплеменницу. – Бог в помощь!

– Мерси вам, конечно, – улыбнулась блондинка, – только вместо того, чтобы Господа поминать всуе, лучше бы помогли одинокой женщине.

– С удовольствием! – Шофер КриПо отшвырнул едва начатую папиросу, подошел к даме и взял из ее рук корзину с бельем.

– Давно здесь жить изволите? – спросил Осип Григорьевич.

– А всю свою жизнь. Замужем только пять лет побыла в Ивангороде и опять сюда вернулась с ребятишками. А вы у нас какими судьбами?

– Да я по делу приехал, к мадам Родберг.

Блондинка внимательно его оглядела:

– А вы, часом, не из полиции?

– А как вы узнали?

– Догадалась. Вид у вас не пролетарский, да и авто у ворот я приметила.

– Из полиции.

– А по какому поводу, если не секрет?

– Я не знаю, я шофер, мое дело возить начальство, куда прикажут.

– Может, и меня когда-нибудь прокатите?

– Почему же нет, могу и прокатить.

Помолчали.

– Дом-то, смотрю, старый у вас совсем, небось зимой холодно?

– Ой, не говорите, из всех щелей дует, дров уходит – прорва. А дрова-то нынче, сами знаете, сколько стоят!

– Так их надо об эту пору покупать, нынче они дешевле.

– Покупаем, покупаем, да не укупимся.

– А где же вы их храните? Дровяников во дворе-то нет.

– Так у нас, у всех жителей, сараи через дорогу, вон, под горкой, видите? У каждой квартиры свой. Мы летом там и ночуем, когда жарко, там прохладно, хорошо! Хотите, я вам покажу?

– А что, и у Родбергов сараюшка есть?

– А чем они хуже других, есть, конечно, вон, третья слева. Так пойдем смотреть?

– Пойдем, только не сейчас, сейчас я не могу, – сказал Осип Григорьевич и бросился в дом.

– Все вы только разговоры разговаривать горазды, а как до дела дойдет – бегом бежите, – проворчала женщина ему вслед, вздохнула и продолжила прерванное занятие.

Кровь нашли почти сразу – Цейзиг уже при входе обратил внимание, что один из углов сарая чистоплотной Родберг завален мусором. Когда сор разгребли, увидели лужицу запекшейся крови. Михельсон встал на колени достал лупу. Осип Григорьевич посветил ему своим немецким электрическим фонариком.

– Волосики! – Чиновник осторожно отделил от крови длинный светлый локон. – Я думаю, покойной они будут в самый раз. А ну-ка, Осип Григорьевич, посветите на стены, на них непременно должны быть брызги. Когда рубят по голове, всегда брызги летят.

Нашлись и следы крови на стене, и чемодан с вещами жены херра Кербаума, и топор.

Тараканов осветил лезвие и внимательно его осмотрел:

– Обратите внимание, господин начальник, сколько на нем свежих царапин, видать, кровь счищали.

Михельсон взял топор в руки и поднес к самым глазам:

– Ничего, отправим в Таллин, и там сразу определят, есть на нем кровь или нет. А вы, госпожа Родберг, собирайтесь, с нами поедете.

Домой Осип Григорьевич вернулся за полночь.

Настя не спала, сидела на кухне и шила.

– Ну началось! – сказала она, суетливо накрывая на стол. – Я уж и думать забыла, какова эта сыскная служба. Чем занимался?

– Убийство раскрывали. Помнишь, на Плитоломке барышню нашли, всю изрубленную?

– Конечно, помню! Разве такую страсть забудешь! Отыскали убийцу?

– Отыскали.

– И кто же он?

– Она. Лучшая подружка. А убила за пару платьев да дамский ридикюль.

– Господи, Боже мой! – всплеснула руками супруга. – Что творится!

Осип Григорьевич набросился на жареную свинину с гречневой кашей. Наевшись, он налил из самовара чаю в стакан и, посмотрев на жену сытыми глазами, спросил:

– А ты не знаешь, Настен, сколько Юрканов может заплатить за репортаж о раскрытии убийства?

– Ты ему что, рассказать собираешься?

– Нет, будем на пятьсот марок в неделю жить! Снова одну салаку есть начнем. И не буду я рассказывать, я сам заметку напишу. Дай-ка мне перо и чернила.

Редакция газеты «Нарвский листок» помещалась неподалеку от криминальной полиции – в одноэтажном каменном доме все на той же Кирочной улице рядом с Нарвским русским общественным собранием. Осип Григорьевич огляделся по сторонам, открыл дверь и юркнул вовнутрь.

Газета «Старый Нарвский листок», экстренный выпуск.

После долгих и тщательных розысков криминальной полиции с большим трудом удалось наконец пролить свет на кошмарное убийство молодой девушки, найденной 6 июня в одной из каменоломных ям на Плитоломке. Убитой оказалась 20-летняя девушка Альма Карафин, племянница Иоганны Карафин, проживающей на площади Rаhvаvаli № 3 в Нарве.

…Подозрение в убийстве, конечно, сразу же пало на Эмилию Родберг, но при допросе она заявила, что следы крови в сарае и наличие окровавленного топора объясняются тем, что она недавно зарезала здесь петуха. После долгих препирательств, под перекрестный допрос чинов криминальной полиции, Эмилия Родберг, видя бесполезность дальнейшего упорства, созналась в убийстве Альмы Карафин. Зверь – убийца Эмилия Родберг, дочь простых родителей, родилась 24 июля 1909 г. Ей всего лишь 15 лет, скоро будет 16. Она маленького роста, брюнетка, для своего возраста немного полная и не лишена миловидности. Глаза бесцветные, даже как будто мутные, говорит развязно, фамильярничает, вспоминает, как она впервые отдалась мужчине, когда ей было 13 лет: «Я не хотела, а он взял меня насильно!» Эта фраза звучит как радость и даже гордость. Ни капли сожаления за утраченную в столь раннем возрасте девичью честь. Но вот Эмилия Родберг весело, без намека на раскаяние начинает свое жуткое повествование о совершенном ею при ужасных обстоятельствах убийстве.

«С покойной Альмой я была знакома три года, мы были самыми хорошими закадычными подругами. Вместе гуляли, веселились, проводили время в кругу «кавалеров», на танцульках, одним словом, жили душа в душу… В роковой день Альма принесла ко мне украденные ею у Кербаума вещи и попросила их спрятать, опасаясь, что Кербаум все-таки заявит полиции и у нее будет произведен обыск. Я согласилась спрятать вещи, но попросила взамен отдать мне синее платье в горох. Альма только рассмеялась и сказала, что ничего она мне не даст, а если я не спрячу вещи, между нами все кончено и мы больше не подруги. Мне пришлось уступить. Вечером мы отправились на танцы в городской пожарный сад. Альма надела платье провы Кербаум, мне же пришлось, за неимением хорошего, надеть старое ситцевое платьице, и вот тут-то загорелась в моем сердце ненависть к подруге.

Я решила во что бы то ни стало и какими угодно средствами отнять у нее платье. Эта мысль весь вечер не давала мне покою. Около 2 часов ночи, возвращаясь домой, Альма решила переночевать в нашем доме, но двери оказались закрытыми. Я побоялась стуком разбудить отца, и нам пришлось устроиться на ночлег в сарае. Неотвязная мысль о платье подруги, – спокойно продолжает свой страшный рассказ Эмилия Родберг, – не давала мне покою, и уже в 4 часа утра я проснулась и больше не могла заснуть. Снеся завтрак отцу, работавшему в это время у рыбака Поликарпова, около 7 часов утра я вернулась домой, зашла в квартиру, где в это время работала бабушка, и решила, что сейчас самый подходящий момент разделаться навсегда с Альмой Карафин. Подруга продолжала безмятежно спать в сарае, и я, схватив лежавший поблизости топор, нанесла острием его первый удар в левый висок. Альма не проснулась, а лишь застонала и движением руки прикрыла раненое место. Первый удар меня не смутил, пришлось лишь обтереть брызги крови с лица. Второй удар пришелся почти в это же самое место, раздробил кисть руки, раскроил лицо, отчего вытек левый глаз. После этого удара Альма в предсмертных судорогах перевернулась на живот, и я стала наносить удары топором по затылку, а когда раздался предсмертный хрип, перевернула тело подруги снова на спину и несколько раз ударила по лбу и горлу. Когда же я убедилась в смерти Альмы, то покрыла труп мешками и, тщательно вымыв свои окровавленные лицо и руки в стоявшей на дворе бочке с водой и переодевшись в другое платье, отправилась гулять в город. За время моего отсутствия из дома бабушка направилась в сарай проверить имевшиеся там куриные яйца и, случайно приподняв мешок, увидела руку убитой. Насмерть перепугавшаяся старуха побежала к себе в комнату и, дождавшись, когда я после нескольких часов безрассудного шатания по городу вернусь домой, рассказала мне, убийце, о страшной находке. Я, в свою очередь, сообщила бабке, что Альму убил какой-то неизвестный молодой господин, одетый в черный костюм, и что теперь необходимо труп куда-нибудь спрятать, иначе нас заподозрят в совершении убийства. Я поняла, что бабушка мне не поверила, но труп спрятать она согласилась. В эту же ночь, зашив труп Альмы Карафин в мешки и положив его на маленькую лестницу, заменившую нам носилки, мы понесли убитую к расположенной в двухстах шагах от дома и наполненной водой каменоломне и бросили туда труп, оттолкнув его от берега шестом. Возвратившись никем не замеченные благополучно домой, я и бабушка принялись очищать сарай от следов крови, забросали пол мусором и немного соскребли со стен кровавые пятна».

Эмилия Родберг представляет из себя замечательный психологический тип. Несмотря на молодость, она на редкость хладнокровна, чужда каким бы то ни было волнениям, о себе говорит много и обстоятельно и с гордостью напоминает: «У меня отец вспыльчивый, и я в него пошла!» Убитую, бывшую ее лучшей подругой, Эмилии вовсе не жалко.

– Дура я, не догадалась, что платье от крови испортится, надо было мне ее не рубить, а придушить.

Так совершилось ужасное преступление малолетней убийцы Эмилии Родберг, которой в скором времени вместе со своей соучастницей, бабушкой Розалией Родберг, предстоит явиться перед судом справедливости».

– Ну как? – спросил Осип Григорьевич супругу.

Она отложила газету:

– Да, это не Чехов… И даже не Влас Дорошевич… Больше не пиши, Ося!

Глава 6

Михельсон разлил чай по чашкам и придвинул к Тараканову вазочку, доверху наполненную вишневым вареньем:

– Угощайтесь, коллега.

– Благодарствую, херра Михельсон.

– Послушайте, – сыскной чиновник перешел на русский, – давайте по старинке, по имени-отчеству друг к другу обращаться? Я большую часть жизни в Петербургской губернии прожил[18], и хоть немец на все сто процентов, а все-таки больше русский, чем эстонец. Хм. Во я сказанул!

– Я согласен.

– Еще бы вы не были согласны. Тяжело язык дается?

– Я кроме русского еще три языка знаю: немецкий, польский и эстонский. Первые два легко выучил, и говорю на них свободно, а с эстонским беда – текст разбираю отлично и пишу без ошибок, а вот с произношением… Никак не даются мне местные звуки!

– Я это заметил. Ну ничего, выучитесь со временем. У меня супруга, покойница, была рязанской уроженкой, а после пяти лет здешней жизни так язык выучила, что лучше некоторых эстов разговаривала. Она у меня даже в любительских спектаклях участвовала на местном наречии. Царствие ей небесное, – чиновник вздохнул. – Ну, коль мы про театр вспомнили, давайте про дело поговорим. Не зря же я вас к себе в гости позвал? Значит, вы считаете, что в театр идти не надо?

– Ни в коем случае Конрад…

– Оттович.

– Ни в коем случае, Конрад Оттович. Что нам даст поход в театр? Ну узнаем мы, кто ему предоставил бороду, и что? Убедимся лишний раз, что он – это он, так нам от этого ни холодно ни жарко не станет. А вот преступник, прознав про то, что мы ищем фальшивую бороду, насторожится и затаится.

– Да, в ваших словах есть резон. Что же вы предлагаете делать?

– Воспользоваться другим искусством – изобразительным.

– Как вас понимать прикажете?

– Полиции в культурных странах давно прибегают к услугам профессиональных художников для составления портретов преступников по описаниям очевидцев. И такие опыты дают весьма неплохие результаты. Мой друг и учитель, господин Кунцевич, в тысяча девятьсот тринадцатом году с помощью художника отыскал крупного фальшивомонетчика!

Михельсон помешивал чай, и думал.

– Ну, хорошо, – наконец сказал он, – найдем мы художника, нарисует он портрет «Экспедитора» по описанию конторщика товарной станции, а дальше что? Карточки всех нарвских мазуриков мы конторщику показали, он никого не признал, выходит, жулик этот не здешний. Отправим его портрет в Ревель, в Центральную картотеку? И как там будут по нему искать преступника? Сличать со всеми имеющимися фотографиями? Нет, никто этим заниматься не будет. Это для нас два с половиной миллиона марок сумма о-го-го, а для столицы – пустяки. Там подобные мошенничества, почитай, каждую неделю регистрируют.

– Ну, во-первых, портрет можно показать всем сотрудникам нарвской КриПо, вдруг кто опознает. А во-вторых, его можно еще кой-куда направить, есть у меня по этому поводу одна идейка.

– Ладно, уговорили. Только где нам найти живописца?

– Я уже нашел.

Осип Григорьевич постучал в дверь.

– Не заперто! – послышалось изнутри.

Тараканов открыл и очутился в мрачной прокуренной комнате, имевшей из обстановки только кровать и большой мольберт на треноге. На подоконнике стояла наполовину пустая бутылка водки и консервная банка, доверху набитая окурками.

– Разрешите?

– Прошу, прошу! Вы по объявлению?

– Да-с. Вы Ратмиров?

– Точно так-с, выпускник Центрального, подчеркиваю, Центрального, а не местного, – здесь живописец скривился, – училища технического рисования, Игорь Александрович Ратмиров, свободный художник-с. Карточку принесли?

– Какую карточку? Ах, да. То есть нет, карточку не принес.

– Желаете портрет с натуры? И это умеем-с. Вас будем рисовать или кого-нибудь другого? Могу пастелью, углем, французской тушью. Могу в красках, но это дороже…

– Можно тушью, это не принципиально. Видите ли, заказ у меня будет не совсем обычный. Вы сможете нарисовать портрет по описанию?

– Как вы изволили сказать? По описанию?

– Ну да. Один человек вам будет описывать внешность другого человека, а вы с его слов попытаетесь написать портрет. Сможете?

– Вы знаете, я никогда не пробовал… А с другой стороны, почему нет? Только тушью будет неудобно – много бумаги изведу. Тут надобно карандашом. Тысяча марок!

– Эка вы хватанули! Двести.

– Да как вы смеете! Я выпускник столичного училища технического рисования! Я писал портреты лиц второго класса! А вы… Пятьсот и ни пенни меньше!

– Триста, или я ищу другого художника.

– Черт с вами, грабьте!

Цейзиг выслушал Михельсона и Тараканова, повертел в руках портрет и разразился бранью:

– Шерлоки Холмсы, мать вашу! Почему вы его сразу не взяли?

– Так ведь никаких улик против него нет, – стал оправдывался сыскной чиновник.

– Улик нет! Арвид с ними бы поработал, и улики вмиг бы нашлись!

Осип Григорьевич пришел на выручку товарищу:

– Когда я сообразил, что к краже с товарки причастен Наумов, его уже в городе не было. Три дня назад он съехал из квартиры, не сказав хозяйке, куда.

Начальник КриПо аж застонал:

– Ведь в руках, в руках у меня был! Правильно Пересильд говорил, не надо было вас выпускать. А теперь придется за ним бегать.

– Если бы вы меня не выпустили, я бы не съездил на Товарную станцию и не догадался бы про Наумова.

– Да пошел ты… Лекок! Ладно… Что делать предлагаете?

Тараканов насупился, но ответил:

– Надо ехать в Печоры, у него там дядька мызу имеет. Сдается мне – он у него.

– Это почему тебе так сдается?

– Он мне сам рассказывал, что испытывает к дядьке сыновьи чувства. Да и проверил я кое-что. Наумов закончил городское училище. Я сходил туда и побеседовал с его преподавателями. Они его прекрасно помнят. Так вот, в школе он был изгоем, знаете ли, эдаким предметом насмешек. Рос он без отца, был болезненным, хлипким, одет всегда как оборванец, вечно грязный, с немытой головой. Его часто били. Все это продолжалось до тех пор, пока в школу не заявился его дядя. Он разом разобрался со всеми обидчиками, да так, что после его визита Сашку никто не трогал. Да и сам Наумов сразу изменился – стал заниматься гимнастикой, следить за собой, одежонка у него появилась. В общем, дядя для него большой авторитет.

Цейзиг встал и стал ходить по кабинету.

– Чтобы доехать до Печор третьим классом, на двоих надо около тысячи. В два конца – две, еще тысячу – командировочных. В принципе, деньги небольшие.

Михельсон тихо кашлянул:

– Кхм. И еще триста – художнику.

– А вот это нет! Почему казна должна платить за вашу самодеятельность? Вот раскроете дело, Грунс вам расходы и возместит.

Михельсон хмыкнул:

– Я этого Грунса двадцать лет знаю, и все двадцать лет он в одном и том же костюме ходит. У него жена недавно от истощения в больнице лечилась, как же, отблагодарит он!

– Ну не он, так от начальства что-нибудь получите. Все, хватит канючить! Собирайтесь, завтра на курьерском поедете, в пять двадцать. В третьем классе! Авось ехать недолго, не помрете.

Глава 7

В Печоры приехали только в пять вечера – долго ждали в Тапсе пересадку.

Они вышли на дебаркадер и спустились по лестнице на привокзальную площадь. Прибывшие пассажиры живенько расхватали всех извозчиков, и на площади осталась только одна «линейка». Она имела такой затрапезный вид, что поначалу нарвские сыщики нанять ее не решились.

– Добрый вечер! – обратился Михельсон по-эстонски к проходившей мимо бабе. – Не подскажете, как пройти в криминальную полицию?

– Чего, милай? Ты по-русски говори, а то я тя не пойму.

– Как нам до сыскной добраться, мать? – спросил Тараканов на родном языке.

– В сыскную? Так она отседа далече. Коли деньги есть, возьмите лучше извозчика.

Пришлось идти к полуразвалившейся повозке.

– Дорого ли до сыскной возьмешь? – Осип Григорьевич с недоверием разглядывал запряженную в «линейку» лошадь.

– Тридцать марок положите, так сговоримся.

– А «одр» твой довезет нас? Не подохнет на полдороге?

– Довезет! Вы, барин, не смотрите, что у него вид такой, это не конь – зверюга, домчимся в пять минут!

Сыщики сели на узкую скамейку, «ванька» взмахнул веревочным кнутом, лошадка напрягла все свои силы, «линейка» скрипнула, вздрогнула и медленно покатилась. Возница взмахнул кнутом еще раз, и лошадь попыталась изобразить рысь.

Через полчаса повозка остановилась у дома 27 по Псковской улице. Михельсон расплатился, и они зашли в одноэтажный деревянный домик, у дверей которого висела табличка «Petseri kriminaalpolitsei»[19].

Справа от входа за деревянной конторкой сидел дежурный и пил чай. Он окинул вошедших безразличным взглядом и спросил по-русски, жутко коверкая слова:

– Чефо натопна?

– Нам бы господина начальника повидать, – ответил ему по-эстонски Михельсон.

Дежурный оживился и даже встал:

– А вы кто будете?

– Мы – ваши коллеги из Нарвы. – Сыскной чиновник показал удостоверение.

– Подождите минуточку, я доложу. – Дежурный подошел к обитой искусственной кожей двери и аккуратно постучался. Получив разрешение войти, он скрылся за дверью, через минуту высунулся в коридор и поманил гостей пальцем.

– Ты помалкивай, – приказал Михельсон Тараканову, и они зашли в кабинет.

Начальник печорского сыска Торукас – тучный господин лет пятидесяти с огромной шевелюрой черных, с проседью, волос, вышел из-за стола и протянул нарвитянам огромную ладонь:

– Рад, весьма рад видеть у себя ребят господина Цейзига. Как он там поживает?

– Нормально, работает, вот письмецо вам передал.

– Спасибо! – Торукас раскрыл конверт и быстро прочитал короткую записку. – Помнит, значит, старого товарища! Вернетесь, обязательно от меня привет передавайте! Мы с Андресом в каких только переделках не бывали, когда в Таллине служили. Чайку с дороги?

– Не откажемся – обедать сегодня не пришлось.

– Понял! Брингер! – крикнул начальник.

В дверях кабинета тут же появилась голова дежурного.

– Соорудите-ка ребятам чайку и бутербродов, – приказал Торукас.

– Слушаюсь, господин начальник. – Голова исчезла.

– Ну, докладывайте, что вас привело в этот забытый богом край.

Михельсон достал из своего чемоданчика кожаную папку, а из нее портрет, аккуратно завернутый в газету.

– Вот этого субчика ищем.

– Кто таков? – Главный печорский сыщик взял портрет в руки и стал его внимательно рассматривать.

– Подозревается в мошенничестве с мануфактурой на два с лишним миллиона.

– Ого! Печорский?

– Мы точно не знаем, но весьма вероятно, что из здешних мест.

– Нет, – сказал начальник, – этот тип мне незнаком. Я сейчас прикажу заведующему регистрацией проверить его по картотеке, может быть, найдем кого похожего.

Торукас сделал необходимые распоряжение и вместе с гостями уселся пить чай. Через полчаса из регистрационного бюро сообщили, что ни одно лицо, изображенное на хранившихся у них фотографиях, на портрет неизвестного не похоже.

– А у вас картотека с какого года ведется? – спросил Михельсон

– С двадцатого, с момента создания криминальной полиции.

– А он ведь и при царе мог судиться, если вообще судился.

– Дореспубликанских учетов у нас нет. В Печорах, по-моему, при царе и сыскной не было, а если и была, то ее картотека сгорела в пламени революций. Если этот субчик после двадцатого года проблем с законом не имел, то сведений о нем вы в наших учетах не найдете.

– А если порасспрашивать старых сотрудников?

Торукас улыбнулся:

– Откуда им взяться? До двадцатого здесь жили три эстонских семьи, а русских на государственную службу теперь брать не велено. Поэтому самый старый сотрудник здесь я. Хотя… есть в уездной полиции один районный, он недавно тридцать пять лет службы праздновал. Уникальный человек, скажу я вам, служил по полиции при всех режимах: и при царе, и при немцах, и при красных, и сейчас служит. Говорят, он даже пенсию себе выхлопотал, ему службу в нижних чинах зачли!

– А нет ли в вашей картотеке господина Михаила Жилина? – подал голос Тараканов.

Начальник в упор уставился на Осипа Григорьевича.

– Вот те раз! А я думаю, что это он все молчит да молчит. Вы русский?

– Русский.

– В нарвскую полицию стали брать русских?

– Он у нас водителем числится, – вмешался в разговор Михельсон.

– А вы что, к нам на авто прибыли? – удивился Торукас.

– Нет, на поезде.

– Так вы вроде сказали, что он водитель, а не машинист.

Михельсон смутился:

– Он привлечен к розыску в качестве старого специалиста. Осип Григорьевич служил в питерской и московской сыскной.

– Наша Республика уже давным-давно обходится без царских специалистов. Сами, слава Богу, можем жуликов ловить. У меня, например, раскрываемость под семьдесят процентов, при этом сотрудники – сплошь эстонцы. – По лицу начальника печорского сыска было видно, что он заводится. – Да, не похоже это на Андреса.

– Господин начальник, – сказал Тараканов, поднимаясь из-за стола, – я сюда приехал, чтобы помочь отыскать имущество, украденное у гражданина Республики. Потерпевшему все равно, кто найдет его мануфактуру – эстонец, русский или немец. Раз мне доверили искать, значит заслужил. Можете помочь – помогите, а коли не можете или не хотите, – тогда спасибо вам за чай, за сахар, и разрешите откланяться.

Торукас тоже поднялся:

– Не смею задерживать.

Встал и Михельсон:

– Господин начальник! Вы простите моего коллегу за излишнюю резкость, но кое в чем он прав – мы сюда приехали не для развлечений, не для того, чтобы вас сыскному ремеслу учить, а чтобы преступление раскрыть, и на вашу помощь надеялись.

– А я еще раз, герр Михельсон, повторяю: не для того мы за независимость воевали, чтобы русаки да немцы опять нами командовали!

Михельсон схватил со стола свою шляпу и, ни слова не говоря, покинул кабинет. Тараканов вышел следом за ним.

– У вас папиросы есть? – спросил сыскной чиновник на улице. – А то я свои на столе у этого упыря забыл.

Осип Григорьевич молча протянул ему пачку.

Михельсон сунул папиросу в рот и стал чиркать спичками. Руки у него заметно тряслись.

– Это надо же быть таким дураком! – наконец закурив, сказал он. – Ведь в русском уезде живет! Как он только преступления раскрывает? «Чефо натопно?» Тьфу!

– Их тоже можно понять, – сказал Тараканов, – много наши с вами соплеменники эстонцам кровушки попили. Особенно ваши, – сказал и улыбнулся.

– Так вы что, тоже германофоб? – улыбнулся и Михельсон.

– Бываю иногда. Особенно когда моя баронесса щи пересолит.

Минут десять шли молча, потом Конрад Оттович спросил:

– Кстати, а что за фамилию вы называли Торукасу? Что за Жилин?

– Понимаете, я подумал: дядька Наумова – это или брат его матери, или брат отца. Если по отцу дядька, то фамилия у него тоже Наумов, а если по матери – то другая. Наумову под двадцать, он мне рассказывал, что первый ребенок в семье, получается, его родители венчались около двадцати лет назад. Вот я и решил обойти все нарвские православные храмы, благо их всего четыре, и узнать девичью фамилию его матери. Во второй же церкви – в Успенской – я нашел то, что искал. Сначала запись о рождении Сашки, а потом – о венчании его родителей. Мещанин города Нарва Сергей Наумов взял в жены мещанку заштатного города Печоры Псковского уезда Псковской же губернии Александру Жилину. Сыночка в честь матушки назвали!

– Или в честь Пушкина, он же Сергеевич.

– Точно! А я об этом и не подумал.

Переночевали на постоялом дворе. Тараканов всю ночь не спал – мешали клопы, храп Михельсона и запах навоза, вползавший в настежь открытое окно. Утром едва встал и пришел в себя только после того, как вылил на голову ведро колодезной студеной воды.

Сначала пошли к Сорока Мученикам, оттуда – к Варваре. В этой церкви нужные записи нашлись.

– Вот, извольте взглянуть, – молодой батюшка показал Тараканову запись в огромной метрической книге. – Мая в пятый день одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года священник сей церкви отец Георгий совершил обряд крещения родившейся у Капитона Жилина и жены его Евпраксии дочери Александры. Кто восприемники, интересует?

– Нет, батюшка, спасибо. Нам бы узнать про других детей сей благочестивой четы.

– А когда отроки сии таинство крещения приняли?

– А это-то нам и надобно выяснить. А отрок один нас интересует – Михаил. И родился он раньше сестры своей Александры.

– Намного раньше?

– А Бог его ведает.

– Не упоминайте имя Господа всуе, молодой человек, тем более в храме Божием.

– Прошу прощенья, святой отец.

– Скоро служба начнется, а мне еще подготовиться надо. Посему – вот вам книжки за восьмидесятые годы, садитесь за столик у окна – там посветлее, ищите.

Уездное управление полиции располагалась в центре города, на Юрьевской.

У начальника как раз были приемные часы, и нарвитянам пришлось ждать в очереди.

– А если и этот таким же дураком окажется? – тихо спросил Михельсон.

– Тогда будем действовать своими силами, – ответил Тараканов.

В это время из кабинета начальника вышел очередной проситель, и дежурный кивком пригласил сыщиков зайти.

Начальник печорской полиции господин Тоотс принял нарвских гостей холодно – из-за стола не встал, руки не подал, но сесть предложил.

Он внимательное выслушал Михельсона, задал несколько уточняющих вопросов и позвонил. Когда в кабинет вошел и щелкнул каблуками дежурный, Тоотс приказал:

– Запросите в адресном столе сведения о Михаиле Капитонове Жилине, десятого ноября тысяча восемьсот восьмидесятого года рождения. Трофимов еще в участок не уехал?

– Лошадь запрягает.

– Ко мне его.

– Есть! – Дежурный козырнул, развернулся на каблуках и скрылся.

Через пять минут на пороге появился подтянутый старик лет шестидесяти, с окладистой седой бородой и русской медалью «За храбрость» на мундире.

Он встал во фрунт, козырнул и гаркнул:

– Районный начальник четвертого участка Трофимов по вашему приказанию прибыл!

По-эстонски старый служака говорил едва ли не хуже Тараканова. Тоотс аж поморщился и поправил круглые очки в металлической оправе:

– Вольно. Подойдите сюда, взгляните. Вам этот человек не знаком?

Районный взял рисунок в руки, отодвинул его далеко от себя, внимательно рассмотрел, положил на стол и опять гаркнул:

– Точно так-с, знаком. Это Мишка Жилин по кличке Леший. Неоднократно судился за конокрадство, а в пятом году получил семь лет каторги за вооруженное нападение на почтовую контору в Изборске.

– Где он сейчас живет, знаете?

– Так точно! Жительство имеет на моем участке, у него хутор рядом с Мотовиловом.

Тоотс опять нажал кнопку звонка и отдал приказ вмиг явившемуся дежурному:

– Адресный стол отставить. Господин Трофимов, вы поступаете в распоряжение господина Михельсона из нарвской КриПо. Ваша задача – арестовать Жилина и сопроводить его до Печор. Вопросы?

– Никак нет! – хором ответили оба печорских полицейских.

– Тогда свободны, – сказал им начальник, а потом обратился к нарвитянам: – И вас, господа, не смею более задерживать.

Глава 8

Михельсон улегся на душистом сене, а Тараканов примостился рядом с районным на широкой доске, положенной поперек телеги и заменявшей сиденье. Возница пустил лошадь шагом. Осип Григорьевич угостил Трофимова папироской и закурил сам:

– Ну что, отец, как служба? Начальник-то у вас больно строг.

– И не говорите! Он из военных, оченно дисциплину любит. Зато у нас в уезде по полиции полный порядок. Недавно ревизия была, так после нее господину начальнику сам министр благодарность объявил.

– Тяжеленько, наверное, при таком служить?

Районный покосился на лежавшего за его спиной Михельсона:

– Ничего, служу потихоньку, помаленьку, слава Богу. Много их на моем веку поменялось, начальников-то. Я ведь тридцать шестой годочек служу. После Нового года вот заканчивать собираюсь – пенсион себе выхлопотал. Крестьянствовать стану, спасибо нонешней власти, землицы сынкам моим дала.

– А как же вам удалось при всех властях на службе удержаться? – спросил Тараканов.

– А и сам не знаю. Меня не гнали, я и служил. В полицию-то я поступил еще при Миротворце, урядником, послужил и Николаю, и Керенскому, и немцам, и большевикам. Теперь вот свободной Эстонии служу. – Старик опять покосился на сыскного чиновника.

– Да вы меня не бойтесь, – Михельсон поднялся на локте, – наушничать не стану.

Старик заметно оживился – видать, ему самому хотелось рассказать свою биографию.

– Ну уволили, значит, меня в запас с военной службы, пришел я домой, в деревню, огляделся и понял, что делать мне там нечего. Нас у отца четверо парней было да девок трое, надел маленький, хлеб родится плохо, только льном и спасались. А я со службы пришел с женой и ребятенком – обзаконился в Петербурге с одной кухаркой. Поглядел я, поглядел и пошел в Печоры, в полицейское управление. Так, мол, и так, говорю, гвардеец, старший унтер-офицер, не желаете ли принять на службу? Приняли, урядником в родную волость определили. Двадцать пять лет служил и горя не знал, все положенные медали собрал, и на грудь, и на шею, а тут война, потом революция, будь она неладна… Был у нас один шустрый, собрал народ, кричит: «На вилы царского сатрапа!» Только народ за меня заступился. Нам, говорят, Трофимов если и делал чего плохого, то только по закону, за грехи наши, потому на вилы мы его вздевать не дадим, а выберем милиционером, пусть он и впредь за порядком следит. Потом приехал какой-то жидок из Печор, дал мне красную повязку, и стал я дальше служить. В ноябре вызывают меня в уезд, в управление милиции. Там комиссия, опять одни жиды. «Из какого звания будешь?» – спрашивают. Из крестьянского, говорю. Власть рабочих и крестьян поддерживаешь? Поддерживаю. Даешь слово честно служить пролетарской революции? Даю, говорю, чего не дать, я всю жизнь власти честно служу. Ну ступай тогда, говорят. Дали мне новую повязку и этот, как его, пиз… мандат! Что за слово-то такое?.. После масляной поехал я в лес, браконьеров ловить, которые, значит, порубки незаконные устраивают, неделю меня дома не было, приезжаю, а мне баба моя говорит, мол, немцы теперь у нас начальствуют. Ну немцы, так немцы, мне чего, служу дальше. Однако двадцатого марта собрался за жалованьем. Приезжаю, а в управлении нашем – сплошь немчура! Ходил я из одного кабинета в другой – никому до меня никакого дела нет. Наконец, один немец, что по-нашему говорить мог, выслушал меня и спрашивает: «Ты где служишь, в лесу?» – «Так точно, говорю, в лесу!» – «Ну и ступай, служи дальше! – «Мне бы насчет жалованья», – говорю. «А этот вопрос пока не решенный. Потом зайдешь, через месяц». Так и служил без жалованья. Потом опять красные пришли, я им старый мандат показал, они меня на службе и оставили. Ну а потом эстонцы наши края у большевиков отвоевали. Снова меня в уезд вызвали, снова комиссия. Даешь слово честно служить Республике? Даю! Выучишь наш язык? Выучу! Ну ступай, служи!» Тут сыны с войны вернулись, они у меня в Ревеле, в порту работали, их в эстонскую армию и призвали, а в двадцатом землицы дали, как борцам за независимость… Эх, вот так тридцать пять лет и прослужил. Теперь вроде как в обер-офицерском чине и пенсион выхлопотал. После Нового года – на покой. Сыны на земле отвыкли работать, да и не хотят в глуши нашей жить, вот землю мне и отдали. А разве можно с нашей собачьей службой нормально хозяйство вести? Вот уйду на пенсию, порядок сразу наведу. Бычков заведу, поросяток, гусей…

Они ехали по шоссированной дороге, с обеих сторон окруженной корабельными соснами.

– Волков тут небось пропасть? – поинтересовался Тараканов.

– Не то слово, особенно зимой лютуют. Чуть зазеваешься, уснешь там, или в пургу с пути собьешься – сожрут… Только я больше двуногих волков опасаюсь…

– Таких, как Мишка Жилин?

– Не, то не волк, так – шпана.

– Вы же говорили, что он срок за вооруженное нападение отбывал?

– Дык в пятом годе все как с цепи сорвались! Сопливые мальчишки, и те «эксы» устраивали. Вот и Мишка вслед за всеми. Да и молод он был тогда. Теперь повзрослел, поумнел…

– Ага, и хитрее стал! Напролом не идет, – усмехнулся Михельсон. – Оружие у него в доме есть?

– Регистрированного нет, а про незаконное – не знаю. Да не будет он стрелять, тем более – в меня, я его в свое время от смерти спас.

– Это как же? – удивился сыскной чиновник.

– Поймали его как-то мужики с крадеными лошадками, нагнули две молоденькие березки, что рядом стояли, привязали к каждой по Мишкиной ноге и хотели уж отпускать, но тут я подоспел.

Примерно через полтора часа свернули с шоссе на лесной проселок. Еще через пятнадцать минут районный дернул вожжи.

– Тпррруу! – Телега остановилась. Старик спрыгнул на землю. – Хутор Жилина примерно в версте отсюда. Я предлагаю пешочком прогуляться, чтобы он нас не увидал.

Трофимов свернул на полянку у дороги и привязал лошадь к дереву, повесив ей на шею мешок овса. Пошли напрямую, через лес.

– Я у него на хуторе был как-то – краденую лошадь искал, – сказал районный. – Рига небольшая, входа два: тот, что от дороги – в жилую часть, тот, что сзади – на гумно. Давайте так: я сзади подберусь, а вы от дороги идите. Он вас увидит, испугается, побежит, я его и схвачу.

– Их там, скорее всего, двое – племяш у него гостит, – предупредил Тараканов.

– И с двумя справлюсь, сила-то есть еще. Да тихий Мишка, тихий.

– Собака есть на дворе? – спросил Михельсон.

– Собаки нет. Я у него спрашивал про собаку. Говорит, что что-то в организме у него неправильно устроено – от собачьего запаха чихать и кашлять начинает, близко к собаке подойти не может. Поэтому не держит. Ему плохо, а нам – хорошо.

– А народа много на хуторе?

– Бобылем живет, отец с матерью померли, а жениться не может, никто за него своих девок не отдает. Все хозяйство – шиш в кармане да вошь на аркане. Такие у нас не в почете.

– К нам богатеть ездил. – Сыскной чиновник все-таки проверил свой «вальтер». Невооруженному Тараканову сразу стало как-то неуютно.

Трофимов приложил палец к губам, и дальше шли молча. Саженей через сто они увидели хутор. Районный показал жестами, куда двинется сам и откуда надо зайти нарвским гостям, и исчез в чаще.

Тараканов шел впереди, Михельсон – чуть сзади. Когда до риги[20] оставалось не более пяти шагов, внутри дома раздался выстрел. Тут же открылась уличная дверь, и на пороге появился мужчина с дымящейся двустволкой в руках. Он вскинул ружье к плечу, прицелился и нажал на курок. Выстрела не последовало. Сзади громыхнуло, и Осип Григорьевич сразу же почувствовал резкий, неприятный запах пороха. Жилин упал внутрь риги, ноги в опорках задрались вверх. В это время с чердака выстрелили три раза подряд. Тараканов вжал голову в плечи и юркнул в открытую дверь, споткнулся об труп Жилина, упал, перекатился за какую-то бочку и затаился. Левая рука попала во что-то мокрое и липкое. Осип Григорьевич повернул голову и увидел районного. Тот лежал, глядя в потолок мертвыми глазами, рядом валялась фуражка с зеленым околышем. Старый урядник пенсии не дождался.

Тараканов осторожно подполз к Трофимову, открыл его кобуру и вытащил оттуда наган. Ощутив тяжесть револьвера в руке, Осип Григорьевич сразу почувствовал себя увереннее. Он приподнялся было, но тут же опять громыхнуло, и нарвитянин снова спрятался за бочку.

– Здрасте, Осип Григорьевич! – донесся сверху веселый голос Наумова.

– Сдавайся, Сашка! – ответил на приветствие Тараканов. – Все равно мы тебя измором возьмем!

– Ну это вряд ли! Товарищ ваш, что на улице остался, с минуты на минуту окочурится, патронов у меня пропасть, а у вас всего семь. Так что это не вы, это я вас измором возьму.

– Вы как там, Конрад Оттович? – крикнул Тараканов.

– Нормально! – ответил Михельсон. – В ногу он мне, гаденыш, попал.

– Врет он вам, Осип Григорьевич! – злорадствовал Сашка. – У него из ноги кровь так хлещет, что скоро вся выйдет, до капельки. Он за колодец схоронился, но не весь, простреленная нога не помещается. Я могу помочь помереть – еще пару дырок в ноге сделаю, так что решайте поскорее!

Тараканову снова пришлось напрячь голосовые связки:

– Много крови потеряли?

– Если честно, то да, никак не могу остановить!

– Что я говорил! Ну так как, будем договариваться? – Наумов пытался казаться бесшабашным, но его голос иногда предательски срывался на фальцет.

– Что ты предлагаешь? – спросил Тараканов.

– Вы ведь из дворян?

– Да.

– Тогда дайте слово, что не будете стрелять. Я спущусь в сени и уйду.

– А сам-то не выстрелишь?

– А зачем? Пока на мне трупов нет, урядника-то дядька завалил, царство им обоим небесное. Зачем мне лишняя статья?

Разубеждать бывшего коллегу и говорить ему о том, что при действовавшем в Республике военном положении расстрел полагается даже за покушение на жизнь полицейского, Осип Григорьевич не стал.

– Даю слово, слезай!

Сначала у лестницы появилась рука с револьвером, потом лакированный сапог, потом – второй. Сашка осторожно, спиной назад, спустился по лестнице, водя стволом по сеням. Он увидел Тараканова за бочкой, еще больше напрягся и, не отрывая от него взгляда и не опуская вооруженной руки, стал пятиться к заднему выходу. На пороге остановился.

– Как вы насчет меня догадались, Осип Григорьевич?

– Да много ума не надо было. Я конторщика порасспрашивал, и сразу понял, что это ты мануфактуру увез. Конторщик сказал, что, когда автомобиль нагрузили, он завелся сразу, с пол-оборота. А так его завести даже я уже не мог, разучился. Только у тебя это получалось. Ну а остальное, как говорится, дело полицейской техники. Может, сдашься? Мы скажем, что ты ни в кого не стрелял. Деваться ведь тебе некуда.

– Это почему же некуда? Тут до границы – десять верст. Завтра утром в Совдепии буду, а через пару дней стану в самом шикарном ресторане на Невском шампанское пить! Мы барахло то за червонцы продавали, они нонче дороже английских фунтов стоят, к тому же мне теперь и дядькина доля достанется, так что все нормально, деньги у меня есть.

– Не жалуют большевики таких, как ты.

– У кого деньги есть, тех все жалуют.

– А где Константинов?

Сашка на миг опустил глаза. Потом поднял голову.

– У меня в избе, в подполе закопан. Дядька напоил его до бесчувствия и зарезал. Нам надо было накладную и доверенность, что Грунс выдал, у него забрать. Похороните его по-человечески, все-таки он неплохой мужик был! А хотите, я расскажу, как мы это дельце сделали?

Тараканову хотелось, но он думал о Михельсоне, поэтому отрицательно помотал головой.

– Не хотите?! – В голосе Наумова слышалось неподдельное разочарование. – А я все же расскажу! Слушайте. В тот день ко мне дядька в гости приехал, мы с ним на вашей машине помпу меняли. Поменяли, выпили за это дело бутылочку, ну и прикемарили в кузове. В это время Грунс к хозяину прибежал. Они подряд у гаража обсуждали и думали, что рядом нет никого. Грунс велел Константинову внимательно за товаром смотреть, ну и цену его назвал. Хозяин сказал, что тебя за мануфактурой отправит сразу, как только вернешься. Грунс пять раз переспросил, успеешь ли ты до полуночи загрузиться. Когда он ушел, мы из машины вылезли, так, мол, и так, говорим: спали, проснулись от вашего разговора, но объявляться не стали, чтобы не мешать. Дядька предложил Константинову выпить, тот согласился – он вообще никогда не отказывался, тем более уже поддатым был. Пошли мы ко мне. Там дядюшка его того… Кокнул, в общем. Ну а после этого мне от дела не резон было отказываться. Под утро я нацепил старую отцовскую поддевку, бороду приклеил, сходил за машиной, мы дельце и провернули.

– Бороду ты где взял? – не удержался Осип Григорьевич от вопроса.

– Была у меня одно время душечка из театральных, старая, ей тридцать пять, но горячая! Я как-то у нее в гримерке в гостях был, там бородку и зацепил, так, на всякий случай. Она и пригодилась. В общем, после дела мы машину загнали во двор к одному дядюшкиному знакомцу, что в подгородней деревне живет, которую, извините, называть не буду, а через несколько дней, когда все поспокойней стало, я ночью ее сюда пригнал. Ладноть, – спохватился Сашка, – некогда мне с вами разговоры разговаривать, да и вам надо товарищу помочь. На сем – адью!

Наумов шутовски приложил руку к кепке и был таков. Осип Григорьевич поднялся и побежал к Михельсону. Через некоторое время из леса послышался шум мотора.

Пока Тараканов перевязывал рану, пока бегал за телегой, пока грузил туда едва живого сыскного чиновника, стемнело. В темноте быстро ехать на получалось, и в Изборск он прибыл только во втором часу ночи. Он разбудил начальника участка, тот телефонировал в Печоры, оттуда дали знать в пограничную стражу, но время было упущено. Сашка, скорее всего, был уже в России.

Глава 9

Осип Григорьевич оставил Михельсона в Печорской больнице, а сам поехал домой.

Цейзиг сначала долго бранился, потом вызвал к себе Макку и показал ему привезенные Таракановым фотографии трупа Жилина. Конторщик сразу же уверенно опознал в нем «экспедитора».

– Ну хоть что-то, – пробурчал начальник КриПо и сел писать рапорт в Таллин.

Через три дня из столицы прибыл новоиспеченный шофер Ангелиус, и автомобиль у Осипа Григорьевича отобрали. Цейзиг предложил ему место сторожа, все за те же пятьсот марок в неделю, Тараканов поблагодарил, но отказался. На следующий день он сел на утренний поезд и уехал в Ревель.

Якобсон принял его сразу же, долго жал руку и угостил чаем с коньяком.

– Значит, перед законом вы теперь чисты? Ну что ж, никаких препятствий для поступления на службу я не вижу. Только… Я-то не вижу, а начальство мое видит. Бюджет республики трещит по швам, поэтому везде идут сокращения, вот, посмотрите – проект приказа. В нарвской полиции сокращают одного сыскного чиновника и двух канцеляристов. Представляете, что со мной сделают, если я сейчас предложу взять на службу нового человека, да еще с фамилией Тараканов! Впрочем…. Вопрос этот решить можно. Но… Как бы вам это сказать?.. Потребуются некоторые средства. Но вы не печальтесь, жалованье сейчас у нас хорошее, так что вы эти средства быстро вернете.

– Сколько?

– Да всего двести.

– Двести тысяч?

– Да ну нет, конечно! Двести фунтов стерлингов.

– Это же четыреста тысяч марок!

– Я же говорю – времена нынче сложные. Так что как-то так.

Тараканов поднялся, Якобсон последовал его примеру:

– Будут деньги – заходите, место гарантирую. Служба-то выгодная – жалованье, наградные, пенсия, лечение в больнице бесплатно. В Гунгербурге даже санаторию недавно для чинов полиции открыли. Имя поменяете и…

– Это как же я имя поменяю?

– Да очень просто. Вы мне говорили, что ваша супруга носила в девичестве фамилию фон Клопп, так? Разведетесь, она возьмет девичью фамилию, потом вновь заключите брак, только теперь вы возьмете фамилию супруги. Станете вместо Тараканов Клопом.

Хотя Якобсон и сделал ударение на первом слоге предполагаемой новой фамилии Осипа Григорьевича, тот обиделся и не попрощавшись вышел из кабинета.

«На торфяники пойду! Там еще пару месяцев можно перекантоваться, ну а к зиме ближе что-нибудь придумаю!» – Тараканов растянулся на верхней полке вагона третьего класса полупустого поезда, заложил руки за голову и глядел в потолок. Глядел и понимал, что придумать что-то будет ох как непросто.

Когда он вышел на нарвский вокзал, шел дождь. Осип Григорьевич не брал с собой зонта. Он хотел было кликнуть извозчика, но, пересчитав деньги, поднял воротник пиджака и потрусил домой пешком. Буквально через пару минут весь вымок, и так замерз, что его начала бить дрожь.

Дома его ждать не должны были – Тараканов предполагал, что оформление на службу потребует времени, поэтому сказал жене, что переночует в столице.

Подойдя к входной двери, он услышал голоса – Настин и какой-то мужской. Слов разобрать было невозможно. «Этого еще не хватало!» – совсем поник головой Осип Григорьевич. Он позвонил, и голоса тут же умолкли. Дверь мучительно долго не открывали. Наконец жена испуганно спросила: «Кто там?»

– Открывайте, Анастасия Александровна, ваш супруг домой прибыл.

Дверь тут же отворилась. Настя улыбалась во весь рот:

– Ося! А я думаю, кого это принесло на ночь глядя! Ты же сказал, что в Ревеле останешься? А у нас гости!

– Я вижу. – Осип Григорьевич покосился на модное мужское пальто, висевшее в прихожей.

– Ты ни за что не угадаешь, кто!

– Да не собираюсь я гадать! – громко сказал Тараканов и вошел в комнату.

Сидевший за столом мужчина обернулся и встал.

– Добрый вечер, Осип Григорьевич! Сколько лет, сколько зим!

Кунцевич раскрыл объятия и двинулся в сторону хозяина квартиры.

Машину Сашка спрятал в лесу у Дубровки, дальше пошел пешком. Восемь верст по накатанной дороге преодолел быстро, никого не встретив. Когда подходил к Колосовке, было уже темно. Он осторожно прокрался к крайней на улице избе и постучал. Тут же за стеклом загорелась свечка, створка окна открылась, и хриплый голос тихо спросил:

– Кто?

– Это я, Сашка, Лешего племянник.

– А где он сам?

– Его лягаши на мызе сложили, а я еле ушел.

– Во как! Ко мне их не привел?

– Нет, им не до меня теперь, я там двоих укокошил.

– Лихой малый. Заходи, я сейчас дверь отопру.

В четыре часа утра избу покинули двое мужчин с заплечными мешками и огородом вышли к лесу.

– Все, Совдепия, – сказал проводник, снял кепку и вытер потный лоб. – Сейчас вот по этой стежке пойдешь, она к Любятину выведет, там дружок мой тебя встретит и дальше поведет. Давай обещанное!

Наумов достал из кармана несколько купюр, отдал проводнику, пожал ему руку и зашагал в указанном направлении.

Через час стало светать, лес поредел. Сашка шел крадучись, стараясь ступать как можно тише, прислушивался к каждому шороху, но засаду все равно не заметил.

– Стой, кто идет! – раздался справа грозный оклик. – Руки вверх!

Команда сопровождалась клацаньем нескольких затворов. Сашка проворно вздернул руки:

– Не стреляйте, товарищи, свой я!

– Сейчас посмотрим, какой ты свой! – На тропинку вышел молодой парень в фуражке с зеленой тульей, золотыми буквами «ПГПУ» на петлицах и двумя красными треугольниками под звездой на рукавах. – Документы!

Из кустов показалось еще двое бойцов с винтовками наперевес.

– Вот, пожалуйте-с. – Наумов судорожно достал из кармана пиджака и протянул пограничнику свой эстонский паспорт. Тот взял его и внимательно перелистал.

– А где виза? Где штамп о пересечении границы?

– Нет у меня визы! Я убежал из Эстонии, не могу больше терпеть гнет буржуазии. Совсем нам, пролетариям, они там на шею сели, товарищи, сил больше нет никаких! Хочу стать советским гражданином!

– Высокое право именоваться гражданином СССР надо заслужить! Да и кто тебя знает, пролетарий ты или совсем наоборот? Может, ты полицейский переодетый?

– Да вы что, братцы! Разве я похож на лягаша!

– Империалистические шпионы нынче хитрые, так маскируются под простого человека, что сразу и не узнаешь. Поэтому мы тебя сейчас отведем в комендатуру, а оттуда тебя отправят в Псков, на проверку. Ну а псковские товарищи разберутся, врешь ты или нет, там такие спецы сидят, что от них ничего не скроешь. Ну-ка скинь мешочек, я тебя обыщу.

– А нельзя ли без проверки? Мне бы не хотелось понапрасну время терять, я желаю сразу к труду приступить на пользу новой родины. Может, договоримся?

– Это каким же образом?

– Я беспокойство ваше готов компенсировать. Например – двадцатью червонцами.

– Ого! Да ты богач! Только это тебе не твоя буржуазная Эстония, это Страна Советов, здесь не продаются и не покупаются! Снимай мешок!

– Сто червонцев, ребята!

– Снимай, я сказал!

– Двести! – крикнул Сашка.

Пограничник внезапно ударил его кулаком в челюсть, Сашка упал и потерял сознание. Помкомвзвода стащил с Наумова мешок, быстро развязал его и высыпал содержимое прямо на траву. Он брезгливо ощупал нижнее белье, сунул к себе в карман серебряный портсигар, кинул одному из пограничников кожаный чехол с бритвой. Потом принялся обыскивать Наумова. Деньги были зашиты в широкий кожаный пояс, и пограничник нащупал их почти сразу. Он достал из-за голенища сапога нож, разрезал пояс, вытащил его из-под Сашки, вспорол и присвистнул:

– Вот повезло, так повезло!

– Погодь, Сева, может быть, это Опасного человек? – засомневался один из красноармейцев – рябой детина двухметрового роста.

– Нет, не похож он на контрабандиста, да и Опасный нам бы про него сказал. Это обыкновенный перебежчик.

– Что делать с ним будем?

– Денег слишком много, он обязательно про них запоет. Надо его кончать… Поднимите-ка его, ребята, да прислоните вон к той сосенке.

– Зачем мне напрягаться, тушу его волочить, давай я его лежачего штыком приколю! – сказал рябой.

– Дурак ты, Соловей! В прошлом году, когда ты еще мамкины пирожки на гражданке лопал, один старшина тоже поленился и пристрелил одного, когда тот лежал. Так следователь с доктором это мигом определили и поехал старшина не домой, а по этапу. Подымай, я сказал!

Пограничники взяли Сашку под мышки, протащили пару метров и прислонили к сосне. Тот начал приходить в себя, застонал и открыл глаза.

Помкомвзвода не спеша поднял револьвер, прицелился и всадил Наумову пулю точно в сердце.

Часть вторая

СССР, лето 1925 года

Глава 1

В половине одиннадцатого Кунцевич поднялся из-за стола и стал прощаться.

– Оставайтесь у нас, Мечислав Николаевич! – упрашивала Настя. – Авось место есть – я вам в Ванькиной комнате постелю, а сын с нами поспит.

– Ну зачем же я буду вас стеснять? Я снял хороший номер в «Петербурге», что же, он будет пустым стоять, а вы с большим мальчишкой в одной кровати спать? Я к вам завтра наведаюсь.

– Тогда я вас провожу! – не терпящим возражений тоном сказал Тараканов.

– А вот от провожатого не откажусь, – согласился Кунцевич. – Я город совершенно не знаю, боюсь заплутать.

У гостиницы Мечислав Николаевич спросил:

– А не выпить ли нам еще по рюмашке? Я угощаю.

– Вы знаете, я пьян совершенно, но компанию вам составлю с удовольствием!

– Тогда – прошу!

Они зашли в ресторан, заказали сороковку очищенной и холодец с хреном.

– Эх, давненько я ее, голубушку, не пивал, – смакуя первую рюмку, заявил Кунцевич, – все коньяк да коньяк. Отвык-с, и кажется она мне теперь, красавица, вкусной необыкновенно! Да и студень весьма недурен-с, почти как в «Палкине». Впрочем, чему я удивляюсь – мы же в «Петербурге»!

Выпили по второй, и Тараканов спросил:

– Чего предложить хотите?

Кунцевич съел кусок холодца, промокнул губы салфеткой и только после этого ответил:

– Предложить я вам хочу следующее: съездить на родину, забрать там кое-что и вернуться домой. За это платят тысячу.

– Франков? – икнул Осип Григорьевич.

– Фунтов стерлингов. Да вы, батенька, совсем никакой! Давайте по последней, потом я найму вам извозчика, езжайте домой, завтра поговорим на свежую голову. Жду вас у себя в двенадцать. И приходите без Анастасии Александровны, пожалуйста, разговор у нас будет приватным.

С реки тянуло прохладой, и Кунцевич застегнул пальто на все пуговицы:

– Как-то неуютно здесь. Холодно, берег над головой нависает, замок этот мрачный. Зачем вы меня сюда привели?

– Сами же сказали – веди в самое безлюдное место, я и привел. В эту пору места безлюднее, чем набережная, в городе не найти. Да и спрятаться здесь, чтобы подслушать, негде. Все, как вы просили, – ответил Тараканов.

– Однако давайте развернемся и пойдем в другую сторону, не хочу я на эти замки смотреть, они мне о бренности бытия напоминают.

Бывшие сыщики развернулись и пошли в противоположную от моста сторону. Осип Григорьевич закурил.

– Итак, – начал Кунцевич, – ко мне обратился один очень богатый человек. Он, как и мы с вами, бежал с родины, и кое-что там оставил. Кое-что весьма ему дорогое. Теперь эти вещи ему сильно понадобились, и он готов заплатить хорошие деньги тем, кто доставит их в Париж. Вот существо дела, которое я предлагаю вам. Если согласитесь, то после исполнения задания вас ждет одна тысяча английских фунтов наличными. Перед поездкой получите триста червонцев командировочных. Можете использовать их без всякого отчета.

– Ого! Да, заманчиво.

– Кроме этого, все время вашего отсутствия ваша семья будет получать по двадцать пять тысяч марок в месяц.

– А если я вовсе не вернусь?

– Семью будут субсидировать полгода, потом Анастасия Александровна получит триста фунтов и выплаты прекратятся.

– А что за вещь и где она лежит?

– Я расскажу вам детали операции только после того, как вы примете решение.

– Ну не могу же я согласиться, не зная важных деталей! Может быть, вы мне хотите поручить изъять сокровища где-нибудь в Кремле!

– Я же вам сказал: вещи, которые вам надобно привести, – личная собственность моего доверителя. И хранятся они в его бывшем доме.

– Так их небось уже нашли и экспроприировали!

– Такой вариант не исключен, но мой доверитель надеется, что этого не произошло. Его вещи имеют такую высокую цену, что об их находке писали бы все советские газеты. Во всяком случае, губернские точно бы написали. Но никакой информации в газетах нет и не было, он внимательно следит за этим. Ну что, вы согласны?

Тараканов остановился и посмотрел Кунцевичу в глаза:

– Мечислав Николаевич, скажите, а зачем вы проделали такой длинный путь? Что, в Париже не нашлось желающих?

– Их там полно, стоит только свистнуть. – Кунцевич нимало не смутился. – Но я выбрал именно вас по нескольким причинам. Первая и главная – я полностью в вас уверен: если добудете ценности, никуда с ними не сбежите. Вторая – вы долго жили в Туле, а место, где хранятся ценности, неподалеку от этого города. Ну а третья – я знаю вас как исключительно везучего человека.

– Я везучий? – Тараканов расхохотался. – Да мне через неделю есть будет нечего.

– Вот видите! Как только у вас образовались материальные затруднения, так сразу появился я. Я же говорю – вы везунчик.

Тараканов подошел к жене сзади, обнял ее за плечи и поцеловал в шею. Она сжалась от удовольствия, развернулась и поцеловала его в ответ.

– Настя, мне надо уехать.

– Куда? – округлила она глаза.

– В Париж, с Мечиславом Николаевичем.

– Зачем?

– Он предложил мне весьма доходное место. Жалованье – тысяча двести франков в месяц, на всем готовом, а по окончании – очень, очень большая премия.

– И надолго?

– Максимум на полгода.

– Мне что же, из гимназии увольняться? Меня же на полгода никто не отпустит.

– Зачем тебе увольняться? Оставайся дома.

– Вот те раз! Ты в Париж на полгода, а мне одной здесь сидеть, киснуть? Нет, я не согласна. Здесь место найдешь, вон я в газете читала – требуется шофер на автобус до Усть-Нарвы, сходи, попросись, тебя должны взять.

– Небось уже взяли кого-нибудь, да и сколько там платят?

– Ничего, как-нибудь проживем.

– Насть, по окончании контракта мне заплатят тысячу английских фунтов.

– Сколько? Это что же за служба такая?

– Так… в канцелярии. – Тараканов отвел глаза.

– Ося! В канцеляриях так сроду не платили! Да и зачем Кунцевичу за тридевять земель ехать за канцеляристом?

– Всего я тебе сказать не могу, это государственная тайна. Скажу лишь, что это связано с моей прошлой службой. В Париже всплыли кой-какие бумаги в Департаменте полиции, их надо привести в порядок. Политика, одним словом.

– Господи, ты и вправду меня совсем дурой считаешь? Зачем кому-то в Париже бумаги царского МВД?

– Настя!… Ну хорошо, я тебе расскажу, но ты должна поклясться, что не скажешь никому ни слова. Клянешься?

Жена засмеялась:

– Клянусь!

– И не надо смеяться, смешного тут ничего нет. Видишь ли, многие из сегодняшних большевистских лидеров до революции были тайными агентами полиции. Недавно в Париже появилась часть картотеки Департамента, в которой есть и расписки, и собственноручно написанные отчеты нынешних комиссаров и наркомов. Представляешь, какая это ценность! Какие это козыря в переговорах с большевиками! А разобрать такую картотеку абы кому не поручишь. Тут нужен надежный человек. Мечислав Николаевич меня порекомендовал.

– Господи! А это не опасно?

– Ничего опасного здесь нет. Мы будем работать на специальной секретной вилле, за городом. Правда, в течение всей службы я снестись с тобой не смогу – буду полностью отрезан от мира. Но зато по окончании моей командировки мы сможем дом купить! А еще лучше – автомобиль! Купим, гараж арендуем, и займусь я опять грузоперевозками. Или такси организую.

Настя внимательно на него посмотрела:

– А ты меня не обманываешь?

– Зачем же мне тебя обманывать? Да и потом, откуда я тогда смогу взять деньги? Вот, кстати, Мечислав Николаевич аванс передал – двадцать пять тысяч марок, за первый месяц.

Глава 2

Кунцевич читал газету, а Осип Григорьевич, прислонившись к стенке вагона, вспоминал состоявшийся между ними накануне разговор:

– В сорока верстах от Тулы, в некоей Сосновке, есть чугуноплавильный завод, принадлежавший когда-то отставному гвардейскому корнету Костину. Перед японской войной Костин женился на барышне вдвое моложе себя. Поскольку молодая супруга в глуши жить не захотела, корнет, справедливо полагая, что без хозяйского пригляда завод скоро начнет приносить одни убытки, продал его весь, с потрохами, одному из ваших тульских купцов. Но вот особнячок в центре поселка решил себе оставить – планировал иногда наведываться на родину в летние месяцы. Жили они с супругой в столице, поживали и горя не знали, пока не наступил проклятый семнадцатый год. Решил господин Костин с семейством перебраться из Петербурга в свою тульскую усадебку – переждать недолгую, как он думал, смуту. Ждал до осени восемнадцатого, пока один верный человек не предупредил, что наш корнет включен в списки заложников и вот-вот будет арестован. Костин с женой в спешке бежал, оставив в особняке почти все фамильные драгоценности – в дальнюю дорогу они их брать не рискнули, полагая, что скоро смогут за ними вернуться. Если вы помните, большинство из нас тогда так же думало. После самых невероятных приключений оказались супруги Костины в Париже… Шли, как говорится, годы. Костин, даром что корнет, оказался неплохим коммерсантом и, начав с торговли вразнос, вскоре сказочно разбогател. Говорят, правда, что основа его богатства вовсе не коммерческая хватка, а наследство, полученное от дядюшки, вовремя сумевшего переправить все свое состояние за границу, но не суть.

В общем, стал господин Костин миллионщиком. Есть у него дочка – единственная, поздняя и потому без памяти любимая. И вот эта дочка собралась замуж. Выбрала она себе партию весьма достойную. Жених – потомок одного из древнейших английских родов. А надо вам сказать, что мать невесты, жена господина Костина – столбовая дворянка, чьи предки писались с «вич[21]» уже при Василии Темном. И вот она заявляет, что дочь должна идти под венец непременно в фамильной алмазной диадеме. «Я, – сказала мадам Костина, – в этой диадеме венчалась, мать моя венчалась, бабка, да и вообще все женщины нашего рода со времен государыни Екатерины Первой, коей эта диадема моей пращурке и была пожалована».

Желание соблюсти традиции, дело, конечно, весьма похвальное, вот только диадема эта находилась не в Париже, а в поселке Сосновка Тульского уезда Тульской же губернии. Костин супруге об этом напомнил, но она удила закусила и ничего слышать не хочет. Он и так пытался ее уговорить, и эдак, но она ни в какую. «Подать, – кричит, – диадему сюда, а не то свадьбе не бывать!» Невеста плачет, жених что-то о бесчестии говорит, тесть волнуется, а теща стоит на своем, и с места ее не сдвинешь. А господину Костину свадьбу расстраивать никак нельзя, уж больно женишок выгодный – батюшка его изволит в английском военном министерстве служить и подрядами на поставки разных нужных для войск вещей распоряжается. Вот отставной корнет ко мне и обратился. Мы по Петербургу с ним знакомы, да и в эмиграции связь поддерживали. Так что суть вашего задания – пробраться в особняк, найти в условленном месте шкатулку с драгоценностями и привезти ее сюда.

– Мне ваш рассказ, Мечислав Николаевич, авантюрный роман напоминает. Граф Монте-Кристо какой-то, – сказал Тараканов, улыбаясь.

– Друг мой, порой жизнь придумывает сюжеты похлеще любого романа. Я вам не рассказывал, как искал бриллианты шталмейстера Денисова? Нет? Ну как-нибудь расскажу. А пока слушайте про предстоящее задание. Итак, завтра поутру вы прощаетесь с семейством, мы садимся на ревельский поезд и отбываем в сторону эстонской столицы. Но выходим в Тапсе и пересаживаемся на почтовый до Изборска. Там вы переходите границу. Вот ваши новые документы.

Кунцевич вынул из кармана пиджака и положил на стол потрепанную книжку. Это был сложенный вдвое серый лист картонной бумаги, на лицевой стороне которого красными буквами было написано: «Р.С.Ф.С.Р. Удостоверение личности». Осип Григорьевич открыл картонку и узнал, что зовут его теперь Александром Степановичем Мурчиковым, что родился он 3 декабря 1884 года в селе Ново-Архангельском Коммунистической волости Московской губернии и уезда и что по роду основных занятий он конторщик Мосгосспирта. Штамп о прописке гласил, что живет Александр Степанович в городе Москве, на Стромынке.

– Удостоверение подлинное, купленное у одного рижского оптанта[22] за 100 франков. Потренируйтесь имитировать подпись господина Мурчикова, наверняка потребуется. Через границу вас поведут люди некоего Опасного – это местный уважаемый человек, который занимается контрабандой. Опасный гарантировал безопасность вашего перехода. Ха! Каламбур-с. Вас доведут до самого Пскова, там вы сядете на поезд. Когда вернетесь, человек Опасного отведет вас обратно. Вот и все.

– Как я встречусь с проводником в обратную сторону?

– Об этом вам сообщат контрабандисты.

– А почему нельзя перейти границу у Нарвы, зачем ехать так далеко?

– Здесь у меня нет знакомых, которые смогут вас переправить. Еще вопросы?

– Где конкретно хранится шкатулка?

– Вот, смотрите. – Мечислав Николаевич достал все из того же кармана свернутый вчетверо лист бумаги и развернул его.

Тараканов увидел план какого-то здания.

– Это особняк. Он двухэтажный. Первый этаж каменный, второй – деревянный. Войдя внутрь, вы попадаете в большую залу, с середины которой наверх ведет чугунная лестница. Комнаты, расположенные на первом этаже, нас не интересуют. Вот план второго этажа. Нужная вам комната – раньше там был кабинет хозяина – расположена справа от лестницы, третьей по коридору, вот она. – Кунцевич ткнул кончиком карандаша в план. Вот здесь печка. Она покрыта изразцами. На правой, если смотреть от входа, стене, снизу отсчитываете три ряда изразцов и потом три влево от стены. Этот изразец вам надобно снять. Он крепится особым способом. Стамеску или отвертку просовываете в щель между этим изразцом и тем, что сверху, ровно посредине, нащупываете язычок, отжимаете его вниз, и изразец отходит. Будьте аккуратны, не разбейте. Шкатулка должна быть там.

– А если ее там нет?

– Вызовите понятых и составьте соответствующий акт.

– Каких понятых?

– Я шучу. Если нет, то возвращайтесь домой без шкатулки. Но учтите, гонорара вы при этом не получите. Еще вопросы?

– Да вроде нет больше вопросов.

– Почему вы не спрашиваете, как попасть в комнату, как нейтрализовать лиц, там находящихся?

– Очевидно, что отвечать на эти вопросы мне придется самому?

– Верно. Проявите свойственную вам смекалку. Ну вот и все. Завтра в пять двадцать я жду вас на вокзале. Честь имею!

Кунцевич поднялся, Тараканов поднялся вслед за ним.

Мечислав Николаевич пристально посмотрел на бывшего коллегу:

– И надо оно вам, Осип Григорьевич? Ведь боязно небось?

– Боязно, Мечислав Николаевич, но деваться-то некуда. У меня, в отличие от господина Костина, дядюшекмиллионщиков нет.

Опасный, очевидно, получил свое прозвище из-за взгляда – уж очень дерзко, по-волчьи смотрели на собеседника его серые глаза. Одет он был в длинные русские сапоги, суконные шаровары и пиджак на вате – мужик мужиком. Спутники контрабандиста, а их было двое, выглядели так же.

– Вещей с собой много? – У проводника был красивый баритон.

Тараканов показал свой фанерный чемоданчик.

– Тогда возьмете вот этот мешок – чего порожняком ходить. За это скидочку вам сделаю.

Осип Григорьевич попробовал баул на вес. Он был большим, но не тяжелым. «А не Грунса ли в нем мануфактура?» – мелькнуло в голове.

Из избы вышли в два часа ночи. Шли ходко, но осторожно. Тараканов привязал чемоданчик к мешку и перекинул поклажу через плечо. Перешли ручеек, пересекли полянку и вновь углубились в еловую чащу. Через пару часов остановились на опушке.

– Скоро ли граница? – шепотом спросил Тараканов.

Контрабандисты заулыбались.

– Уж почитай, версты две по Совдепии чешем, мил человек, – ответил один из них – плюгавенький мужичонка в картузе с надорванным козырьком.

– Тихо! – приказал Опасный, и все сразу замолчали.

Справа послышался какой-то шорох, и через несколько секунд прямо перед стоявшими из предрассветного тумана появилась лошадь, запряженная в длинную крестьянскую телегу. Опасный и его люди тут же сбросили в телегу свою ношу. Тараканов последовал их примеру.

Проводник сказал:

– Христофор довезет вас до Савина, там сядете на поезд во Псков. Теперь про обратный путь. Когда захотите вернуться, идите в трактир «Берега» на Плехановском посаде, это недалеко от вокзала. У буфетчика спросите Пашку Антонова. Он ответит, что такого не знает. Тогда попросите комнату и скажите, чтобы она была без клопов, непременно без клопов. Эту фразу «без клопов, непременно без клопов» вы должны повторить точно, слово в слово. Буфетчик покажет вам номер, вы заселяйтесь и ждите гостей. Все ясно?

– Да вроде бы все. Я что-то должен?

– Нет, за вас с нами в Эстляндии рассчитаются. Если вопросов нет, тогда – честь имею.

Опасный пожал ему руку и вместе с попутчиками скрылся в лесу.

Они ехали полями и перелесками, держась в стороне от дорог. В какой-то деревушке Христофор остановился у избы с полупровалившейся соломенной крышей. Оттуда выскочил паренек в холщовой косоворотке, и они вдвоем с возницей сноровисто перетащили тюки в избушку, после чего телега продолжила путь.

– Закурить не будет? – попросил Христофор.

Тараканов дал ему папиросу и закурил сам.

Возница попался несловоохотливым, и Тараканов после нескольких неудачных попыток перестал лезть к нему с расспросами, хотя ему очень хотелось услышать рассказ советского человека о жизни под большевиками.

На полустанок прибыли в восемь утра.

– Прощевайте, гражданин, – сказал возница. – Паровоз через полчаса должон прийти.

Осип Григорьевич спрыгнул с телеги и зашагал на станцию.

У будки с надписью «Касса» стоял небольшой хвост, Тараканов пристроился последним.

– До Пскова во втором классе, – сказал он кассиру, протягивая червонец.

– Это где же я тебе с утра пораньше столько сдачи найду? – закричал было кассир, но, увидев, что перед ним стоит прилично одетый седовласый человек, пыл поубавил. – Нечем разменять. Неужели двугривенного не найдется?

Осип Григорьевич от такого обращения опешил и потому молчал.

– Чего стоишь, глаза вытаращил? – увидев растерянность пассажира, снова стал изгаляться кассир. – Нэпман, а двугривенного нет?

Народ в очереди заржал, и Тараканов вышел из ступора:

– К сожалению, нет.

– Ну а на нет – и билетов нет.

Сзади опять засмеялись.

– Хорошо, я поеду без билета, а контролеру скажу, что вы мне его отказались продать. Вот, товарищи засвидетельствуют.

– Ишь ты, грамотный! – пробурчал кассир. – Ладно, давай деньги.

Сдачу он дал мелкими монетами, которые в кошелек не поместились, и Осип Григорьевич высыпал их в карман.

Вскоре подошел пригородный поезд, целиком состоявший из давно не ремонтированных довоенных вагонов третьего класса. Тараканов занял место у окна и уставился на проплывавший за окном унылый среднерусский пейзаж. Однако видами долго любоваться не пришлось – через сорок минут состав, скрипя на стрелках, подошел к псковскому вокзалу и остановился.

На привокзальной площади было шумно и многолюдно. Толпа сильно отличалась от довоенной провинциальной вокзальной толпы: очень мало было людей в галстуках и белых воротничках, вовсе не было дам в пышных шляпах и длинных платьях. Однако внешний вид лиц бывшего податного состояния с довоенных годов практически не изменился – все те же «спинжаки», картузы да бабьи платочки. Осип Григорьевич с удовольствием осознал, что одеждой из толпы не выделяется – эдакий советский мелкий чиновник. Он зашел в тесный зал ожидания и направился к кассе. К единственному открытому окошку тянулся длинный хвост. Впрочем, очередь двигалась довольно быстро. Из разговоров пассажиров с кассиром Тараканов узнал, что на советских железных дорогах нет классов, а есть «жесткие» и «мягкие» вагоны. Осип Григорьевич подумал, что даже советским чиновникам трястись в «жестком» негоже, поэтому, когда подошла его очередь, сказал:

– Один до Москвы, в мягкий, будьте любезны.

Кассир с неприязнью посмотрел на него:

– Продажа билетов начинается за час до отхода поезда. Завтра приходите.

– А сегодня что, поездов не будет?

– Я вам что – справочное бюро? Расписание для чего на стене повесили? Или вы, гражданин, неграмотный?

Тараканов быстро отошел от окошка кассы и стал оглядываться в поисках расписания. Сзади кто-то положил ему руку на плечо. Обернувшись, он увидел невысокого крепыша в фуражке с темно-синим околышем и краповой тульей и надписью «СЗ ГПУ» на петлицах. Крепыш приложил руку к головному убору:

– Документики покажите, гражданин.

Осип Григорьевич достал из внутреннего кармана пиджака свое удостоверение. Железнодорожный чекист стал внимательно его изучать.

– Во Пскове что делаете?

– По службе.

– В командировке?

– Да, в Псковглавспирт направляли, – сказал и тут же подумал: «А есть такой, Псковглавспирт?»

– Командировочное, будьте добры.

Сердце у Осипа Григорьевича бешено заколотилось.

– Я его в отдел кадров отдал, для отметки, только после обеда мне его вернут.

Гэпэушник недоверчиво посмотрел на собеседника, но все-таки отдал ему документы:

– Что же вы, товарищ, правил перевозок не знаете?

– Видите ли, я в основном в кабинете работаю и по чугунке последний раз перед войной ездил, а тогда другие правила были. – Тараканов заискивающе улыбался.

– Вон указатель, гражданин, изучайте! – Советский жандарм опять козырнул и удалился.

Осип Григорьевич пошел к стене с расписанием. Он долго не мог разобрать текста – буквы прыгали перед глазами.

«Зачем я в эту авантюру ввязался, сидел бы дома! Может, пожить недельку во Пскове, а потом пойти на Плехановский посад и домой переправится? Скажу Кунцевичу, что ничего не получилось!»

Охотник за сокровищами вздохнул и стал изучать указатель движения поездов.

До новой-старой столицы он решил ехать на беспересадочном «Псков – Москва», отправлением в 6.25 утра. Теперь нужно было позаботиться о временном пристанище.

Осип Григорьевич вышел на привокзальную площадь и огляделся по сторонам. Справа он увидел широкий, вероятно, центральный бульвар и направился к нему. Он шел по улице, глазел в зеркальные витрины магазинов, смотрел на пешеходов и извозчиков и видел обыкновенный губернский довоенный город. Конечно, на улицах было грязнее, чем до революции, штукатурка и краска на многих домах не обновлялась лет пятнадцать, не было прежних вывесок с фамилиями владельцев, все сплошные «Псковмануфактуртресты» да «Псковжиркоопторги», не было богатой публики, да и дрожки у «ванек» знавали лучшие времена, но в целом, в общем, было видно, что город живет обычной жизнью, что его обитатели переполнены теми же заботами, что и жители Нарвы или Ревеля – также спешат по делам, так же прогуливаются парочками, так же ведут за руки детишек. «А наладили большевики жизнь, стало почти как раньше. И для чего, спрашивается, надо было все рушить?» – недоумевал Тараканов.

Он не решился даже переступить порога нескольких попавшихся по пути шикарных гостиниц и, свернув на одну из пересекавших бульвар улиц, направился подальше от центра. Пройдя с полверсты, он оказался на грязной кривой улочке, застроенной деревянными домами. «Улица Зиновьева» – прочитал он на табличке, криво прибитой к угловому дому. «Зиновьев, это же вождь Коминтерна? Так он жив вроде, чего же они его именем улицу назвали? Или это какой другой Зиновьев?» Размышляя подобным образом, нелегал подошел к двухэтажному дому, на котором красовалась вывеска: «Ревель. Номера». Осип Григорьевич усмехнулся и толкнул дверь.

Номер, за который он в настоящем Ревеле отдал бы не больше рубля, во Пскове стоил два с полтиной. За такие деньги раньше можно было жить во «Франции», что на петербургской Большой Морской. Но номерок был чистеньким, хозяйка обещала за эти же деньги два самовара в день, и Тараканов решил остановиться. Он послал коридорного в лавку за белым хлебом и колбасой, приказал подать самовар, умылся, напился чаю и лег спать. Проснулся от стука в дверь.

– Документики позвольте, – попросила хозяйка, – мне надобно их сегодня в участок снести, для прописки.

Осип Григорьевич протянул удостоверение.

– Надолго к нам?

– Завтра с утра съеду.

– О, тогда я в участок и не пойду, что зря ноги топтать. Еще чайку не прикажете?

– С удовольствием!

Глава 3

Он пришел на вокзал в половине шестого, но билетов в «мягкий» уже не было.

Осип Григорьевич смирился было с мыслью провести предстоящие сутки в неведомом «жестком» вагоне, но тут его кто-то осторожно тронул за рукав пиджака. Перед ним стоял широкомордый улыбающийся мужик с усами стрункой.

– В «мягкий» вагончик билетик желаете? – вкрадчивым шепотом поинтересовался усатый.

– А вам что за дело?

– Могу устроить-с.

– Сколько?

– Синенькую сверху дадите, я и рад буду.

– Договорились.

– Плацкарту будете брать?

– Обязательно.

– Тогда три червончика попрошу.

«Мягким» оказался обычный довоенный вагон второго класса. В четырехместном купе одна полка была свободна – видимо, толстомордому не удалось продать все билеты. Соседями у Тараканова оказались милая барышня, лет двадцати с небольшим, со вкусом и дорого одетая, и пузатый гражданин лет сорока с важным начальственным видом. Проводник принес пассажирам чай с белым хлебом, получил с каждого по двугривенному и удалился.

Осип Григорьевич быстро позавтракал, и чтобы не вступать в разговоры с соседями залез на верхнюю полку и притворился спящим. Вскоре он и вправду уснул.

Проснулся от смеха попутчицы. Она вытерла глаза белым кружевным платочком и попросила пузатого:

– Расскажите еще, Павел, пожалуйста!

– С удовольствием. Девятнадцатый год, Бердичев, разговаривают два жида. «Моня, а шо, наши наступают?» – «Это которые же наши, Изя?». – «Так те, которые наступают!»

Барышня опять залилась смехом. Улыбнулся и Тараканов.

Попутчица подняла на него глаза и прикрыла ротик рукой:

– Ой, мы, наверное, вас разбудили?

– Не беспокойтесь, меня из пушки не разбудишь, это я сам проснулся.

Познакомились. Барышня назвалась Аллочкой и рассказала, что едет домой от бабушки. Паша представился инженером какого-то «Гострестточмеха», возвращавшимся из командировки. Вновь потребовали чаю, к которому у Паши оказалась бутылка коньяку.

Аллочка раскраснелась, сняла туфельки и забралась на диван, поджав под себя точеные ножки. Сидевшие напротив мужчины ею любовались.

– Ну а вы, Саша, неужели не знаете анекдотов? – спросил инженер у Тараканова.

– Да как-то ни один в голову не приходит, да и рассказывать я не умею.

– Э, стыдно, гражданин! – шутливо возмутился Паша. – Надо поддержать товарища, а то мой запас уже кончается.

– Да ничего на ум и не приходит, уж лучше вы, Павел, больно у вас хорошо получается, – ответил Осип Григорьевич.

Польщенный Павел вновь принялся смешить попутчиков.

В Старой Руссе поезд стоял полчаса, и пассажиры мягкого вагона успели пообедать в вокзальном буфете. Тараканов купил бутылку коньяка, бутылку вина и большую шоколадку. Однако продолжить веселье не удалось – когда они вернулись в купе, там сидела строгая дама, сообщившая, что пьянства не потерпит и если пассажиры ее не послушаются, вызовет милицию. Сдружившимся попутчикам пришлось угомониться. Аллочка, когда дама отвернулась, показала ей язык. Паша достал из обширного портфеля какие-то бумаги и принялся внимательно их изучать, а Тараканов, забравшись на свою полку, зашуршал купленными на станции газетами. Он прочитал передовицу о перспективах социалистического строительства в Бурят-Монгольской Республике, ознакомился с международным положением, хотел узнать об успехах совхоза «Ответ кулакам», но не смог – его опять сморило.

Проснулся поздно вечером и до утра уже не сомкнул глаз – лежал и смотрел в темное окно.

В столицу прибыли, опоздав на полчаса, – в половине одиннадцатого. Сердечно распрощавшись с Аллочкой и Пашей, Тараканов сунулся было на трамвайную остановку, но, увидев, сколько там стоит народу, решил раскошелиться на извозчика.

– До Курского сколько? – спросил он у сидевшего на козлах «ваньки»

– Рублик, гражданин.

– Целковый за такой конец?!

– Меньше никак невозможно-с.

Не зная нынешних московских цен, Осип Григорьевич спорить не стал и отдал вознице в пять раз больше, чем платил за аналогичное расстояние до войны.

Поезд до Тулы отправлялся только в половине второго, поэтому Тараканов, сдав чемоданчик в камеру хранения, отправился бродить по городу.

Он прошелся по Садовому, свернул на Покровку и по ней дошел до бульваров. Столица сильно отличалась от себя довоенной, но еще сильнее – от той, которую Осип Григорьевич покинул в восемнадцатом. Да и публика со времен «военного коммунизма» сильно изменилась. И шелковые чулочки выглядывали из-под юбок, и крахмальные воротнички торчали поверх заграничного кроя костюмов, и было их значительно больше, чем во Пскове. Автомобилей тоже было много, ну а извозчиков – просто огромное количество.

Почувствовав, что проголодался, Тараканов зашел в первую попавшуюся столовую. За вкуснейшие щи с мясом, кашу, квас и пирожок с капустой он отдал восемьдесят копеек – ровно в два раза больше, чем до войны. Столовая была чистой, столики покрыты белой бумагой вместо скатерти, а прислуживала молоденькая девушка в кокетливом белом передничке.

Отобедав, Осип Григорьевич хотел было сходить в парикмахерскую – побриться, но побоялся опоздать на поезд и повернул обратно к вокзалу. Взяв на этот раз билет в «жесткий» вагон, Тараканов примостился на скамье в зале ожидания. Посидел, потом вскочил, пошел на почту, купил лист бумаги, конверт и марки и написал письмо. Быстро, чтобы не передумать, опустил конверт в ящик.

Он зашел в вагон одним из первых, поэтому ему удалось занять место у окна. Рядом разместилась семья – сумрачная баба с тремя ребятами, один из которых был совсем маленьким, и ее полупьяненький супруг. Малыш безостановочно плакал, папаше это не нравилось, и он беспрестанно требовал у своей половины его успокоить. Баба трясла мальца, как тряпичную куклу, отчего тот заливался все истошнее. Двое старших пацанов смирно сидели на скамье и сосали леденцы на палочке. Из-за криков и плача Тараканов не услышал третьего гудка. Поезд тронулся и стал набирать ход. Через два сиденья запиликала гармошка, послышался звон стаканов. «Все, как раньше, – подумал Осип Григорьевич, – вот только разве что вино в открытую раньше не пили».

– Я извиняюсь, гражданин, папироски у вас не найдется? – обратился к нему сосед.

Тараканов угостил. Сосед, не стесняясь присутствия детей, закурил.

– Докудова ехать изволите?

– В Тулу.

– По делам али на отдых?

– В командировку.

– Вот как. А мы с семейством домой, в Серпухов. Вон, у ейной мамаши гостили, – показал мужичок на супругу. – Тещенька моя в прислугах здесь состоит. Внучков, значит, ей показывали, а сами столицу смотрели.

– Ну и как вам столица?

– Красиво. Только больше я сюда ни ногой.

– Что так?

– Да я тут чуть с ума не сошел. Все бегут куда-то, несутся, того гляди сшибут. Автомобили гудят, извозчики кричат. У меня третий день голова болит, не проходит. Только вот этим, – мужичок раскрыл пиджак и показал выглядывавшее из внутреннего кармана горлышко сороковки, – и спасаюсь. Не желаете?

– Нет, спасибо.

– Ну как хотите, – попутчик приложился к бутылке и в пару глотков осушил ее.

– Эх, хороша! – сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Но с довоенной не сравнить, та в сто крат лучше была!

– Ну а жизнь какая была лучше, нынешняя или довоенная? – не удержался от вопроса Тараканов.

Мужичок пожал плечами:

– Как вам сказать. С одной стороны, мне землицы дали. На меня, на нее, и вот даже на этого, – папаша ткнул в младшего сына, – но, с другой стороны, вздорожало все. Вот бабе спьяну платок купил – пять рублей отдал! А до войны сколько бы мне на эту пятерку таких платков дали?! Лошадь под триста рублей стоит! А самое главное, – мужик постучал пальцами по пустой бутылке, – она, родимая, в четыре раза дороже стала! А градусов в ей всего тридцать! И бутылка стала меньше, чем старая сороковка-то!

Баба ткнула благоверного в бок:

– Тише ты, а то загребут за такие разговоры!

– А че? – начал было мужик, но тут же присмирел. – Землицы-то, однако, много дали.

В Тулу приехали в седьмом часу. В гостиницу Тараканов решил не соваться – как он теперь понял, там обязательно спросили бы командировочное удостоверение, которого у него не было. Надо было искать частное жилье.

Но искать не пришлось – жилье нашло его само. Не успел он сойти с поезда, как очутился в толпе старушек, наперебой предлагавших постой.

– А что, барышни, рядом с вокзалом комнаты имеются? – обратился к ним Тараканов.

– Иди ко мне, милок, – перед ним тут же оказалась юркая бабка в ватной душегрейке. – У меня здесь рядом комнатка, на Нижне-Солдатской.

– Сколько просишь?

– А долго ли простоишь?

– Денька два-три.

– Тогда целковый в день.

– Чего ж так дорого-то?!

– Так это с харчами, милок. Утром самоварчик поставлю, вечерком колбаски поджарю, ну а обедать уж будешь на свой счет.

– А, грабь, бабка. Веди!

Комнатка оказалась чистой и довольно уютной. Осмотревшись, Тараканов вынул из бумажника трехрублевую купюру и отдал хозяйке.

– Извозчики дороги ли у вас?

– Это смотря какой конец. Тебе куда?

– До Киевской.

– До нее можно на извозчике, а можно на автобусе (бабка сделала ударение на третьем слоге). На ем подешевле.

– Вот это да! У вас тут автобус ходит?

– А как же! В прошлом годе пустили, – с гордостью сказала хозяйка. – Чай губернский город-то у нас!

– Антоновские бани открыты ли?

– Открыты, открыты, голубчик, сходи, попарься с дороги. Я тебе и веничек дам. Гривенник он стоит, хороший, березовый!

Помывшись, Осип Григорьевич хотел побриться, но ему опять не повезло – парикмахерская в бане была уже закрыта. Поэтому, выпив пару пива и поужинав в кухмистерской, он, сонный и умиротворенный, вернулся в свой новый дом небритым.

Тараканов помнил, что до войны до Сосновки ходил поезд, и поэтому вчера, едва прибыв на вокзал, поинтересовался у какого-то железнодорожника, функционирует ли узкоколейка. Оказалось, что дорога действует, и раз в день, без десяти девять, в Лихвин отправляется состав.

В половине восьмого утра Тараканов стал собираться.

На Суворовской, которая теперь называлась Красноармейской, он взял извозчика до станции Тула-Лихвинская – мелькать на главном вокзале городе не хотелось – мог попасться на глаза какому-нибудь знакомому мойщику[23].

Поезд состоял из трех пассажирских вагонов и двух грузовых. Пятьдесят верст до Сосновки состав полз целых три с половиной часа, и на место Тараканов приехал только к обеду. По главной улице поселка он дошел до соснового бора, на опушке которого стоял бывший дом гвардейца Костина.

Осип Григорьевич думал, что жилище отставного корнета разделили на комнаты и отдали фабричным рабочим, но, как оказалось, ошибся – в доме находились разные советские учреждения – РИК[24] со всеми его многочисленными отделами, Ликпункт[25], библиотека.

Тараканов поднялся по красивой чугунной лестнице на второй этаж, повернул направо, подошел к третьей двери и прочитал трафаретную надпись на прибитой к ней фанерной табличке: «УУП ГООГПУ т. Чуев».

Когда смысл аббревиатуры дошел до Осипа Григорьевича, он развернулся, и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, покинул здание.

Глава 4

Тараканов обошел дом сзади и увидел, что все три окна нужной ему комнаты забраны решетками. «Если в доме Исполком, то на ночь там наверняка остается сторож. Дверь в комнату на вид основательная, да и замок на ней должен быть соответствующий, ногтем его не откроешь. Что же делать?!» – Осип Григорьевич с досадой ударил кулаком по сосне, мимо которой проходил. Он шел по бору без всякой цели, чтобы успокоиться, собраться с мыслями и выработать какой-нибудь план действий. Но план вырабатываться никак не хотел. В конце концов охотник за сокровищами решил дождаться вечера и посмотреть, как охраняется здание. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Тараканов углубился по тропинке в лесную чащу, нашел небольшую полянку, посредине которой лежал огромный сосновый ствол, и просидел на дереве до тех пор, пока не начало смеркаться. Когда он вернулся в поселок, было уже темно. Осип Григорьевич надвинул кепку на глаза и пошел к барскому дому.

На крыльце сидел старик в романовском полушубке и курил самокрутку. Тараканов попросил спичек, прикурил и начал разговор:

– Караулишь, отец?

– Караулю. А ты кто таков, что-то я тебя не признаю?

– Да я не здешний, на завод ходил, места искал.

– Ну и как, нашел?

– Какой там, от ворот поворот. Специальности-то у меня нет, хотел простым разнорабочим, а такие места все заняты.

– Экий ты шустрый! Тут литейщики в очереди стоят, места дожидаются, а ты разнорабочим! Своим местов тапереча нет, не то что пришлым. У меня сын, вон, в Тулу на службу мотается, хоть он тут родился и вырос. Это раньше работы всем хватало…

– Да я и сам теперь понял, что зря к вам прокатился. Один приятель посоветовал, будь он неладен… А ты что за здание-то сторожишь, поссовет?

– Нет, в энтом доме контор много, но поссовета нет. Тут исполком, читальня, ГПУ.

– Это что ж, ты ГПУ охраняешь? – улыбнулся Тараканов.

– Я исполком охраняю, а ГПУ без моей охраны обходится. Товарищ Чуев сам себя сторожит. Он прямо на службе и живет – квартиры не имеет, вот в кабинете своем и обитает.

– А почему ему квартиры не дают?

– Этот, как его, жилищный голод! Раньше был просто голод, а теперь еще и жилищный. Тьфу! Оно и понятно – при царе на весь поселок был один урядник и два стражника, вот и вся власть. А теперь в одном исполкоме человек двадцать состоит. Милиции целый участок, Ликкомы, наркомы, где уж тут жилья напастись. Тут многие ночуют. Библиотекарша с мужем, из отдела финансов двое. Цельный постоялый двор. Ладно, мил человек, пора мне дверь закрывать. Чуев на этот счет строг – велит ровно в девять запираться.

– А переночевать нельзя у тебя?

– Да ты что, с ума сошел! Меня за такие ночевки в один миг с места погонят. Ты иди на вокзал, в одиннадцать будет поезд до Тулы.

Сторож, кряхтя, поднялся, вошел внутрь здания и закрыл дверь. Послышался лязг засова. Тараканов совсем повесил голову и побрел на станцию. Паровоз опоздал, и в Тулу он вернулся только в пятом часу утра.

Проснулся он в одиннадцать, весь разбитый, с головной болью. Хозяйке сказал, что приболел, поэтому на службу не пойдет. Он пролежал в кровати до двух, потом резко встал, походил по комнате, о чем-то думая, потом, видимо, на что-то решившись, махнул рукой. Когда стало темнеть, пошел на остановку автобуса. Ему повезло, красный открытый «Вайт-АМО» подошел буквально через десять минут. Осип Григорьевич разместился на двухместном, обитом кожей сиденье рядом с каким-то важным совслужащим и протянул сидевшему рядом с шофером кондуктору рублевую купюру. Тот отсчитал сдачу. Оказалось, что проезд стоил довольно дорого – 20 копеек. Через пять минут кондуктор объявил: «Лейтейзена, граждане». Автобус остановился на углу бывшей Грязевской, и тут пошел дождь. На следующей – Коммерческой, которую кондуктор окрестил улицей Ленина, Осип Григорьевич вышел. В бакалейно-колониальном магазине № 26 какого-то Церабкопа, постояв минут двадцать в очереди к прилавку, а затем примерно столько же в кассу, он купил хорошей колбасы, сардин в банке, белого хлеба, сыру и бутылку «рыковки». Приказчик завернул покупки в большой бумажный кулек, а бутылку Осип Григорьевич из осторожности засунул в карман пиджака. По деревянной, давно не чиненной панели он дошел до нужного ему дома, отворил незапертую калитку, прошел через двор и постучал в дверь. Она открылась, и перед ним предстал заросший щетиной, косматый мужик в несвежей холщовой рубахе и защитного цвета галифе. Изо рта у него торчал дымящийся окурок. Мужик был слегка пьян.

– О! А вот и Оська, – сказал мужик так, как будто Тараканов полчаса назад выходил за бутылкой. – Заходи!

– Вот так и живем! – Маслов разлил остатки водки по стаканам, чокнулся и тут же опрокинул свой.

Осип Григорьевич пить не спешил.

– Зря ты одну купил, – сказал Иван, морщась и занюхивая водку хлебом. – Это же не водка – одно название. Я на днях три таких флакона выдул, и ни в одном глазу! Эх, с той, что раньше, и не сравнить… Раньше… Я же, Ося, чуть уезд не получил! В шестнадцатом, в декабре, губернатор меня к себе вызывал и говорит: господин Маслов, к Пасхе обещаю вам исправника… Кабы не эти… Сволота проклятая! Никой жизни из-за них нет…

– Ты чем сейчас занимаешься?

– А ничем. Меня как в двадцать третьем из розыска вычистили, так ничем и не занимаюсь. Пью…

– А живешь на что?

– На что придется. Жильцов пускаю, на рынке гружу-разгружаю, траву кошу, огороды копаю. Братишка, молодец, в беде не бросает – помогает! Вот – шаровары отдал, совсем новые! Он у меня начальник! Особых поручений!

– В ГПУ?

– В нем, проклятом. Продал душу дьяволу, с потрохами продал… Дай Бог ему здоровья. – Маслов замолчал, уставившись в пустой стакан. Потом поднял совершенно пьяные глаза на Тараканова и спросил: – Ты из Парижу?

– Нет, я из Нарвы.

– Это где ж такой город?

– В Эстонии.

– Во куда тебя занесло! А к нам зачем?

– По делам. И дело у меня такое, что без твоей помощи не обойтись.

– Рассказывай.

– Давай я лучше еще за одной сбегаю, а расскажу завтра.

На следующий день Тараканов сказал своей хозяйке, что командировка у него закончилась, рассчитался и отправился к Маслову, прихватив по дороге еще одну «рыковку». Несостоявшийся исправник трясущимися руками отколупал сургуч с горлышка бутылки, налил себе полный стакан и выпил одним глотком.

– Вань, ты бы бросил…

– Все, это последний. Сейчас мне хорошо, но через пару часов худо станет. Надоть к этому времени баньку растопить, я всегда от вина банькой спасаюсь.

Только к вечеру следующего дня Маслов сказал, что голова у него наконец заработала и он готов выслушать товарища. Тараканов начал рассказывать, внимательно следя за реакцией бывшего коллеги. Тот слушал, не перебивая, но по выражению его лица трудно было понять, что у него на уме. Когда Осип Григорьевич закончил, Маслов усмехнулся:

– Налет будем делать?

– Почему сразу налет?

– А как иначе? Если гэпэушник там днем и ночью находится – значит налет, другого варианта нет.

– А если его куда-нибудь выманить? Сообщить о каком-нибудь происшествии, и пока он будет ездить – проникнуть в кабинет? – спросил Тараканов.

– Не получится. Сам же сказал, в доме полно народу!

– Так мы вечером.

– А сторожа куда денем? К ногтю? А если кто из других жильцов всполошится? Тоже в расход пускать? И как ты дверь откроешь, сам же говоришь – дверь хорошая?

– Шнифера[26] поискать… – спросил Осип Григорьевич.

– Это какой же шнифер согласится ГПУ подломить? Да стоит только об этом заикнуться – вмиг донесут.

– Ну а если просто мальчика[27] у него попросить?

– Ося, на каждый замок свой мальчик требуется. Прежде чем брать мальчика, надобно замок осмотреть. Да и боюсь я с блатом разговаривать, кто его знает, с кем они сейчас на связи. Попросишь мальчика, а вместо него борзые[28] придут.

– Сам-то давно борзым быть перестал?

– Ох, так давно, что кажется, что и не был никогда. Нет, тут надо приступом брать.

– Так сам же говоришь – сторож, жильцы, дверь! Какой приступ!

– А вот какой. Брательника у меня от хорошей жизни распирает, как на дрожжах. Ему недавно пришлось новый комплект формы пошить – в старую уже не влезал. Он ее всю мне отдал, там и галифе две пары, и гимнастерка, и френч. Ушьем, подошьем, петлички новые купим, кубики прилепим и станем чекистами. Второй фуражки вот только нет, но ее у мастера заказать можно. Приедем под вечер в Сосновку, заявимся к оперу, будто мы проверка, глушанем его в кабинете, найдем шкатулочку, и поминай, как звали.

– А ксивы где возьмем?

– Станет он ксивы у старших проверять? Впрочем… Обожди, я сейчас.

Маслов вышел из комнаты в сени, и через минуту Тараканов услышал шаги над головой – хозяин дома ходил по чердаку. Вернулся бывший сыскной надзиратель с картонной папкой в руках.

– Братец у меня запасливый. Со службы тащит все, что плохо лежит. У себя дома держать боится, вот ко мне и волочет. Чего только у него нет! А вот это как раз нам подойдет, смотри.

Маслов аккуратно достал из папки лист бумаги и протянул Тараканову. Это был бланк, вверху которого типографским способом было набрано: «Губернский Отдел Об'единенного Государственного Политического Управления. Тула, Садовый пер.», а внизу стоял синий оттиск печати. Бланк заполнен не был.

– Во, видишь – пиши, что хочешь. Вот мы предписание о проверке и напишем!

– Хорошо, сделаем мы дело, а как уходить будем?

– Автомобиль наймем. У тебя деньги есть?

– Есть.

– Прекрасно. Купи костюмчик поприличнее, сходи завтра в гараж на Ново-Павшинскую и найми там машину. Ты мне рассказывал, что шоферить можешь?

– Я-то могу, только не дадут же мне машину без шофера! В двенадцатом году в Москве ловил я некоего Семинариста. Так вот он, чтобы налет сделать, тоже автомобиль нанял и шофера с механиком грохнул. Но я такой грех на душу брать не буду. Куда шофера денем?

– Напоим до беспамятства, и делу конец!

– Станет ли он пить?

– Ося, они в том гараже без стакана за руль не садятся! Ну, как тебе мой план?

– Ну хорошо. Допустим, сделаем, как ты говоришь. В Сосновку придется ехать ближе к вечеру – когда все конторы закроются и в доме останутся одни жильцы. Но тогда и сторож придет, а он меня узнать может!

– Мы тебе внешность поменяем. Он тебя небритым видел и с седыми волосами, а мы щетину тебе уберем, а волосы покрасим в черный цвет!

– Да… Все повторяется. И волосы я уже когда-то красил…

– Тем более, значит, не привыкать.

Тараканов еще немного подумал, а потом решительно махнул рукой:

– Эх, Ванька, была не была! Только предписание ты пиши, я в вашем совдеповском крючкотворстве не силен.

– Сейчас казенные бумаги не от руки пишут, а на машинках печатают, – сказал Маслов и полез под кровать. Он вытащил оттуда ящик странной формы и водрузил его на стол.

Внутри оказался старенький «Ремингтон».

– Вот, брательник приволок! Только я этой хреновиной пользоваться не умею.

Тараканов сел за стол, подвинул к себе машинку, вставил в каретку бланк:

– Диктуй!

Глава 5

«Картузно-шапочная мастерская» гражданина Шницера помещалась в подвале двухэтажного старого дома на улице Коммунаров (бывшей Киевской). Мастер – старик лет шестидесяти пяти, в очках с толстыми линзами, заказу обрадовался.

– Сделаем-с, товарищ чекист, в лучшем виде сделаем-с! И всего два червончика потребую. Вы в нашем ГПУ изволите служить?

– В республиканском, а к вам с проверкой приехал. Фуражку вот ветром унесло, поэтому приходится в цивильном ходить. Долго ли делать будете?

– Так к послезавтрему и сварганю. Материалец в наличии.

– А побыстрее нельзя? Мне в штатском неудобно на службе появляться.

– Да я бы и завтра сделал, но перед вами еще два заказа, а работаю я один – держать работников нынче накладно и хлопотно.

Костюм и сорочку он купил на Жигалинском базаре, а парикмахерскую выбрал большую, на Советской.

Когда мастер усадил его в кресло и поинтересовался, как гражданин желает стричься, Осип Григорьевич озвучил свою необычную просьбу:

– Видите ли, товарищ… Даже не знаю, как начать. В общем, познакомился я тут с одной. Такая вся, знаете, эдакая…

– Понимаю-с, – невозмутимо сказал мастер, – желаете наимоднейший фасон?

– Нет… то есть фасончик хотелось бы помоднее, но это не главное. Видите, какой я седой, а барышне моей двадцать лет. Я рядом с ней совсем старик. Нельзя ли мне цвет волос обновить?

– Можем-с. Я сейчас схожу в дамский зал, они такие услуги оказывают-с даже и мужеского пола лицам. Сей момент-с.

Вернулся парикмахер действительно быстро и не один, а в сопровождении коллеги. Тот осмотрел череп Тараканова и заявил:

– Ви будете брунет. Недавно ми получили отличную заграничную краску – дает радикальный черный цвет. Только я бы попросил гражданина прежде постричься и побриться, а потом – милости прошу.

Маслов его не узнал:

– Ося! Ты ли это! Я гляжу и думаю – что это за франт ко мне прется! А это господин Тараканов. Поворотись-ка, я на тебя посмотрю.

Посмотреть и вправду было на что. Из стареющего мужика, благодаря новой прическе, иссиня-черным волосам, тонким усикам и безупречному костюму, Осип Григорьевич превратился в светского льва – любимца женщин.

– Авто заказан и будет дожидаться нас послезавтра в четыре на углу Советской и Коммунаров, – сказал Тараканов вальяжно.

Весь вечер они подгоняли френчи и шаровары, пришивали петлицы и вставляли в них металлические кубики. Маслов прошелся по форме тяжелым утюгом, аккуратно сложил ее, завернул в газеты и крепко перетянул бечевой. Свертки и фуражки они положили в большую корзину, туда же Иван сунул два нагана.

– Тоже братец притащил? – спросил, кивнув на револьверы, Тараканов.

– Нет, это мои собственные.

– Куда прикажете? – спросил шофер, предупредительно распахивая перед Осипом Григорьевичем дверцу автомобиля.

– Давай-ка в сторону Венева.

– Слушаю-с!

Водитель крутанул ручку «Ситроена», и когда мотор загромыхал, проворно сел за руль и дал газу. Тараканова аж вжало в заднее сиденье.

Когда проехали деревню Крюково и вдоль дороги потянулись сплошные леса, Осип Григорьевич велел шоферу повернуть налево. Автомобиль въехал в чащу и остановился.

– Дальше дороги нет, – сказал водитель, оборачиваясь.

– А нам дальше и не надо. – Тараканов вытащил из кармана револьвер и наставил его на шофера. – Вы можете не опасаться, если правильно себя поведете, я вам вреда не причиню. Вот, выпейте это. – Осип Григорьевич протянул испуганному парню склянку с прозрачной жидкостью.

– Что это? – Голос у водителя стал хриплым.

– Это снотворное. Выпейте, и через несколько минут уснете. Я вас положу в какое-нибудь укромное место и, пока вы будете спать, воспользуюсь вашим автомобилем.

– Платить не хочите?

– Не хочу. Пейте, не вынуждайте меня стрелять. Снотворное хорошее, куплено в аптеке, можете не опасаться.

Водитель взял склянку, вытащил плотно притертую пробку, выдохнул и выпил все.

– Вот и молодец! – Осип Григорьевич достал из корзинки кусок рогожи и протянул его водителю. – Идемте в лес, там постелете на землю и ляжете.

Дождавшись, когда шофер уснет, Тараканов нарвал травы и забросал ею спящего. Закончив работу, Осип Григорьевич сел за руль и поехал обратно в сторону Тулы.

Маслов ждал его на Калужской. Переоделись они на половине пути к Сосновке. На краповых петлицах воротника френча Осипа Григорьевича красовались три кубика. Несостоявшийся веневский исправник довольствовался одним треугольником.

К бывшему дому гвардейского корнета они приехали, когда на улице было совсем темно.

– Ждите меня в машине, – бросил Тараканов Маслову, а сам, не сказав ни слова сидевшему на крыльце сторожу, проследовал в здание, помахивая портфелем из желтой кожи.

Подойдя к двери уполномоченного, он требовательно, по-хозяйски постучал.

– Кто там? – послышался недовольный голос.

– Открывайте, товарищ Чуев. Я старший сотрудник особых поручений губернского ГПУ Нейгауз.

– Минуточку! – В кабинете послышалась возня. Дверь открылась. Чуев стоял перед ним, застегивая пуговицы на воротнике гимнастерки.

– Здравия желаю, товарищ старсотос[29]! – гаркнул он.

– Вот предписание. – Тараканов достал затянутой в лайковую перчатку рукой из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги и сунул его уполномоченному, а сам прошел в глубину кабинета и сел за стол. – Доставайте делопроизводство, посмотрим.

– Сейчас! – сказал Чуев, но пошел не к набитому папками шкафу, а к занавеске, висевшей на веревке, натянутой между печкой и стеной комнаты. Он нырнул за полог, а когда вынырнул, то держал в руке револьвер.

– Чуев! Вы что, умом подвинулись? – грозно спросил Осип Григорьевич.

– Руки в гору! – приказал уполномоченный, поведя стволом оружия. – Ну, кому сказал.

Тараканов поднял руки:

– Ну, Чуев, я тебе это запомню!

– А ты меня, тварь белобандитская, не пугай, я не из пугливых! – Уполномоченный, не сводя глаз с проверяющего подошел к висевшему на стене телефону и поднял трубку. – Лиза? А, Надя, извини, не узнал. Надя, дай мне товарища Волохова. Волохов? Быстро дуй ко мне. Я тут контрика поймал. Дуй, тебе говорят! Да трезвый я, трезвый! Да, настоящий контрик. Быстрее ко мне, говорю! – Чуев повесил трубку, отошел к двери и открыл ее: – Давно из Парижа? Кем посланы? РОВСом?

– Чуев, я никакого Ровса не знаю, и прибыл я не из Парижа, а из Тулы. А ты за свои выходки вылетишь со службы с треском, это я тебе обещаю!

– Пой, пой, недолго тебе петь осталось. Сейчас участковый приедет, мы тебя в Тулу и отвезем. А там ты самому товарищу Матсону[30] будешь эти сказки рассказывать.

Осип Григорьевич пожал плечами, всем своим видом показывая, что не понимает и не боится угроз уполномоченного, а сам правой рукой попытался расстегнуть кобуру. Но незаметно это сделать не удалось.

– А ну, доставай револьвер и ложи его на стол! – прокричал Чуев. – Только аккуратно. Дернешься – стрельну!

У гэпэушника было такое решительное и напряженное лицо, что Осип Григорьевич рисковать не стал – осторожно вытащил револьвер и положил его перед собой.

– Что же, хозяева твои, тебя писать-то не?… – Чуев не договорил и свалился на пол. Сзади, держа револьвер рукояткой вперед, стоял Маслов.

Тараканов вскочил и бросился к печке.

– Скорее, товарищ Нейгауз, скорее, – поторапливал его Иван, поднимая оружие уполномоченного.

Осип Григорьевич отдернул занавеску, отодвинул от стены кровать, достал из портфеля стамеску и принялся считать изразцы. Найдя нужный, он вставил в его верхний край инструмент и нажал. Изразец остался недвижим. Тараканов вытащил стамеску и принялся прилаживать ее снова. Возился он минут пять. Наконец плитка отошла, Тараканов достал из образовавшегося отверстия шкатулку и, не открывая, положил ее в портфель.

– Ходу!

Когда они выбежали из подъезда, у крыльца осадил коня всадник в милицейской форме.

– Волохов? – крикнул Тараканов.

Тот растерянно смотрел на высокого чина из ГПУ.

– Ты что молчишь, раздолбай! Отвечай, когда тебя спрашивают! Ты Волохов, участковый? – повторил Тараканов.

– Так точно!

– Сбежал шпион! Чуев его в стороне станции ищет, ты ему на подмогу дуй, а мы с товарищем поедем в другую сторону, там поищем.

– Есть! – крикнул участковый и пришпорил лошадь.

Маслов в это время уже завел «Ситроен». Тараканов прыгнул за руль, и они понеслись по неосвещаемой дороге подальше от особняка господина Костина.

Глава 6

И в царской России, и в РСФСР основные принципы организации расследования преступлений и розыска преступников были одинаковы. О всяком происшествии обнаруживший его чин полиции или сотрудник милиции прежде всего сообщал своему начальству. Получив тревожный сигнал, последнее приказывало срочно принять все меры к обнаружению злоумышленников. Но поскольку начальство могло руководить только своими подчиненными, то приказ этот распространялся исключительно на подвластную ему территорию. И только если преступление было выдающимся, начальство сообщало в центр, и тогда приказ о розыске направлялся всем правоохранителям империи или республики. Но с момента совершения преступления до момента отдачи такого приказа обычно проходило много времени.

На это и рассчитывали Тараканов и Маслов, направляя «Ситроен» не в Тулу, а в сторону Калужской губернии. Была надежда на то, что тамошние опера еще не скоро узнают об инциденте в Сосновке и времени замести следы будет достаточно.

Дорога была плохой – ухабистой и извилистой, поэтому ехали медленно.

– Как же он меня раскусил? – спросил Осип Григорьевич у Маслова.

– Эх, Оська, Оська, да как же ему было тебя не раскусить, коли ты сам на себя донес!

– Чего?!

– А того! Пока ты с печкой возился, я Чуева обыскал и документик наш забрал. Кто же это в СССР слово «Предписание» через «и» с точкой пишет? А? Еров с ятями на бумаге наставил, и хочет, чтобы в нем шпиена не признали!

– Тьфу ты! А ты почему не проверил?!

– С каких это пор я должон начальство проверять? Я всегда считал, что ты парень грамотный.

– Да. Оба мы мудаки.

Дальше ехали молча.

Под утро они загнали машину в какой-то овраг, переоделись, форму облили бензином и подожгли. Маслов хотел спалить и машину, но Тараканов не дал – пожалел шофера, у которого из-за гибели вверенного казенного имущества могли быть большие неприятности. Он просто тщательно протер все детали, за которые они могли хвататься.

Дождавшись, пока костер разгорится в полную силу, они взяли корзинки и углубились в чащу. Когда по пути попался ручеек, Маслов побрил Тараканова наголо и сбрил ему усы.

Им предстояло пройти около десяти верст до Козельска. Шли, попутно собирая для маскировки грибы.

Из Козельска на поезде доехали до Сухиничей. Здесь надо было расставаться – в семь вечера Маслов должен был сесть на поезд до Калуги, а оттуда ехать в Тулу, куда у Осипа Григорьевича планов возвращаться не было.

Они зашли в лесочек у станции и сели на поваленную ветром березу:

– Может со мной, а, Вань? Через неделю в Нарве будем.

– А что я там делать стану? Я ж, Оська, делать ничего не могу, кроме как жуликов ловить. Здесь у меня хоть крыша над головой есть, да и братец помогает. А там? С голоду дохнуть?

– Там тоже можно устроиться. – голос у Осипа Григорьевича звучал неуверенно.

– Нет, Ось, не поеду. Как говорится, где родился, там и пригодился, буду здесь доживать.

– Ну тогда на, – Тараканов вытащил из бумажника тонкую пачку купюр, отсчитал сто червонцев и протянул Маслову. – Я бы тебе все отдал, кабы не мать.

– Так матери и отдай, – отвел руку Маслов.

– Держи, говорю. – Осип Григорьевич попытался запихнуть деньги в карман пиджака бывшего веневского станового.

– Не возьму, – твердо сказал Маслов. Тараканов посмотрел на него пристально и понял, что действительно не возьмет.

– Ладно. – Иван посмотрел на часы. – Через десять минут мой поезд, давай прощаться.

Бывшие коллеги обнялись, Маслов подхватил портфель, перекинул плащ через плечо и зашагал к платформе. Тараканову предстояло провести в лесочке еще целых полтора часа – московский поезд приходил в половине девятого.

В Москву Осип Григорьевич прибыл в семь часов утра следующего дня. До назначенной матери встречи оставалось еще двое суток, и надо было думать о том, где их провести. Такой вариант размещения, как гостиницы, он не рассматривал вовсе – по документам Тараканов имел прописку на Стромынке, а селить москвичей в московские гостиницы было запрещено инструкцией – про это ему Маслов рассказал. В отличие от Тулы, бабушек, предлагавших жилье, на вокзале не наблюдалась – видимо, милиция в Москве бдела лучше. Пришлось вспоминать друзей и знакомых. Перебрав в уме несколько кандидатур, Тараканов остановился на Герасиме Ильиче Фокине и решил нанести ему визит немедленно, опасаясь, что бывший коллега вскоре отправится на службу. Осип Григорьевич кликнул извозчика.

Фокин стоял в подъезде голым по пояс и чистил сапоги. Один из них уже отражал лучи утреннего солнца не хуже зеркала, а над другим бывший сыскной надзиратель работал огромной щеткой.

– Утро доброе, товарищ Фокин! – поздоровался Осип Григорьевич.

Герасим Ильич близоруко прищурился, узнал гостя, аккуратно положил сапог и щетку на пол и кинулся обниматься.

– В прошлом году по всей милиции чистка бывших прошла, никого сволочи не оставили, всех повыгоняли. А чего же, научили мы их жуликов ловить, вот и перестали быть нужными. Еле-еле я устроился приказчиком к одному купчине. Теперь вот мехом торгую. Тебе не надобно ли бобровой шубы? Мы скидку сделаем!

– Спасибо, Ильич, не надо.

– Зря, у нас мех хороший, только самый чуток хуже, чем до войны. Ну ладно, мне на службу бежать надо, а ты чай допивай и отдыхай с дороги. Я в половине девятого вернусь. Пожрать вот только у меня нету. На тебе ключ, как есть захочешь, так иди по нашей улице направо, через три дома кухмистерская будет – «Красный луч». Там неплохо кормят, только позже часу не ходи – во-первых, народу будет много, в соседнем учреждении обеденный перерыв в это время, а во-вторых, они щи уже продадут, а остатки водой разбавят – один к одному. В общем, не скучай, Оська, я скоро!

Когда Фокин ушел, Тараканов запер дверь, снял костюм и улегся на кровать, поверх одеяла. Из-за буйных соседей, всю ночь пивших водку, в поезде поспать не удалось, поэтому минут через пятнадцать Осип Григорьевич уже похрапывал. Вдруг он открыл глаза, вскочил, обхватил голову руками и зашагал по комнате.

Фокин принес две бутылки водки, круг «краковской» колбасы, буханку мягкого, вкуснейшего хлеба.

Когда допили вторую бутылку, Тараканов рассказал ему почти все.

Бывший сыскной надзиратель молча вертел в руке пустой стакан, потом поднял и зачем-то посмотрел сквозь него на лампочку.

– Надо было еще две взять, – вздохнул он и убрал со стола пустую бутылку.

Протерев клеенку тряпкой, Герасим Ильич положил на стол чистый лист бумаги и поставил перед Таракановым чернильницу:

– Накось, напиши матушкин адрес.

Осип Григорьевич обмакнул перо в чернила и вывел: «Тульская губернія, городъ Кашира, ул. Малая Посадская, Екатеринѣ Сафоновне, гражданкѣ Таракановой, собственный домъ».

Фокин взял лист, прочел, скомкал и бросил его в пепельницу.

– Однозначно они на такой адрес внимание обратили. С ятями у нас уже давно никто не пишет. Хорошо еще, что «госпоже» не написал.

– Про «госпожу» подумал, а вот про орфографию забыл, совсем забыл. Я по новым правилам и не писал-то почти, а в Эстонии русские газеты с ерами печатают. Ты думаешь, ГПУ такое письмо отследит?

– Обязательно! Ладно, если бы оно каракулями было написано. А тут – почерк ровный, разработанный, сразу видно, что писал человек образованный. А образованные на новую азбуку уже давно перешли. Так что письмо твое на Лубянке уже прочитали, и завтра будут тебя на вокзале ждать.

Тараканов сел на табуретку, закурил и этой же спичкой поджег скомканный Фокиным листок.

– Я мать семь лет не видел, Ильич. Надо попробовать с ней встретиться.

– Давай, пробуй! Я как раз сегодня в газете прочитал последнее слово немецкого шпиона Дитмара, так вот он говорит, что наши тюрьмы лучше европейских… Его, кстати, к расстрелу приговорили.

– А если замаскироваться?

– Как? Моя комната – не филиал сыскного отделения, у меня ни грима, ни бород фальшивых нет.

– А купить?

– Что купить?

– Бородку, усики?

– Купить-то можно, какие-нибудь нэпманы наверняка должны театральным реквизитом торговать, театров-то в Москве – прорва! Только поможет ли это? Ну нацепишь ты бороду, и что? Как к матери подойдешь, так тебя и вычислят. Нельзя, Ось, так рисковать, выбрось эти планы из головы. Поздно уже, давай спать ложиться. Или еще за одной сгонять?

Тараканов вытащил деньги.

– Возьми две, совдеповская водка все равно что вода.

В девять утра Тараканов, останавливаясь у каждой палатки «Боржоми», доковылял до большого книжного магазина на Тверской, полистал там справочник «Вся Москва», после чего по Глинищевскому переулку перешел на Большую Дмитровку и остановился у дома с вывеской «Центротеокостюм». Никакого плана действий у него не было, шел на авось.

Через темный подъезд Осип Григорьевич вошел в большую комнату, перегороженную на две неравные части деревянным прилавком. В меньшей находился потемневший от времени письменный стол, за котором сидела девица с коротко подстриженными льняными волосами, большая была заставлена вешалками с разными предметами одеждами. В комнате пахло нафталином. Девица быстро осмотрела Тараканова с головы до ног и приветливо сказала:

– Слушаю вас, товарищ.

– Здравствуйте, я из Тулы, моя фамилия Мурчиков.

– Из Тулы? Из Госдрамтеатра? Минуточку. – Девушка стала рыться в лежащей на столе стопке бумаг. – Вот, нашла ваш наряд. Вы на извозчике? Пусть заезжает во двор.

– Нет, я без подводы.

– Ну что же вы, товарищ!

– Не сообразил как-то.

– Ну тогда идите, ищите извозчика, а я прикажу грузчику вынести вещи. Да, в наряде распишитесь.

Осип Григорьевич внимательно прочитал бумагу.

– Позвольте! Тут одни костюмы, а мы заказывали еще и парики, и фальшивые бороды!

Барышня взяла из его рук накладную и пробежала ее глазами, потом заглянула в какую-то другую бумагу.

– Вы что-то путаете, гражданин, – сказала она. – Вот смотрите, ваш заказ, подписанный товарищем Бруном. Там нет никаких париков. – Девица протянула бумагу Тараканову.

Осип Григорьевич ознакомился с заказом.

– И правда нет. Это все Михельсон, вечно он напутает! А нельзя ли, гражданочка, получить парочку париков и накладных бород за наличный расчет? А то у нас завтра премьера.

– Ко дню Конституции? Что ставите?

– Пьесу нашего тульского автора, товарища Негодина, «Ленин в шалаше» называется. Ильича замечательный артист играет, товарищ Окунев. Может, слышали?

– Нет.

– Да уж конечно, откуда в Москве могут знать о провинциальном артисте, пусть и самом талантливом. Окуневу завтра на сцену выходить, а бороды у него нет, не растет борода, в Гражданскую ему осколок в щеку попал, с тех пор волосы и не растут. Гнездовая алопеция называется. Не поможете, гражданочка? А с Михельсона я три шкуры спущу!

– Ой, я даже не знаю, что и делать. Без наряда у нас не положено.

– Нам очень надо, войдите в положение. Завтра на праздник полный театр трудящихся соберется, а тут Ленин – без бороды. Бог с ними, с париками, выделите хотя бы бородку!

– Бога нет, гражданин, – строго сказала сотрудница «Центротеокостюма».

– Вы уж простите меня, старика, никак не могу отвыкнуть, уж очень нам этот дурман в голову вдалбливали при старой власти.

– Ну какой же вы старик, вы еще очень и очень интересный мужчина, – стрельнула глазками барышня.

– Благодарствую. Как вас звать, не скажете?

– Ольга Ивановна.

– Ольга Ивановна, Олечка, помогите с бородкой!

– Ну что с вами делать, выделю вам из резерва. Садитесь, пишите заявление, а потом оплатите три рубля в кассу – вторая дверь справа по коридору, – сказав это, Ольга Ивановна открыла перегородку и, покачивая бедрами, скрылась за вешалками с одеждой.

Тараканов сел за стол и стал писать, внимательно следя за тем, чтобы не поставить в конце слова еръ, или, как его теперь называли, «твердый знак».

Получив минут через пятнадцать сверток с ленинской бородой, он хотел поцеловать отзывчивой сотруднице руку, но вовремя опомнился и вместо этого руку пожал.

– Я сейчас найду извозчика и тут же вернусь, – сказал Осип Григорьевич и вышел на улицу, где кликнул «ваньку» и велел везти себя на главпочтамт.

Отправив посылку, Тараканов решил прогуляться. В сторону центра не пошел – пришлось бы идти мимо Лубянки, а этого делать совершенно не хотелось. Шагов через двести он увидел надпись «Столовая-пивная «Новая Бавария» и решил туда заглянуть – «Боржоми» плохо помогал в поправке здоровья.

Пивная была забита под завязку, об отдельном столике не приходилось и мечтать. Осип Григорьевич взял два пива, тарелку соленых сушек и, предварительно испросив разрешения, пристроился к компании молодых пролетариев. Когда он допивал вторую кружку, его кто-то нерешительно подергал за рукав. Тараканов обернулся. Рядом стоял узкоглазый человек в ватном халате и тюбетейке. В одной руке человек держал деревянный посох, а в другой – кружку пива.

– Товарища, подвинься, я тозе пиво пить буду! – попросил незнакомец.

Осип Григорьевич освободил место.

– Откуда будешь, отец? – спросил халатника один из пролетариев.

– Мой Ташкент приезжал, праздник Советский Союз, завтра Кремль идти, товарища Калинин вот эта рука жать будет! – Узбек продемонстрировал сухую загорелую руку. – Нас пять человек был, всех растерял, дом свой не найду. Сюдя приди, чай пина хотел, один холосый люди пиво угостил. Пиво – очень холос, люче чай!

Тараканов внимательно посмотрел на халат и тюбетейку узбека и сказал:

– А не выпить ли нам, товарищи, водки за дружбу народов? Пиво хорошо, а водка – еще лучше!

Халат оказался слегка коротковат, а тюбетейка, наоборот, налезала на уши, но в целом все смотрелось неплохо – после того, как Осип Григорьевич наклеил бородку и повернулся к Фокину, тот поднял большой палец.

– Совсем басурманином стал, мать родная не узнает.

– Это и хорошо, что не узнает. Я на нее хотя бы издалека посмотрю, ну а если слежки не увижу, то и подойду – на вокзале или в поезде.

– Я с тобой пойду!

– Нет, Ильич, нечего тебе попусту рисковать. И обратно я к тебе не вернусь, с матерью повидаюсь – и домой. Надоедать мне стало в Совдепии. Спасибо тебе огромное за приют и ласку, давай обнимемся на прощанье, да я и пойду.

На станции «Коломенское» в последний вагон пригородного поезда «Кашира – Москва» зашел старик-узбек в ватном халате и, опираясь на посох, пошел по проходу. По случаю праздничного дня и хорошей погоды народу в вагонах было много – жители подмосковных городов и поселков спешили потратить в Первопрестольной свои честно или нечестно заработанные деньги. На узбека пялились, некоторые, уже начавшие отмечать праздник пассажиры пытались завязать разговор. «Заблудился, дед?», «Почем халат, князь?», «Твоя моя понимай?», – неслось из разных концов вагона. Узбек улыбался, кланялся во все стороны и, не отвечая, продолжал переходить из вагона в вагон – видимо, действительно плохо понимал по-русски.

Наконец он достиг головы состава и встал у самого выхода. Пятнадцать минут, которые поезд добирался от Коломенского до Москвы, к этому времени уже истекли, и за окнами вагона показался дебаркадер Саратовского вокзала. Узбек вышел на платформу одним из первых, подошел к паровозу и стал внимательно смотреть на дышащую паром машину.

– Что, отец, интересно? – спросил у него остановившийся рядом паренек лет двадцати.

– Да, зверь машин, бежит шибко-шибко. Такой машин вся Россия меня вез, Москва привез, товарищ Калинин вот эта рука жать будет! – Узбек с гордостью продемонстрировал руку.

– Да ты, видать, на день Союза приехал?

– Да, день Союза, товарищ Калинин звал, рука жать, Кремль пойду.

– Тебя не проводить ли, знаешь, где Кремль?

– Не знаю, извозчик знает, я ему дам рубль, он везти будет, моя так Губком научил!

– Молодец твой Губком! Ну, удачи, батя! А товарищу Калинину передавай пролетарский привет от трудящихся Каширстроя!

– Передавай, передавай! – узбек улыбался.

Когда навязчивый пролетарий наконец удалился, Тараканов еще раз внимательно огляделся. Матери нигде видно не было. Зато в двадцати шагах от себя он увидел дымящего папироской Ивана Маслова…

Глава 7

Сотрудник по особым поручениям тульского ГПУ Станислав Адамович Буевич сидел у приставного столика и ел глазами начальство.

– Враги бросили нам вызов, Станислав. И мы должны им ответить. Ответить со всей пролетарской суровостью, так ответить, чтобы впредь неповадно было! – Голос начальника зазвенел, мягкий латышский акцент исчез совершенно. – Найти шпионов и покарать, беспощадно покарать – вот какая перед нами стоит задача. И если мы ее не выполним, то грош нам цена как чекистам. Не место нам тогда в органах.

Буевичу место терять совершенно не хотелось.

– Буду стараться, товарищ Матсон!

– Ты уж постарайся, пожалуйста. Все товарищи на тебя теперь смотрят, все на тебя надеются. Не подведи товарищей, Станислав!

– Костьми лягу, Герман Петрович, но найду гадов. Найду и вот этой рукой – к ногтю.

– Ну с этим торопиться не следует. Прежде чем в расход пустить, надо их поспрашивать, узнать, зачем они в Сосновку ездили, что в печке лежало, кто им помогал. А вот как все выясним, тогда можно и к ногтю.

– Кстати, по поводу печки. Сосновские говорят, что дом, где сейчас наш уполномоченный квартирует, до революции хозяину местного завода, некоему Костину, принадлежал. Богатым был человеком этот Костин. Может быть, это он чего-нибудь в печке спрятал?

– А что, мысль дельная, – задумчиво произнес Матсон. – Подготовь запрос в Москву, а я похлопочу, чтобы его побыстрее исполнили. Ну, иди, работай и о результатах докладывай немедленно!

Автомобиль нашли на следующий день мальчишки-грибники. Машина уже была объявлена в розыск и о находке тут же сообщили в Тулу. Матсон выделил машину и Буевич немедленно выехал на место. Розыскная собака привела гэпэушников к остаткам костра, метрах в двухстах от машины. Велев сотрудникам научно-технического подотдела искать пальчики, сотрудник по особым поручениям принялся копаться в пепелище. Он извлек оттуда кусок козырька и синего околыша, завернул их в газету и аккуратно положил в портфель.

Когда въехали в Тулу, сотоспор[31] приказал шоферу поворачивать на Коммунаров и остановиться у дома № 5 по этой улице. «Картузно-шляпная мастерская» была закрыта на большой висячий замок. Подергав его, Буевич приказал подчиненным искать управдома.

О своих успехах Станислав Адамович доложил Матсону, едва тот явился на службу:

– Я как кусок околыша увидел, так сразу понял, чьей работы фуражка. Есть у нас такой мастер – Шницер, у него все ГПУ фуражки шьет, потому как мастер он отличный, да и материал в дело пускает хороший, околыши у него из довоенной ткани, бархатные. Дай, думаю, спрошу, не было ли у него недавно срочного заказа. Оказалось – был. Заказывал седой мужчина, лет пятидесяти. Готовую фуражку получил вчера, точнее, уже позавчера. Шницер, после того как заказ отдал, сразу свою богадельню закрыл и домой пошел – нездоровится ему, я его больного с постели поднял. Смекнул я, что коли мастерская все это время была закрыта, то на предметах, в ней находящихся, вполне могли сохраниться отпечатки пальцев нашего клиента. Привез я Шницера в мастерскую и стал спрашивать, что этот белобандит своими лапами трогал. Он и вспомнил: «Клиент, – говорит, – хотел увидеть, как фуражка сзади смотрится, я его спиной к большому зеркалу повернул, а в руки ручное зеркало дал». Потребовал я это зеркало, ребята над ним поколдовали и нашли очень хороший отпечаток пальца, Шницеру не принадлежащий. Помчался я в губрозыск, поднял заведующего регистрационным бюро, открыли мы картотеку, а там… – Буевич сделал театральную паузу, – есть там такие пальчики! Принадлежат они некому Тараканову, который содержался в губернской тюрьме осенью восемнадцатого и был выпущен по амнистии. Скорее всего, он играл роль шофера и спрятал лицо под очками. Тот шпион, который расхаживал в форме старсотоса, на Тараканова не похож, во всяком случае ни Чуев, ни сторож Галдобин его по карточке не узнали.

– Молодец, умница! Что за тип этот Тараканов?

– Тип весьма занятный. Он каширский уроженец и с младых ногтей служил по полиции. В тысяча девятьсот шестом году принимал участие в убийстве видного большевика, за что собственно и был после революции арестован.

– Кто же эту гадину отпустил?

– В учетной карточке этих сведений нет. Я закажу в архиве его уголовное дело, как почитаю, так доложу.

– Хорошо, действуй. Связи Тараканова установлены?

– Я телеграфировал каширским товарищам, но ответа, естественно, пока не получил. Да и долго, наверное, придеться его ждать – Кашира теперь другая губерния.

– А ты не жди, ты бери мою машину и дуй в Каширу, тут всего сто верст. А в Туле у него знакомые были?

– Должны были быть – он в тысяча девятьсот восьмом году руководил у нас сыскным отделением.

– Вот что, ты займись его здешними связами, а в Каширу я другого пошлю. – Матсон позвонил и приказал явившемуся секретарю найти старшего сотрудника по особым поручениям товарища Маслова, а потом продолжил: – Возьмешь в архиве формуляры всех сотрудников сыскного, работавших в одно время с Таракановым, установишь тех, кто сейчас живет в Туле, и проведешь их проверку. Поручи своим орлам сходить по месту его последней прописки, пусть соседей порасспрашивают. Установи родственников, друзей, знакомых. В общем делай все как всегда.

Алексей Владимирович Маслов, хоть и был совсем молодым человеком – ему едва исполнилось тридцать лет, уже успел растерять почти все волосы со своей круглой, как арбуз, головы и отрастить солидное брюшко. Он носил сшитый у лучшего тульского портного форменный френч, хромовые сапоги и фуражку с залихватски изломанной тульей, словом, вид имел весьма солидный, как и подобает представителю столь серьезного учреждения.

В губернском ГПУ он был самым старым сотрудником – как по сроку службы, так и по возрасту – даже товарищ Матсон был моложе на год. Поэтому на зов начальника Алексей Владимирович явился не сразу, давая понять, что хоть он и носит в петлицах не ромбы, а всего лишь кубики, но далеко не мальчик и человек в системе не последний.

Герман Петрович разговаривал с Масловым уважительно, называл его на «вы» и, давая задание, не требовал, а просил.

Алексей важно кивал и делал пометки в записной книжке в кожаном переплете паркером с золотым пером. Однако, по мере рассказа, Маслов становился все суетливее и суетливее, а в конце его и вовсе был вынужден спрятать руки под стол, чтобы Матсон не увидел, как они затряслись.

– Есть вопросы?

– Никак нет, товарищ начальник. Разрешите идти?

– Ступайте. Авто ждет вас во дворе.

Маслов щелкнул каблуками и удалился.

Сначала он зашел в кабинет и выпил сердечных капель. Усевшись в «Паккард» начальника, Алексей приказал шоферу везти его на улицу Ленина.

Брата он застал за занятием, для того необычным – старший Маслов снял портки и босой, в одной рубахе, мыл пол. Родственнику он обрадовался.

– Лешка, заходи. А я вот, видишь – уборочку затеял. А то совсем грязью зарос, как поросенок живу.

Но младший Маслов радости от встречи не разделил. Он подошел к брату и схватил его за грудки.

– Зачем вы с дядей Осей на Сосновского уполномоченного напали? Ванька, ты что, погибели моей хочешь! – Лешка чуть не плакал.

Маслов вмиг посуровел:

– Как про нас узнали?

– Пока только про Осипа Григорьевича – пальцы его нашли. Но и про нас они скоро узнают – Матсон поручил проверить тульские связи Тараканова. Узнают они по формуляру, что ты с ним в одно время в сыскной служил, поднимут в губрозыске твое личное дело и до меня доберутся, а когда пронюхают, что я его в восемнадцатом отпустил, то все – кранты мне! – Младший Маслов застонал.

– Не плачь! Бежать надо, братан.

– Надо! За тем и приехал. Собирайся, а я на чердак.

– Постой. А как же Галка твоя, детишки?

– А что Галка? Она баба видная, быстро другого себе найдет, он ребят и воспитает. Мне моя шкура дороже. Собирайся!

Когда Алексей Владимирович спустился с лестницы, держа в руках чемодан, Иван Владимирович уже был полностью готов.

Шофер посмотрел на них удивленно.

– Это брат мой, Иван. В Москву собрался, подкинем его до Каширы?

– Отчего не подкинуть, подкинем! – Удивление исчезло с лица водителя.

Младший Маслов сел рядом с шофером, старший забрался на заднее сиденье, и они поехали ловить белогвардейского шпиона.

Пятьдесят километров до Венева преодолели за час с небольшим – по хорошей шоссированной дороге шофер гнал «Паккард» на предельной скорости. Когда свернули на старый каширский тракт, газ пришлось поубавить – водителю то и дело приходилось объезжать ямы и колдобины. Километров за тридцать до Каширы, в Московской губернии, Алексей приказал:

– Стой, я отлить хочу.

Он вылез на обочину, водитель встал рядом. Лешка дождался, пока шофер закончит свои дела и застегнет гульфик, достал из-за голенища нож и полоснул ему по горлу, тут же отскочив, чтобы не запачкаться кровью.

– Леха! – заорал Иван. – Ты что творишь!

– Не ори. – Брат говорил совершенно спокойно, шаря по карманам убитого. – Чего сидишь? Вылазь, помоги мне его в лес оттащить.

Иван нес водителя, взяв за сапоги и стараясь на смотреть на его шею, словно подвязанную красным пионерским галстуком.

Они отволокли тело в подлесок и наскоро забросали хворостом.

– Он же пацан совсем, – сказал старший Маслов, закуривая.

– Судьба у него такая, Иван, ничего не поделаешь. Нельзя было его в живых оставлять. Садись, поехали!

Младший Маслов сел за руль, и едва Иван примостился рядом, машина рванула с места.

– Загранпаспорт-то у меня есть, только толку от него никакого – ни въездной, ни выездной визы нету. Да и не перейти мне границу легально с моим багажом – мои сбережения ни одна таможня не пропустит, – говорил Алексей, крутя баранку, – поэтому мне нужно окошко на границе. А у дяди Оси оно есть. Найдем товарища Тараканова и попросимся с ним вместе кордон перейти, авось не откажет. Он в Кашире?

– Я не знаю. Говорил, что мать собирается навестить, наверное, в Кашире. – Старший Маслов сидел, уставившись перед собой.

– Приехать мы туда должны часов в двенадцать. Я думаю, до этого времени бывшие коллеги меня вычислить не успеют. Ты адрес его матери знаешь?

– Малая Посадская, собственный дом. Зачем ты пацана зарезал, Лешка?

– Заладил! Будто тебе никого в расход пускать не приходилось!

– Я если кого в расход и пускал, так в открытую, и только когда защищался или защищал кого. А ты…

– Вань, не было у нас другого выхода. Не с собой же нам его везти? А если бы отпустили – его уже кто-нибудь нашел, место вдоль дороги людное. Сейчас бы в Кашире нас засада ждала. А так – лежит военный без документов, пока в милицию сообщат, пока личность установят, мы сто раз успеем до Москвы доехать.

Впереди показалась речка. Алексей остановил машину.

– Переодеться мне надо.

Он достал из чемодана блузу, штаны в полоску и белый картуз, быстро облачился в штатское, завязал форму в узел, и, положив во внутрь найденный на берегу камень, размахнулся и забросил его далеко в реку.

В губархиве личного дела бывшего полицейского чиновника О.Г. Тараканова не оказалось.

Архивный работник, порывшись в каких-то толстенных книгах, заявил:

– Так его еще в восемнадцатом в ЧК вытребовали и с тех пор не возвращали.

– А кто вытребовал? – спросил Буевич, нимало этому факту не удивившийся.

– Запрос подписан начальником Тульской ГубЧК товарищем Прокудиным. Вот, извольте взглянуть. – Архивариус ткнул прокуренным ногтем в пожелтевший лист бумаги. – «В связи с возникшей необходимостью…» и так далее.

Буевич прочитал запрос, черкнул в своем блокноте его исходящий номер и дату.

– Ну с этим понятно. А дела бывших сотрудников сыскной полиции?

– Таковые имеются, но не все. Дела тех, кто после переворота по милиции служил, в НКВД нужно искать.

– Давайте те, что имеются.

Станислав Адамович велел шоферу отнести пачку дел в автомобиль, и они покатили назад, в родное ведомство.

Однако в архиве ГПУ ни личного дела Тараканова, ни уголовного тоже не нашлось.

– Переправлены в Москву, по запросу из центра, – важно сказал заведующий чекистским бумагохранилищем – лысый человечек в застиранной гимнастерке без знаков различия.

– А чей именно запрос?

– Товарищ Буевич! – Лысый укоризненно покачал головой.

– Товарищ Нестеров! Я исполняю важнейшее поручение самого товарища Матсона, и мне необходимо знать!

– Ничем помочь не могу – дело истребовано по секретному запросу. Я и так слишком много вам сказал.

– Ну хорошо, а начальнику поможете?

– Только по письменному приказу.

Буевич чертыхнулся и поспешил к руководству.

Матсона на месте не оказалось, и в ожидании сотоспор потерял несколько драгоценных часов. Шеф вернулся только в половине первого. Получив долгожданное письменное указание, Буевич помчался в архив и остановился перед запертой дверью – сотрудники ушли обедать. Теперь пришлось ждать окончания обеденного перерыва. Только в час тайна секретного запроса была раскрыта: оказалось, что Таракановым интересуется Дорожно-транспортный отдел ГПУ Московско-Курской железной дороги – некто товарищ Гусаков, занимавший в железнодорожном ЧК должность, аналогичную должности Буевича. В Москву полетела срочная шифротелеграмма.

Не доезжая пары верст до Каширы, Лешка свернул в лес и остановился.

– Ступай, Иван, а я вас здесь подожду. Если до вечера не вернешься, то уеду. Давай попрощаемся, на всякий случай. – Младший Маслов раскрыл объятия.

– Пошел ты, – мрачно сказал старший, вылез из машины и хлопнул дверцей.

Через полчаса он был на Малой Посадской.

Калитка была затворена, но не заперта. Иван прошел через палисадник и постучал в давно не крашенную дверь. Открыла старая, но крепкая на вид женщина в ситцевом платье и фартуке.

– Здравствуйте, Екатерина Сафоновна! – поприветствовал хозяйку Маслов.

– И вам не хворать! – Тараканова явно не узнавала гостя.

– Не признали? Иван я, Маслов, бывший Оськин сослуживец.

Женщина всплеснула руками:

– Ой, не узнала! Старая стала совсем, глазами ослабла! Проходи, проходи, Ваня! – Она провела его в чисто убранную светелку и усадила за стол: – Давай, чайку пока выпей, а я щец согрею.

– Не откажусь. – Маслов снял фуражку и положил ее рядом с собой на лавку. – И чайку выпью, и щец поем, только сперва мне скажите, не был ли Оська у вас в гостях?

Хозяйка села рядом:

– Не был, Вань, как в восемнадцатом уехал, так я его не видала и не слыхала. Ни про него ничего не знаю, ни про внучонка. Живы, аль нет?

Иван пристально поглядел на женщину и понял, что про сына ей известно больше, чем она говорит.

– Живой он, теть Кать, я с ним недавно виделся.

– Да ты что?! Где же ты его видал?

– В Туле.

– В Туле?! Как он?

– Здоров, вид цветущий, костюм хороший, видать, деньжата водятся.

– Ну, слава Богу, слава Богу! – У Таракановой из глаз текли слезы. – Один он был али с семейством?

– Один, в командировку приезжал.

– А почто ж он, окаянный, мать не проведал?

– Да вроде собирался. Я потому к вам и приехал, что думал его здесь застать.

– Не было, Вань, не было его у меня. – Она вытирала глаза кончиком платка.

– И писем от него не было?

– Нет, ни одной весточки.

Маслов помолчал.

Тараканова принесла самовар, чашку, розетку с вареньем и белую булку.

– Ешь, голубчик, а я щи погрею.

Через полчаса на столе появилась дымящаяся миска со щами.

Поев, Иван Владимирович откинулся к стене и, испросив разрешения, закурил.

– Екатерина Сафоновна, а помните, как в восьмом году мы с вами Оську выхаживали, когда его бандиты чуть не убили?

– Помню, Вань, помню! Ох и служба у вас была…

– Да, служба не сахарная. Такая служба, что без крепкой дружбы никак нельзя. Бывало, идем с Оськой банду брать, и оба уверены, что друг друга не подведем. Если один стоит за спиной, значит, другому можно не оглядываться. Вот такие у нас с ним были отношения. А помните, как в восемнадцатом мы его из тюрьмы вытаскивали?

– Помню, и век тебе за это благодарна.

– Ну а раз помните, так чего ж вы правду мне не говорите?!

– Какую правду, Вань? – Тараканова опустила глаза.

– А такую, что от меня к вам Оська собирался. Неужто вы во мне не уверены? Неужто думаете, что я его продам?

Екатерина Сафоновна села:

– Не было его у меня. Не было. А вот письмо прислал. Завтра в Москве меня будет ждать, на Саратовском вокзале, в час, у паровоза.

Когда Маслов собрался уходить, хозяйка сказала:

– Может, все-таки съездить, Вань?

– Теть Кать, ну мы же уже обо всем договорились! За вами могут следить. Поедете – ЧК на него наведете.

– Да, да… – сказала Тараканова безнадежно. – Ну ты уж поцелуй его за меня, скажи, что все у меня хорошо, жива, на здоровье не жалуюсь, коровки меня кормят.

– А вы ему напишите, в Нарву, на Главпочтамт, до востребования.

– А разве можно за границу письма писать? – Оськина мать всплеснула руками.

– Теперь разрешают.

– Ой, напишу, обязательно напишу. А ты скажи ему, чтоб получил. Ступай-ка, Вань, на всякий случай, через огород. Там сзади калиточка есть, через нее выйдешь, в овраг спустишься, потом по переулку поднимешься и окажешься на Большой Московской. Пойдем, я тебя провожу.

Вернувшись в избу, хозяйка, не раздеваясь, легла на кровать, повернулась лицом к стенке и беззвучно зарыдала.

Поздно вечером Буевич вошел в кабинет Матсона, держа в руке тонкую бумажную папку.

– Разрешите, товарищ начальник?

– Заходи, заходи. Ну, чего хорошего скажешь?

– Хорошего немного. Ответа на нашу телеграмму в транспортный отдел до сих пор не получено. Маслов куда-то пропал – в Кашире не объявлялся, вестей о себе не подает. Каширский уполномоченный сообщил, что за домом Тараканова уже несколько дней установлено наблюдение, но пока без результатов.

– Постой, какие несколько дней? Мы им про него только сегодня сообщили!

– Очевидно, что наблюдение установлено по тому же делу, по которому запрашивали наш архив. Этот бандит еще где-то засветился. Получим ответ на шифротелеграмму, обо всем узнаем.

– А может, тебе самому в Москву прокатиться?

– Можно, конечно, но мне кажется, что здесь есть дела поважнее. Разрешите продолжить?

– Буевич, ты не в театре! Раз накопал чего-то, то об этом надо в первую очередь докладывать. Ну, говори скорей!

– Есть. Я проверил личные дела бывших сотрудников тульского сыскного отделения. Всех проверить не удалось – часть царских сыщиков до недавних пор служила в УГРО, и их дела хранятся в отделе кадров НКВД. Оттуда мне их обещали выдать завтра. Но и среди тех дел, которые я изъял в губархиве, есть одно интересное. Вот, полюбуйтесь. – Буевич положил папку на стол. – Некто гражданин Жемчужников Петр Александрович, бывший помощник Тараканова. Из дворян, сын очень обеспеченных родителей. По полиции служил недолго – всего несколько месяцев, уволен по прошению. Я решил его проверить, и вот что накопал: в тысяча девятьсот восьмом году Жемчужников поступил в Политехнический в Петербурге, перед самой войной окончил курс, стал инженером-электротехником, вернулся в родную Тулу. Всю жизнь работает по специальности, последние пять лет – в инженерном бюро ЭТЦР. До пятнадцатого июня был в командировке – трудился на Каширской электростанции, заметьте – в родном городе Тараканова! С пятнадцатого июня – в очередном отпуске. А вот его фотографическая карточка, полюбуйтесь – брюнет с тонкими усиками. Ведь именно так описывает нападавшего Чуев?

– Хлыщ! – изрек Матсон, посмотрев на фотографию. – А морда как будто знакомая. Ты ордер на арест подготовил?

– Так точно. – Буевич протянул начальнику бланк постановления.

Тот поставил подпись, повернулся к сейфу, достал из него печать и шлепнул по бумаге:

– Доложишь, как только признается! Я домой не пойду, здесь тебя буду дожидаться.

Комната для допросов находилась в подвале здания и окон не имела. Обстановка ее была спартанской – стол и стул для допрашивающего и табуретка для допрашиваемого. Все предметы мебели были крепко приделаны к полу. Из стены торчал водопроводный кран, к концу которого толстой медной проволокой был прикручен каучуковый шланг. Агент третьего разряда Сысоев открыл кран, вставил шланг в ведро, и, когда оно наполнилось водой, окатил лежащего на полу инженера. Тот зашевелился.

Буевич закурил папиросу.

– Петр Александрович! Может, хватит упрямиться? Зачем это вам? Зачем вам здоровье терять понапрасну? Ведь вина ваша доказана, абсолютно доказана. Сосновский уполномоченный вас уверенно опознал. Ну, может, будете говорить наконец?

Жемчужников кряхтя поднялся. Лицо его было все залито кровью, он едва шевелил разбитыми губами:

– Я не виноват, ни в чем не виноват. Я безоговорочно принял советскую власть и все эти годы честно трудился ей во благо. Я кандидат в члены партии!

Буевич кивнул Сысоеву. Тот подошел к Жемчужникову и ударил его сапогом по ребрам. Арестованный заорал. В кабинет заглянули. Буевич выкинул окурок и вышел.

За дверью стоял агент Пахомов:

– Супругу допросил, вот протокол.

– Что говорит? – Буевич взял у Пахомова бумаги, но читать не торопился.

– В ночь нападения его дома не было.

– Молодец Пахомов!

Буевич снова вошел в кабинет и знаком остановил Сысоева.

– Петр Александрович, а мы вашу супругу допросили! Оказалось, что она честная советская женщина, и укрывать мужа-преступника не стала. Знаете, что она говорит? Так… – Сотоспор пробежал глазами протокол. – Вот-с! «Первого июля муж ушел из дома около двенадцати часов дня, куда идет – не сказал. Вернулся он только второго июля, в состоянии сильного алкогольного опьянения». Что, вином страх заглушали?

Жемчужников опять сделал попытку подняться, но у него ничего не получилось.

– Первого, ну да, конечно же, первого, – прохрипел он. – Всю ночь с первого на второе июля я пил с вашим начальником товарищем Матсоном. С нами было еще человек двадцать. Почему вы мне сразу не сказали, что нападение было первого? – Жемчужников заплакал.

– Чего ты несешь? – заорал Буевич.

– Вы спросите Германа Петровича! Мы с ним оба состоим в автомобильном клубе. Первого июля в Туле проводились соревнования на призы ОГПУ, об этом все газеты писали. Наша команда победила, и мы всю ночь отмечали… И Лора об этом прекрасно знала! Она просто меня ревнует, дура…

Буевич раздумывая прошелся по кабинету, потом повернулся к Сысоеву:

– Отведи его в камеру. И дай ему умыться.

В половине третьего ночи Буевич постучал в дверь кабинета начальника.

– Я же говорил – физиономию знакомая, – сказал Матсон, вертя в своих коротких волосатых пальцах карточку Жемчужникова. – А ведь верно, были в тот день соревнования, и победу мы отмечали – всю ночь в «Артели» пили. Я-то с губернским руководством в отдельном кабинете гулял, а остальные в общей зале. И он вроде там был… Хотя наверно не помню. Ты вот что, ты других ребят из автоклуба порасспрашивай, разберись, вдруг Чуев перепутал чего? – Буевич впервые видел начальника растерянным. – Ведь если это не он, то выходит, настоящий шпион на свободе гуляет. Понимаешь?

– Так точно! Вот только как его отпускать, если алиби подтвердится?

– А никто и не говорит, что его надо отпускать. Пускай сидит, пока мы Тараканова не изловим, ну а тот уж нам точно скажет, был с ним Жемчужников или нет. Но только допросы пока не проводи.

– Есть!

– Что там с Масловым, не давал о себе знать?

– Никак нет!

– Странно. Не нравится мне это, сильно не нравится. Ты вот что, составь циркуляр об объявлении Маслова и моего «Паккарда» в розыск. Да, – начальник повернулся к сейфу и достал оттуда несколько папок, – вот, из НКВД передали. Здесь личные дела сослуживцев Тараканова, до недавнего времени работавших в уголовном розыске. На, изучай.

Буевич взял папки и вышел.

Через пятнадцать минут он влетел в кабинет Матсона, даже не постучавшись.

– Товарищ начальник, разрешите доложить! У меня есть веские основания считать, что Маслов – враг.

Дорожно-транспортный отдел ОГПУ располагался в неприметном двухэтажном флигеле во дворе комплекса зданий Управления Московско-Курской дороги на улице Карла Маркса. Буевич приехал туда в восемь и целый час ждал, пока сотрудники явятся на работу. Гусаков оказался сорокалетним широкоплечим мужчиной со скуластым крестьянским лицом. Знакомясь, он до боли сжал руку туляка.

– Садись, товарищ Буевич, излагай. Куришь?

Станислав Адамович отрицательно помотал головой и начал быстро и подробно рассказывать коллеге об обстоятельствах налета на сосновского уполномоченного и об участии в этом деле Тараканова и подозрениях на братьев Масловых.

– Да, никак эти бандиты не успокоятся, никак не перестанут нам мешать социализм строить, – выпустил из ноздрей табачный дым Гусаков. – Сегодня у всей страны праздник – день рождения, а мы с тобой из-за этих гадов вместо того, чтобы водку пить, на службе сидим. Ну ничего, возьмем мы сегодня и Тараканова, и этого вашего двурушника с его братцем, а потом и праздник отметим… Подожди, как ты сказал фамилия дезертира – Маслов?

– Да, Маслов Алексей Владимирович.

– Ну-ка, ну-ка. – Гусаков подошел к сейфу и вытащил из него потрепанное дело, на обложке которого Буевич успел заметить крупные буквы: «ГУБЧК».

Железнодорожный чекист открыл папку на последнем листе.

– Маслов, точно Маслов. Именно А.В. Маслов подписал постановление об освобождении Тараканова в 1918-м! Значит, уже тогда он был завербован! Да, долгонько вы эту гниду вычислить не могли.

Буевич насупился:

– Так все-таки вычислили!

– Ладно, ладно, не обижайся, товарищ Буевич. Сегодня вечерком побеседуешь с Масловым и спросишь у него, как ему так долго вас за нос водить удавалось.

– Скажите, а вы как вычислили Тараканова?

– Его и здесь неграмотность подвела. Плохо нынче в Европе шпионов готовят. Да и народ у нас бдительный, понимает, сколько нынче у советской власти врагов. На вот, почитай, я как раз ответ на запрос твоего начальника готовлю. – Гусаков достал из лежащей на столе папки лист бумаги и протянул Буевичу. Тот углубился в чтение.

«Начальнику Тульского губотдела объединенного государственного политического управления Союза ССР товарищу Г.П. Матсону.

На Вашу телеграмму от 4 сего июля сообщаю следующее.

24 июня сего года при сортировке почтовой корреспонденции служащая почтового отделения на Курском вокзале г. Москвы обратила внимание на то, что адрес на письме, адресованном в город Каширу Московской губернии некой Е.С. Таракановой, был написан по правилам дореволюционной орфографии. Об этом факте начальник почтового отделения доложил начальнику ДТООГПУ Московско-Курской железной дороги. При перлюстрации письма было установлено, что некто приглашает адресата на встречу 6 июля сего года в час дня на Саратовском вокзале у паровоза (видимо, у паровоза того поезда, в котором Тараканова Е.С. должна была прибыть в столицу). Проведенной проверкой установлено, что Е.С. Тараканова является матерью опасного белобандита – бывшего царского жандарма, причастного к гибели борцов за дело революции Осипа Григорьевича Тараканова, 30 июля (старого стиля) 1887 года рождения, происходящего из крестьян Каширского уезда Тульской губернии, бежавшего в 1918 году за границу. Начальником ДТО ОГПУ на Московско-Курской железной дороге было принято решение провести операцию по поимке О.Г. Тараканова. Исполнение указанного поручения возложено на меня. Для реализации этой задачи мною было принято решение:

1) Организовать негласное наблюдение за домом Е.С. Таракановой, расположенным по адресу: Московская губерния, город Кашира, улица Малая Посадская. Для выполнения этой задачи мною привлечены сотрудники службы наружного наблюдения Московского губернского ОГПУ.

2) Независимо от результатов наблюдения устроить 6 июля сего, 1925 года на дебаркадере Саратовского вокзала г. Москвы засаду. Для выполнения этой задачи мною привлечены сотрудники отдела особого назначения ТО ОГПУ РСФСР, в количестве шести человек.

Каждому из привлеченных сотрудников была выдана фотографическая карточка Тараканова из его следственного дела, полученного в архиве Тульского губернского ОГПУ.

Вчера, 5 июля, в двенадцать часов сорок восемь минут, к Таракановой явился неизвестный мужчина, среднего телосложения, темно-русый, ростом примерно один метр восемьдесят сантиметров, одетый в галифе цвета хаки, рубашку апаш и армейскую фуражку довоенного образца. Сколько он пробыл в доме Таракановой и каким образом оттуда ушел, установить не удалось…» На этой фразе рапорт прерывался.

– По приметам этот визитер на старшего Маслова похож, – сказал Буевич. – Да, я же с собой их карточки захватил! – Тульский сотоспор достал из портфеля свою папку. – Вот они, голубчики. Карточка младшего в январе сделана, а старшего – два года назад.

Гусаков внимательно изучил фотографии.

– Я у тебя их заберу и прикажу размножить, лады?

– Конечно! Вы мне в засаде принять участие позволите? Я ведь Маслова узнаю, даже если он загримируется.

– Ты думаешь, Маслов появится на вокзале? А мне кажется, что ему там делать нечего. И потом: ты Маслова, конечно, знаешь, дык и он тебя тоже. Если он на вокзал придет, тебя там увидит и с испугу палить начнет, что делать тогда будем?

– Что же мне, здесь сидеть?!

– Здесь мы сидеть, конечно, не станем, поедем на Саратовский, там найдем укромное местечко. Ну а насчет ребят наших не беспокойся, ребята из центрального аппарата, профессионалисты. А личности этих шакалов они по карточкам изучат. Не уйдет никто!

Глава 8

Тараканов не спеша достал из кармана халата кисет с табаком, скрутил самокрутку, посмотрел по сторонам и направился к Маслову.

– Гражданина, дай мне огня, пожалюстя!

Иван протянул окурок. Осип Григорьевич прикурил и, не поднимая глаз, произнес:

– Ты чего здесь, Ванька, делаешь?

Папироска в руках у Маслова дрогнула.

– Ищут нас, Оська. Мать твоя не приедет. Иди за мной, нас неподалеку Леха на автомобиле ждет.

Иван докурил, выбросил окурок в урну и пошел вдоль здания вокзала по направлению к Коломенской-Ямской. Тараканов подождал, когда бывший коллега отойдет шагов на двадцать, выбросил свою самокрутку в ту же урну и двинулся следом.

Гэпэушников он заметил почти сразу. Они подошли к Маслову с разных сторон и одновременно схватили его за руки. Тараканов ускорил шаг.

– Агент первого разряда ОГПУ Меншиков. Вы арестованы, гражданин Маслов, – говорил Ивану какой-то мужчина во френче защитного цвета, доставая из кармана удостоверение. Рядом уже маячил милиционер в форме.

«Четверо, и это только те, кого я вижу. Пропали мы с Ванькой», – мелькало в голове, а руки уже поднимали посох. Первым он ударил стоявшего справа, вторым – стоявшего слева. Маслов среагировал тут же – боднул головой в живот Меншикова, всем корпусом оттолкнул милиционера и бросился бежать, одновременно доставая из-за пояса револьвер. Осип Григорьевич выбросил посох и кинулся вслед за товарищем. Прохожие, видя вооруженного человека, отскакивали в стороны, освобождая дорогу. Сзади раздался хлопок, потом еще один. Маслов развернулся и три раза не целясь выстрелил.

Они выскочили на Ямскую, пересекли ее под острым углом и очутились в Стремянном переулке. «Паккард» стоял справа, передом в сторону Большой Серпуховской. Из трубы глушителя вился дымок.

– Ходу, Леха! – заорал Маслов, «рыбкой» юркнув в машину.

Дважды младшего брата просить не пришлось: Тараканов вскочил в «Паккард», и автомобиль ринулся с места.

Переулками, избегая больших улиц, они сначала мчались на юг, потом повернули на запад. Покружив, выехали на Крымский вал, пересекли мост, на Зубовском бульваре свернули в переулки. Лешка выбрал самый безлюдный и остановился.

– Ну, здравствуй, дядя Ося! – повернулся он к Тараканову. – Да, наделали вы с братцем делов.

– Нет, Лешк, они не Оську, они меня узнали, – сообщил Иван.

– Какая разница, кого они узнали, кашу-то Осип Григорьевич заварил! Ладно, ругаться времени нету. Искать нас будут троих разом, потому предлагаю разделиться. Где будем границу переходить?

– Во Пскове, трактир «Берега», Плехановский посад, – ответил Осип Григорьевич, снимая халат и тюбетейку. Он хотел было сорвать бородку, но передумал. – У буфетчика спросите Пашку Антонова. Тот скажет, что не знает такого. После этого надо попросить комнату и обязательно сказать, чтобы она была без клопов, непременно без клопов.

– Хорошо. Первый, кто доберется, ждет других до… – Алексей немного подумал, – до пятнадцатого, потом уходит. Ну а теперь разбегаемся.

Младший Маслов выскочил из машины, подхватил с заднего сиденья небольшой чемоданчик и был таков. Иван кинулся было в другую сторону. Тараканов схватил его за руку:

– Стой! Тебя вся ЧК сейчас ищет, убежать сможешь только до первого постового.

– А ты что, предлагаешь здесь их дожидаться?

– Нет, я предлагаю внешность сменить. Для начала – надень мой пиджак. Я в одной рубашке побуду. – Осип Григорьевич достал из мешка купленный в Туле пиджак и протянул его Маслову.

– Невелика маскировка, – сказал Иван, надевая таракановскую одежду. – Да и тесноват он мне в плечах, рукава коротки.

– Ничего, на прием в Кремль мы в нем не пойдем, а там, куда я тебя собираюсь отвести, на одежду внимания мало обращают. Тут шалман один неподалеку раньше был, его хозяин кое-чем мне обязан. Авось не откажет в приюте. Если живой, конечно.

Столовая-чайная «Низок» на Плющихе, несмотря на праздничный день, была открыта. Названа она была так потому, что находилась в полуподвальном помещении и ее никогда не мывшиеся окна были на одном уровне с тротуаром.

Беглецы зашли внутрь и заняли столик в самом дальнем и темном углу. К ним тут же подскочил услужающий-татарин.

– Чего желаете, граждане?

– Пива нам принеси.

– Слушаюсь. А кушать что будете? Есть колбаска кровяная, есть судачок окский свежайший, только вчера плавал!

– Неси и судака.

– Есть!

Вскоре половой поставил перед клиентами две кружки пива.

– Судачок приготовляется, сей момент готов будет.

– А что, Абдула Кадирович в заведении? – спросил Осип Григорьевич.

– А кто его спрашивать изволит? – насторожился татарин.

– Передай, что Осип Тараканов велел кланяться.

Половой удалился, ничего не ответив.

Через минуту у столика появился кряжистый старик в кумачовой рубахе и жилетке с блестками. В правой руке он держал черные деревянные четки.

– Гражданин начальник! Сколько лет, сколько зим! А мне сказывали, что вас в восемнадцатом шлепнули.

– Соврали, Абдула Кадирович.

– Вижу, что соврали. Ну и слава Аллаху! Чем обязан, товарищ бывший коллежский секретарь?

Тараканов уставился на полового.

– При Файзулле можно говорить, – успокоил его Абдула.

– Приют нам с товарищем нужен на пару-тройку деньков, одежда новая, бритье. стрижка. Деньги есть.

Татарин ухмыльнулся:

– Я вижу, гражданин начальник, вы в нашу шкуру влезли! Ну и как вам в ней? Не жмет?

– Век бы я в вашей шкуре не ходил. Обстоятельства заставляют.

– А у нас у всех обстоятельства. Эх, Осип Григорьевич, не в моих правилах лягашам помогать, да и хевра[32] меня не поймет, если узнает. Только вот долги я свои привык отдавать. И вам отдам. Живите, сколько надо, и ничего я за это с вас не возьму. Ну а что касается шмоток и прочего, то за это заплатить придется, у меня лишних денег нет. Файзулла, покажи господам их апартаменты.

Гусаков позвонил на Лубянку, и вскоре все столичные правоохранители были ориентированы на розыск скрывшихся белобандитов.

Всю дорогу до ДТО оба молчали. Гусаков курил одну папиросу за другой, а Буевич смотрел из автомобиля на московские улицы. В кабинете железнодорожный чекист осушил стакан воды из графина и закурил очередную папиросу.

К вечеру доложили об обнаружении в Хамовниках «Паккарда». Буевич и москвич бросились на Зубовский. Ничего интересного, кроме халата и тюбетейки, в машине обнаружить не удалось. Одно радовало – автомобиль начальника тульского ГПУ вернулся к своему владельцу. Сотоспор велел прибывшему с ним шоферу отогнать машину в Тулу и возвращаться в столицу на поезде.

– Ты в Москве устроился? – спросил Гусаков.

– Какой там! Как только приехал – сразу к тебе. – Туляк тоже решил перейти на «ты».

– Я тебе сейчас записку дам в гостиницу нашей дороги, она тут неподалеку, езжай, отдохни. Ну а завтра приходи пораньше, будем думать, как этих гадов искать, надежды на то, что ночью их изловит какой-нибудь вокзальный агент, мало.

Через двадцать минут Буевич зашел в малюсенький номер и не раздеваясь рухнул на постель – за последние трое суток он спал два часа.

На следующий день его с Гусаковым вызвали на Лубянку.

Как только они вошли в здание, которое прежде занимало страховое общество «Россия», дорогу им преградил чекист с красной повязкой на рукаве.

– Вы к кому, товарищи? – строго спросил он.

– Я Гусаков из ДТО Курской дороги, это – товарищ Буевич из тульского отдела. Нам поступил приказ срочно прибыть.

– Минуточку! – Дежурный снял телефонную трубку и набрал какой-то короткий номер.

– Гусаков и Буевич… Есть! Васильев! – дежурный позвал помощника. – Проводи товарищей к товарищу Ягоде.

Буевич почувствовал, как у него задрожали колени.

Алексею Маслову никогда в жизни не было так страшно. Он, озираясь, шел Хамовническими переулками и думал только об одном: как бы побыстрее выбраться из города. В принципе, к такому исходу своей чекистской карьеры старсотос был готов, – как говорится, сколько веревочке ни виться, но все равно сейчас чувствовал себя словно обухом по голове ударенным и еле держал себя в руках.

Вчера они с Ванькой в гостинице два часа сидели над картой города и изучали возможные пути отхода, а потом прокатились по выбранному маршруту. Наука пошла впрок. Разработали и план раздельного бегства. Каждый должен был сесть на поезд с разных вокзалов Москвы и ехать до ближайшей узловой станции. Оттуда на перекладных следовало пробираться к пункту назначения, который должен был указать Тараканов. Но все планы спутало сообщение Ивана о том, что на вокзале ловили его, а не Осипа Григорьевича. Стало быть, причастность старшего Маслова к налету на сосновское ГПУ уже установлена, следовательно, узнали и про младшего. А раз так, то на всех вокзалах столицы сейчас ходят люди в штатском и внимательно сравнивают похожих по приметам мужчин с его фотографией. Садиться на поезд было слишком рискованно. Он хотел было вернуться к машине, но сообразил, что с помощью «Паккарда» поймать его будет еще легче. Алексей вышел к реке. На угловом доме висела табличка с названием улицы – Чудовка. Неподалеку располагалась остановка, к которой полз трамвай с цифрой «24» наверху кабины. Справа и слева были написаны начальный и конечный пункты маршрута: «1-я ф-ка «Гознак» и «Синичкин пруд». Вагон был переполнен.

«Трамвай в центр едет, а мне сейчас среди людей держаться надо, в толпе им меня найти труднее будет». Маслов вскочил на заднюю площадку. К нему протиснулся кондуктор.

– Обилечиваемся, гражданин!

Алексей протянул пятиалтынный. Кондуктор вопросительно уставился на него:

– Я не медиум, чтобы ваши мысли читать.

– Чего, простите?

– Докеле едем, говорю?

– А, до конечной.

– Тогда маловато даете. До конца – двадцать две копейки!

Маслов расплатился.

Они пересекли Садовое кольцо, проехали мимо храма Христа Спасителя, выехали на Моховую, прокатились мимо Манежа и очутились на Воскресенской площади, которая теперь называлась площадью Свердлова. Тут Маслов увидел несколько стоявших в ряд крытых «Рено» и вспомнил недавно читанную в «Тульском рабочем» заметку о том, что Моссоветом приобретены французские и итальянские автомобили, которые за весьма умеренную плату возят граждан по улицам столицы. Алексей стал протискиваться к выходу. В голову ему пришла одна идея.

– До Клина сколько?

Шофер – молодой парнишка в кожаной куртке и крагах – небрежно указал на большой ящик рядом с водительским сиденьем.

– Оплата по таксе. Сорок копеек километр.

– Вот те раз! А в газетах пишут, что плата умеренная.

– В принципе, хоть сорок копеек, хоть четыре, – усмехнулся водитель, – для вас, гражданин, разницы никакой, я вас все равно не повезу.

– Это почему же? – возмутился Маслов.

– Нам далее тридцати километров от Москвы отъезжать не велено. А до Клина в три раза больше.

– Мне очень надо в Клин, товарищ!

– Так садитесь на паровоз, – равнодушно предложил водитель.

– Не могу на паровоз – если на поезде поеду, не успею. Меня в Клину очень ждут. За девяносто километров я вам уплачу сорок пять рублей.

– Да у нас и по городу желающих пруд пруди. – Шофер оживился, но быстро сдаваться не хотел. – Я, например, сегодня через пассажиров и не обедал… К тому же при езде за город платить в оба конца полагается:

– Хорошо. Даю сто рублей.

– Эх, что с вами делать? В конце концов, советский человек должен помогать советскому человеку. Садитесь. Только, чур, о нашей поездке – молчок!

– Само собой, товарищ!

В кабинете сидел худой, с землистым цветом лица человек во френче без знаков различия.

– Кто из вас планировал операцию задержания Тараканова и его подельников? – спросил он вошедших с ходу.

– Я! – отрапортовал Гусаков.

– Операция спланирована крайне небрежно, что говорит либо о вашей профессиональной непригодности, либо о злом умысле. Доказать обратное вы сможете только одним способом – поймав Тараканова и компанию. Что намерены делать?

– Я докажу, товарищ Зампред! – срывающимся голосом поклялся Гусаков.

– Что намерены делать, я вас спрашиваю?

– На розыски белобандитов ориентирован весь личный состав Транспортного отдела ГПУ, информация передана в Центральный аппарат, в губернские отделы, в милицию и уголовный розыск. Полномочий у меня маловато…

– Хорошо, я дам указание, чтобы ваши приказы выполняли так, как будто они поступили от меня. Идите и работайте. Если преступники в Москве, вы не должны дать им убежать из города. Свободны!

– Есть! – Гусаков козырнул с явным облегчением, четко развернулся и, чеканя шаг, направился к двери кабинета. Но старался он зря – отдав команду, Ягода повернулся к Буевичу и на железнодорожного чекиста никакого внимания больше не обращал:

– Присаживайтесь, товарищ Буевич.

Станислав Адамович нерешительно сел на самый краешек стула.

Ягода подвинул к себе кожаную папку, но открывать ее не стал:

– Запрос вашего непосредственного начальника о Костине был передан в ИНО[33]. Только что мы получили оттуда ответ. Оказывается, коллеги уже давно интересуются этой персоной. В настоящее время Костин проживает в Париже и чувствует там себя весьма неплохо – имеет миллионное состояние. А недавно он стал искать человека, способного, как это они называют, «сходить в СССР». Нашел некоего Кунцевича – бывшего чиновника Департамента полиции. Вот его фото из нашего архива – взгляните.

Буевич взял в руки карточку. С нее на него смотрел плотный усач лет пятидесяти.

– В двадцатых числах июня Кунцевич выехал в Эстонию, – продолжал Ягода. – Вчера, в разговоре с подругами, его жена жаловалась, что супруг до сих пор сидит в Печорах и конца и края этому сидению не видно. Как вы думаете, что он там делает?

– Ждет возвращение своего агента, – ответил Буевич, не задумываясь.

– Правильно. И кто этот агент?

– Я почти уверен, что Тараканов. Он должен был изъять и доставить за границу нечто из дома миллионера. Вот только что именно?

– Я думаю, что это что-то ценное, весьма ценное. Затеянная Костиным экспедиция – дело затратное, из-за ерунды ее снаряжать не будут. Впрочем, к чему гадать – найдем Тараканова, узнаем. Вам ясна ваша задача?

– Так точно!

– Что думаете делать?

Буевич потер рукой подбородок:

– Кунцевич ждет Тараканова в Печорах, значит, последний должен перейти границу где-то неподалеку. С Эстонией здесь граничит… – Сотоспор задумался, вспоминая гимназические уроки географии.

– Псковская губерния, – подсказал Ягода. – Дальше.

– Слушаюсь! Без посторонней помощи границу перейти нелегко, следовательно, Тараканов обратится ко сведущим людям. Границу обычно помогают перейти те, кто сами часто это делают, то есть контрабандисты. Я сам в пограничных губерниях не служил, но предполагаю, что у местного ОГПУ должна быть агентура в их среде. В общем, надобно ехать в Псков и общаться с тамошними товарищами.

– Великолепно! Езжайте немедленно, я распоряжусь выдать вам соответствующее предписание. Да, и переоденетесь в партикулярное.

В Клину Маслов велел высадить его за пару кварталов до вокзала. Он дошел до тупика, в котором стоял ленинградский поезд, и обратился к курившему в тамбуре багажного вагона кондуктору:

– Здравствуйте, с праздничком!

Железнодорожник стряхнул пепел с папиросы и важно кивнул.

– Нельзя ли до Бологого без билетика? А то я поиздержался…

– Вы о чем, гражданин? Контроль на линии.

– Да я и в багажном посижу, с меня не убудет.

– Два рубля.

– Согласен!

– Тогда залазь. А в Бологом я тебя за версту от станции выпущу – там поезд скорость сбавляет, прыгнуть сможешь?

– Прыгну!

Маслов поднялся на подножку и оказался в тесном тамбуре.

Кондуктор провел его в служебный отсек вагона и строго-настрого приказал сидеть ниже травы, тише воды.

В час ночи Алексей спрыгнул с поезда. У какого-то кабака подрядил извозчика, велев везти до станции Едрово.

– Так через два часа туда псковский пойдет! – удивился «ванька».

– Вот нам с тобой его и нужно обогнать. Понимаешь – я контролер. Если сяду в Бологом – поездной бригаде об этом тут же станет известно, и они «зайцев» не возьмут. А я сяду на полустанке, где меня никто не ждет, и накрою их, как миленьких! А то вишь, привыкли карманы свои набивать за счет государства.

Возница объяснением, видимо, остался доволен, потому что больше никаких вопросов не задавал.

Когда в четыре часа ночи к Едрову подошел псковский, Маслов сел в вагон уже никого не таясь – так далеко от столицы его вряд ли искали. Конечно, розыскной циркуляр дошел и досюда, однако сильно ли волновали местных чекистов дела коллег с другой железной дороги? Впрочем, судьбу он искушать не стал – сошел на станции Березки, не доезжая до псковского вокзала четырех километров. В город пришел пешком.

Глава 9

Оба сломали голову, размышляя, как покинуть город. Ничего путного на ум не приходило. На железной дороге их будут ждать в первую очередь, на извозчике далеко не уедешь, автомобиля в их распоряжении не было. После долгих споров решили все-таки рискнуть – изменить, как сумеют, внешность, подождать с недельку, пока все поутихнет, и бежать по железке.

Парикмахер собрал свои инструменты в саквояж и сказал клиенту:

– Через полчаса помоете голову теплой водой без мыла. Светлые корни покажутся дней через пять, много – через неделю. Надо будет подкрашивать. С вас полтора червонца.

– Почему так много? – возмутился Иван.

– За конспирацию.

– Вот, получите. – Тараканов протянул куафюру требуемую сумму.

– Тогда и одеколоном меня побрызгай! – приказал Маслов.

Парикмахер выполнил просьбу, поклонился и ушел.

Бывший веневский становой разглядывал себя в зеркало:

– Как же прическа и цвет волос меняют внешность! А уж без усов я вообще себя не узнаю. Я усы ни разу в жизни не сбривал, подстригал только.

– Так это же очень хорошо, Ванька, раз ты сам себя не узнаешь, то другие и подавно не узнают.

Они сидели в малюсенькой комнатенке без окон, изнывая от скуки. Заняться было абсолютно нечем. Единственным развлечением была кипа старых газет, которую хозяин по просьбе Осипа Григорьевича пронес из обеденного зала.

Маслов, ожидая, пока можно будет мыть голову, сидел на табурете, а Тараканов завалился на кровать и открыл очередной номер «Известий». Но вскоре он отложил газету.

– Нет, это читать невозможно. Вот скажи мне, кого может интересовать рост поголовья свиней на Орловщине? Кому интересно узнать, что на первой фабрике электроламп перебои с колбами? Как они вообще тиражи держат?

– Плевали они на тиражи, Оська!

– Как это плевали? Если на тиражи плевать – то газета разорится!

– Не разорится, «Известия» государство поддерживает, как и все другие центральные газеты. Большевики им деньги, а газеты за это – про свиней на Орловщине и лампочки.

– Ну и кто же это читает?

– Ты, например. Другого-то ничего нет.

Помолчали.

– А брательник-то у тебя ловок! Где он так шоферить научился?

– Не знаю… Вроде на службе у них учили. А то, что ловок, это точно. Слишком он ловок, Ось.

Маслов закурил.

– Родители у нас померли, когда Лешке и тринадцати не было. Я с утра до вечера на службе пропадал, сам знаешь, какова она, наша служба. За пацаном следить некогда было, вот он от рук и отбился. Сначала по мелочи воровал, потом с приятелями пьяных грабить начал. Один раз мужичок смелый попался, попытался сдачи дать, так они его отлупили до полусмерти… До сыскной дошло, стали мы это шайку ловить, ну и поймали. Согрешил я тогда, брата из дела вывел, сам его поучил, влепил горячих, думал, образумится. Он сначала и вправду присмирел, а потом пуще прежнего безобразить стал – от безнаказанности. Тогда отвез я его в Москву и отдал на фабрику, думал, что после двенадцати часов у станка сил куролесить не останется… Там-то, на фабрике, он с большевиками и сошелся. В пятнадцатом его на службу призвали, в Балтфлот – по моим стопам пошел, я ведь воинскую повинность тоже на флоте отбывал. Только я служил честно, а он… Хвалился потом по пьяной лавочке: «Я лично революцию делал, вот этими руками офицерье в расход пускал». Короче, совсем оскотинился. Только веры большевицкой в нем нет и никогда не было – в положении своем он всегда одну только выгоду искал – или властью куражился, или деньги наживал. Помнишь, в восемнадцатом ты тысячу золотом за свое освобождение отдал? Я Насте говорил, что это для чекистского начальства. Так вот, врал я. Все эти денежки Лешка себе заграбастал. Мне сотню совал – за посредничество. Тьфу на него, упыря.

Маслов замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как в обеденном зале ругается какой-то пьяный. Наконец Тараканов произнес:

– Однако из тюрьмы он меня тогда вытащил. И вчера от погони спас. Ладно, Иван, давай спать ложиться.

Они улеглись на койки, Осип Григорьевич потушил свет.

Минут через двадцать Маслов спросил:

– Спишь?

– Нет.

– Слышь, Ось, а что я там стану делать?

Тараканов приподнялся и оперся на локоть:

– Как что? Работать станешь.

– Газеты пишут, что у вас безработица.

– Работы мало, это верно, – через небольшую паузу ответил Осип Григорьевич. – Но устроимся как-нибудь. Мне за это путешествие хорошие деньги обещаны, половина – твоя. На первое время хватит, а потом разберемся. В крайнем случае можно дальше в Европу уехать. В Париж, например. У меня там есть знакомые, помогут.

Теперь помолчал Маслов:

– А ты бывал в Париже, Ось?

– Нет, не доводилось.

– А интересно было бы поглядеть! Ты знаешь, я вот ни капельки не жалею, что с тобой связался. Кабы не ты – сидел бы я сейчас в Туле, пил бы, через год-другой совсем бы спился, да и помер. А так – хоть Париж посмотрю!

Гусаков вздрогнул от трели телефона и проснулся. Спал он за столом, положив голову на руки. От неудобной позы затекла шея.

– Гусаков! – Голос у сотоспора был хриплым спросонья.

– Здравствуйте, товарищ Гусаков, это начальник десятого отделения милиции Ермаков вас беспокоит.

– Слушаю, Ермаков.

– Я только что получил сведения, что людей, похожих на тех, кого вы разыскиваете, видели на моей земле.

– Что? Кто видел? Где?

– Может быть, вы подъедете? Долгий переулок, семь.

Гусаков положил трубку, кликнул двоих агентов и помчался в Хамовники.

– Из «Низка» этого я знаю два выхода – один на Плющиху, а другой – во двор, через него товар в трактир завозят. Я предлагаю заявиться туда часов в шесть утра – как только ломовик с продуктами к черному входу подъедет и Абдулкины ребята начнут подводу разгружать. На их плечах в заведение ворвемся. – Ермаков махнул рукой так, будто бы рубил шашкой.

– Это зачем же нам утра ждать? Прямо сейчас поедем и возьмем гадов! – возразил Гусаков.

– Сейчас трактир закрыт, двери там крепкие, пока их открывать будут, враги могут утечь, – настаивал на своем начальник отделения.

– Ты же сам сказал, что там всего два выхода! Поставим у обоих людей, и никуда они, голубчики, не денутся!

– Я сказал, что мне о двух выходах известно, а сколько их всего на самом деле – бог весть. Этот трактир еще с довоенных времен воровским притоном был, а в таких притонах каких только тайных ходов нет.

– А ты что, до революции фараонил? – подозрительно уставился на милиционера чекист.

– Нет. У меня бывший околоточный участковым служил. Вот он мне и рассказал про эту хазу. Отличный сотрудник был, много мы с ним преступлений открыли. Его в прошлом году из органов вычистили, хорошо хоть агентуру мне передал. Кстати, это его агент мне про новых гостей Рахматкулова сообщил.

– Интересный ты начальник, Ермаков! – возмутился гэпэушник. – Царский жандарм у тебя – хороший работник, воровская малина под носом безнаказанно действует. Ладно, после с тобой разберемся. А сейчас – собирай людей и поедем белобандита брать. До утра нам ждать некогда.

Мать стояла на пороге избы, смотрела на него и ничего не говорила. Осип Григорьевич ринулся к ней – хотел обнять, прижаться, как в детстве, но кто-то его остановил, схватив за плечи. Тараканов попытался вырваться, повел плечами, но сильные руки не отпускали – вцепились пуще прежнего и начали трясти, как грушу.

– Вставай, вставай, Осип Григорьевич! Облава!

Тараканов открыл глаза. В темноте комнаты виделся бородатый силуэт татарина.

– Быстрее, быстрее, они сейчас дверь высадят.

Благо спали не раздеваясь – сунуть ноги в сапоги, вытащить револьвер из-под подушки и накинуть пиджак было секундным делом.

– Сюда, сюда! – Татарин отодвинул от стены этажерку и сдернул ковер, за котором оказалась низкая дверь. – Через эту дверь в соседнее парадное выйдете, как во дворе окажетесь – налево поворачивайте, там ворота на Девичье поле ведут, в сквер.

Беглецы ринулись в дверной проем, высокий Маслов ударился головой о притолоку. Они выскочили в душную июльскую ночь и ринулись к воротам.

– Вон, вон они! – послышалось сзади. – Сюда, товарищи! Стой, стой, стрелять буду!

Тут же раздался выстрел, за ним еще один.

Выскочили на улицу и побежали к скверу. Оказавшись среди деревьев, не сговариваясь, развернулись и высадили по полбарабана, целясь поверх голов преследователей. Шум погони сразу стих.

– Давай к Воробьевым горам, Оська! – сказал Маслов, и они пустились по безлюдным переулкам. Сзади опять послышался топот сапог, неподалеку заурчал мотор автомобиля.

Маслов бежал впереди, все время петляя и то и дело ныряя в проходные дворы. Они было совсем оторвались, но, когда выскочили на Большие Кочки, слева показался свет фар. Из машины тут же начали палить. Сердце билось бешено, дышать было нечем, в правом боку нестерпимо кололо, сапоги превратились в двухпудовые гири. Хотелось упасть и не шевелиться.

Впереди показалась железная дорога, по которой полз пассажирский поезд.

– Ходу, Ося, ходу! – подбодрил его Маслов и вскочил в открытый тамбур. Тараканов последовал его примеру – схватился руками за поручни, подтянулся, но рука соскользнула. Он упал бы под колеса, если бы Иван не схватил его за шиворот и не втащил в вагон. Состав вполз на железнодорожный мост, и погоня отстала.

Из поезда выпрыгнули в Канатчиково.

В роще сели прямо на землю и отдышались.

– Я в газете прочитал, – сказал Осип Григорьевич, – что акционерное общество «Укрвоздухпуть» пятнадцатого мая открыло навигацию. Каждый день, в пять утра его самолеты возят всех желающих из Москвы в Одессу, через Орел, Харьков и Екатеринослав.

– Ну и что?

– Давай слетаем?

– На кой нам Одесса?

Тараканов встал.

– На аэродроме нас никто не будет ждать. Ты вот, например, знал, что из Москвы можно улететь частным порядком?

– Я не знал, но в ГПУ-то знают!

– Знают, вот только то, что мы самолетом уходить будем, им вряд ли в голову придет. Это единственная наша возможность убежать, Иван.

– А если летчик нас везти откажется?

– А мы ему вот это покажем. – Осип Григорьевич достал из-за пояса револьвер.

– Есть такая поговорка – коготок увяз, всей птичке пропасть. Совсем ты стал бандитом, Осип Григорьевич.

– Кто бы говорил! – Тараканов посмотрел на часы. – Вставай, до отлета три часа осталось, а нам верст десять пилить.

Извозчика взять так и не решились и до Ходынского поля шли пешком. В здание аэровокзала тоже не пошли, а двинулись прямо к стоявшему на взлетном поле самолету. Пилот стоял у кабины, двое техников, подсвечивая себе электрическим рефлектором, копались в моторе.

– Здравствуйте, товарищ летчик!

Приветствие было столь неожиданным, что летун аж подпрыгнул.

– Что, что такое?

Перед ним стояли два прилично одетых гражданина среднего возраста.

– У нас к вам просьба, товарищ, большущая просьба, – сказал один из них – с ленинской бородкой.

– Билеты в кассе, товарищи.

– В том-то и дело, что в кассе нет билетов. А нам сегодня непременно нужно быть в Харькове.

– Если нет билетов, то ничем помочь не могу.

– Прежде чем отказывать, выслушайте нас, пожалуйста. Вот это – Конрад Оттович, мой старинный приятель. У него в Харькове невеста. Сегодня в три часа дня должно состояться их бракосочетание. Мы с Конрадом ездили в Ленинград в командировку и возвращались домой на скором поезде. В Москве решили выйти перекусить и размяться. Ну и… В общем, поезд ушел с нашими вещами, но без нас. На следующем мы к свадьбе уже не поспеваем. А если мы не успеем, невеста отдумает выходить замуж. Такая, знаете ли, очень своенравная девушка. Что вы хотели – ей всего двадцать лет, еще ветер в голове гуляет.

– А не поздно гражданину жениться? – молодой летчик с сомнением смотрел на Маслова. – Тем более на двадцатилетней гражданке?

– Эх, товарищ пилот, сердцу не прикажешь. А жениться никогда не поздно!

– Ну не могу я вас взять, товарищи, не могу. Все билеты проданы. Вы что, стоя полетите?

– Можем и стоя. Дело очень важное. Полетим стоя, а за билеты заплатим, как за первый класс. Десять червонцев хватит?

Летчик насупился.

– Не положено, товарищи!

– Ну хорошо, пятнадцать?

Восьмого июля, ровно в пять утра с расположенного на Ходынском поле аэродрома поднялся грузо-пассажирский самолет модели «Комета-2». Через пять с половиной часов он благополучно приземлился в столице советской Украины. Всю дорогу бывшие тульские сыщики провели среди чемоданов и тюков в багажном отсеке.

На рынке в Харькове купили дешевые ношеные пиджаки, рубахи-вышиванки и старые фанерные чемоданы. Осип Григорьевич оторвал свою фальшивую бородку. Из Харькова выехали в половине первого, в разных вагонах. Утром были во Льгове. В этом богом забытом городишке им пришлось провести почти целый день – поезд на Брянск отходил только в половине шестого вечера. Купив в привокзальной лавке хлеба и колбасы, они зашли в какой-то лесок, перекусили и спали по очереди до отхода поезда. В Брянск приехали в двенадцать ночи и сидели на вокзале порознь в толпе похожих на них хохлов-пассажиров. Железнодорожные чекисты несколько раз проходили мимо, но документов ни у кого не проверяли. В три ночи сели в полоцкий поезд и ехали на нем весь следующий день, потом пересели на псковский и в девять часов утра одиннадцатого июля вышли на станции Березки.

Двери «Берегов» были заперты на большой амбарный замок. Тараканов со скучающим видом прошел мимо, свернул в переулок и очутился на берегу Псковы. На заднем дворе трактира голый по пояс паренек лет пятнадцати колол дрова.

– Бог в помощь! – поздоровался с ним Осип Григорьевич.

– Здрасте, – сказал паренек, взмахнул колуном, и очередное полено развалилось на две части.

– Чегой-то ваше заведение закрыто? Хотел горлышко промочить после вчерашнего.

– Хозяин третьего дня уехал куда-то и велел торговлю прекратить. Половых со двора отпустил, а мне наказал за домом смотреть. Но сороковочку я вам продать могу.

– Принеси, милый, принеси.

Мальчишка проворно сбегал в трактир и вернулся с чекушкой «рыковки».

Надо было доигрывать роль до конца, и Осипу Григорьевичу пришлось вылить в себя все содержимое бутылки прямо из горлышка. Его чуть не вырвало. Придя в себя, спросил:

– А когда вы опять откроетесь?

– Бог его знает, хозяин ничего не говорил.

Глава 10

Алексей проснулся от того, что почувствовал, как на него кто-то смотрит. Он чуть разомкнул веки и увидел в предрассветных сумерках фигуру в плаще с капюшоном.

– Вот что, мил человек, – сказал незнакомец приятным баритоном, – из столицы по вашу душу какой-то высокий гэпэушный чин с особыми полномочиями прибыл. За нашего брата крепко взялись, погранотряд шерстят, говорят, что из Ленинградской губернии вот-вот взамен нашим погранцам новый кадр пришлют. Получается, что мне ждать ваших друзей совсем некогда, мне, видите ли, очень надо за кордон смотаться, пока границу совсем не перекрыли. Так что решайте – или сейчас со мной в Эстонию идете, или – один на все четыре стороны.

Маслов не думал ни секунды.

– Конечно, с вами!

– Тогда собирайтесь. У вас есть пять минут.

Незнакомец деликатно удалился. Он вышел в залу и сказал буфетчику:

– Новых гостей пока не принимай, если кто придет и условные слова скажет – говори, что мест нет. Если ЧК возьмет – держись и молчи, им тебе предъявить нечего.

– Не, я лучше с вами, – испуганно сказал буфетчик, – им завсегда есть чего нам предъявить, а не будет – так и без предъявы шлепнут.

– Смотри сам.

Когда Алексей зашел в избу в приграничной эстонской деревушке, к нему с распростертыми объятиями бросился было плотный усач, бросился, но тут же остановился.

– Это кто? – спросил усач у проводника.

– Не знаю. Гражданин пришел на явку, назвал пароль, который я сообщал вашему человеку, я его и привел. А кто он – вы сами разбирайтесь. И позвольте получить обещанное.

– Постойте! Какое «сами разбирайтесь», какое обещанное? Мы с вами о чем договаривались? Переправить в Совдепию и обратно конкретного человека. А вы? Вы кого мне привели?

– Ваш человек сообщил этому гражданину пароль, я его и привел. Одного увел, одного привел. Попрошу расчет! – Глаза проводника сверкнули так, что Маслов поежился. – Вам не кажется, милостивый государь, что место, в котором вы теперь находитесь, не располагает к спорам?

Кунцевич молча достал портмоне и отсчитал купюры. Контрабандист пересчитал деньги и сунул их в карман: «Так-то лучше».

– Я сейчас все объясню, граждане! – быстро-быстро заговорил Маслов. – Дело в том, что я приятель Осипа Григорьевича…

– Мне ваши объяснения слушать недосуг, уважаемый, – сказал контрабандист. – Если вам угодно рассказать вашему новому знакомому о своих приключениях – говорите тет-а-тет, пожалуйста. За сим, вас обоих больше не задерживаю. – Проводник поклонился и щелкнул каблуками.

Кунцевич надел пальто и, бурча что-то под нос, вышел из избы. Маслов последовал за ним.

– Я буквально умолял этого, как вы его называете, Опасного подождать еще денек-другой, но он был непреклонен. Тогда я решил один перейти границу – хотя бы для того, чтобы связаться с вами и рассказать, как обстоят дела. – Маслов чуть не плакал.

– Да-с. Значит, после Москвы вы его не видели?

– Нет, не видел.

– Плохо. И этот… – Кунцевич обернулся и выругался. – Придется мне к нему возвращаться и опять договариваться. Да и еще вас надо легализовать! Документы у вас есть?

– Есть. Заграничный паспорт Союза ССР, но без виз.

– То, что без виз, это плохо. А средствами вы обладаете?

– Кое-что имею.

– Это лучше. У меня есть пустой нансеновский паспорт, в Печорах мы вас сфотографируем и сварганим вам почти настоящий документ. С ним вы переедете во Францию, ну а там будете хлопотать о получении легального вида на жительство. Мой патрон вам в этом деле поможет. Но только при одном условии – если Осип Григорьевич справится с заданием. Так что, как только поселитесь в гостиницу, начинайте молиться о его здравии и о благополучном возвращении.

Они сидели на берегу Великой и курили.

– Чего делать-то будем, Ось? – спросил Иван, выбрасывая окурок в речку.

– Чего-чего. Попытаемся прорваться своими силами.

– Ты думаешь, у нас получится?

– А черт его знает. А ты чего предлагаешь, в Тулу вернуться?

– Нет, конечно. Может, другого проводника поищем?

– Как же мы его найдем? Объявление в газету дадим – так, мол, и так, ищу проводника для перехода госграницы. Опасного не предлагать. Так, что ли?

– Да ну тебя к дьяволу! – махнул рукой Иван.

Помолчали.

Денек, не под стать настроению, был чудесным. С речки дул теплый ветерок, светило солнышко, на небе не было ни облачка. По мосту то и дело пробегали пролетки с седоками, где-то недалеко звенел трамвай, а по Великой шел катерок, верхняя палуба которого была набита публикой под завязку.

Тараканов вздохнул полной грудью:

– Иван, а ты был прав насчет поговорки про коготок и птичку. Мне сейчас кой-какая мыслишка в голову пришла.

Маслов обернулся к товарищу:

– Чего такое? Хочешь с боем прорываться?

– Нет, не хочу, ты послушай, мысль дельная. Со мной в Северном корпусе служил один псковитянин…

– В каком корпусе?

– В Северном.

– Это какой же армии корпус?

– У Юденича я служил…

– А ты, оказывается, и правда контра! Меня, кстати, в девятнадцатом чуть не мобилизовали Питер от Юденича защищать, еле отбился. Вот бы встретились мы с тобой в бою!

– Ты слушай, не перебивай. Так вот, служил со мной один местный уроженец. До войны он на Талабских островах жил, рыбалкой промышлял. Когда красные свою власть установили, они рыбачков поприжали, да так, что им совсем невмоготу стало.

– Они тогда всех поприжали, – заметил Иван.

– Ну да, только не все сопротивлялись, а талабцы решились. Короче, свергли они большевиков. Белые из талабцев целый батальон набрали, а в ноябре восемнадцатого, когда красные Псков взяли, все талабские белогвардейцы в Эстонию на лодках ушли.

– И что ты предлагаешь? Свергнуть на этих островах советскую власть?

– Нет, я предлагаю в Эстонию на лодках уйти. Талабец мне рассказывал, что у них на островах ничего своего, кроме рыбы, нет, все привозное. Сдается мне, что с той поры ничего не поменялось – как снабжали острова припасами по озеру, так и снабжают. Стало быть, туда регулярно ходит какой-нибудь катерок. Надобно на него сесть, но только плыть не на острова, а через границу.

– А если не повезут, то мы им вот это покажем? – Маслов отодвинул полу пиджака и обнажил рукоятку револьвера.

– Совершенно верно. Пойдем на пристань, разузнаем, что почем. Только сначала на Главпочтамт заскочим, мне посылочку надо получить.

Прибывшие на смену псковским пограничникам ленинградцы в четыре часа утра 9 июля попытались задержать троих переходивших границу неизвестных. Те принялись отстреливаться и попытались скрыться. В завязавшейся перестрелке один из нарушителей был убит, второй – ранен и взят в плен, третьему удалось убежать.

На допросе плененный – гражданин Эстонии Вальтер Клемент, рассказал, что он три раза пытался нелегально перебраться в Советскую Россию, но его всегда задерживала эстонская пограничная охрана. В четвертый раз Клемент решил воспользоваться услугами профессионального проводника. Его свели с одним из жителей приграничной деревни Волково, который обязался организовать доставку во Псков за пять тысяч марок. Переправы он ждал у него в избе. Вместе с ним проводника ждал какой-то русский – человек лет пятидесяти, плотного телосложения, с роскошными усами. Вечером, накануне задержания, Клемент уснул на печке около одиннадцати часов, а когда проснулся, то в избе было несколько незнакомых ему мужчин, одного из которых присутствующие называли Опасным. Контрабандисты, видимо, считая, что Клемент спит, обсуждали между собой поведение усатого, которого к тому времени в избе уже не было. Опасный осуждал этого русского за то, что тот не хотел платить за выполненную работу. В Россию они переправлялись втроем – он, Опасный и еще один контрабандист. Именно Опасный начал стрелять. Он, Клемент, не стрелял, у него даже не было с собой оружия. Он перешел границу, так как хочет строить социализм вместе со всем советским народом, поэтому просит его отпустить.

Из допроса задержанного выходило, что Буевич с заданием не справился и те, кого он ищет, благополучно ушли в Эстонию.

Сотоспор написал рапорт и отправил его телеграфом в Москву. Вскоре он получил ответ – ему было приказано незамедлительно возвращаться.

Поезд уходил в шесть тридцать следующего дня. В гостинице не сиделось, и Буевич бесцельно бродил по городу. Настроение у Станислава Адамовича было отвратительное – он прекрасно знал, что такие ошибки у них на службе не прощаются. Хорошо, если в должности понизят и сошлют простым уполномоченным куда-нибудь далеко-далеко. А ведь могут и вовсе с места погнать или того хуже – самого вместо Тараканова в тюрьму посадить, за халатность.

«А что, если меня прямо на вокзале арестуют?» – Буевич представил, как он выходит на перрон и к нему приближаются сотрудник транспортного ОГПУ и двое в штатском, и от ужаса зажмурил глаза. «Жене письмо надо написать, сообщить о возможном аресте. Напишу, отправлю Яшке Кривушину и попрошу отдать супруге, если в течение недели домой не вернусь. Пусть знает, что я не к другой бабе сбежал». Приняв решение, сотоспор немного успокоился и пошел на Главпочтамт. Там он купил лист бумаги и конверт, пристроился за столиком, на котором стояли чернильницы с перьями, и стал писать. Рядом примостился какой-то бритый тип и принялся заполнять какой-то бланк. Лицо бритого показалось Станиславу Адамовичу смутно знакомым. Тип быстро закончил и пошел к окошку выдачи посылок.

– Вот, написал, – сказал он служителю.

Тот взял бланк, внимательно его прочитал и выдал бритому небольшой посылочный ящик.

– Получите-с.

Бритый поблагодарил и направился к выходу. И тут Буевич понял, где видел это лицо – всю последнюю неделю он разглядывал фотографическую карточку получателя посылки. Правда, на ней он выглядел значительно моложе и имел густые русые волосы.

Сотоспор скомкал недописанный лист, положил его в карман и бросился вдогонку за Таракановым.

Пристань находилась у самых стен Кремля, неподалеку от моста Красной армии. К причалу был пришвартован единственный паровой катерок, рядом с ним стояло несколько лодок. На сходни катерка облокотился молодой парень в тельняшке и курил самокрутку.

– Здравствуйте, молодой человек! – поприветствовал его Маслов.

– Здравия желаю, дяденьки, – ответил матрос.

– Как нам на Талабские острова попасть? – поинтересовался Тараканов.

– Ой, да вы чуть-чуть опоздали, ушел пароход. Теперь только завтра будет.

– Вот те на… А больше туда ничего не плывет?

– Не идет.

– Чего, простите?

– Не плывет, а идет. То есть не идет. Тьфу ты! Короче, до завтрего пароходов нет!

– И грузовых нет?

– Нет, туда только один катер ходит – грузо-пассажирский. Ходит кажный день, в эту пору. Опоздали вы самую малость. Еще есть пограничный, но он вас не возьмет, придется до завтрего ждать. Хотя… Вона, вон та лодка – третья от нас, она вроде залитская, у них спросите.

Беглецы не поняли, что это за «залитская» лодка, но, поблагодарив парня, пошли в ее направлении.

Рядом с лодкой на берегу сидели пятеро мужчин и ели из котелка какое-то приятно пахнущее варево.

– Здорово, мужики!

Все пятеро, не переставая есть, покосились на непрошеных гостей и ничего не ответили.

– Как бы нам на острова попасть?

Один из рыбаков – самый старый на вид, отложил ложку.

– На Белова, али на Залит?

– На Белова, – ответил наугад Маслов.

– На кой вам туда?

– В погранотряд едем, радио устанавливать.

– Чего делать?

– Радио, отец, тарелку такую на столб повесим, по ней будет музыка играть, новости станут передавать.

– А, радива! Знаю, слыхал в городе я енту радеву. Анжанеры, что ли?

– Да, радиоинженеры.

– А нам в поселок радиву когда поставят?

– А сразу после пограничников. Свезете?

– А что, на пароход опоздали?

– Опоздали, отец.

– Таперя отругают вас?

– Отругают.

– Тогда пятерка.

– Побойся Бога, батя! Полчервонца за двадцать верст?

– Дык нам из-за вас крюк на Белова делать. Ну хорошо, трешница!

– Эх, отец, пользуешься нашим положением. Будет тебе трешница. Когда поплывем?

– Не поплывем, а пойдем. А прям сейчас и выходим.

Когда рыбаки грузились в лодку, Маслов шепнул Тараканову:

– Не много ли пятеро на двоих?

– А куда деваться? – ответил Осип Григорьевич. – Не боись, стволы в бока сунем, трепыхаться не станут!

– Бандит, и правда – бандит! – покачал головой Маслов.

Сначала он хотел подойти к первому постовому милиционеру, показать удостоверение и приказать арестовать Тараканова. Но потом передумал – надо было установить местонахождение братьев Масловых, ведь поймать одного из них – дезертира Алексея Маслова, было делом не менее важным, чем поймать Тараканова. Поэтому Буевич решил проследить за незваным гостем из-за кордона.

Держась на небольшом отдалении, он прошел за подозреваемым несколько кварталов, и они очутились на набережной. Там Тараканов встретился с мужчиной, в котором гэпэушник с трудом узнал старшего Маслова, и оба разыскиваемых двинулись в сторону Кремля. На пристани они сначала поговорили с матросом с парового катера, а потом подошли к рыбакам, сидевшим у своей моторной лодки. Буевич к реке не спускался, наблюдал с высоты набережной, поэтому разговора не слышал. Сотоспор побежал за постовым.

Возвратился он не скоро – как назло, поблизости ни одного стража порядка не нашлось, милиционера удалось обнаружить только на улице Троцкого. Пока он объяснял служивому, что от него хочет, пока тот недоверчиво изучал удостоверение Тульского ОГПУ, пока свистками вызвал подкрепление, пока они вчетвером прибежали на пристань – прошло минут пятнадцать. Лодка в это время уже успела отойти от берега и вот-вот должна была скрыться за излучиной.

Буевич стал кричать и махать руками, но на лодке его никто не услышал – во всяком случае, хода она не сбавила и вскоре исчезла за поворотом реки. Буевич побежал к катеру.

– Заводи машину, немедленно! – закричал он матросу.

Тот посмотрел на Буевича, потом – на осторожно спускавшихся с крутого берега милиционеров, и сказал:

– А вы кто будете, дяденька?

– Что? – закричал Станислав Адамович. – Я тебе сейчас покажу, кто я буду! Я из ГПУ! Вот мое удостоверение.

Матрос внимательно изучил корочки.

– Так вы тульский, а мы-то во Пскове. У нас тут, чай, свой чака есть. Пусть она и командывает.

– Ах ты… – Буевич замахнулся было, но бить передумал. – Заводи, я сказал! Если из-за тебя я белогвардейских шпионов упущу – тебе мало не покажется. Узнаешь на своей шкуре, кто тут командовать должен.

Сказано это было так уверенно, что паренек струхнул.

– Дык я один на борту – все в город ушли, а один я машину не запущу – не обучен.

Буевич сплюнул с досады:

– Чья это лодка сейчас ушла?

– Так с островов, залитовская.

– Что за острова такие?

– Так в озере острова. Их там три, все вместе Талабские называются, а лодка с самого большого – имени Залита.

Сотоспор побежал было на набережную – хотел поймать извозчика и мчаться в ОГПУ, но, увидев рядом с одной из стоявших на берегу лодок человеческую фигуру, метнулся к ней.

– ОГПУ! А ну, заводи свое корыто!

– Это почему же я должон заводить? – Рыбак с ухмылкой уставился на Буевича. На сей раз сотоспор сдержаться не смог – двинул мужику в челюсть с разворота, и тот упал.

– В лодку! – приказал милиционерам Буевич. Но те команды тульского чекиста слушаться не спешили – стояли на берегу и смотрели на него исподлобья.

– В лодку, я сказал! – закричал чекист.

Стражи порядка с места не двинулись. Один из них – с ромбом старшего милиционера на петлице, сказал:

– Нам посты без приказа начальства покидать не велено. К начальнику горотдела обращайтесь – даст команду, поедем с вами.

– Саботаж?! – взревел Буевич, доставая из кобуры наган.

Милиционеры тоже потянулись за оружием. Сотоспор посмотрел на их решительные лица и застегнул кобуру.

– Вот что, товарищи, я разыскиваю особо опасных преступников – белых шпионов, незаконно проникших в нашу страну и совершивших ряд тяжких преступлений. На привлечение для этого любых сил у меня есть все полномочия. Если из-за неподчинения моим приказам бандиты уйдут, вы ответите по всей строгости закона. Если же с вашей помощью мне удастся их поймать, обещаю, без награды не останетесь. Ну, кто со мной?

Один из милиционеров решительно махнул рукой:

– Я!

Остальные по-прежнему не двигались с места.

– Давай быстрее в лодку. И этого, – Буевич указал на до сих пор не пришедшего в себя рыбака, – надо как-то в чувство привести, пусть за руль садится.

– Пущай отдыхает, – сказал доброволец, – с мотором я и сам справлюсь, чай, на озере вырос.

Прежде чем отправиться в путь, Станислав Адамович вырвал из блокнота листок и, быстро набросав на нем несколько строк, передал старшему.

– Начальнику губернского ГПУ передайте, как можно скорее. Это-то вы можете сделать?

Милиционер, уже, видимо, жалея, что не послушался приказов чекиста, приложил руку к козырьку фуражки:

– Так точно, сделаем!

Глава 11

Несколько километров лодку гнали на предельной скорости, но когда залитовское судно замаячило на горизонте, Буевич приказал идти тише – как настроены рыбаки, сотоспор не знал – вдруг это и не рыбаки вовсе, а переодетые шпионы, вдруг у них у каждого по револьверу, а то и по винтовке! Гэпэушник решил не спешить – получив его записку, начальство должно было связаться с пограничниками, а те должны были послать наперехват катер.

Примерно через час, когда уже стало темнеть, залитовская лодка неожиданно сбавила ход и, приблизившись к одному из многочисленных островов дельты Великой, остановилась. Буевич увидел, как в воду один за одним спрыгнули пятеро мужчин. Мотор у преследуемых взревел, и их лодка понеслась в озеро. Сотоспор приказал милиционеру давить на газ. Минут десять мчались по длинной протоке и наконец выскочили на простор озера.

– Уйдут, товарищ чекист! Тут до границы километра три! – закричал милиционер. – Стрелять надо!

Слева показались огни пограничного катера, который на всех парах несся наперерез лодке. Когда до беглецов оставалось метров двести, с катера ударил пулемет.

– Не стрелять! – заорал Буевич. – Не стрелять! Живьем, живьем брать гадов!

Выстрелы тут же прекратились, хотя с катера его слышать не могли. Пограничный корабль проскочил между двумя лодками и направился к берегу.

– Что?! Почему?!!! – заорал сотоспор.

– Граница, товарищ чекист, – прокричал рулевой, – я сворачиваю!

– Вперед! Вперед! – Буевич направил на милиционера револьвер.

– Граница же! Эстония!

– Вперед я сказал!

До преследуемых оставалось метров двадцать – сидевший за рулем обернулся, и гэпэушник увидел, что это Тараканов. Маслова видно не было.

Станислав Адамович лег на дно, положил ствол револьвера на борт лодки, и стал ловить фигуру шпиона на мушку. Вдруг таракановская лодка резко вильнула в сторону и очутилась намного правее по курсу. Буевич выругался, встал на одно колено, собираясь еще раз прицелиться, но тут неведомая сила подняла его в воздух и кинула в воду…

Когда впереди показались острова дельты, Осип Григорьевич переместился к мотористу, достал револьвер и сунул ему в живот.

– Правь к берегу! – тихо сказал он.

Рулевой еще не успел сообразить, что происходит, как сидевший на носу Маслов тоже достал револьвер и закричал:

– Спокойно, граждане! Мы – эстонские белогвардейские шпионы и сейчас направляемся на родину. Кто-нибудь из вас хочет с нами?

Рыбаки растерянно молчали.

– Раз никто не хочет, то сейчас подойдем ближе к берегу и всех вас высадим.

– А лодка? – спросил старший.

– А лодку мы конфискуем для целей контрреволюции!

На глазах у старика показались слезы.

– Что же вы, ироды, делаете! Нам же ее только месяц, как выделили. Как нам теперь рыбу ловить? Чем семьи-то кормить?

Теперь растерялись захватчики.

– Лодку вам наше правительство вернет, – неуверенно начал Тараканов.

– Вернет! Как жа, держи карман шире! – кипятился старик. – Тьфу на тебя, анжанер хренов!

Осип Григорьевич отодвинулся от рулевого, достал из кармана бумажник и вытащил оттуда все советские деньги.

– Вот – компенсация вам, – сказал он, протягивая купюры старику. – Если лодку не вернут, новую купите.

Рыбак недоверчиво взял деньги и, послюнявив палец, начал их пересчитывать. Закончив счет, он заметно повеселел.

– Вещички дозволите забрать?

– Берите все, что унесете.

У острова рыбаки попрыгали в воду и, когда лодка, за руль которой сел Маслов, набрала ход, даже помахали им вслед руками.

Над озером уже сгущались сумерки.

– Как же мы дорогу найдем, когда стемнеет? – с тревогой спросил Тараканов.

– Не боись, Оська, найдем. Вон, вишь, – Маслов поднял вверх руку, – Полярная звезда зажглась. Она все время справа по курсу должна быть. Не боись, я тебя в лучшем виде доставлю.

До места оставалось несколько километров, солнце почти село, и вместо дневной духоты воздух наполнился вечерней прохладой. С эстонского берега дул теплый ветерок, настроение было самым чудесным.

Тараканов смотрел вперед и мечтал о скорой встрече с Настей и сыном. Он так погрузился в свои приятные мысли, что не сразу услышал тревожный голос Ивана:

– Оська, Оська, смотри! – Маслов показывал налево. Взглянув в эту сторону, Осип Григорьевич увидел окрашенный в серый цвет катер, летевший им наперерез, а оглянувшись назад, обнаружил, что за ними несется рыбацкая лодка, на носу которой стоит человек и машет револьвером.

– Погранцы! – Иван до упора открыл дроссельную заслонку, и лодка, задрав нос, понеслась к границе.

Осип Григорьевич примостился рядом с Масловым и с тревогой наблюдал, как расстояние между ними и преследователями стремительно сокращается.

– Жми, Ваня, жми! – прокричал он, дернулся было за револьвером, но тут же убрал руку.

Они пересекли курс катера, и тогда с него ударил пулемет. Осип Григорьевич упал на дно, сверху навалился Маслов. Лодка потеряла управление и стала рыскать из стороны в сторону.

– Руль, Ванька! – Тараканов перевернулся, сбросил с себя товарища, схватился за руль, оглянулся – моторка продолжала преследовать. Он посмотрел вперед, и вовремя – прямо по курсу увидел огромное бревно. Беглец резко повернул руль, лодка накренилась на правый борт и чудом разминулась с опасной преградой.

Маслова перевернуло на спину, и Тараканов увидел, что вышиванка друга вся залита кровью.

Сзади послышался грохот – лодке преследователей с бревном разойтись не удалось. Огромный ствол пробил деревянное днище ниже ватерлинии. Пробоина была так велика, что судно ушло под воду за несколько секунд.

Тараканов снизил скорость.

– Аааа! – В воде бултыхался и кричал человек. – Тону! Спасите!

Осип Григорьевич остановил двигатель и бросился к Маслову. Иван лежал, уставившись невидящими глазами в ночное небо.

– Помог… – человек захлебывался, – помогите!

Тараканов запустил мотор, резко развернул лодку и направил ее прямо на утопающего.

Буевич плавать не умел, но, очутившись в воде, бешено заработал руками и ногами и вынырнул на поверхность. Сапоги неудержимо тянули назад, пиджак стеснял движения. Гэпэушника охватил леденящий душу страх. Он представил всю находящуюся под ним толщу воды и заорал изо всех сил.

Когда силы уже почти кончились и хотелось бросить бороться и спокойно пойти ко дну, звездное небо заслонила тень и голос сверху прокричал:

– Цепляйся за багор!

Рядом с головой в воду плюхнулась деревянная палка с большим металлическим крюком на конце. Сотоспор схватился за нее обеими руками. Палку потянули к лодке, и через несколько секунд он оказался у борта.

– Хватайся за борт и двигай к корме! – приказал человек в лодке.

Буевич с трудом заставил себя отцепить правую руку от багра и тут же схватился ею за планширь. К корме он пробирался осторожно, переставляя руки на короткое расстояние. Когда очутился у мотора, человек в лодке протянул ему руку:

– Подтягивайся!

Станислав Адамович перевалился через борт и упал на дно, лихорадочно дыша.

Когда он немного пришел в себя и открыл глаза, то увидел, что рядом лежит Маслов с залитой кровью грудью. Буевич, работая локтями и ногами, задом отполз к носу.

Тараканов сидел у двигателя, зажав руль под мышку и курил, держа в другой руке револьвер. Лодка быстро шла на запад.

– Ну и что мне с тобой делать? – спросил Осип Григорьевич спасенного, выбрасывая окурок в озеро.

Буевич сел на банку:

– Доставить обратно в Советскую Россию, а самому сдаться и сдать похищенное. Это вам зачтется при вынесении приговора.

– Ты по жизни дурак, или это тебя бревном по голове ударило? – Тараканов выбил из пачки еще одну папиросу. – Ты моего товарища убил и вместо того, чтобы каяться, сдаваться меня агитируешь. – Он сунул папиросу в рот, положил револьвер рядом, не спеша достал из кармана спички, чиркнул, выпустил струю дыма и опять взял револьвер.

– Маслова не я убил, а пограничники. И действовали они по правилам – погранохрана обязана применять оружие при пресечении попыток незаконного перехода границы. И я по закону действую – пытаюсь вернуть награбленное.

– Награбленное? Это кого же я ограбил?

– Государство. Драгоценности, которые вы похитили, принадлежат советскому народу.

– Это с какого боку они народу принадлежат, если их хозяин жив и здоров?

– По декрету от пятнадцатого января тысяча девятьсот восемнадцатого года все частные лица обязаны были сдать за плату принадлежавшие им ценности, а те ценности, которые не были сданы, согласно этому же декрету, подлежат конфискации и обращению в доход государства.

– Понятно. Так вот что я тебе скажу. – Голос у Тараканова наполнился ненавистью. – Это не я вас ограбил, это такие, как ты, весь русский народ ограбили. И по декретам, и без декретов. Люди трудились, добро наживали, а вы пьянствовали да языками чесали. Потом бах – власть взяли и давай все отбирать.

– Это кто же трудился? Гвардии корнет Костин? Насколько я знаю, все, что он имел, ему по наследству досталось.

– Ну, не Костин, так отец его с дедом.

– Ну да, обтрудились они! Получили от царя поместье, драли с крестьян три шкуры и на заработанные мужиками деньги покупали себе алмазы с жемчугами. Вся заслуга Костина только в том и состоит, что он свои фамильные побрякушки не прокутил в «Аквариумах» да «Стрельнах», в отличие от многих из своих классовых собратьев.

Тараканов выкинул в речку второй окурок и стукнул кулаком по планширу.

– В чем, в чем, а в демагогии, вам, большевикам, равных нету! Вы бы так страной управляли, как языками чешете!

– Переходить на оскорбление, когда в споре не хватает аргументов – один из самых известных приемов демагогии. Нас обвиняете, а сами этой наукой отлично владеете!

Буевич говорил совершенно спокойно, а Осип Григорьевич вскипел:

– Вы же, сволочи, не только таких, как Костин, обирали, вы же у тех же мужиков последний хлеб со двора вывозили! У самого мелкого лавочника товар забирали, за торговлю хлебом к стенке ставили! Вы же, твари, считаете, что если у человека лишняя копейка от трудов праведных завелась, то не человек он вовсе, а дармоед, и эту копейку у него надо обязательно отобрать!

– Абсолютно мы так не считаем! Советская власть объявила новую экономическую политику. Вы что, не видели, сколько кругом частных предприятий? Товарищ Бухарин на московском партактиве так прямо и заявил крестьянам – «Обогащайтесь!».

– Сегодня сказали «обогащайтесь», а завтра, когда мужики своим горбом обогатятся, вы свой старый лозунг вспомните: «Экспроприируйте экспроприаторов!», и все до исподнего у мужика заберете, потому что ничего, кроме как отнимать и делить, не умеете! Ладно, не буду я с тобой спорить, – сказал Тараканов, успокаиваясь. – Мы люди взрослые, у каждого из нас свой взгляд на жизнь, и переубедить нам друг друга не удастся. Поэтому сиди смирно, не рыпайся, в Эстонию поплывем.

Через полчаса Осип Григорьевич заглушил разрывавший ночную тишину двигатель и велел Буевичу взяться за весла. Еще через пару часов лодка уткнулась носом в берег.

Тараканов спрыгнул в воду, и, направив на гэпэушника револьвер, шепотом приказал:

– Вылазь и Ваньку вытаскивай.

Сотоспор спрыгнул на землю с носа, втащил лодку на песок, потом взял мертвого Маслова под руки и потащил через борт.

– Аккуратней! – зашипел Осип Григорьевич. Когда Буевич положил труп Ивана на землю, Тараканов сказал: – А теперь разворачивай посудину и дуй в свою Совдепию. Как прибудешь, лодку рыбакам верни, она казенная. Там плащ старый валяется, кинь-ка его мне. Мотор не запускай, а то наши пограничники услышат, заарестуют тебя, а ни мне, ни тебе этого не надо. Давай, начальству привет от меня передай!

Долго Буевича упрашивать не пришлось. Он сел в лодку и, несмотря на усталость, задвигал веслами в два раза быстрее, чем когда плыл сюда.

Тараканов расстелил плащ, положил на него Маслова и потащил от берега.

Эпилог

К утру он дошел до Изборска и оттуда послал в Печоры телеграмму за счет получателя. Кунцевич примчался на поезде через два часа, которые Осип Григорьевич провел на неудобной вокзальной лавке.

После обеда купили две лопаты, подрядили мужика и на телеге поехали к деревне Горбатицы. Оттуда до оврага, где лежал Маслов, было не больше километра.

Место для могилы выбрали на лесной полянке, среди сосен. Песчаная почва поддавалась легко, управились за час.

– Как собаку зарыли! – Тараканов положил сверху последний кусок дерна и оглядел дело рук своих со всех сторон. – Через неделю и следа не останется.

– Ну а что прикажете делать, Осип Григорьевич? – Лицо у непривычного к физическому труду Кунцевича было красным, по белоснежной сорочке расползлись пятна пота. – Ему теперь все равно, где лежать, а мы как в город вернемся, так панихидку справим, помянем по-христиански.

В Нарву приехали только к вечеру следующего дня. Когда Тараканов зашел домой, Настя повисла у него на шее, потом взяла его голову в руки и стала целовать – в нос, в глаза, в уши, приговаривая: «Слава Богу, слава Богу!»

Потом он хлебал щи с говядиной, а она, облокотившись на руку, смотрела на него не отрываясь.

– И где ж ты был?

Тараканов опустил ложку:

– Как где? В Париже.

– Сказки мне не рассказывай!

– Ну а где же еще, Настя? Не в Совдепии же!

Она улыбнулась, но смотрела по-прежнему недоверчиво:

– А Эйфелеву башню видел?

– Да ничего я не видел! Нас на вокзале встретили, в закрытый автомобиль посадили и за город отвезли. А как работу сделали, тем же путем домой отправили. Я и видел только, как французские деревни за окном поезда мелькают.

– Эх! Ты хоть деревни французские видел, а я и этого не видала, да похоже и не увижу никогда!

– Почему не увидишь? Скоро съездим. Только это, Насть… Нам надо развестись…

Йозеф Клопп съездил в Ревель, поговорил с Якобсоном и вскоре получил место чиновника нарвской криминальной полиции.

Цейзиг встретил его неприветливо, но обращаться стал на «вы».

– Если вы, господин Клопп, – начальник КриПо усмехнулся, – думаете, что из-за таллинских знакомств у вас будут какие-то поблажки по службе, то вы глубоко ошибаетесь. Буду спрашивать строже, чем с остальных. И вот вам первое поручение: сегодня ночью из сарая купца Махова украдено четыре пары сапог с голенищами. Материал дознания возьмите у дежурного.

Кунцевич, получивший за доставку драгоценностей в два раза больше, чем Тараканов, купил себе в Париже молочный магазин.

Мать написала Осипу Григорьевичу несколько писем, но ответа так и не дождалась – из Каширской почтово-телеграфной конторы ее письма поступали прямо на Лубянку.

После неудачной операции по поимке белогвардейского шпиона Буевич был уволен из органов и устроился на завод простым рабочим. Через год он выбился в мастера, а после окончания, без отрыва от производства, института – в инженеры. Арестован 19 июня 1938 года. 16 июля этого же года «за участие в польской контрреволюционной фашистско-националистической организации и заговоре правых» приговорен Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда СССР по статьям 58-8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере социальной защиты. Приговор приведен в исполнение в Москве в тот же день. Реабилитирован Московским областным судом 18 июля 1988 года. При изучении уголовного дела установлено, что поводом к аресту послужил донос одного из сослуживцев о том, что, находясь в нетрезвом состоянии, Станислав Адамович резко отрицательно отзывался о коллективизации в целом и о раскулачивании в частности.

Алексей Маслов перебрался в Германию, получил немецкое гражданство, жил в Берлине, работал таксистом. В 1934 году пытался вступить в НСДАП. В партию его не приняли, но чекистский опыт решили использовать – привлекли к внештатной работе в недавно созданном гестапо. В начале 1941 года Маслов был арестован и сгинул в нацистских лагерях.

Примечания

1

НКП – Народный комиссариат путей сообщения.

2

Фокин имеет в виду квадратные сажени. Две квадратные сажени – это более девяти квадратных метров.

3

«Катя» – сторублевая купюра (жарг.).

4

Сан-Галли – владелец нескольких промышленных предприятий в Санкт-Петербурге.

5

Слепыми на железных дорогах Центральной России называли безбилетных пассажиров (от жарг. глаз – паспорт, безглазый, слепой – беспаспортный, безбилетный).

6

В доме 2 по ул. Гороховой в то время располагалась Петроградская ЧК.

7

«Черезчурка» – Всероссийская Чрезвычайная комиссия.

8

Закурить есть? (искаж. финский)

9

Он не курит (эстонский).

10

О том, что происходило с Осипом Григорьевичем до переезда в Эстонию, читайте в повести «Бывший».

11

Рюдигер фон дер Гольц – один из создателей и руководителей Ландесвера – добровольческих вооруженных формирований, воевавших в то время с большевиками на территории современной Латвии. Противник независимости прибалтийских государств.

12

Якобсон вспоминает о событиях, о которых рассказывается в книге «Убийство на Миллионной».

13

Korrapidaja – дежурный (эст.)

14

Пригород Нарвы.

15

Прова (proua, эст.) – обращение к замужней даме в Эстонии.

16

Кербаум имеет в виду Государственного Старшину – премьер-министра Эстонской Республики. В описываемое время эту должность занимал К. Пятс.

17

Якобсон имеет в виду коммунистический мятеж 1 декабря 1924 года.

18

До 1917 года город Нарва относилась к Ямбургскому уезду Петербургской губернии.

19

Печорская криминальная полиция.

20

Жилая рига традиционное жилище крестьян Эстонии, срубная постройка с высокой соломенной крышей. Жилая рига – центральное помещение на хуторе.

21

Практически до революции 1917 года в официальных документах отчество человека писалось с окончанием «ов» – не «Иванович», а «Иванов», и только отчество самых родовитых особ писали в привычной нам форме – «Иванович».

22

Оптант – лицо, имеющее право на оптацию – выбор гражданства.

23

Вор, «работающий» на вокзалах.

24

Районный исполнительный комитет.

25

Пункт ликвидации неграмотности.

26

Вор-взломщик (жарг. конца XIX – начала XX вв.)

27

Мальчик здесь – отмычка (жарг. конца XIX – начала XX в.)

28

Борзые – сотрудники уголовного розыска (жарг. конца XIX – начала XX вв.)

29

Старсотос – старший сотрудник особых поручений

30

Матсон Герман Петрович – в 1925 году начальник Тульского ОГПУ.

31

Сотоспор – аббревиатура от «сотрудник особых поручений» – названия должности в ОГПУ.

32

Хевра – воровской мир (жарг. конца XIX – начала XX в.).

33

ИНО ОГПУ – Иностранный отдел ОГПУ, занимавшийся внешней разведкой.

Content

Иван Погонин
Экспедиция в рай

Бывший

Глава 1 Старые знакомые

Глава 2 Предложение, от которого нельзя отказаться

Глава 3 Командировка на малую родину

Глава 4 Метод личного сыска

Глава 5 Бывшие

Глава 6 О вреде табака

Глава 7 Подводчик

Глава 8 Везение

Эпилог

Экспедиция в рай

Часть первая Нарва, лето 1925 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая СССР, лето 1925 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания