Александр Филичкин

На подступах к Сталинграду

© Филичкин А.Т., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Гауптман осенил себя католическим крестным знамением и дал команду водителю:

– Малый ход!

Фельдфебель чётко исполнил короткий приказ. Танк тронулся с места и медленно покатился вперёд. Подгнившие доски трещали под узкими траками стальных гусениц. Сваи мелко дрожали, а хлипкий мост ходил ходуном.

Лейтенант РККА дождался, когда головная машина дойдёт до середины пролёта. Поднял руку над головой. Резко опустил её вниз и громко крикнул: «Огонь!»

Заряжающий дёрнул за шнур спускового устройства. Острый боёк ударил по чуткому капсюлю. Порох, находящийся в гильзе, воспламенился, и грянул оглушительный выстрел. Снаряд вылетел из жерла орудия. Всего лишь за миг миновал третью часть километра и врезался в правую сторону фашистского танка.

Болванка пробила толстую сталь. Оказалась внутри бронемашины и взорвалась. Осколки брызнули в разные стороны. Попали в боеукладку и вызвали детонацию всех патронов, гранат и прочих боеприпасов.

Вихрь мощного взрыва сорвал широкую башню с поворотных катков. Поднял над широкой платформой и швырнул к высокому небу. Часть энергии ударила вниз и, как гигантской кувалдой, вбила тяжёлый моторный отсек в непрочный деревянный настил.

Подгнившие доски и брусья тотчас проломились. Траки стальных гусениц ушли в них до середины катков. «Т-4» опёрся на мост всем своим днищем, и только это удержало его от падения в реку.

Кувыркаясь, как консервная банка, башня полетела назад и врезалась в танк, что двигался следом за первой «коробкой». Ребро угловатой надстройки ударило по орудию и пригнуло к земле коротенький ствол. Защитную маску почти сорвало с креплений. Поворотные механизмы сразу заклинило, а боевая машина стала совсем бесполезной.

Лейтенант РККА убедился, что путь вперёд перекрыт, а все танки надёжно застряли. Он облёгчённо вздохнул и перевёл взгляд на левую часть просёлка, что уходил прямо на запад.

Судя по суете, возникшей в хвосте большого отряда, на всех бронемашинах имелись мобильные рации. Командиры связались друг с другом и тут же узнали о нападении на головной экипаж.

Водитель последнего транспортёра решил, что нужно как можно скорее вернуться на ровное место. Съехать с узенькой насыпи и дать другим вырваться из ловушки, устроенной дикими скифами.

Он переключил передачу и начал поспешно сдавать задним ходом. Солдаты, сидевшие в кузове, приподнялись с жёстких сидений. Высунулись из-за высоких бортов и с замиранием сердца смотрели на крутые откосы, мелькавшие справа и слева. Они опасались, что «Hanomag» сейчас опрокинется. Ведь им тогда точно каюк. Расплющит в кровавую кашу, и этим дело закончится.

Придя утром на холм, лейтенант РККА прикинул расстояние до нескольких точек, расположенных на узкой дороге. Подсчитал угол наклона ствола и другие поправки, необходимые для точной стрельбы. Взял лист чистой бумаги из сумки, висевшей у него на боку. Составил небольшую таблицу и внёс в неё результат вычислений.

Сейчас он отыскал нужный маркер, который был ближе всех к последней машине колонны. Глянул на лист со своими расчётами и дал несколько громких команд. Услышал ответ от наводчиков, что орудие готово к стрельбе, и крикнул: «Огонь!»

Грохот выстрела вновь повторился. Снаряд свистнул в утреннем воздухе. Врезался в моторный отсек с правого борта и разнёс двигатель в горящие клочья. Нос транспортёра бросило влево. Причём с такой силой, что «Ганомаг» развернуло на гусеницах, стоявших за шофёрской кабиной. Он застыл поперёк колеи и перекрыл дорогу назад.

Взрывная волна ударила в тела panzersoldat, и все, кто был в стальном кузове, мгновенно погибли. Тонкие стенки сорвало с креплений и вместе с кровавыми брызгами раскидало в разные стороны.

В воздухе мелькнули оторванные руки и ноги, разбитые головы и обрывки одежды. Они пролетели с десяток метров. Плюхнулись в камыши, росшие вдоль длинной дамбы, и погрузились в мутную стоялую воду…

Павел

В мае 1940 года Павел Смолин окончил семилетку. 17 июля ему должно было стукнуть шестнадцать, и он считался достаточно взрослым, чтобы самостоятельно думать о своей дальнейшей судьбе.

«Почему он получил аттестат так поздно?» – спросите вы, а дело в том, что в деревне Домашка не было сельской школы, и таковое образовательное учреждение открылось там лишь после того, как пацан встретил свою девятую осень.

Несмотря на отсутствие учителей, он не проводил свои дни в безделье, а жил нормальной мальчишеской жизнью. То есть использовал деревенское босоногое детство на всю катушку.

Бегал по лугам и лесам, окружавшим деревню. Собирал птичьи яйца, грибы и спелые ягоды. Ловил рыбу и раков в маленькой речке, от которой когда-то давно деревня получила своё странное имя – Домашка.

Иногда бегал вместе с мальчишками на большую реку, по которой ходили баржи и пароходы. Она звалась ещё более непонятно – Самара – и протекала в версте от восточной околицы.

Как и все остальные ребята, он помогал родителям в огороде, в хлеву, в поле и на покосе. Работал в колхозе подсобником у взрослых крестьян и трудился не хуже других. После начала занятий школьников освободили от некоторой части подобной нагрузки, но только до наступления летнего времени.

Во время страды все дети «пахали», как взрослые, и так в те тяжёлые времена поступали во всей нашей огромной стране. От Балтийского моря на западе, до Тихого океана на Дальнем Востоке.

В деревне построили небольшую избу, которую назвали «читальней», но газеты туда привозили лишь раз в две недели, а провести в правление колхоза такое чудо, как радио, власти всё обещали, но никак не могли этого сделать. Слишком далеко было тянуть провода.

Поэтому о том, что творится в стране, а тем более в мире, сельчане знали больше по слухам. Кто-то съездил в райцентр. Его знакомые, жившие там, сообщили ему последние новости. Он подивился необычным событиям и постарался запомнить всё как можно точнее. Повёз их домой, и если не забыл по дороге, то рассказал ближайшим сельчанам. Те передали другим, вот и вся информация.

Перед тем как Павел окончил курс семилетки, в деревню нагрянул второй секретарь из райкома ВЛКСМ. Местный лидер собрал молодёжь в сельском клубе и рассказал о комсомольских стройках очередной пятилетки. В том числе и о тех предприятиях, что возводятся в главном городе области.

Среди прочих он вспомнил о Куйбышевском карбюраторно-агрегатном заводе, где будут делать запчасти для разных машин. Оказалось, в Самаре не хватает работников и на стройки принимают всех кого хочешь, даже обычных крестьян от сохи. Мол, пусть они не имеют профессий, кроме тех, что нужны на селе, но их всему научат на месте.

Едва секретарь уехал из школы, как Павел и двое его закадычных друзей вышли на улицу. Сбились в тесный кружок и начали обсуждать те слова, что услышали от молодого «подручного партии».

Всем подросткам очень хотелось работать на тракторе, но колхоз был достаточно маленьким и не мог купить даже один такой дорогой агрегат. В те времена вся подобная техника числилась на машино-тракторной станции, стоявшей в соседнем селе, но, к сожалению, там не имелось курсов для обучения механиков. Так что попасть туда на учёбу мальчишки никак не могли.

Можно было дождаться призыва в Красную армию и попроситься на службу в войска, где имелись «полуторки» или танки. Но во-первых, нужно ждать больше трёх долгих лет, а до этого работать в колхозе тем, кем придётся.

А во-вторых, ещё не известно, возьмут ли тебя в шофера или в водители грозных военных машин. Вдруг направят, как всех ребят из деревни, в простую пехоту? И опять останешься без любимой профессии, о которой мечтал с тех пор, как начал ходить.

Значит, решили подростки, нужно двигаться в город Самару. Устроиться на комсомольскую стройку, а там видно будет. Вдруг получится поступить в фабрично-заводскую школу, а лучше всего на курсы механиков?

Решение было принято единогласно, и заговорщики стали готовиться к воплощению дерзкого плана в реальную жизнь. Первым делом спросили у опытных взрослых, как дойти до Самары.

Так ребята узнали, что расстояние от Домашки до города составляет шестьдесят километров. Железная дорога проходит от них далеко в стороне. Другого транспорта нет. Так что нужно идти пешим ходом. На это уйдет не меньше двух полных дней, а ночевать им придётся в какой-нибудь роще. Поэтому нужно дождаться устойчивой тёплой погоды и лишь после этого двигаться в путь.

Разобравшись с длинным неудобным маршрутом, подростки поняли, что он им под силу, и начали активные сборы. Стали чуть меньше есть хлеба во время обеда и ужина. Таскать со стола небольшие куски и сушить из них сухари. Кроме того, они начали складывать те кусочки пилёного сахара, что мамки давали ребятам как лакомство.

Собранные продукты укладывали в заплечные «сидоры», которые сшили из старых, ненужных вещей. Затем прятали так, чтоб до них не добрались тараканы и вездесущие мыши.

К тому времени, когда вещмешки наполнились до половины, настало тёплое лето. Ребята заполнили верхнюю часть кое-какою одеждой и отправились в путь.

Как ни таились подростки, но родители отлично знали об их тайных сборах. В те времена в деревнях было трудно и голодно, а уйти из них в город не представлялось возможным. В колхозах не хватало людей, и председатели не давали справку, которая служила паспортом для крестьян. Поэтому оставался лишь один путь – удрать.

Но если взрослого человека за это ловили, брали под милицейский арест, строго судили и отправляли в Сибирь, то с подростков какой ещё спрос? Им и паспорт пока не положен, значит, и справка ещё не нужна. Ну, сбежали из дома, с кем не бывает. Ну, поймает их где-то милиция, что им с того?

Или пошлют в ФЗУ, или отправят назад. Вот и всё наказание. Но если вдруг повезёт и останутся в городе, то им там будет жить значительно легче, чем в далёком селе. Глядишь, встанут на ноги и семье чем-то помогут. Деньжат немного пришлют или хотя бы одежды.

Ранним утром трое друзей встретились за дальней околицей. Выбрались из деревни на пыльный просёлок и направились прямо на запад. Прошли около двенадцати вёрст, а затем дорога свернула на северо-запад. По ней добрались до посёлка Рощинский, а от него до узенькой речки с названием Чёрная.

Стало уже вечереть, и пришлось встать на ночёвку. Подростки разделись возле тихой воды. Умылись, напились и занялись приготовлением скромной еды. Пошарили под низкими берегами. Наловили раков и набрали крупных беззубок.

Выбрали место посуше. Развели небольшой костерок и пожарили добычу на тоненьких веточках. Благо, что погода стояла сухая и тёплая. Так что даже строить шалаш им не пришлось. Поплотнее закутались в рубашки от комаров, спокойно уснули.

Утром поднялись ни свет ни заря. Быстро доели то, что осталось от скудного ужина. Дошагали до хутора Николаевка, а оттуда до старинного села Яицкое, где когда-то давно жили казаки, охранявшие Русь от набегов нечестивых нагайцев.

Ещё десять километров, и беглецы оказались возле речки Самара. Переправились через неё на бревне, найденном в густых камышах, и увидели высокий обрыв. На этой вершине когда-то стояла деревянная крепость, что в шестнадцатом веке построил князь Григорий Засекин.

Насколько знали ребята, с неё и начался город Куйбышев. Теперь на месте острога виднелась кучка домов с палисадами, но выглядел город не лучше обычной деревни. Те же старые избы и кособокий забор, как и везде.

Всю дорогу до места ребята шагали босыми. А чтоб не трепать свои новые лапти, сплетённые перед самым походом, связали их полосками лыка и прицепили к заплечным мешкам. Так и протопали шестьдесят километров. Лишь оказавшись возле подножия холма, подростки вымыли ноги в ближайшем ручье. Навернули на голяшки онучи, обулись и двинулись дальше.

Ближе к полудню поднялись на верх крутого холма. Прошли по пыльной узенькой улочке и неожиданно для себя попали на широкую площадь, что тянулась вперёд на версту, если не больше.

Подростки глянули по сторонам и поразились числу людей, сновавших туда и сюда. Кругом были богато одетые мужчины и женщины, спешащие неизвестно куда. Десятки подвод, гружённых мешками, лесом и камнем до самого верха. А посерёдке стоял красный трамвайный вагон. Он походил на те, что ребята видели на железной дороге, когда проходили мимо путей, тянувшихся к городу.

Судя по шуму, долетавшему с западной стороны площади, там за высоким забором находилась огромная стройка. Как самый бойкий из тройки ребят, Павел шагнул к ближайшему гражданину, одетому в хлопчатобумажную пару и скрипучие сапоги. Вежливо поздоровался и спросил: «Где нам найти отдел кадров завода?»

Прохожий презрительно глянул на новые лапти подростка. Что-то буркнул, мол, вот, понаехали сюда из деревни. Кивнул на неприметное здание, притулившееся возле ограды, и, не сказав больше ни слова, двинулся дальше.

Подивившись такой неучтивости, ребята вошли в небольшую избу. Спросили какую-то тетеньку, бежавшую по коридору, и узнали, куда им нужно идти. Заглянули в указанный кабинет и поняли, что оказались на месте.

Усатый мужчина усадил их на табуретки. Забрал свидетельства о рождении. Оформил рабочие книжки и послал в соседнюю дверь. Там сидела полная женщина, она снова вписала их в огромные книги и кликнула молодого рассыльного. Тот отвёл их в общежитие стройки, представлявшее собой длиннющий барак. Передал в руки худой кастелянши и мгновенно исчез.

Работница бельевой взяла у них те бумаги, что дали в отделе кадров. Дала всем матрасы с подушками, набитые свежей пахучей соломой. Плюс ко всему одеяла из байки и по две сложенные простыни, посеревшие от частой и плохой постирушки.

Ребята думали, что за всё придётся платить. Стали отказываться и объяснять, что у них нет ни единой копейки. Женщина понимающе усмехнулась. Кивнула и объяснила: «Не волнуйтесь, мальцы, за всё вычтут из вашей первой зарплаты».

Проводила их в длинную комнату, где по её словам, уже обитало двадцать пять человек. Бросила: «Укладывайтесь там, где свободно», – и рассказала, куда им нужно завтра прийти. После чего быстро простилась и исчезла за дверью.

Ребята заметили нескольких босых мужиков, сидящих на нарах. Они курили вонючие самокрутки и играли в потёртые карты. На правах старшего Павел спросил: «Где тут можно устроиться?» – и получил короткий ответ: «Там, где увидите голые доски».

Подростки прошлись по обширной казарме и поискали такие приметы. На всех нижних шконках лежали какие-то шмотки. Те же матрасы, одеяла, подушки и вещевые мешки. На полу валялась какая-то грязная обувь и фанерные чемоданы.

Как догадались ребята, эти места уже заняты, и стали смотреть по верхнему ряду. В самом тёмном и душном углу нашлось три свободные лежанки, оказавшиеся рядом. Павел шагнул к самой ближней. Бросил на доски матрац и подушку и стал застилать своё немудрёное ложе. Друзья сделали то же, что и их юный вожак.

Ближе к вечеру комната наполнилась усталыми мужиками, от которых несло потом и пылью. Они скинули грязные робы и двинулись в конец коридора. Павел пошёл следом за ними и оказался в большой умывальной. Впервые увидел водопровод и жутко обрадовался подобным удобствам: значит, можно умываться в тепле и, самое главное, не таскать вёдра с улицы.

Сортир был, как всегда во дворе, но подросток всю жизнь бегал в такую уборную, и это его совсем не пугало. Он даже подумать не мог, что отхожее место можно устроить в каменном доме.

Утром ребята проснулись по заводскому гудку, долетавшему откуда-то с улицы. Подняли головы от подушек и увидели, что соседи по жилому бараку уже поднялись. Мужики умылись, побрились и двинулись на работу.

Подростки помчались за ними. На огромной площадке их встретил пожилой бригадир. Указал, где они будут трудиться, и началась нелёгкая жизнь простого подсобника.

Павел и раньше работал в колхозе, так что лопата ему была не в новинку, и он быстро втянулся в несложный процесс. Чем он только не занимался в первое время: копал твёрдую каменистую землю, месил и утаптывал тяжёлый бетон, таскал вёдра с водой и цементом, камни и кирпичи, доски и брусья.

Потом он немного освоился. Познакомился с бригадиром поближе и несколько раз подряд заводил с ним разговор. Рассказывал, что окончил семь классов и хочет стать шофёром или механиком.

Тот объяснил, что тех знаний, что он получил в сельской школе, здесь недостаточно. Нужно пройти специальные курсы, сдать небольшие экзамены и лишь после этого двигаться дальше.

Пришлось Павлу снова садиться за парту, а после работы бегать в вечернюю школу. Какое-то время друзья ходили туда вместе с ним, но потом стали лениться. Начали пропускать занятия, а затем и вовсе перестали учиться.

Так пролетел почти год, и жизнь постепенно наладилась. Павлу стукнуло ровно шестнадцать, и ему выдали паспорт, положенный всем горожанам. Поселили в комнату для рабочих, где жила всего дюжина человек. Он смог подтвердить свой аттестат и получил направление на курсы водителей. Жаль, что только окончить их он не успел.

Всё это время он писал своей матери и сообщал ей о том, как живётся ему и ребятам в прекрасной Самаре. В ответ узнавал, что творится на родине. В середине июня 41-го года пришло очередное послание из деревни Домашка.

В нём говорилось о том, что отцу пошёл пятьдесят шестой год и он один не справляется с тяжёлой работой. Младшие братья и сёстры Павлуши ещё очень слабы и не могут его заменить. А тут ещё мама сама заболела. Вот и просит сыночка вернуться назад. Мол, поможет со сбором кормов для коровы. Покопается в огороде, пока она немного оправится, да вернётся в Самару.

Пришлось Павлу взять двухнедельный отпуск, положенный ему по закону, и двинуться пешим путём в родную деревню. Можно было, конечно, добраться другим, более современным путём: доехать до райцентра Кинель по железной дороге, но там всё равно придётся выходить из вагона и идти сорок вёрст своими ногами. К тому же не очень получается выгодно. Расстояние сокращаешь ровно на треть, зато деньги плати за билет, а их и так в самый обрез. Купил гостинцы маме с отцом, братьям и сёстрам – вот и ушла вся заначка, что скопилась за время работы. Вместе с ней растаяли почти все отпускные. А ему ещё нужно будет вернуться в Самару и как-то прожить до новой зарплаты. Ладно, друзья не бросят в беде и не дадут умереть с голодухи.

Павел вышел из города на рассвете. Прибыл в Домашку спустя пару дней и увидел места, о которых так сильно скучал в тесном городе. Пришёл в отчий дом ближе к полудню. Поговорил с больной мамой, лежавшей в избе, и узнал от неё последние новости.

По сравнению с далёкой и шумной стройкой, где каждый день что-то случалось, здесь всё было по-прежнему тихо. Кто-то с кем-то подрался. Кто-то неожиданно помер, а у кого-то прибавление в семействе. Вот и все изменения.

Все крестьяне пластались на поле и сенокосе и вернулись домой ближе к позднему вечеру. За это время парень поработал по двору и хозяйству. Затем встретил уставших родных. Раздал кое-какие подарки и устроил небольшое застолье из той самой еды, что принёс из Самары.

После короткого чаепития у помятого самовара все отправились спать, и Павел улегся на ту кровать, на которой спал долгие годы. С наслаждением потянулся и мгновенно уснул.

Утром встал на рассвете и вместе с другими впрягся в работу. Косил пахучее сено, пахал в огороде, готовил дрова для зимы. Так, в привычном сельском труде, и шёл день за днём.

22 июня 1941 года в правление колхоза позвонили из районного центра Кинель и сообщили о начале войны с фашистской Германией. Парень недавно отметил семнадцатый год рождения. Знал, что в армию призывают с девятнадцати лет, и не очень-то беспокоился по данному поводу.

Думал, что всё выйдет именно так, как обещало родное правительство: врага разобьют на его территории, и с небольшими потерями! Так что незачем ему торопиться на фронт. Там и без него полно пехотинцев. Он решил догулять положенный отпуск и вернуться в Самару. Тем более что мама была сильно рада появлению сына. Приободрилась и быстро пошла на поправку.

Утром нового дня в деревню Домашка прибыл нарочный из райцентра. Маленький городок находился в сорока двух верстах от старинного поселения, где жил Павел. Дорога между обоими пунктами представляла собой немощеный просёлок, и проехать по ней по распутице было почти невозможно.

На счастье гонца, целый месяц стояла сухая погода. Не перепало даже грибного, слепого дождя, так что «грунтовка» оказалась в полном порядке. Иначе на столь длинный путь пришлось бы потратить не менее суток.

Пожилой милицейский сержант отбыл из дома сразу после рассвета и только к полудню добрался до нужного места. Подъехал к правлению небольшого колхоза. Потянул за старые вожжи и остановил гнедую лошадку, впряжённую в рядовую двуколку.

Шедшие мимо мальчишки остановились и с любопытством уставились на нежданного гостя. В деревне редко бывали чужие. Люди в военной форме являлись всего лишь несколько раз, и ничем хорошим их визиты не кончались.

Один раз увезли председателя, который больше никогда не вернулся назад. А в тридцать девятом забрали парней на войну с белофиннами. Хорошо, что они не попали на фронт. Служили в спокойных местах и писали, что с ними всё в полном порядке. Может, и сейчас пронесёт?

Устало вздохнув, мужчина спрыгнул на землю и оказался возле крыльца, вокруг которого росли лопухи. Стряхнул серую пыль с синей поношенной гимнастёрки и галифе, сильно выцветших от постоянной носки.

С трудом сгибая затёкшие ноги, «мильтон» поднялся по стёртым ступеням. Не постучав по толстым доскам, открыл скрипучую дверь. Глянул в тёмные сени и переступил через невысокий порог. Вошёл в небольшую избу, в которой размещалось начальство. Захлопнул деревянную створку и скрылся из вида мальчишек, застывших на ближайшей обочине.

Спустя пару минут из здания выскочили бледный бухгалтер и двое учётчиков, сидевших в тот момент в кабинете конторы. Заметили группу мальчишек, стоявших возле крыльца. Позвали к себе и послали их за околицу, на выгоны и луга, где трудились колхозники.

Затем прыснули в разные стороны и помчались вдоль пыльных просёлков в дальние части деревни. По дороге стучали во все ворота подряд. Вбегали в открытые хаты и велели всем, кто находится дома, собираться на сход. Мол, он состоится на площади и всем нужно на нём поприсутствовать. Иначе не обойтись без греха.

Спустя час все сельчане сбежались к указанной площади. Сбились в большую толпу возле местной управы и стали с тревогой ждать дурных новостей. Не успели мужики докурить самокрутки, свёрнутые из ядрёной махорки, как в окно выглянул пожилой председатель. Оглядел всех собравшихся и позвал к себе двух парней, маячивших рядом.

Они молча пожали плечами. С недоумением бросили взгляд на родителей, стоявших поблизости, и двинулись на голос смурного начальника. Поднялись на крыльцо колхозной конторы. Вошли в тёмные сени и скрылись за дверью, ведущей в избу.

Через пару минут они снова вышли на улицу. Вынесли старенький стол и две табуретки, на которых обычно сидели учётчики. Поставили шаткую мебель на землю. Проверили, как она, не сильно качается? Убедились, что всё в полном порядке, и, толком не зная, зачем это нужно, вернулись к сельчанам.

Появился седой председатель колхоза. Немного помялся и сказал севшим, каким-то надтреснутым голосом:

– Товарищи! Все вы знаете, что вчера началась война с фашистской Германией. – Он указал на незнакомого милиционера, стоявшего рядом, и тихо добавил: – Сейчас уполномоченный будет звать к себе нужных людей. Они должны подойти, взять повестку из военкомата и расписаться в её получении.

Сержант устало сел за обшарпанный стол. Достал из планшета пачку сереньких бланков казённого образца и ученическую тетрадку с огрызком химического карандаша. Положил всё это перед собой. Стал брать один документ за другим и громко читать имена и фамилии, внесённые в них от руки.

Скоро все мужики призывного возраста – от девятнадцати лет до шестидесяти – поставили закорючки в тетрадке гонца из района. Взамен они получили листочки мятой бумаги, где значилось, что завтра к полудню им нужно прибыть на войсковую комиссию.

Ниже главного текста имелась приписка: «…иметь при себе…», а дальше шёл список имущества, что придётся всем взять в этот дальний поход. Там был скромный набор тех важных вещей, что пригодятся бойцу на каждой войне. Тысячи лет Великая Русь отбивалась от ближайших соседей, но перечень данных предметов не менялся за долгое время и скорее всего не изменится в будущем.

Русь воевала с хазарами, с татаро-монгольскими ханами, с тевтонскими железными ордами, с заносчивою польскою шляхтою, с наполеоновской армией из сорока языков и другими лихими людьми.

Несмотря на частую смену врагов, в заплечном мешке всех солдат всегда находилось то, без чего нельзя обойтись: ложка, миска и кружка, смена белья и запас провианта на несколько суток.

Когда всем людям раздали повестки, хмурый, как туча, председатель колхоза поднялся со своего табурета. Он не стал ничего говорить. Вяло махнул рукой, мол, идите друзья по домам. Сельчане тоже ничего не сказали и молча двинулись в разные стороны.

В прошлые годы из богатой деревни регулярно брали десятки парней. Чаще всего призывали в пехоту, но несколько человек отличились и непонятно с чего угодили во флот, что стоял на Дальнем Востоке. С одной стороны, это почётно. С другой – придётся служить не три года, как в наземных войсках, а целых пять лет.

Все уходили в поход без печали и благополучно возвращались назад. Причём приходили уверенными в себе молодыми людьми. Но в этот раз всё было иначе. На улицах не звенели громкие песни и не собирались застолья, которые обычно шумели при проводах в Красную армию.

Оно и понятно: не до веселья сейчас людям. Ведь слишком много народу снималось вдруг с места и двигалось неизвестно куда. Почитай, уходили все мужики поселения. То есть почти шестьдесят человек.

К тому же брали их не на срочную службу в мирное время, а на битву с фашистской Германией, с которой Русь враждовала лишь четверть века назад.

В Домашке жило четверо старых, но ещё крепких мужчин. Они прошли через страшную бойню, начавшуюся ещё при царе Николае II, и помнили, что там творилось. Часто рассказывали об этом сельчанам и хорошо объяснили, что значит война против фрицев.

Поэтому в каждой избе, откуда люди уходили на фронт, не очень-то веселились. На скорую руку собрали убогие посиделки, больше похожие на поминки усопших. Выпили по несколько рюмок, словно на тризне, и молчком разошлись по домам.

Минула беспокойная ночь, в ходе которой мало кто спал. Верные жёны и старые матери тихо плакали над родными, «забритыми» в армию. Кто его знает, как там всё обернётся? Не дай бог покалечат фашисты, а то и вовсе убьют дорогого тебе человека. Что тогда прикажете делать? Одной куковать на старости лет?

Молодые парни гуляли по тёмным просёлкам. Прижимали к себе юных подруг и прощались с ненаглядными девами. Обещали, что скоро управятся с проклятыми фрицами. Завоюют половину Европы, как это делали славные предки. Получат ордена и медали и совершенно здоровыми вернутся назад.

И те, кто говорил такие слова, и другие, что их тогда внимательно слушали, верили, что всё так и будет. Разлука закончится быстро, и к осени или к зиме бойцы прибудут домой. Влюблённые сыграют весёлые свадьбы и заживут счастливыми семьями.

В ту тревожную ночь Павел тоже не спал. Он думал о том, как ему быть. Отца взяли в солдатчину, мама часто болеет, а младшие братья и сёстры не смогут себя прокормить. Значит, придётся забыть о Самаре и о курсах водителей. Нужно остаться в деревне. Впрячься в работу и тянуть всю семью. По крайней мере до тех пор, пока батя не вернётся домой.

Ранним утром мужчины и парни собрались на маленькой площади, где их ждали телеги, запряжённые колхозными сивками. Сели в простые повозки и отправились в дальний путь до райцентра.

К одиннадцати часам они проехали сорок вёрст по разбитым дорогам и прибыли к зданию военкомата. Только тут им сообщили, мол, в повестках немного напутали. Оказалось, что в армию брали людей до пятидесяти пяти лет включительно. Тех, кому перевалило за данную цифру, послали назад тем же ходом.

Пожилые «счастливцы» услышали приятную новость. Простились с «молодыми» сельчанами и, едва удержав в себе бурную радость, вернулись к обозу, стоявшему рядом, на улице. Забрались в опустевшие дроги. Развернули оглобли и отбыли восвояси.

Они ведь не знали, что им придётся тянуть на себе всё хозяйство нескончаемо долгие годы войны. То есть пахать за троих до тех пор, пока не закончится всемирная бойня. Но и после её завершения их жизнь не сильно изменится и ещё очень долгое время останется такой же тяжёлой, как прежде.

Павлу Смолину было всего лишь семнадцать, и он не значился в длинном списке призывников из деревни. Поэтому, как и пятеро его одногодок, приехал в Кинель для того, чтобы проститься с родными, а после пригнать пустые телеги в колхоз. Узнав, что отца не взяли на фронт, он оживился и решил, что всё не так уж и плохо. Мол, пробуду в деревне до завершения отпуска, а затем отправлюсь в Самару.

Обоз с опустевшими телегами устремился к Домашкам. Выехал из районного центра и пошёл по пыльной дороге. Но если в Кинель отправилось почти семь десятков мужчин, то назад возвращалось лишь шесть стариков да столько же юных возниц. То есть не более дюжины. Вот и вся рабочая сила колхоза.

К вечеру обоз дошёл до деревни. Отец и другие пожилые «счастливчики» разошлись по дворам. Молодежь отогнала телеги в конюшню, стоявшую за околицей. Распрягли измученных работой лошадок. Передали их древнему конюху и отправились следом за стариками.

Павел тоже вернулся домой. Вошёл в полутёмную горницу и встретил маму с заплаканными глазами. Он тревожно спросил: «Что случилось?» – и узнал весьма неприятную новость.

Оказалось, что, пока новобранцев возили в район, сюда приходил председатель. Он долго кричал на больную мамашу. Говорил, что сын обманом уехал в Самару и бросил несчастный колхоз на произвол жестокой судьбы.

Затем схватил «сидор» с вещами Павлуши. Вытряхнул его содержимое и разбросал ногами по скоблёным доскам. Нашёл среди штанов и рубашек новенький паспорт, полученный сыном в Самаре. Поднял красную книжицу с пола. Сунул в карман пиджака и ушёл неизвестно куда.

Отец с сыном помчались в контору. Ворвались в кабинет председателя и, перебивая друг друга, попытались вернуть документ. Мужчина лишь усмехнулся. Поднял трубку своего телефона. Постучал пальцами по рычагам и сказал:

– Коммутатор? Соедините меня с райотделом милиции.

На том конце что-то ответили, а затем послышался уверенный бас:

– Дежурный по отделению слушает.

– Говорят из деревни Домашка, – сказал председатель. – Подождите минутку, я возьму нужную сводку. – Зажал микрофон левой рукой. Посмотрел на притихших соседей и строго спросил: – Будете дальше кричать? Или отправитесь молча домой? Стоит мне заявить на вас органам, и вы получите огромные сроки. Тебе, Павел, впаяют за то, что уехал без справки. А тебе, Николай, за укрывательство сына. – Заметив испуг на лицах селян, он тихо продолжил: – Идите и не мешайте работать.

Павел выслушал эти слова и не нашёл, что ответить. Ведь председатель мог посадить их на долгие годы. Поэтому парень не стал лезть на рожон. Повернулся на месте. Вышел из душной конторы и замер возле крыльца, среди лопухов.

Следом появился хмурый отец. Не говоря ни слова, они пошли к своему дому. Но если парень был злым до крайней возможности, то батя не сильно печалился по этому поводу. В глубине души он был даже рад такому стечению обстоятельств. Теперь сын останется дома, и семье будет легче кормить младших ребят.

Да и председателя можно понять. Всех молодых мужиков забрали на фронт. В деревне остались только старый да малый. А план сдачи зерна и прочих продуктов теперь наверняка увеличат. Мол, нужно кормить армию и мастеров, что клепают оружие в городе.

Вот так и вышло, что Павел задержался на родине и стал снова работать в колхозе. В городе о нём даже не вспомнили. Началась неразбериха с эвакуацией предприятий из западных областей, и о пропавшем строителе благополучно забыли. Но забыли о нём только в далёкой Самаре. В районном военкомате всё осталось по-прежнему, как он был на учёте, так и продолжил там числиться.

Призыв в армию

31 июля 1942 года в правление колхоза позвонили из районного центра и продиктовали список призывников, которые должны явиться в Кинельский военкомат. С начала войны из деревни забрали всех взрослых мужчин, в том числе и председателя, которому исполнилось почти пятьдесят.

Остались в Домашке лишь бабы, дети и старики, да ещё немного подростков обоего пола. Так что список фамилий оказался до неприличного куцым. В нём насчиталось всего восемь парней, которым едва стукнуло восемнадцать. Среди них оказался и Павел.

Узнав об этом, парень вернулся с работы домой и надолго задумался, что ему нужно надеть. Перед войной все селяне, уходившие по призыву, одевались в самое лучшее, что у них только было, словно все собирались не в армию, а на свадьбу. Причём в качестве жениха. Он подошёл к сундуку, открыл тяжёлую крышку и стал перебирать свои вещи.

– Надевай, что похуже, – сказал хмурый отец.

– Почему? – спросил сын.

– Там получишь армейскую форму, а все личные вещи придётся сдать кастеляну.

– Сделаю так же, как все наши ребята, уходившие в армию, – отмахнулся Павел от такого совета. – Отправлю одежду посылкой домой.

– Сейчас не мирное время, – со вздохом сказал Николай Валерьянович. – Поэтому вряд ли вас выпустят из учебного лагеря, чтобы сбегать на почту. Вдруг вы кинетесь в разные стороны? Ищи вас потом по округе. Скорее всего вас сразу посадят в вагоны и отправят на фронт. Так что пропадут твои шмотки без пользы семье. А так их хоть твои братья смогут потом поносить.

Павел подумал над словами отца и согласился с таким веским доводом. Выбрал одёжку похуже, в которой ходил на работу, и лёг спать.

Утром нового дня от деревни отъехала партия новобранцев, но в этот раз шёл не длинный обоз, как год назад, в сорок первом, а единственная телега, в которой все они легко уместились. Причём правил конём не подросток, а дед, работавший сторожем при конюшне.

Все остальные трудились в колхозе и не смогли проводить молодёжь. Да и к чему себе сердце так долго терзать? Все слова были сказаны ночью, а слёзы ручьями лились из глаз матерей. Не к чему продлевать эту тяжкую муку. Не то и сердце может не выдержать. Лопнет, как старая ткань, и станет в деревне покойником больше.

Ближе к полудню телега въехала в город Кинель и замерла у крыльца военкомата. Здесь стояла вереница подвод, на которых сидели больные и пожилые мужчины. Многие были без рук или ног.

Сразу видно, всем пришлось воевать на разных фронтах. От гражданской до белофинской, а возможно, и на этой кто-то уже успешно отметился. Они прибыли сюда несколько раньше, чем обоз из Домашки, и все пассажиры повозок уже находились внутри, на призывной комиссии.

Древний возница взял на себя тяжёлую роль родителя взволнованных пацанов. Обнял их всех по порядку. Сказал несколько ободряющих слов и проводил до дверей, ведущих к непредсказуемой воинской жизни.

Вытер горькую влагу, застлавшую поблёкшие очи. Сел на пустой облучок и тоже стал ждать неизвестно чего. «Вдруг кого из ребят забракуют? – думал печальный старик. – Как он, болезный, вернётся назад? Сорок вёрст отмахать – это не шутка».

Вместе с другими парнями Павел вошёл в обширную комнату. Увидел, что здесь заседает несколько медиков, и встал в длинную очередь. Измученные наплывом людей, врачи не вдавались в подробности, а проверяли лишь наличие целых конечностей да пальцев на ладонях и стопах.

Все остальные детали здоровья сейчас не были никому интересны. Главное, чтобы мог идти в сапогах на дальнее расстояние. Крепко держал винтовку да нажимал на курок. Вот и весь медицинский отбор.

Через пару часов всех осмотрели. Признали «годными к строевой» и вывели на огороженный двор, расположенный на задах учреждения. Построили призывников в четыре шеренги и под надзором «синих фуражек» повели на ближайшую станцию.

Возницы услышали шум, доносившийся с другой стороны здания военкомата. Посмотрели вслед уходящим ребятам. Поняли, что ждать больше нечего, и начали разъезжаться по сёлам.

Нужно было вернуться домой дотемна. В округе развелось много волков, и, несмотря на тёплое лето, лучше с ними без ружья не встречаться. Ещё чего доброго прыгнут на лошадь, загрызут животинку, а затем и человека убьют.

Призывников привели к железной дороге. Посадили в товарный вагон, стоявший на двух железных осях. Заперли двери снаружи и отправили в Куйбышев.

Один из бывалых сельчан вдруг заявил, что до начала боёв с гитлеризмом в таких подвижных сараях возили скотину на мясной комбинат. Затем кто-то тихо добавил, мол, во время Гражданской войны в них ставили небольшие «буржуйки». Благодаря этим печкам температура внутри была выше, чем зимою снаружи, за что подвижной состав ласково звали «теплушками».

Несмотря на то что площадь пола всего восемнадцать квадратных метров, на них умещалось до сорока пехотинцев с оружием или восемь крепких коней с кавалерийскими сёдлами и запасом кормов.

Призывников загрузили в вагон по тем же нормам военного времени, как и четверть века назад. К их сожалению, внутри не нашлось деревянных нар, а полы оказались покрыты толстым слоем ещё влажных коровьих лепёшек.

Так что присесть они не смогли, а пришлось всем стоять вплотную друг к дружке. Хорошо, что поездка оказалась недолгой. Всего километров тридцать, самое многое – сорок. Да и паровоз шёл намного быстрее, чем крестьянские дроги, на которых они добирались от деревни Домашка до районного города Кинеля.

Не доезжая до окраин Самары, поезд резко затормозил, а затем и вовсе встал посреди обширного леса. Раздался громкий приказ: «Всем покинуть вагоны!» – и новобранцы услышали, как открылись запоры, висевшие на той стороне дощатых дверей. Они бросились к выходу. Откатили широкую створку и попрыгали на высокую насыпь.

Здесь тоже находился отряд «особистов». Всех построили, как заключённых, в колонну по двое и повели от железной дороги к недавно проложенной просеке. По накатанной колее прошли один или два километра. Выбрались на опушку и увидели лагерь с высоким забором из ржавой колючки.

Их загнали внутрь огороженной зоны и разместили в щелястых бараках, где, судя по скромности обстановки, недавно жили осуждённые зэки. Павел огляделся по сторонам и сразу подумал, что даже в бараке на стройке он жил значительно лучше.

Там были широкие окна и отсутствовали решётки на них. К тому же имелся большой умывальник в конце коридора. Здесь все удобства оказались на улице. Весною и осенью ещё можно терпеть, а зимой где прикажете мыться и бриться?

Затем всех остригли машинкой «под ноль» и лишь после этого дали команду: «Свободное время!»

Правда, из барака никого никуда не пустили, и возникший досуг новобранцы провели прямо здесь. Получали у кастеляна матрасы, подушки, простыни и одеяла, похожие на те, что Павел видел в заводском общежитии.

Потом занимали двухэтажные нары. Внизу те, кто постарше, наверху – молодняк. Застилали постели и знакомились со своими соседями. С одной стороны у него оказались ребята из деревни Домашка, внизу – сухой статный мужчина среднего возраста.

Чуть позже бойцов отвели в соседний барак, где находилась столовая. Дали им по миске перловки и ломтю чёрного хлеба. Плюс кружка жидкого чая без сахара. Там Павел узнал, что их привезли в расположение воинской части, где проводят формирование пехотных полков.

После ужина провели перекличку прибывших призывников и отправили спать. Электричества в комнате не было, а из всех видов светильников имелась трёхлинейная лампа на керосине. Она стояла на тумбочке возле дверей и не позволяла парням заблудиться спросонья. Мало ли что, вдруг приспичит выйти до ветру?

На другой день вновь проверили всех новобранцев. Убедились, что никто из них не пропал. Построили в колонну по четверо и проводили на склад личных вещей. Там всех вписали в толстые амбарные книги. Вручили новую военную форму и отправили обратно в казарму подгонять амуницию.

Павел принёс ворох одежды и разных незнакомых предметов. Бросил на узкие нары и стал разбираться, что здесь к чему. Перед ним лежали хорошо знакомые вещи: шинель, сапоги, пилотка и галифе, гимнастёрка, бельё, портянки и ремень из брезента со стальной однозубой пряжкой.

К ним прилагались брезентовый «сидор», противогаз, лопатка сапёрная, фляга стеклянная вместе с чехлом и с пробкой из дерева, котелок алюминиевый и такая же кружка. Предметы для гигиены: мыло, опасная бритва неважного качества и два полотенца.

Затем он нашёл нечто такое, чего раньше не видел. Не зная, что перед ним, он обратился в мужчине, что устроился рядом на нарах. Из дальнейшего разговора Павел узнал, что сосед воевал с белофиннами. Брал линию Маннергейма и получил ранение в самом конце Зимней кампании.

Долго лечился и был списан вчистую из-за того, что не до конца поднималось плечо, повреждённое пулей. Оставался «негодным» до последнего времени и думал, что минует эту войну. Но на последней комиссии медики неожиданно поняли, что рука пришла в норму, и его «забрили» вместе с другими.

Дальше он объяснил, что лежит перед парнем: плащ-палатка и принадлежности к ней, сумки патронные (две поясные и одна запасная), сумка гранатная и сумка для переноски продуктов.

Осматривая все причиндалы, Иван не уставал удивляться тому, как стали плохо снабжать пехотинцев.

– Три года назад амуниция была значительно лучше, – объяснял он парням. – Вы все, наверно, видали бойца, напечатанного на трёхрублёвке тридцать восьмого года? Вот и нас тогда так одевали. Вместо мягкого «сидора» – твёрдый кожаный ранец. Ремень и подсумки тоже из кожи, а не из брезента, что дали сейчас. Кружка эмалированная, ручка сердечком. Фляга из алюминия. Правда, весило это чуточку больше, но было намного удобнее и гораздо надёжнее.

В разговор вмешался старик, сидевший на нарах, стоящих в соседнем ряду. На вид ему было за пятьдесят, и, судя по возрасту, он мог участвовать ещё в Гражданской войне.

– Скажи спасибо, что нам не достались однобортные шинели с «разговорами» образца двадцать шестого года, в которые толком не завернёшься, – пробурчал он и добавил: – Или «будёновки», в них зимой холодно, а летом запаришься. Да и круглые котелки времён генерала Брусилова тоже не больно удобные.

На его слова никто ничего не ответил. Павел подумал, что не так всё и плохо, как объясняет Иван. Могло быть и хуже. Вспомнил тяжесть полученной амуниции, которую он нёс до казармы на вытянутых руках и спросил:

– А сколько всё это весит? – и кивнул на вещи, лежавшие на постели.

– Насколько я помню, – ответил сосед, – тогда эта выкладка тянула килограмм восемнадцать. Но судя по тому, что мы теперь притащили, то около пуда.

– Целый пуд! – воскликнул кто-то из худосочных бойцов, который сам весил килограммов шестьдесят. – Да как же с таким грузом можно ходить? Тем более мчаться в атаку?

– Ты забыл про винтовку и каску, штык и патроны. А их тебе положено взять по уставу целых восемь обойм по пять штук в каждой зарядке. Всего будет сорок. Плюс две ручные гранаты, вода в полной фляжке и сухой паёк на три дня. Итого больше чем пуд, а если точнее, то, считай, полтора. Зимой добавь к ним тёплое нижнее бельё, носки и перчатки, ушанку и валенки, штаны и фуфайку на вате. Всё это тянет уже под тридцать кило.

Кто-то печально вздохнул, а Иван с усмешкой сказал:

– Ничего, быстро привыкните. – Немного подумал и грустно закончил: – Если останетесь живы.

Весь день молодые ребята и великовозрастные мужики возились с новенькой формой. Под руководством Ивана неопытные новобранцы обрезали «неподрубленные» шинели так, как того требовал строгий устав. То есть чтобы от земли до нижнего края одежды осталось ровно двадцать пять сантиметров.

Затем все учились сворачивать армейское шерстяное пальто в аккуратные скатки. Надевать через голову и устраивать на левом плече. Хорошо, что все были родом из деревень. Все часто носили лапти с онучами и быстро освоили намотку портянок под тяжёлые, но зато непромокаемые кирзачи.

Переодевшись в армейскую форму, Павел решил, что не стоит бросать на полковую помойку ту одежонку, в которой он был призван на службу. Пусть она не очень и новая, но вполне прослужит ещё два-три года. Какая разница, в чём ходить младшим братьям на работу в колхозе? Дыр на ней нет, срам будет прикрыт, чего ещё нужно мальчишкам? Чай, не на свадьбу собрались.

Он подошёл к старшине, что командовал их огромным бараком, и задал невинный вопрос:

– Можно отправить домой гражданские вещи? – На что получил незамысловатый ответ:

– Сдайте на склад, товарищ солдат.

Парень понял, что отец был прав, когда говорил: «Надевай, что похуже. Из расположения части тебя не отпустят. Так что до почты тебе не добраться». Он успокоил себя тем, что послушал родителя, и сделал так, как ему объяснило начальство.

Взял свои неказистые шмотки, свернул в плотный узел и отнёс их в пакгауз, на который указал командир. Вошёл в тёмное низкое помещение. Огляделся и нашёл там сержанта, который сидел за убогим столом, топорно сколоченным из неровных досок. Вокруг него стояло множество стеллажей из горбыля, заваленных каким-то несусветным тряпьём.

Служитель склада посмотрел на штаны и рубаху, застиранную почти до предельного уровня. Презрительно хмыкнул и скривился так, словно съел зелёное кислое яблоко. Брезгливо бросил вещи солдата на давно некрашенный пол. Придвинул к Павлу толстую амбарную книгу. Указал на ржавую ручку с чернильницей и показал, где ему расписаться.

Хитрая, лживая морда, блуждающий взгляд и то недовольство, что в них отразилось, многое объяснили дотошному парню. Он глянул на прохиндея, с которым свела его жизнь, и понял: всё, что сюда попадает, идёт прямо на рынок. Остаётся лишь никчёмное барахло вроде его одежонки. Так сказать, для отчёта.

Прошла ещё пара дней. Из ближайшего города в полк приехал фотограф с крепким помощником, нагруженным словно вьючная лошадь. С собой они привезли лакированный аппарат размером полметра в каждую сторону, треногу к нему и два больших чемодана. Один с химреактивами, другой с фотобумагой.

О визите «мастера светописи» объявили по внутренней громкой связи. Сказали, где он будет работать, сколько стоят услуги, и назначили очередность прихода военных. Сначала пригласили всех офицеров. Затем старшин и сержантов. Потом всех остальных, но не общим гуртом, а строем, по отделениям.

Те, у кого нашлась нужная сумма, решили сняться в армейской форме. Написать письма родным и отправить им первый привет вместе с новенькой карточкой. Так сказать, на долгую память. Эта мысль понравилась всем остальным, и те, у кого было плохо с деньгами, заняли их у товарищей по бараку. Мол, отдадим с первой солдатской зарплаты.

Павел снимался очень давно, два года назад, когда нужно было сделать фото для паспорта. Больше как-то не случалось. Вернее сказать, жаль было тратиться на столь дорогую услугу.

Когда парень работал в Самаре, он часто ходил мимо тех ателье, где трудились фотографы, и всегда говорил себе одни и те же слова: «Будет торжественный случай, тогда можно и раскошелиться, а сейчас нечего расходовать свои деньги. Лучше отправить их матери. Пусть купит одежонку ребятам». Потом он вернулся домой и думать забыл о таком баловстве.

По моде тех лет в каждом доме деревни Домашка на стене висела большая деревянная рамка. Там под стеклом хранились карточки всех родных и знакомых, но не так чтобы много. Обычно снимались в день юбилея, на свадьбу или во время поездки в город, на крупную ярмарку. Вот, пожалуй, и всё.

Зато было всё на виду. Любой гость мог подойти и посмотреть на жизнь хозяев избы. В этом стеклянном «альбоме» лежала и та фотка парня, где он снимался на паспорт и пропуск. Сейчас начиналась новая армейская жизнь, и нужно было запечатлеть такой необычный момент. Поэтому Павел плюнул на бережливость и пошёл к фотографу вместе со своим отделением.

Как часто бывало на ярмарках, народ толпился прямо на улице. На дощатой стене висел кусок белой простыни. Перед ней стоял простой табурет, а в метре от него возвышалась тренога с лакированным ящиком, которым снимали желающих.

Парень дождался, когда пришла его очередь, и сел перед большим объективом размером с крупную сливу. Фотограф накрылся тёмной накидкой и заглянул в аппарат. Посмотрел, попал ли в фокус этот солдат. Вылез наружу из-под плотной тяжёлой ткани. Подошёл к рядовому и слегка поправил пилотку и поворот его головы.

Вернулся назад к деревянной камере. Сказал: «Внимание, товарищ, снимаю», – и нажал пальцем на кончик длинного шнурка, что держал в левой руке. Раздался тихий щелчок. Павел встал и, уступая место другому клиенту, сделал шаг в сторону.

Фотографы трудились всю ночь напролёт. Проявляли стеклянные пластинки и закрепляли полученное изображение особыми химикатами. Промывали чистой водой и ставили на торец, чтобы их просушить.

После того как пластинки просохли, вставляли их по очереди в другой аппарат. Он назывался увеличителем. Состоял из специального фонаря, закреплённого на штативе и ходившего вверх и вниз.

Снизу клали лист фотобумаги. Направляли на него луч света, пропущенный через очередной негатив. Ждали три-четыре секунды и выключали яркую лампу. Клали бумагу в ванночку с проявителем. Затем с закрепителем и, наконец, промывали водой. Потом мокрый снимок клали лицевой поверхностью на стекло, где он сушился час или два.

На другой день Павел получил фото размером девять на двенадцать сантиметров. Взглянул на своё лицо, застывшее в немом напряжении, и положил карточку в простой серый конверт без рисунка и марки. Туда же сунул листок, что исписал накануне. Хорошо, что в казарме нашлись чернила и ручка с бумагой.

В коротком тексте он сообщал маме, что с ним всё хорошо. Сейчас он находится в учебном полку, а когда поедет на фронт, ему неизвестно. Как только узнает, куда его отправляют, то сразу обо всём сообщит.

Лизнул языком сухую полоску, нанесённую на клапан, и сморщился от неприятного вкуса, возникшего на языке. Быстро заклеил конверт. Вывел сверху имя района, деревни и номер дома, где жил до призыва, а ниже фамилию любимых родителей. Пошёл к зданию штаба полка и сунул в почтовый ящик, висевший возле крыльца.

Все другие послания он должен был писать уже с фронта. Причём отправлять без конвертов и марок. Складывать листок треугольником и заправлять длинный край внутрь бумажного свёртка. Черкнул сверху адрес своего получателя и готово. Лети армейский привет, хоть на самый край великой страны.

Затем живших в бараке людей разбили на отделения, взводы и далее по штатному расписанию. Командиры осмотрели вверенных им солдат. Отобрали самых крепких бойцов и послали в другие части полка: в артиллерию, миномётную и пулемётную роты.

Среди этих «счастливцев» оказался и Павел. С ранней юности он был высок и очень силён, так что легко управлялся с мешком полным картошки. А он, между прочим, тянет на пятьдесят килограммов.

Командир благосклонно глянул на крепкого парня. Удовлетворенно похлопал его по плечу и направил служить в свой расчёт. Так Павел оказался в обслуге батальонного миномёта «БМ-37» образца 1937 года.

После чего начались каждодневные муки. Пока все остальные учились стрелять из легонькой «трёхлинейки», весившей четыре с половиной кило, он таскал тяжести другого порядка.

Ведь к обычному солдатскому снаряжению – винтовке, подсумкам, шинели, «сидору», сапогам и другим мелочам вроде гранат и патронов – добавилась артиллерийская снасть. А вес такого орудия, кстати сказать, превышал шестьдесят восемь килограммов.

И хотя оно разбиралось на три почти равные части: сам ствол длиной в метр, двуногу-лафет, которая походила на ученический циркуль, сваренный из водопроводных труб толщиной в дюйм, и опорную плиту диаметром в локоть. Каждая деталь была отлита из стали и тянула до четверти центнера.

Добавьте к этому несколько небольших чемоданчиков. Они назывались лотками, и каждый из них вмещал три массивных снаряда диаметром 82 миллиметра. Так что при переноске орудия его расчёту приходилось ой как несладко. Все пять человек были навьючены до предела и на марше потели, как вьючные лошади.

Павлу бывало так трудно, что он часто думал: «Скорей бы кончились эти мучения и нас отправили в бой! Ну а там уж как жизнь повернётся!»

Между тем положение на фронтах сложилось настолько печальное, что командиры обходили неприятную тему и занимались только агитационной накачкой. Её суть можно было выразить словами известной советской песни, часто гремевшей по радио и в кино: «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней! Мы охраняем рабочий класс, кто же посмеет идти против нас?»

О том, что происходит на Западе, можно было узнать лишь по сводкам «Совинформбюро», которые удавалось услышать из громкоговорителя, висевшего среди пыльного плаца.

Немцы неудержимо рвались на север, юг и восток, и наши войска уже оставили множество населённых пунктов. В том числе такие крупные города, как Курск, Харьков, Воронеж и Ростов-на-Дону. После чего начали медленно отступать к казачьей реке под названием Дон.

Первый бой

16 августа обучение новых солдат неожиданно закончилось. Среди глухой тёмной ночи вновь сформированный полк подняли звуки воздушной сирены. В казармы вошли командиры и приказали: «Всем выйти с вещами на плац!»

Быстро одевшись, солдаты схватили винтовки, вещмешки и шинели. Выскочили наружу. Построились по военному распорядку и заслушали новый приказ: «Получить со складов вверенное вооружение и двигаться к железной дороге».

Когда миномётчики выбрались к насыпи, куда их привезли сразу после призыва, там их дожидался состав из товарных вагонов. Прозвучала очередная команда, и началась ночная погрузка.

Ближе к рассвету все разместились в теплушках. Паровоз дал длинный прощальный гудок. Тяжело тронулся с места и, медленно набирая ход, помчался на запад. Несмотря на неимоверную загрузку путей, он летел без малейшей задержки, словно тащил за собой не эшелон с простыми бойцами, а литерный поезд с правительством СССР.

Павел отметил, что в этот раз состав был приспособлен к перевозке людей лучше, чем две недели назад. За прошедшие дни путейцы многое сделали. Полы очищены от коровьих лепешек и тщательно подметены.

В обоих концах вагона появились нары в три яруса, сколоченные из хороших гладких досок. Лежанки представляли собой широкие плоскости, которые простирались от стены до стены и занимали всё свободное место.

В каждой теплушке разместилось по четыре десятка бойцов или по восемь грузовых лошадей. Но попадались и такие вагоны, где третью часть занимали полати, устроенные для людей, а напротив имелись стойла с четырьмя животинками.

Поэтому некоторым бойцам весьма «повезло» и они оказались не в переполненном людском общежитии, а в хлеву на колёсах. В дополнение к радости такого соседства скотину нужно было кормить и поить, а главное, выгребать за ней кучи навоза.

В каждой теплушке имелось два входа. Они находились в средней части вагона и открывались на обе стороны железнодорожных путей. Между ними имелась свободная площадь величиной три на два метра. Здесь стояли двадцатилитровая армейская фляга с питьевой водой и переносная чугунная печь высотою не более метра.

Насколько знал Павел, эти времянки звали «буржуйками». Странное слово прилипло к ним ещё в годы Гражданской войны. Почему их так звали, было неясно. То ли за то, что в те далёкие годы их удавалось купить лишь богатым буржуям, то ли ещё по какой-то причине, но прозвище не забылось и бытовало в народе до настоящих времён.

Жестяная труба торчала из цилиндрической топки, похожей на обрезок трубы шириной в один локоть. Прорезала деревянную крышу и выводила наружу дым от пылающих дров.

Кроме столь важного агрегата, на свободном пространстве стояло ведро с круглой крышкой. Этот важный в жизни предмет все презирали, но постоянно им пользовались.

А куда было деваться? Поезд летел, словно птица, и шёл вперёд по многу часов. Редко тормозил на вокзалах, да и то лишь на пару минут. Так что бойцам было некогда искать придорожный сортир. Дежурные едва успевали выйти наружу и вылить на рельсы содержимое бытового устройства.

Сначала было сложно справлять нужду на виду у десятков людей, но все быстро привыкли к таким неудобствам. Кто-то вспомнил, как зовут бытовое устройство «на зоне», и стали кликать его ласковым словом «параша».

Для освещения имелся керосиновый фонарь «летучая мышь», который свисал с потолка в центре прохода. Свежий воздух поступал через четыре узких невысоких окошка, закрытых частой решёткой снаружи. Они находились в углах вагона и размещались под крышей.

Когда-то давно в рамах имелись парные стёкла, но потом они благополучно разбились, и теперь от них не осталось даже мелких осколков. Хорошо, что стояла жара и внутрь влетал ветерок, насыщенный запахом позднего лета.

После принятия военной присяги граждане стали считаться служивым сословием, и отношение к ним слегка изменилось. Теперь их не стерегли, словно в обычной тюрьме. Энкавэдэшники куда-то исчезли, а роль внешней охраны принялись выполнять офицеры РККА.

Армейские порядки были мягче, чем те, что бытовали «на зоне». Поэтому двери не запирались снаружи, и их открывали в любое удобное время, даже на полном ходу. На всякий пожарный случай здесь имелось лёгкое ограждение. Прочный брус крепился в метре от пола, пересекал широкий проём и не давал выпасть людям во время езды. Особенно на крутых поворотах.

Благодаря такой заботе путейцев на эти перила можно было опереться локтями. Высунуть голову из теплушки и дышать свежим воздухом. Чем новобранцы и занимались от нечего делать.

В хорошую погоду они торчали у двери. Смотрели на местность и станции, пролетавшие мимо. Балагурили и махали руками девицам, стоящим на железнодорожных перронах. Жаль, что гражданки в ответ только хмурились, но никогда не отвечали на крики. Видно, не хотели вступать в разговор.

В теплушке, где оказался Павел и миномётчики, собрались сплошь деревенские люди, которые сроду не выбирались из родного района и не представляли, куда теперь едет их эшелон.

Несколько стариков-пехотинцев были не в счёт. Они путешествовали на фронт очень давно и всё порядком забыли. Так что оставалось только следить за мелькавшими мимо вокзалами и уповать на то, что попадётся имя знакомого города.

Наконец он увидел надпись «Саратов», потом «Сталинград» и понял, что едет на юг. Затем поезд свернул прямо на запад. Прогрохотал по мосту через реку с названием Дон и двинулся дальше.

Через трое суток после отъезда поезд резко замедлил ход и замер возле узкого перелеска. Стояло тихое раннее утро, но поспать в этот день миномётчикам не удалось.

Раздалась команда: «Покинуть вагоны!» Бойцы вскочили с полатей. Спешно оделись за положенные сорок секунд. Схватили оружие и вещи с мешками. Выпрыгнули из теплушек и, поправляя форму, сильно помятую за время поездки, построились вдоль железной дороги.

Сержанты проверили, все ли на месте, и встали во главе отделений. Лейтенанты приняли от них доклады. Приказали своим взводам: «Шагом марш!» – и отвели подчинённых на несколько километров от насыпи.

Здесь оказался невысокий пригорок, на котором росла старая сосновая роща. Офицеры построили полк по литере «П» так, что обе длинные ножки упёрлись в подошву холма. На песчаный бугор зашёл полковой командир. Встал меж могучих стволов, покрытых коричнево-красной корой. Набрал полную грудь воздуха и произнёс короткую «звонкую» речь.

Кроме привычных слов о верности Родине и товарищу Сталину Павел Смолин услышал, что их военная часть находится западнее посёлка Калач. Они должны остановить проклятых врагов и не дать им форсировать Дон. Иначе фашисты вырвутся на оперативный простор и продолжат движение к Волге.

Пока офицер говорил, стало так тихо, что не было слышно даже лёгкого шелеста листьев. Откуда-то налетел порывистый ветер. Деревья, под которыми стояли начальники, разом вздрогнули и зашумели.

Раздался оглушительный треск. С кроны сорвался сухой длинный сук и устремился к земле. Мелькнул серой молнией в утреннем воздухе. Упал на полковника и, словно копьё, пронзил его широкую грудь. Из раны брызнули струи дымящейся крови. Командир громко вскрикнул и захрипел. Схватился руками за ветку, торчащую из поджарого тела. Рухнул на плотный песок и мгновенно затих.

Полк застыл в немом изумлении, а затем по неподвижным рядам пронёсся взволнованный вздох, вылетевший из уст трёх тысяч бойцов. Послышался тихий ропот толпы, в котором отчётливо слышался страх, охвативший солдат.

Стоявший рядом с Павлом старик быстро, но набожно перекрестился и чуть слышно сказал:

– Смерть командира перед началом сраженья – очень плохая примета. Чует моё сердце, все мы тут костьми ляжем…

Начальник штаба полка не растерялся и тотчас взял управление на себя:

– Санитары! – крикнул он в сторону стоящих солдат. – Оказать помощь раненому! Командиры батальонов, ко мне. Остальным – разойтись повзводно и встать ротами в небольшом отдалении!

Услышав команду, все сразу забегали. Бойцы с санитарными сумками помчались на холм. Майоры и капитаны двинулись за новым начальником. Ушли следом за ним и скрылись из виду за высоким пригорком.

Лейтенанты закричали на своих подчинённых и отвели их подальше от места трагедии. Построили там в прежнем порядке. Дали команду: «Вольно!» и стали ждать указаний.

Спустя полчаса офицеры вернулись назад, и приказания стали сыпаться одно за другим. Роты и отделения оправились от испуга, вызванного нелепой случайностью. Тронулись с места и двинулись на позиции, отведённые планом обороны дивизии.

Полк прошёл пять или шесть километров. Наткнулся на длинную луговину, лежащую между двумя перелесками. Растянулся в ровную линию и перекрыл ровное место. Согласно данным разведки, именно здесь должны были пройти немецкие танки.

Бойцы сбросили с плеч «жаркие» скатки и тяжёлые вещевые мешки. Сняли лопатки с пояса и принялись спешно копать индивидуальные земляные ячейки. Закончив с нелёгким делом, взялись за ходы сообщения и стали соединять ими узкие тесные щели, вырытые в твёрдом суглинке.

К полудню солдаты закончили большую часть работ, и появилась линия обороны, состоящая из трёх ниток окопов. Несмотря на то что они оказались не очень глубокими, траншеи целиком перекрыли долину и оказались связаны друг с другом узкими переходами. Так что можно было двигаться с места на место, не выходя на поверхность.

В кожухи станковых пулемётов залили холодную воду, которую привезли на лошадях из ближайшего озерка. Установили «максимы» на стыках всех отделений и приготовили к стрельбе коробы с лентами, набитыми боевыми патронами.

Миномётные и артиллерийские батареи отнесли от передовой назад и сдвинули в глубь обороны на пару сотен метров. Подняли на небольшие пригорки. Разместили среди толстых сосновых деревьев и закрыли маскировочной сеткой. Будет хоть какое-то укрытие сверху от фашистских самолётов-разведчиков.

Вместе с расчётом своего миномёта Павел быстро справился со сборкой орудия и подготовкой его к предстоящему бою. После чего взялись за снаряды. Бойцы открывали деревянные чемоданчики. Доставали четырёхкилограммовые чушки. Вворачивали взрыватели и укладывали аккуратным рядочком на расстеленную рядом палатку.

Лишь после этого солдаты взялись за лопатки и начали рыть небольшие окопчики для себя. Во время боя в них не получится спрятаться, но можно будет укрыться во время бомбёжки.

Благодаря ударному труду пехотинцев к вечеру завершилось обустройство полевой обороны. Пусть и достаточно примитивной, но всё же вполне надёжной. На счастье бойцов, немецкие танки не появились поблизости, и вокруг было тихо, словно фронт находился далеко-далеко. Лишь высоко в облаках парил очень странный летательный аппарат с парой блестящих на солнце винтов. Самолёт имел необычную форму и походил на длинную форточку с двумя крыльями по обоим бокам. Солдаты его между собой так и прозвали – оконной «рамой». Покружив над стрелковым полком, аэроплан понемногу сместился на запад и незаметно исчез.

Тем временем появились упряжки коней с полевыми кухнями, из которых курился слабый дымок. Повара подогнали повозки к окопам, взялись за длинные черпаки и раздали густую перловую кашу, какой кормили бойцов все последние дни.

По старой армейской привычке её сварили на обычной воде, без намёка на масло и почти что без соли. Как ни противно было глотать невкусное месиво, Павел знал, что нужно плотно поесть.

Ведь теперь он не дома и не в далёком тылу, где можно зайти в любой магазин или в столовую, а то и спросить что-нибудь у незнакомых людей. Сейчас он на фронте, и никому не известно, когда удастся ему подкрепиться. Парень вздохнул и, недовольно скривившись, проглотил всё до последней крупинки.

Командиры прошли по вверенным им отделениям. Назначили часовых и их ближайшую смену, после чего вернулись к местам, где должны находиться по штатному расписанию.

Все остальные спустились на дно окопов и стали готовиться к наступающей ночи. Павел развязал ремешок и развернул тяжёлую скатку, в которую была свёрнута его шерстяная шинель.

Расстегнул хлястик сзади на поясе и отметил, что складка пальто развернулась почти до конца. Теперь в него можно укутаться, не продевая руки в длинные рукава. Лечь на одну широкую полу, а второю укрыться как одеялом.

Парень постелил шинель прямо на почву. Лёг на сукно и невольно подумал: хорошо, что сейчас стоит лето и земля совершенно сухая и тёплая. А что будет, когда начнутся дожди или придут холода? Как тогда спать на голой земле?

Он устало вздохнул и успокоил себя: «Надеюсь, что к этому времени война уже кончится», – устроился как можно удобнее и провалился в тяжёлое забытьё.

Проснулся Павел от боли в спине, которая затекла от лежания на жёсткой земле. Он открыл слипшиеся глаза и увидел, что уже почти рассвело. Часов пять утра, привычно прикинул парень. Повернулся на левый бок, но, едва смежил веки, как по долине пронеслась громовая команда: «Подъём!»

Солдаты нехотя зашевелились и начали медленно подниматься на ноги. Не успели они привести себя в полный порядок, как по цепочке окопов пронёсся легенький шепот: «Только что вернулся конный разъезд и сообщил, что в паре километров отсюда стоят войска фрицев».

Крепкий сон как рукой сняло, и все бойцы принялись наскоро оправляться и готовиться к бою. Быстро перекусили перловой кашей, которую дали на завтрак. Проверили винтовки и прочую амуницию. Надели тяжёлые каски и стали ждать атаки фашистов.

От нечего делать парень и другие бойцы собрали вещи в «сидоры» и свернули шинели в плотные скатки. Кто его знает, как всё обернётся. Вдруг придётся сниматься с места в спешном порядке?

Минут через сорок в небе послышался раскатистый гул. Павел поднял настороженный взгляд и увидел тёмные точки, летевшие с запада. Скоро он понял, что это такие же аэропланы, которые он раньше видел на экране сельского клуба. Они иногда мелькали в замечательных фильмах, где говорили о Валерии Чкалове и прочих «сталинских соколах».

Часть самолётов имела более крупные фюзеляжи, а это говорило о том, что в чётком воздушном строю шли не только шустрые «ястребки», но и массивные бомбардировщики.

Павел напряг глаза и рассмотрел неубранное шасси, закрытое полукруглыми обтекателями. С дальнего расстояния тонкие стойки смотрелись, словно тощие ноги, обутые в огромные безобразные башмаки. Нечто похожее носил актёр Чарли Чаплин, снимавшийся в иностранных комедиях.

Группа тяжёлых летательных аппаратов подлетала всё ближе и ближе. Затем стала вытягиваться в длинную линию. Головные машины начали сворачивать вправо и продолжали такой поворот до тех пор, пока над окопами не возник хоровод самолётов, плотно идущих вслед друг за другом.

Прикрывавшие их истребители вышли из общего строя и сдвинулись к внешней грани огромного круга. Теперь они держались рядом и охраняли своих подопечных, словно собаки, бегавшие возле стада коров.

Только сейчас Павел увидел кресты, нанесённые на хвосты и крылья воздушных машин. Это были такие же фрицы, как те, что бомбили их эшелон по дороге сюда. К счастью, тогда их бомбы не попали в вагоны, идущие на полном ходу, а пулемётные очереди никого не убили. Что-то будет сейчас, когда солдаты стоят в чистом поле?

Первая из машин резко клюнула носом. Завалилась набок и перешла в крутое пике. Теперь она летела почти вертикально и буквально падала вниз. В небе раздался звук воздушной сирены, а когда самолёт оказался недалеко от земли, от фюзеляжа вдруг отделилась тёмная точка.

Громкий рёв сразу смолк. Аппарат очень ловко выровнял свой полёт и перешёл в горизонтальную плоскость. После чего быстро набрал высоту и включился в огромную карусель, висящую над окопами советских солдат. Фашистские машины двигались одна за другой и с громким воем ныряли к траншеям. Швыряли тяжёлые бомбы и вновь возвращались наверх.

Фугасы со свистом падали вниз. Врезались в поверхность земли. Мгновенно взрывались и разносили всё в мелкие клочья. Сотни тонн чернозёма превратились в огромные тучи мельчайших частиц. В воздух поднялись облака дыма и гари. Уши людей заложило от непрерывного грохота.

Откуда-то сбоку послышался залп короткоствольных орудий. Это били четыре пушки полковой артиллерии. Насколько знал Павел из объяснений инструкторов, 76-миллиметровые «полковушки» задирали стволы не более чем на двадцать пять градусов и не могли вести огонь, как зенитки.

Однако батарея стояла на пологом холме. Его высота значительно поднимала прицельную линию. Поэтому лейтенант приказал пальнуть в самолёты, устроившие хоровод над окопами. Кто знает, вдруг шрапнель кого-то заденет? Ну а если и нет, то хотя бы пуганёт фашистских стервятников.

«Лаптёжники» избавились от смертоносного груза. Повернули на запад и, построившись в походный порядок, ушли восвояси. Едва атмосфера очистилась от гари и пыли, как в атаку рванулись те истребители, что крутились вокруг пикировщиков.

Они носились над полем, словно шмели, и летали так низко, что их винты могли бы задеть небольшие деревья. Вниз сыпалось множество маленьких бомб, а очереди из пулемётов стегали по окопам полка.

Затем появилась вторая волна фашистских «лаптёжников», и всё повторилось сначала. Лишь после того, как вновь забухали взрывы, Павел очнулся от ступора, в который неожиданно впал в ходе первой воздушной атаки. Ощутил сильный страх и свалился на дно своего земляного укрытия. Плотно зажмурил глаза. Сжался в комок и закрыл голову левой рукой.

Потом он услышал, что где-то застучал пулемёт, а следом за ним раздались одиночные выстрелы. Лишь после этого парень вдруг вспомнил, что держит в правой ладони. Поднял к груди «трёхлинейку». Со злостью передёрнул затвор и вогнал патрон в длинный ствол. Глубоко и шумно вздохнул. Поднялся над низеньким бруствером и высунулся наружу. Увидел стремительный самолёт, пролетавший мимо позиции. Разглядел голову фрица сквозь прозрачный колпак. Вскинул винтовку к плечу, быстро прицелился и нажал на курок. Выстрелил, но никакого толку от этого не заметил. То ли стекло оказалось бронированным, то ли воздух от большого винта сдул пулю в сторону. Как бы то ни было, но самолёт даже не вздрогнул и полетел себе дальше. Пока парень вновь заряжал винтовку, фашист скрылся из виду, а палить по тем, что находились совсем далеко, не имело смысла.

Удалось ли другим сбить хоть один аппарат, Павел не знал, а затем эти мысли и вовсе покинули голову. Спустя пару секунд на позицию батареи напал пикировщик и бросил тяжёлую бомбу, весящую не менее центнера.

Взрывная волна ударила в парня. Швырнула в левую сторону и с головой засыпала мелкой землёй. Пока он очухался от мощного взрыва, пока выбрался из какой-то канавки, куда попал неизвестно когда, налёт уже кончился. Фашисты опустошили свои бомболюки. Перестали вертеться большой каруселью и, строясь на ходу в эскадрильи, ушли вслед за первой волной.

Павел почувствовал, что каска куда-то исчезла, а галифе сильно намокли. Он со смущением взглянул на тонкий ремень и то, что находится чуточку ниже. Увидел сморщенный чехол от стеклянной фляжки и понял, что она разбилась. То ли от удара о землю, то ли от попадания осколка от бомбы.

Вода, конечно, вся пролилась и намочила плотную хлопчатобумажную ткань. Павел развязал тесьму на брезентовом мешочке. Высыпал осколки на землю и, рассматривая острые грани, сияющие словно ножи, невольно подумал: «Хорошо, что не порезали мне живот или ноги. Ведь могли сильно поранить».

Окружавшие парня бойцы тоже осмотрели себя и стали оглядываться по сторонам. Закрывавший долину дым понемногу рассеялся, а над землёй повисла полная, звенящая тишина.

Затем слух к Павлу постепенно вернулся, и он услышал крики и стоны бойцов. Тут и там раздавались команды, и солдаты кинулись на помощь пострадавшим друзьям.

Раненых быстро перевязали. Тем, кто мог идти сам, помогали встать и отводили в глубь ближайшего леса. Других клали на развёрнутые плащ-палатки и несли следом за ними. Там, у опушки, стоял медицинский взвод.

Убитых, а их оказалось немало, брали за руки за ноги и волокли к небольшому овражку, лежащему дальше. Всех погибших клали в длинный рядок, вплотную друг к другу. Обыскивали карманы и вытаскивали документы, если их удавалось найти.

Собранные солдатские книжки и смертные медальоны передавали дежурному офицеру, следившему за процедурой. Он бегло смотрел полученные бумаги и складывал в ящик из-под патронов.

После уборки трупов взялись за ремонт полевых укреплений. Траншеи перепахало взрывами, причём так сильно, что во многих местах их нужно было копать по новому кругу. Выжившие во время воздушной атаки солдаты не смогли отдохнуть и десятка минут. Опять взялись за лопатки и принялись за работу.

Миномётная рота, где служил Павел Смолин, стояла в стороне от окопов, но и она пострадала достаточно сильно. Бомба «лаптёжника» упала в непосредственной близости от батареи и убила двух солдат из обслуги. Ещё четверых зацепило осколками. Уцелевшие товарищи быстро перевязали раненых. Поставили их на ноги, и пострадавшие от огня сами ушли к санитарам.

Миномётчики стали приводить в порядок позиции. Павел тоже взял в руки лопатку. Выкинул из окопчика песок, засыпавший его до самого верха, и слегка углубил. Не успели бойцы закончить с земляными работами, как с западной стороны послышался далёкий рокот моторов.

Парень повернулся на шум и увидел, что в конце широкой долины показались тёмные танки. На первый взгляд их оказалось не менее двух десятков. Следом за ними виднелись плотные цепи фашистов. Они прятались за боевыми машинами и не лезли вперёд.

Расчёты бросились к своим рабочим местам. Лейтенант выслушал доклад дальномерщика и отдал команду: «Приготовиться к бою!»

Командир расчёта, младший сержант, открыл прицельную таблицу и что-то сказал. Наводчик встал на колено, привычно покрутил маховички горизонтальных и вертикальных прицелов, а затем сообщил: «Готово!»

Послышался новый приказ: «Заряжай!»

Всё это время служивший подносчиком Павел не оставался на месте. Он бежал к куче лотков, где лежали снаряды, подготовленные к стрельбе прошлым вечером. Подскочил к разложенным минам. Взял тяжёлую чушку и рванулся назад. Передал свою ношу напарнику и помчался за новой.

Броневые машины подошли на расстояние выстрела. Прозвучал приказ офицера: «Огонь!»

Заряжающие поднесли снаряды к орудиям. Вставили стабилизаторы внутрь гладких стволов и разом разжали ладони. Стальные рыбины плавно скользнули в открытые жерла. Чуткие капсули наткнулись на острые иглы бойков. Раздался залп батареи, и стальные оболочки с тротилом взвились в чистое небо.

Бегущий к орудию с новым снарядом Павел успел разглядеть, что мины упали недалеко от врагов. Раздались отдалённые взрывы, и в земле возникли большие воронки. В воздух взвились тучи пыли, а во все стороны полетели осколки.

Раскалённые обломки металла скосили траву на пятнадцать метров вокруг. Часть из них нашла свою цель и попала в фашистов, идущих в атаку. Обливаясь потоками крови, они рухнули, словно сбитые кегли. Кто-то замер, как тряпичная кукла, кто-то дёргался, словно жук, раздавленный ногой великана.

Продолжение жуткого боя слилось для парня в единое целое. Вот он мчится к лоткам со снарядами. Хватает один, несётся обратно и отдаёт заряжающему. Затем всё повторяется снова и снова. Иногда, на полном бегу, он поднимал голову от земли и видел, что происходит на поле.

Чужие бронемашины приблизились к первым окопам метров на сто и, не снижая скорости, начали бить из пушек и пулемётов. Идущая следом пехота поддержала огнём из винтовок.

В ответ трещали «максимы» и хлопало вразнобой сотен пять «трёхлинеек». Одни бойцы стреляли в идущих фашистов. Другие старались попасть в смотровые щели стальных корпусов. Ведь стоит убить водителя грозной машины, как она остановится и не сможет двигаться дальше.

Заметив, что танк уже близко, солдаты высовывались из окопов по пояс и швыряли под гусеницы связки гранат. Часть бросков долетала до цели. Мощные взрывы рвали блестящие траки. Звенья слетали с высоких катков и ложились перед машиной как длинные ленты.

Стальные чудовища замирали на месте. Открывались прямоугольные люки, и наружу выскакивали танкисты, одетые в непривычную чёрную форму. Но мало кому удавалось укрыться в воронках. Почти всех настигли горячие пули. Фашисты падали на советскую землю и навечно застывали на ней, как тёмные кучи тряпья.

Справа от миномётчиков стояла небольшая высотка. С её вершины послышался грохот, и в бой вступили короткоствольные «полковушки». 76-миллиметровые снаряды свистели над головою солдат. Долетали до тёмных машин и врезались в угловатые стенки. Пробивали листы железа. Оказывались внутри и взрывались.

Тяжёлые корпуса загорались и какое-то время пылали так ярко, словно были сделаны из бумаги. Огонь быстро стихал, но клубы плотного дыма долго стояли столбом и поднимались к синему небу. Иногда детонировал боезапас. Ударной волной срывало широкую башню и швыряло на несколько метров.

Когда фрицы прорвались к окопам вплотную, из двух десятков грозных машин уцелело лишь шесть, а из фашистских солдат осталось не более трети. Словно по чьей-то команде, танки остановились и, отстреливаясь на ходу, покатились туда, откуда пришли.

Одетые в серо-зелёную форму, захватчики упали в траву и, плотно прижимаясь к земле, медленно отползали назад. Едва и те и другие отошли от советских позиций, как вновь появилась знакомая «рама» и начала кружить в облаках.

Какое-то время всё было спокойно, а затем заработали немецкие пушки. Послышался гул дальнобойных орудий, и на измученных советских солдат посыпались большие снаряды.

С душераздирающим воем фугасы летели с проклятого запада и падали на позиции советских солдат. Гремели мощные взрывы. Ударные волны поднимали в воздух огромные тучи мельчайших частиц. Тысячи раскалённых осколков летели на многие метры и уничтожали всё живое вокруг. Кое-что из этой напасти досталось полковой артиллерии и миномётчикам, стоявшим в глубине обороны.

Сколько часов длился обстрел, Павел не помнил, но ему показалось, что этот ужас никогда не закончится. Затем грохот неожиданно стих и наступило очередное затишье. Парень выбрался из окопчика, засыпанного рыхлым суглинком почти целиком. Посмотрел на потемневшее небо, затянутое дымом и гарью, и понял, что день клонится к вечеру.

Отход на новые позиции

Оставшиеся в живых командиры пришли в себя от обстрела. Обошли разгромленные позиции. Провели перекличку и с ужасом подсчитали потери. Выяснилось, что из 3182 человек, прибывших сюда накануне, большая часть убита. Здоровых бойцов оказалось чуть более полутора сотен.

Почти полтысячи красноармейцев имели ранения разной тяжести. От полученных в ходе боя увечий и большой кровопотери многие из них были на грани жизни и смерти. Как и кем оборонять данный рубеж, никто толком не знал. Ещё одна такая атака, и от недавно сформированного стрелкового полка никого не останется.

Не успели офицеры обсудить положение, в котором оказалась военная часть, как раздался конский топот.

Возле окопов появился вестовой из штаба дивизии и передал пакет из плотной бумаги.

Внутри находился короткий приказ: «Отойти к ближайшему селу, лежащему в шести километрах к востоку. Встать на околице. Создать рубеж обороны и ждать прибытия свежих сил».

По редкой цепочке солдат прошла очередная команда: «Оставить всех раненых! Приготовиться к маршу!»

Способные двигаться самостоятельно удивлённо переглянулись. «Нужно бросить товарищей?» – читалось на их встревоженных лицах. «А что с ними будет, когда появятся фрицы? Ведь враги не станут возиться с калеками. Перебьют несчастных людей, словно кроликов! С другой стороны, – размышляли они, – нас слишком мало, и мы не сможем их всех унести. К тому же они свяжут нас по рукам и ногам. Сами погибнем и их не спасём!» Как ни тяжело было на такое решиться, но все понимали, что другого выхода нет.

Раненые тоже всё поняли правильно. Они печально вздохнули и опустили потухшие взгляды к земле. Кто-то начал молиться, кто-то ругаться, а кто-то стал готовиться к последнему бою. Подвинул к себе винтовку с гранатами и подсумки с патронами. Кое-как поднялся на ноги и постарался занять такую позицию, из которой он сможет стрелять по врагам.

Уцелевшие бойцы повели себя одинаково. Сглотнули комок, появившийся в горле. Отвернулись от тех, кто не способен идти, и стали собираться в дорогу. Все знали, что за потерю шинели, оружия и вверенного им снаряжения грозит трибунал и скорый расстрел. Поэтому старались взять всё, что нужно. А если получится, то прихватить хоть немного боеприпасов. Не то ненароком нарвёшься на фрицев, а отбиваться-то нечем.

В расчёт Павла входило пять человек, но из них невредимыми остались лишь он и сержант, командир отделения. Поэтому им двоим пришлось тащить на себе 82-миллиметровый стальной миномёт.

Парень свернул шинель, но не стал надевать её на плечо. Прицепил сзади вьюк с опорной плитой, а на грудь повесил ствол, ещё тёплый от частой стрельбы. В правую руку взял винтовку, а левой поднял мешок с притороченной скаткой. Всё это вместе тянуло не меньше полста килограммов.

Тем временем командир разместил за плечами стальную двуногу, на груди – «трёхлинейку», скатку и «сидор», а в руки взял по лотку с тремя снарядами в каждом. Так что на невысоком сержанте груза оказалось не меньше, чем на его крепком товарище.

Во время обстрела фашистов из восьми миномётов полковой батареи уцелело лишь пять. Три орудия накрыло фугасами, а расчёты, что находились поблизости, насмерть побило осколками. Большая часть тех, кто выжил на соседних позициях, получила ранения.

Здоровых оказалось вдвое меньше, чем нужно, и все были навьючены до предела. Даже едва стоящие на ногах раненые бойцы и те тащили не только шинели, винтовки и «сидоры». Они развязали мешки и положили в них кто одну, а кто две четырёхкилограммовые чушки. Плюс взрыватели к ним.

Контуженный взрывом молодой лейтенант осмотрел людей, оставшихся от вверенной роты. Поставил во главе колонны парней, которые оказались нагружены больше всего, и повёл их к деревне, куда двигался разгромленный полк.

Группа из двадцати трёх человек спустилась с пригорка, где находилась позиция. Выбралась на пыльный просёлок и встала в хвост колонны отступающей воинской части.

Качаясь под весом железа, Павел упёрся взглядом в сапоги офицера и, ничего не видя перед собой, шёл прямо за ним. Полсотни кило, висевшие на телах трёх бойцов, скоро дали о себе знать. Через триста метров солдаты потеряли последние силы. Дыхание стало коротким и шумным, пот ручьями лил по лицу, а ноги начали мелко дрожать.

Лейтенант обернулся. Заметил их состояние и приказал: «Привал – пять минут».

Павел сошёл на обочину и бросил мешок. Упёр винтовку прикладом в землю и, держась двумя руками за ствол, медленно встал на колени. Свалился на левый бок и замер, словно убитый.

Рядом появился сержант. Согнул ноги в коленях. Поставил лотки со снарядами на траву и лёг возле них. «Трёхлинейку» и «сидор» он оставил висеть на себе.

Едва измученные солдаты слегка оклемались, как офицер приказал: «Подъём!»

Павел попробовал встать и понял, что в одиночку не сможет этого сделать. Командир расчёта, на котором висело около двадцати пяти килограммов, медленно поднялся с земли и крикнул одного из миномётчиков, идущего в хвосте отряда.

Подошёл солдат с перевязанным правым плечом и встал справа от неподвижного парня. С другой стороны разместился сержант. Они вдвоём взяли товарища под руки и, скрипнув зубами, рывком поставили его вертикально. Вручили винтовку, скатку вместе с мешком и подтолкнули вперёд.

В таком порядке они и двигались дальше. Впереди шёл лейтенант, за ним – трое бойцов, каждый из которых тащил на себе ствол и плиту для него. Возле них брели шестеро раненых, которые помогали подняться бойцам после очередного привала.

Остановки делались всё чаще и чаще, и к тому времени, когда впереди появилась деревня, колонна замирала на месте через каждую сотню метров.

За два с половиной часа миномётчики с огромным трудом прошли шесть километров. Добрались до точки сбора полка. Вошли в первый попавшийся двор, с распахнутыми настежь воротами.

Нашли место, где было поменьше солдат, и кое-как разместились среди уставшей пехоты. Скинули с себя тяжеленную ношу. Почувствовали, что совершенно остались без сил. Повалились на землю и мгновенно уснули.

На рассвете во двор вошёл незнакомый Павлу майор. Скорее всего вчера он командовал каким-нибудь батальоном. Теперь оказался старшим среди живых офицеров и принял на себя команду полком. Он поднял всех на ноги и приказал готовиться к бою. Миномётчиков послал к другому концу села. Велел обустроиться и ждать атаку врага.

Они вновь нагрузили на плечи отдельные части орудий и двинулись к новой позиции. Миновали последний двор и остановились, не зная, куда им идти.

Наученный опытом, полученным накануне, командир роты повертел головой и заметил недалеко от себя скромную рощицу. Среди зарослей низких кустов виднелись 76-миллиметровая «полковушка» и одна телега с припасами. Лошадей рядом не было.

«То ли все погибли вчера, то ли их укрыли в какой-то низине? – устало подумал Смолин. – Если всех животных убило, то пушкари притащили всё это так же, как мы, на пердячем паре».

– Встанем под кроны деревьев. – приказал лейтенант. – Там нашу позицию будет меньше видно и сверху, и сбоку.

Пока собирались в дорогу, пока топали до данного места, в облаках вновь появилась ненавистная «рама». Покружила над убогой деревней и, разглядев всё, что ей нужно, улетела на запад.

Собрав миномёты, бойцы приготовили их к новому бою. Взялись за лопатки и начали рыть неглубокие индивидуальные щели. Вдруг опять придётся укрыться от бомб и снарядов?

В отличие от холма, где они стояли вчера, здесь был не песок, а красноватый суглинок, лишь сверху покрытый тонким слоем чёрной земли. Кроме того, корни деревьев переплелись в твёрдой почве в плотный клубок, что сильно мешало копать.

Не успел Павел закончить неглубокий окопчик, как послышался топот копыт, долетевший с востока. Он поднял голову на приближавшийся шум и увидел, как появился короткий артиллерийский обоз.

Впереди шли четыре повозки. Каждую из них тянула шестёрка крупных коней. К основательным передкам были прицеплены массивные длинноствольные пушки. Сзади шли телеги с боеприпасом. Ни своим внешним видом, ни габаритами прибывшие орудия не походили на лёгкие, компактные «полковушки» образца 1927 года. Те, что состояли на вооружении стрелковых полков.

Уцелевшие во вчерашнем бою бойцы не утерпели. Поднялись с насиженных мест и подошли к долгожданному подкреплению. С видом бывалых солдат стали с интересом смотреть на обслугу, щёголявшую новенькой, незапачканной формой, и дотошно расспрашивать, кто такие, откуда явились и что это за штуки притащили с собой.

Новички спрыгнули с задних повозок, доверху заполненных длинными ящиками. Вытащили шанцевый инструмент. Принялись за устройство позиций и в двух словах сообщили приятную новость: по приказу из штаба фронта батарея 76-миллиметровых дивизионных орудий прибыла сюда, чтобы не дать прорваться фашистам.

В связи с обстановкой, сложившейся на этом участке, в распоряжение их полка временно передали четыре пушки образца 1936 года, которые называются «Ф-22УСВ». Буквы «УСВ» означают «усовершенствованная».

– И сколько же весит такая махина? – спросил кто-то из миномётчиков.

– В боевом положении – около полутора тонн, – тяжко вздохнул солдат с такими же, как у Павла, чёрными петлицами на гимнастёрке.

– «Полковушка» тянет девятьсот килограммов, и то мы устали катать её с места на место, а с этой дурой вообще пупок надорвёшь, – разочарованно пробормотал старый пушкарь. Он был одним из тех, кому посчастливилось уцелеть во вчерашнем сражении, и было видно, что он натаскался со своей «железякой» досыта.

Новая батарея разместилась здесь же, в лесочке. Артиллеристы продолжили обустройство позиции, а соседи разбрелись кто куда. Да и то сказать, своих дел накопилось немало. Нужно дорыть индивидуальные щели в земле и приготовиться к бою, да и поесть чего-нибудь не мешало. Уже целые сутки во рту крошки не было.

Прошло не более часа после подъёма, как в воздухе вновь послышался душераздирающий вой. Снаряды опять прилетали с проклятого запада. Падали на деревню, стоящую меж густых перелесков, и разрушали всё, что только возможно.

Фугасы врезались в крестьянские избы. Взрывы бухали тут и там и разносили добротные срубы в мелкие щепки. К небу поднялись дым, гарь и пыль. Удушающий смрад повис над дворами, а в сером тумане мелькали обломки камней, какие-то доски и куски человеческих тел, разорванных в клочья.

Через пятнадцать минут поселение превратилось в развалины и исчезло с лица земли. На месте уютных домов остались большие воронки, над которыми вилась ядовитая вонь от сгоревшей взрывчатки.

Потом вал огня вдруг тронулся с места и направился в сторону рощицы. Обрушился на миномётную роту, а затем накрыл дивизионные пушки. Пехоты в полку оставалось до обидного мало, и в этот раз немцы ударили по батареям в полную силу.

Скоро всё кончилось. Павел дождался, когда грохот снарядов окончательно смолкнет, и, не обратив внимания на шум в ушах, постарался прислушаться. Было так тихо, словно на несколько километров вокруг не осталось ни одного человека. Лишь где-то сухо трещали поленья, пожираемые огнём. Видно, рядом что-то горело.

Парень с трудом выбрался из окопчика, засыпанного до самого верха. Поднялся на ноги и заметил, что все предметы слегка раздвоились. В глазах потемнело, и он едва не упал. Внутри черепа что-то стучало и громко гудело, будто рядом недавно ударили в колокол.

Наконец он пришёл в себя. Огляделся по сторонам, но вместо небольшого лесочка увидел землю, перерытую взрывами. Из неё торчали тлеющие пеньки, стоявшие в тех местах, где недавно росли вековые деревья.

Повозок с припасами не оказалось на месте, а вместо них зияли огромные ямы, из которых поднимался слабый дымок. Кое-где лежали обломки телег и гнутые обломки металла, в которые превратились все миномёты. Среди них угадывались останки искорёженной «полковушки» и трёх недавно прибывших орудий.

В центре обгоревшей поляны одиноко стояла тяжёлая пушка. Лафет слегка накренился, колёса ушли в землю по самую ступицу, а ствол смотрел в небо под острым углом. Со стороны все казалось целым, и только копоть покрывала детали толстым чёрным налётом.

Людей видно не было, и Павел решил, что остался единственным, кто выжил во время обстрела. Вскоре он понял, что сильно ошибся. Разбросанные возле него кучки грунта вдруг шевельнулись, и из-под них один за другим выбралось шесть оглушённых бойцов.

Причём среди них не нашлось миномётчиков, это были те пушкари, что прибыли сюда час назад. Кроме них, он заметил одного лейтенанта с головой, уже обмотанной свежим бинтом. Видно, он лежал в какой-то воронке и прежде, чем выбраться из неё, наложил себе повязку на рану.

«Похоже, что в этот раз нам досталось больше других, – горько подумал парень. – Хорошо, что окопчик находился на краю батареи, а то и меня бы накрыло».

Павел вгляделся в новых соратников. Так же как он, все были немного контужены и двигались медленнее обычного. У некоторых из ушей и носа капала кровь. Один был ранен осколком в левую руку, второй – в плечо, третий – в ногу. Кто-то из уцелевших бойцов нашёл в земле сумку с красным крестом на боку и ловко перевязал пострадавших.

Лейтенант быстро пришёл в себя от налёта. По привычке взглянул на часы и понял, что они не идут. Потряс возле уха, покрутил мелкий барашек заводки и убедился, что всё без толку. Плюнул на точное время. Построил бойцов и провёл перекличку.

Павел взглянул на руины деревни, но не заметил, чтобы там кто-то ходил у развалин. Он подумал: «Что теперь делать? Миномётная рота погибла в полном составе. В полку тоже вряд ли остались в живых командиры, так что мне нужно прибиться к этому небольшому отряду».

Парень решил не упускать удобного случая. Подошёл к лейтенанту, представился по всей форме и доложил о том, что остался один.

Командир глянул на миномётчика. Подумал, что его расчёт наполовину вышел из строя, и понял, что крепкий парень ему пригодится: будет носить снаряды к орудию. Да и нельзя офицеру бросать здоровых солдат, отставших от собственной части. Устав запрещает.

Лейтенант дал разрешение встать в общий строй. После чего приказал собрать «трёхлинейки» и привести их в порядок. Сам потянулся к поясному ремню, вынул и проверил новый блестящий «ТТ».

Убедился, что он в полном порядке, а патрон, как и положено перед боем, уже оказался в стволе. Вернул пистолет в кобуру. Пошёл к «дивизионке», одиноко стоящей на месте уничтоженной рощицы. Внимательно её осмотрел и с удивлением понял, что орудие в полном порядке.

Меж тем бойцы разошлись в разные стороны и начали рыться в своих неглубоких окопчиках, доверху засыпанных рыхлой землёй. Они находили винтовки, очищали от грязи и проверяли, как ходят затворы. Заодно откопали свои вещмешки.

Павел тоже прошёлся вдоль погибших позиций и нашёл чью-то флягу из алюминия. Он осмотрел дорогую находку. Убедился, что она не имеет пробоин, и сунул в опустевший недавно чехол, висящий на поясе. Туда, где раньше была её неудачливая товарка, отлитая из бутылочного стекла.

В две винтовки живых пушкарей попали осколки снарядов, и оружие вышло из строя. У одной «трёхлинейки» разлетелся приклад, у другой сильно согнулся ствол. Можно было собрать одну из двух инвалидок, но солдаты решили не тратить на это время. Покопались в соседних укрытиях. Наткнулись на трёх погибших товарищей и нашли рядом с ними исправные «мосинки». Показали их лейтенанту и получили разрешение взять «винтари».

Убитых забросали землёй и принялись за поиск снарядов. Несмотря на все старания бойцов, они не нашли ничего подходящего. Все боеприпасы либо взорвались во время налёта, либо были побиты осколками и теперь не годились для боя. Кто его знает, вдруг застрянет в казённике или ещё что случится?

Артиллеристы стали чистить пушку от копоти, а лейтенант позвал к себе Павла и приказал:

– Сбегай к стрелкам и найди командира. Доложи об уничтожении миномётной роты, о потерях моей батареи и о том, что нам нечем стрелять. Пусть даст приказ, что делать нам дальше.

Парень козырнул командиру и двинулся в путь. Быстро добрался туда, где недавно находилась деревня, но вместо неё он нашёл множество горячих воронок от фугасных снарядов.

Среди дымящихся ям лежали погибшие люди и валялись обломки домов. Кое-где виднелись кирпичные печи, торчавшие из холмиков пепла. Вокруг стояли кривые заборы и деревья с обгоревшими сучьями.

Павел обежал сожженное поселение. Осмотрел все дворы, но не встретил никого из живых. Зато мёртвых было так много, что кое-где они покрывали землю ровным ковром. Ударные волны сорвали одежду с тех, кто оказался рядом с мощными взрывами, и некоторые покойники лежали голыми, словно младенцы.

Как ни странно, но среди убитых не оказалось ни одного офицера. То ли они выжили и куда-то ушли, то ли тела командиров так изорвало фугасами, что распознать их среди остальных не было реальной возможности.

Как бы то ни было, но, не найдя того, кому можно сказать об уцелевшем орудии, парень вернулся назад. Подошёл к офицеру и доложил о результатах визита в деревню.

Лейтенант хмуро выслушал рапорт. Немного подумал и, обращаясь к бойцам, сообщил:

– Судя по тому, как здорово нас проутюжили, очень скоро здесь появятся танки. Ни снарядов, ни даже гранат у нас нет, а одними винтовками мы немцев здесь не задержим. Поэтому слушай приказ. Собрать личные вещи и немедленно выступить в сторону частей Красной армии. – Офицер на секунду прервался и, предваряя вопросы солдат, твёрдо сказал: – Оставить исправную пушку мы с вами не можем. Наверняка враг захватил склады с советскими боеприпасами. Так что уже через пару часов этот ствол будет стрелять по нашим товарищам.

Командир помолчал, дожидаясь, пока окружающие солдаты поймут то, что он произнёс, и закончил:

– Несмотря на то что у нас нет снарядов, мы возьмём орудие с собой. Привести его в походное положение и приготовиться к маршу. Сидорчук, Зотов, сбегайте за лошадьми!

Коноводы кивнули. Сорвались с места и помчались к незаметной низинке, расположенной в ста метрах от батареи. Трое других солдат, способных двигаться сами, бросились к пушке. Никому не хотелось столкнуться с фашистами, особенно после того, как узнали, что боевого охранения нет, а воевать и вовсе им нечем.

Артиллеристы рванулись к «дивизионке» и на ходу разобрались по номерам. Раненный в руку боец встал у казённика. Схватился за маховик, завертел его что есть мочи и задрал орудийный ствол так высоко к небу, как только возможно.

Ещё двое возились с лафетом. Выдёргивали сошники, глубоко вбитые в землю, и сводили вместе раздвижные станины, которые были расставлены для стрельбы. Когда солдаты справились со стальными упорами, появились Сидорчук с Зотовым и привёли в поводу пять лошадей, запряжённых в два артиллерийских возка.

Испуганные кони дрожали всем телом. Часто всхрапывали и не хотели идти по ещё не остывшим пожарищам. Видно, это было всё, что осталось от почти полусотни крепких животных, которые недавно привезли четыре орудия и несколько телег со снарядами.

Каждый передок представлял собой небольшую двуколку, укреплённую на колёсной оси от грузовика «ГАЗ-АА», который в народе называли «полуторкой». Наверху размещался деревянный ящик с набором запчастей для орудия и шанцевым инструментом. На нём крепилось сиденье с низенькой спинкой для пары возниц. Сзади висел большой крюк для крепления стального лафета.

Бойцы взялись за сбрую двух лошадей. Освободили их из оглоблей первой повозки, подвели ко второй и поставили впереди. Получилась упряжка в три неполные пары, связанные цугом.

Двух раненых солдат, которые не могли идти, посадили на облучок. Артиллерист с левой рукой на перевязи сам забрался на ведущую лошадь. Остальные приподняли станины пушки и прикрепили к крюку передка.

Лейтенант ещё раз взглянул на орудие. Убедился, что всё в полном порядке, и дал команду: «Вперёд!»

Вожжи тихо хлопнули по спинам животных. Кони дружно натужились. Затоптались на месте и с ощутимым трудом стронули груз. Обрезиненные колёса чуть-чуть повернулись. Пушка качнулась и неохотно двинулась по поляне, изрытой воронками.

«Пятнадцать центнеров весит орудие и пять сам возок, – прикинул Павел и подвёл короткий итог: – Ровно две тонны».

Колёса массивного передка и тяжёлой пушки то и дело вязли в толстом слое рыхлой земли и попадали в ямы и рытвины. Офицер и четыре солдата двигались следом. Время от времени упирались в бронещиток и помогали животным тащить груз по неровностям почвы. Тут и там торчали дымящиеся пеньки от сгоревших деревьев и мешали проезду.

Наконец повозка выбралась на просёлок. Свернула в сторону от погибшей деревни и пошла на восток. Сзади шагали артиллеристы с вещмешками и скатками на плече. Держали винтовки в руках и внимательно наблюдали за окружающей местностью. Никто не хотел нарваться на пеших фашистов, а на танки тем более.

Эвакуация пушки

Так они двигались более трёх часов. Преодолели вёрст десять-двенадцать, но за всё это время не встретили ни одного человека. Везде оказалось так пусто, словно всё живое здесь давно вымерло. Не было видно никакого жилья, ни местных жителей, ни советских военных частей.

К огромному сожалению, в планшете их лейтенанта не нашлось карты местности, лежавшей вокруг. Никаких указателей здесь не имелось. Так что пришлось брести наугад и стараться держать лишь общее направление.

Грунтовка петляла по маленьким рощам и перелескам. Изредка выходила на некошеные луга и поля. Под сенью ветвей отряд шёл спокойным шагом. Останавливался на каждой опушке и брал оружие на изготовку.

Командир оглядывал пустошь в бинокль и, не заметив ничего подозрительного, посылал солдата на другой край поляны. Низко согнувшись, боец бегом пересекал луговину. Падал на землю перед густыми кустами. Медленно полз вперёд и, мелко трясясь от страха, смотрел, не прячутся ли фашисты за плотной листвой.

Если там было пусто, а на их счастье, каждый раз так всё и случалось, он вставал на ноги, дрожащие от испуга. Возвращался назад и давал знак, что всё в полном порядке. Возница хлестал лошадей. Оскорблённые сильным ударом, животные принимали в галоп и вскачь пролетали открытое место.

К полудню артиллеристы вышли из очередного лесочка и увидели перед собою широкое поле, вытянутое вдаль не менее чем на тысячу метров. Засеянное пространство пересекала пустая грунтовка. Следов гусениц и колёс в пыли видно не было, и это слегка успокоило пушкарей.

Но что находится на той стороне огромной поляны, никто, конечно, не знал. А там могло быть всё, что угодно. От группы фашистских разведчиков с автоматами до бронетранспортёра со взводом пехоты и ручным пулемётом. Попробуй с ними схлестнись, если в руках «трёхлинейка» с обычным затвором. Пока будешь его дёргать туда и сюда, положат всю честную компанию за понюх табаку.

Пришла очередь Павла топать в разведку. Парень взял винтовку как можно удобнее и, согнувшись в три погибели, рванулся вперёд. Он мчался меж стен высоких колосьев, начавших понемногу желтеть.

Тормозил время от времени. Замирал на месте, поднимал голову над созревшей пшеницей и смотрел во все стороны, нет ли где подозрительных шорохов. Отметив, что вокруг всё спокойно, двигался дальше.

Задохнувшись от быстрого бега, парень добрался до густой купы деревьев, куда нырял узкий просёлок. Упал возле кустов. Прополз немного вперёд и убедился, что там никого нет. Поднялся на ноги и подал условный сигнал, снял с макушки пилотку, мокрую от горячего пота, зажал её в кулаке и помахал над головой.

Повозка с пушкой выскочила из-под ветвей, под которыми её невозможно было увидеть. Рванулась вперёд и что есть мочи помчалась к другому укрытию. Резвые кони набрали приличную скорость. Добежали до середины поляны, и Павел подумал, что и в этот раз они успешно минуют опасный участок.

Над головой послышался гул, и в небе возник истребитель с крестами на крыльях. Он двигался на небольшой высоте. Стрелой проскочил над открытым пространством и мгновенно исчез за деревьями.

К несчастью бойцов, лётчик что-то почуял и бросил взгляд в боковое стекло. Заметил упряжку, летящую во всю прыть, и потянул рычаг управления на себя. Фашист поднялся на треть километра в зенит и сделал крутой вираж в левую сторону. По пологой дуге зашёл в хвост неуклюжей повозки. Нырнул прямо к земле и, быстро снижаясь, стал стремительно догонять лошадей.

Бегущие рядом с орудием люди услышали рёв самолёта, летевшего сзади. Не оглядываясь, бросились в разные стороны. Отскочили на несколько метров и упали в густые колосья пшеницы.

Сидевший на лошади боец бросил поводья. Перекинул ногу через шею животного и соскочил на полном ходу. Не устоял на ногах от удара о землю, потерял равновесие и кубарем покатился по полю.

Тем временем фашист вышел на боевой разворот. Оказался в сотне метров от цели и хорошо видел её в перекрестье прицела. Он весело улыбнулся. Откинул предохранительный колпачок, закрывший гашетку. Положил палец на красную кнопку и вдавил её до упора.

Пулемёты загрохотали в едином порыве. Рой пуль выскочил из двух длинных стволов, расположенных в передних кромках крыла, взвизгнул в набегающем воздухе и устремился к мишеням.

Свинцовые цилиндрики прошли расстояние, отделявшее жертвы от жерла оружия, и врезались в разгорячённую плоть. Раскалённый металл рвал кожу в мелкие клочья, пробивал упругие мышцы и дробил прочные кости, встреченные на коротком пути.

Искромсанные очередями кони сбились с быстрого шага, споткнулись на всём скаку и, ломая шеи и ноги, упали на пыльную землю. Крупы пяти лошадей сплелись в огромный клубок, а в них со всей скоростью въехал тяжёлый артиллерийский возок.

Мощный удар сорвал с сидений возниц и швырнул на животных, бьющихся в жестокой агонии. Следом мчался стальной лафет «дивизионки». Он врезался в жуткое месиво и придавил всех своим весом.

Фашистский пилот сделал новый вираж. Вернулся назад и с радостью убедился в том, что опять не промазал. Мысленно записал на свой личный счёт ещё один военный трофей.

Глумясь над увечными существами, лежащими в горячей пыли, сделал победный круг над несчастной упряжкой. Качнул крыльями на прощание и направился на восток. Он недавно пополнил боезапас и торопился напасть на советские части, отступавшие под натиском войск Гитлера.

Увидев, что самолёт улетел, Павел рванулся вперёд и заметил солдата, что вовремя спрыгнул с головного коня. Видно, он приземлился очень удачно и отделался небольшими ушибами, поэтому быстро поднялся на ноги и, сильно хромая, бежал к товарищам, упавшим с возка. Чуть отстав от него, к месту трагедии спешили остальные солдаты.

Когда парень оказался рядом с повозкой, то увидел, что пули попали в бойцов, сидевших на облучке передка. Впились в тела раненых и прошили их насквозь. Повреждения оказались такими серьёзными, что оба мгновенно погибли.

Дела с лошадьми обстояли не лучше. Три из пяти уже были мертвы. Две ещё бились в страшных конвульсиях и хрипло, с надрывом, дышали. Они не могли подняться на перебитые ноги и с испугом лишь косили большими зрачками на стоявших рядом людей.

Глаза пострадавших коней переполнились болью. Крупные слёзы лились тонкой струйкой, а пузыристая кровавая пена застыла на мягких губах. Кто-то из сердобольных солдат поднял винтовку. Передёрнул затвор и пристрелил несчастных животных.

Лёйтенант осмотрел многострадальную пушку и с удивлением понял, что она очень успешно пережила новый фашистский налёт. Только на зелёном защитном щитке и поверхности длинных станин появились слабые вмятины. Это были следы от множества пуль, пущенных «мессершмиттом».

Офицер на минуту задумался: «Стоять на открытом пространстве нам очень опасно. Может появиться чужой самолёт и уничтожить людей. Поэтому нужно срочно идти под защиту ветвей. Может, там нас не заметят пилоты фашистов? Но что делать с новенькой пушкой? Бросить её на дороге – значит оставить в подарок врагу. Упряжка погибла вся целиком. Наши наверняка уже близко. Значит, нужно тащить на руках! Хорошо хоть колёса не пострадали». Он принял решение и отдал команду:

– Отцепить орудие от передка и откатить к тем деревьям. – Лейтенант указал на восток.

Бойцы оторвали взгляд от погибших товарищей. Удивлённо переглянулись. Посмотрели на рощу, стоящую вдалеке, и прикинули расстояние до неё. На взгляд Павла, до ближайших кустов было не менее третьей части версты.

Пушкари топтались возле орудия, и каждый подумал приблизительно так: «Конечно, до рощи от нас далеко, но по законам военного времени стоит не выполнить этот приказ, и получишь пулю на месте. А лейтенант у нас шибко идейный. Мало того, молодой коммунист и недавно вступил в члены партии ВКПб. Так что запросто шлёпнет из своего пистолета. Кроме того, что мы скажем «синим фуражкам», когда дойдём до своих? Мол, тяжело было катить, вот и бросили пушку у всех на виду. Не затащили орудие в лес и не укрыли как следует. Там оно могло бы не стать трофеем фашистов, а дождаться прихода наших частей.

Здесь его подберут проклятые фрицы и повернут на советских людей. Да за такие дела «особисты» пришьют нам предательство Родины. Вынесут приговор полевого суда и поставят к ближайшей стене».

Пока они так размышляли, лейтенант заметил сомнение, возникшее в глазах пушкарей, и сильно занервничал. Положил руку на кобуру и расстегнул твёрдый кожаный клапан, закрывавший сверху «ТТ». Довершил неприятную сцену гул мощных моторов, донёсшийся сверху.

Павел испуганно поднял голову и увидел десятки бомбардировщиков с крестами на крыльях и фюзеляжах. Тёмные силуэты тяжёлых машин заняли большую часть неба и стройными рядами шли на восток. По краям воздушной эскадры летели юркие истребители. Их пилоты могли заметить бойцов, стоящих среди чистого поля, отойти в сторону от воздушной армады и спикировать вниз.

Почему этого ещё не случилось, никто так и не понял. Видно, у бога войны имелись другие планы на этих людей. Поэтому он решил отложить убийство солдат и вывел на сцену новых актёров. Самолёты с красными звёздами появились откуда-то сбоку и устремились в атаку.

– Наши! – крикнул кто-то из пушкарей.

– Устаревшие «ишачки» и древние «чайки», – тяжело вздохнул лейтенант. – И где только взяли такую негодную рухлядь? С Дальнего Востока, что ли, пригнали? На них ещё в Испании фрицев долбали…

– А вы здорово разбираетесь в самолётах, – льстиво сказал коневод Сидорчук.

– Хотел стать военлётом, но не прошёл по здоровью, и меня направили в артиллерию, – печально сообщил офицер.

Павел напряг глаза и увидел высоко над фашистами два самолёта с непропорционально коротким и упитанным телом. Сбоку они походили на обычный топор по прозванию колун, только с короткими крыльями и округлым хвостом. Причём почему-то двигались тупыми концами вперёд.

Следом летели три ещё более громоздких создания с двумя плоскостями, расположенными сверху и снизу. Большие колёса висели под брюхом, отчего машина казалась совсем неуклюжей. Пилот сидел в открытой кабине, и, как он мог что-то видеть над широкими крыльями, Павел не понял.

Наши лётчики построились в длинную цепь. Отжали рули высоты от себя и кинулись на врага, висевшего снизу. Они мчались вперёд, словно гончие псы, напавшие на стаю диких зверей.

Немецкие истребители заметили нападение противника. Нарушили строй и бросились защищать своих подопечных. Начался яростный бой, и им стало не до кучки солдат, стоявших внизу.

Круговерть самолётов вертелась так быстро, что машины мелькали в бешеном вихре, а уследить за их продвижением удавалось с огромным трудом. Устаревшие аппараты дрались против «мессершмиттов» и «фокке-вульфов», которые отличались хищными формами и походили на острое веретено.

Несмотря на качество техники фрицев, наши лётчики дрались так упорно, что было сложно понять, на чьей стороне перевес. Каждый стремился продать свою жизнь как можно дороже. Выполнял сложные виражи, проводил частые развороты и при первой возможности бил по врагу.

Кипевшая в небе борьба шла не на жизнь, а на смерть. То в одну, то в другую машину попадало множество пуль. Самолёт клевал носом, начинал сильно дымить и пытался выйти из свалки.

После этого наши и немцы вели себя очень по-разному. «Красных соколов» было меньше, чем проклятых фашистов. Они не могли отвлекаться на что-то другое и продолжали драться с врагом.

Фрицев оказалось значительно больше, и, чтобы не мешаться друг другу, часть из них держалась в сторонке. Кружила вокруг места схватки и ждала своей очереди, когда можно будет вступить в яростный бой. Едва немец получал повреждение, как он выходил из свалки, а свободное место занимал кто-то другой.

Когда подбивали наш «ястребок», то парящий рядом противник кидался вдогонку и не позволял ему скрыться. Преследовал аппарат по пятам и стрелял до тех пор, пока он не терял управление. Совершенно беспомощный самолёт ничего не мог сделать. Переходил в крутое пике и с протяжным жалобным воем мчался к земле.

Если пилот вылезал из кабины, то один из фашистов вился поблизости. Раз за разом заходил на шёлковый купол, открывшийся в воздухе. Нажимал на гашетку и вёл шквальный огонь. Сотни пуль рвали ткань парашюта в мелкие клочья. Авиатор падал с большой высоты и погибал от удара о твёрдую почву.

Смерть первого военлёта словно подстегнула солдат. Они перестали смотреть на кипящую яростью воздушную схватку. Кинулись к артиллерийскому передку и занялись своим делом.

Пока трое бойцов отцепляли орудие, четвертый достал из кармана простой складной нож. Раскрыл длинное лезвие и подошёл к мёртвой лошади. Вырезал из бедра животинки шмат мяса весом не менее пяти килограммов. Отдал Павлу и, указав на мешки погибших солдат, приказал сложить в них провиант.

Парень вспомнил, что у них нет еды, и понял, что не знает, сколько дней и ночей им придётся идти до своих. Он тяжко вздохнул и, несмотря на чувство протеста, возникшее в крестьянской душе, согласился с тем, что приказ чрезвычайно разумный.

Огляделся по сторонам и нашёл вещмешок, оставшийся без владельца. Развязал затянутые тесёмки. Вытряхнул на землю нехитрый скарб, а на его место положил ломоть, истекающий кровью. Взял сумку другого покойника, получил второй такой же кусок и сунул его внутрь опустевшего «сидора».

Упаковки с мясом повесили на пушечный ствол так, чтобы они хоть немного уравновесили тяжесть стального казённика. Рядом устроили скатки и поклажу всех остальных.

Тем временем два коневода отрезали от погибшей упряжи уже ненужные вожжи. Быстро сплели их них нечто похожее на бурлацкие лямки и прикрепили к петлям лафетных станин.

Двое солдат тотчас присели, взяли ремни из брезента и накинули их на плечи на манер портупеи. Поправили неудобную жёсткую сбрую. Выпрямились во весь рост и приготовились выполнить роль тягловой силы.

Стальные сошники поднялись над землёй и повисли в воздухе. Теперь они не цеплялись за почву, так что не мешали движению.

Солдаты подняли погибших товарищей и положили их на длинный лафет. Но когда попытались тронуть орудие с места, поняли, что вряд ли смогут тащить такой большой груз. Положили мёртвых на землю. Решили спрятать пушку в кустах, а потом вернуться назад за друзьями.

Лейтенант и раненный в руку боец встали со стороны ствола и упёрлись ладонями в щит, прикрывавший расчёт от стрельбы неприятеля. Павел и шестой человек устроились рядом. Чуть пригнулись и взялись за толстые шины высоких колёс.

Офицер крикнул:

– Пошёл!

Все дружно протяжно вздохнули, наклонились вперёд и навалились на пушку. Она нехотя тронулась с места и, медленно набирая ход, двинулась по пыльной дороге. Несмотря на то что орудие весило около полутора тонн, перемещалось оно достаточно ходко.

Да, толкать её по ровному полю было весьма тяжело, но это оказалось приемлемо, словно катишь большой возок сена под навес от дождя. Но самое главное, такая работа не шла ни в никакое сравнение с тем, что испытывал Павел, когда тащил на себе стальную плиту и ствол миномёта.

Минут через десять расчёт добрался до рощи и оказался под прикрытием толстых ветвей. Бойцы устало свалились на землю, а когда восстановили дыхание, пожилой Сидорчук набрался решимости. Обратился к своему командиру с мучившим всех вопросом:

– Товарищ лейтенант, может быть, нам её здесь пока закопать? Дойдём до своих и сообщим по инстанциям. А когда вернёмся назад, сразу отроем и вычистим так, что никто не заметит, что она ховалась когда-то в земле.

– В Военном уставе сказано, что мы должны всеми силами беречь и защищать вверенное нам боевое оружие, – хмуро сказал офицер. – Минимальный расчёт 76-миллиметровой пушки состоит из шести человек. Нас здесь столько, сколько нужно для перемещения орудия с места на место. Поэтому мы будет его катить до тех пор, пока не выйдем к своим! – Командир встал с пожухлой травы и закончил: – Сейчас похороним товарищей и двинемся в путь.

Контуженый офицер и раненный в руку боец остались сидеть у опушки и охранять дивизионную пушку. Четыре здоровых товарища выскочили из рощицы и, низко пригнувшись, бегом помчались к месту трагедии.

Не успев отдышаться, положили погибших на развёрнутые плащ-палатки и встали по двое в головах у покойников. Схватились за плотную ткань. В свободные руки взяли оружие и волоком потащили по полю.

Вес оказался большим, а идти пришлось далеко. Так что, пока возвращались назад, пришлось трижды вставать на кратковременный отдых. Минут через тридцать они добрались до опушки. Оставили погибших в кустах и взялись за лопатки.

Переплетение толстых корней не позволило вырыть глубокие ямы. Пришлось ограничиться только одной. Да и та оказалась всего лишь до пояса. Положив товарищей в братской могиле, их накрыли шинелями и сказали несколько слов, которые говорят в таких случаях.

Взяли солдатские книжки и отдали их офицеру. Забросав покойных землёй, воткнули в свежий маленький холмик кривой деревянный крест, связанный из двух веток дерева. Постояли минуту с непокрытыми головами. Вернулись к орудию и опустились в траву возле него.

Как и все остальные, кто участвовал в погребении, Павел сильно измучился. Вместе с ними он лёг на спину и расслабил усталое тело. Нужно было набраться сил перед дальней дорогой.

Лейтенант и боец с пробитой рукой продолжали стоять на посту, смотрели по сторонам и охраняли товарищей.

Минут через пять лейтенант тихо кашлянул. Поправил ремень и сказал:

– Кончай привал! Начинаем движение!

Бойцы тяжко вздохнули. Поднялись на гудящие ноги и разобрались по номерам. Павел и другой здоровый солдат, с которым они толкали орудие, махнулись местами с теми, кто шёл впереди. Впряглись в непривычную сбрую, и начались бесконечные километры пешего марша. Раненые артиллеристы толкали пушку в щиток, а здоровые сменяли друг друга после каждого небольшого привала.

Во время очередной передышки кто-то из бойцов вдруг рассмеялся и, желая ободрить уставших друзей, весело сообщил:

– Хорошо, что нам досталась усовершенствованная «дивизионка». Насколько я знаю, обычная «Ф-22» весит на тонну больше.

Все печально вздохнули и разом подумали, что тогда лейтенант поступил бы совсем по-другому: не заставил тащить такую тяжёлую ношу. Снял бы затвор и дорогие прицелы. Сунул «железки» в заплечный мешок. Спрятал пушку в ближайших кустах и рванул налегке вместе с ними.

Им ещё повезло, что вокруг расстилалась достаточно ровная местность. Идти по пустому просёлку было терпимо, но когда встречались подъёмы, то приходилось достаточно туго. Орудие не хотело подниматься на взгорки. Норовило скатиться назад и подмять под себя уставших людей.

Зато спускаться в низины оказалось значительно легче. Хотя тут тоже нужно держать ухо востро и не позволять разогнаться орудию. Не то влетит со всего маху в промоину и засядет там намертво. Мучайся потом с ним, вытаскивай.

Хорошо, что бороться с этой напастью помогали острые сошники, которые походили на лемехи конного плуга. Стоило их опустить на дорогу, как они вгрызались в твёрдую почву и тормозили движение. Правда, потом их приходилось выдёргивать из земли.

Тяжелее всех приходилось разведчику. Пока все отдыхали в кустах перед каждой поляной, он бегал вперёд и смотрел, нет ли фашистов в засаде. Потом возвращался назад и работал со всеми. Контуженый лейтенант и боец, раненный в левую руку, в дозор не ходили, поэтому эта обязанность падала на четырёх здоровых солдат.

Часа через два солдаты вкатили пушку в очередной перелесок и без сил повалились в траву. Внезапно Павел насторожился. Прислушался к шороху листьев, колеблемых слабеньким ветром, и тихо сказал:

– Товарищ лейтенант, по-моему, сюда кто-то едет!

Встревоженные бойцы вскочили на ноги. Завертели головами и поняли, что звук идёт с запада. Осторожно подкрались к опушке. Посмотрели сквозь густые кусты и увидели просёлок, пересекавший широкое поле.

По узкой грунтовке пылил угловатый автомобиль, установленный на высоком шасси. Когда экипаж подъехал чуть ближе, парень заметил, что он не больше привычной «эмки», но весь обшит железом, а на месте стеклянных окон тёмнели узкие щели.

Судя по форме, это был броневик защитного цвета, но не такой, какие видел Павел в фильмах о революции. У него не имелось башенки с торчащим наружу «максимом». Зато рядом ехала охрана из двух мотоциклов. Один мчался спереди, другой следом за странным устройством.

У каждого мотоцикла имелась коляска с ручным пулемётом, стоящим на округлом носу. Внутри низких люлек находились фашисты. Они держали пальцы на спусковых крючках и могли открыть огонь в любую секунду.

За спиной обоих водителей трёхколёсных машин сидели разведчики в серо-зелёной пятнистой форме. Все были в касках и с автоматами без прикладов. Небольшая колонна мчалась к укрытию артиллеристов и не собиралась куда-то сворачивать.

Лейтенант взглянул на фашистов и тихо скомандовал:

– Убрать пушку с дороги!

Солдаты помчались к орудию. Облепили его со всех сторон и в едином порыве вкатили в кусты густого орешника. Офицер шёл сзади и, стараясь изо всех сил, выпрямлял помятые ветки. Кое-как привёл кустарник в порядок. Нырнул в заросли и упал на землю рядом с бойцами. Выдернул из кобуры новый «ТТ» и вместе со всеми навёл оружие на дорогу. Едва он успел это сделать, как мимо с грохотом промчался немецкий дозор.

То ли фашисты вышли разведать ближайшую местность, то ли спешили куда с донесением – выяснять это офицер не решился. Фрицев больше, чем пушкарей. Шесть человек в мотоколясках да два, а то и четыре в машине. У них автоматы и два пулемёта. Да и раненых среди них не видать.

К тому же у него за спиной стоит новая «дивизионка». Её нужно доставить до советских позиций, а там разберёмся. Лейтенант дождался, когда шум окончательно стихнет. Приказал вывести пушку опять на просёлок и осторожно продвигаться к востоку.

Спустя три или четыре часа артиллеристы пересекли неизвестно который по счёту густой перелесок. Вышли вновь на опушку и оказались возле какой-то не очень широкой реки. Павел глянул на слабые струи течения, идущего к югу, и понял, что они оказались на правом берегу водной преграды.

Лейтенант немного подумал. Вспомнил карту, которую мельком видел в палатке у командира полка, и не очень уверенно сообщил:

– Похоже, что это Дон. Или какой-то его правый приток.

Павел скептически посмотрел на желтоватую воду и отметил, что ширина русла не превышает тридцати пяти, самое многое, сорока метров. Вспомнил книгу Шолохова «Тихий Дон», где эту реку называют «батюшкой» и описывают словами в превосходной степени.

«Да он не больше нашей Самары, после того как сойдёт бурный паводок», – удивился про себя парень и перевёл взгляд вниз по течению. Просёлок шёл вдоль обрыва ещё полверсты, круто нырял вниз и упирался в мост. Вернее сказать, в то, что от него теперь оставалось.

Основная часть пролёта куда-то исчезла, а к каждому из берегов примыкало по несколько метров далеко не нового настила из досок. Между ними торчало множество свай, чёрных от долголетнего пребывания в водной стихии.

Верхушки всех брёвен оказались расщеплены взрывами. То ли на переправу сбросили несколько увесистых бомб, то ли здесь недавно трудились сапёры. И ещё не известно чьи. Может, наши, а может, и немцы. Например, те, что ехали в броневике.

Возле спуска с обрыва лежала убогая деревушка, в которой имелось всего с десяток дворов. Ни фашистских солдат, ни странной машины, ни мотоциклов, стоящих среди ветхих домов, пушкари не заметили. Только пара древних старух копалась в своих огородах.

Одна из них с трудом разогнулась. Упёрла руку в тощую поясницу и повертела шеей, затёкшей от долгой работы. Её блуждающий взгляд наткнулся на группу бойцов, стоящих на косогоре, и перескочил на дивизионную пушку. Женщина уронила лопату, что-то крикнула беспечной товарке и бросилась в ближайшую хату. Соседка, ни секунды не медля, побежала за ней.

– Видать, за немцев нас приняли, – хмыкнул кто-то устало.

– Идём в деревню, – приказал командир.

Бойцы добрались до поворота дороги и подошли к высокому спуску, ведущему к кромке воды. В этом месте просёлок закончился, а накатанный путь превратился в широкую песчаную осыпь.

Тормозя упорами длинных станин и упираясь ногами в рыхлую почву, солдаты скатили пушку с обрыва.

Взяли винтовки на изготовку и быстро пробежались по хатам. Осмотрели дома, дворы и постройки и убедились, что деревня пуста. Здесь не было никого, кроме тех двух старух, что они уже видели.

Лейтенант приказал спрятать орудие. Его закатили за ближайший сарай и накрыли какими-то тряпками, висевшими на плетнях. Как ни странно, но подобная маскировка оказалась удачной, и пушку нельзя было увидеть ни с высокого берега, ни с реки, ни тем более с воздуха.

Бойцы достали воды из небольшого колодца. Напились и наполнили опустевшие фляжки живительной влагой. Затем лейтенант отправил раненого солдата на высокий обрыв и велел наблюдать за окружающей местностью. Не ровён час, появятся немцы и захватят врасплох.

Всем остальным офицер приказал быстро собрать все верёвки в деревне и вернуться назад.

Пока бойцы шарили по опустевшим дворам, он подошёл к двум старушонкам и попросил их сварить кусок мяса, который отрезали от погибших коней. Второй он решил оставить на завтра. «Хоть и будет не так чтобы свежим, зато пушкари не съедят всё одним махом, – грустно подумал он. – Ещё не известно, что удастся добыть из еды нам в ближайшие сутки».

Когда солдаты вернулись с добычей, командир не дал им отдохнуть. Отвёл к сооружению, стоявшему у самой дороги, и велел разобрать небольшую постройку. В ход пошли ломы и топоры, найденные в домах, и очень скоро убогий сарай превратился в кучу тонких коротеньких брёвен. Скорее даже шестов толщиной в мужское запястье.

Жерди взвалили на плечи и перетаскали к реке. Туда же отнесли все верёвки и связали добытую древесину в маленький плот. Столкнули его в мутную реку так, чтобы он оказался в ней почти целиком, и, не присев отдохнуть, вернулись в деревню. Взялись за орудие, покрытое разными тряпками. Не снимая с него маскировки, прикатили к воде. Разместили на хлипком плавсредстве и приторочили кусками верёвок, что остались от вязки.

К тому времени вернулись старушки и принесли котелки с кусками варёного конского мяса. Кроме него, они дали бойцам краюху чёрствого хлеба и полведра овощей, собранных со своих огородов. Глядя на скромное подношение, Павел понял, что это всё, что отыскалось в покинутой всеми деревне.

Лейтенант достал из планшета бумагу и химический карандаш. Написал расписку, в которой отметил, что реквизировал для нужд РККА бревенчатый сарай и сотню метров верёвок. Отдал листок стареньким женщинам и поблагодарил их за помощь. Седые селянки истово перекрестили усталых бойцов. Отошли в сторонку и, утирая глаза концами косынок, встали на маленьком взгорке.

Солдаты сняли с ближайших заборов несколько крепких оглобель. Подсунули их под плавсредство с закреплённым сверху орудием. Действуя, как рычагами, приподняли край конструкции над плотным песком и с огромным трудом переместили его немного вперёд.

Повторили процесс ещё несколько раз и наконец столкнули с пологого пляжа.

Спустя пять минут плот оказался в реке, но едва он попал на глубокий участок, как начались неприятности. Пушка оказалась настолько тяжёлой, что тонкие брёвна ушли в воду почти целиком. Так что, стоило на них наступить, как они начинали тонуть. Причём достаточно быстро.

Пришлось отказаться от заманчивой мысли, что можно плыть на них сверху, словно на лодке. Стой себе спокойно на сухой древесине, упирайся шестом в песчаное дно и толкай плот к противоположному берегу. Пусть хоть и медленно, но доберёшься до нужного места.

Красноармейцы разделись до самых трусов. Сложили вещи с оружием на лафет, а сами поплыли рядом с плотом. Хорошо, что стоял конец знойного августа и вода оказалась достаточно тёплой. Было даже приятно окунуться в прохладную влагу. Опуститься в неё с головой и смыть с себя липкий пот, который покрыл их тела за долгий и жаркий день.

Так же как и все остальные, Павел держался за брёвна ладонью, грёб свободной рукой и усиленно работал ногами. Несмотря на низкую скорость течения, вода подхватила плавсредство и понесла его так, что ствол орудия стал указывать то направление, откуда направлялась река.

Заметив такой поворот, лейтенант дал команду. Солдаты дружно переместились с места на место и вновь расположились лицом к левому берегу. Двое из них оказались сзади, а четверо устроились по обоим бокам. Так дело пошло намного живее.

Минут через сорок плот пересёк неширокий поток и ткнулся в ровное песчаное дно на другом берегу. Правда, за это время вода снесла их вниз не меньше чем на два километра, но с этим было бесполезно бороться.

Главное, что, пока они болтались в реке, в воздухе не появился проклятый «лаптёжник». Заметив столь лакомую, но тихоходную мишень, он обязательно напал бы на неё. Начал строчить из пулемётов и бросать свои бомбы.

Мощные взрывы наверняка бы опрокинули или разрушили плот, связанный на скорую руку. В любом случае ударные волны утопили бы орудие, да и солдаты вряд ли добрались до суши. Погибли от пуль, от контузии или осколков снарядов.

Левый берег оказался на редкость пологим. Поэтому «дивизионка» не доставила много хлопот. Её легко сняли с плавсредства. Увязая по щиколотку в песке, оттащили в сторонку от узкого пляжа. Увидели землю, заросшую увядшей травой, и выволокли на твёрдую почву.

Недалеко от реки стоял стог свежего сена, и лейтенант дал команду:

– Немедленно шагаем к скирде! Сначала укроем в ней пушку, потом всё остальное.

Измученные солдаты докатили орудие до душистого вороха. Посмотрели на небо и поняли, что день подходит к концу. Солнце нырнуло за горизонт. Небо стало быстро темнеть, а в вышине появились крупные звёзды.

Солдаты вырыли в сене небольшую пещерку. Закатили «дивизионку» в образовавшийся грот. Опустили ствол, насколько это было возможно, и забросали пушку сухою травой.

Пока бойцы возились в скирде, их мокрые тела покрылись пылью, колючей трухой и семенами растений. Солдаты сбегали к берегу. Снова помылись и лишь после того, как обсохли на ночном ветерке, влезли в грязную, пропылённую форму.

Затем наскоро перекусили варёной кониной с хлебом и овощами. Лейтенант назначил одного часового и обязал его разбудить кого-то из пушкарей через три часа. Все остальные зарылись в копну и впали в тяжкое забытьё.

Нести первую вахту выпало Павлу. Минут пять он крепился. Добросовестно пялил глаза в звёздное небо, на котором появилась большая луна. С завистью слушал дыхание спящих товарищей и пенье неумолчных цикад. Потом на секунду прикрыл тяжёлые веки. Хотел их сразу поднять, но незаметно уснул.

Выход к своим

Крестьянская привычка вставать на рассвете снова дала себя знать. Павел проснулся очень рано. Высунулся из тёплого стога и испуганно огляделся. На его счастье, рядом не оказалось ни единой души, а вокруг стояла такая глубокая тишь, какая бывает лишь на рассвете.

Над огромным скошенным лугом и неширокой рекой всё ещё стелился редкий белесый туман. Солнце вот-вот должно было подняться, выглянуть из-за края земли и разбросать золотые лучи над планетой.

Парень подполз к лейтенанту. Не зная, как объяснить командиру свой ужасный проступок, боец надолго замешкался. Потом решил раз всё в полном порядке, то не стоит никому ничего говорить. А если спросит, сказать, мол, всю ночь не смыкал глаз, а не сменился с поста потому, что не смог никого разбудить. Пойди докажи, что это не так.

Разобравшись с этой проблемой, он тронул плечо офицера. Тот мгновенно проснулся, и в грудь часового ткнулся воронёный ствол пистолета. Спустя долгий миг командир узнал своего подчинённого и облегчённо вздохнул.

Всё это бесконечное время Павел ждал смертельного выстрела и поверил в то, что остался в живых, лишь после того, как услышал слова лейтенанта: «Буди всех остальных».

Бойцы поднимались один за другим. Громко зевали и, протирая глаза на ходу, торопливо спешили к реке. Наскоро оправлялись в ближайших кустах. Умывались, после чего бегом возвращались назад.

Через десять минут все собрались. Проглотили на скорую руку остатки еды и вновь впряглись в нелёгкую ношу. Повернули к востоку и прямо по голому лугу двинулись к небольшому лесочку, растущему далеко впереди.

Маскировочные тряпки, которые взяли в деревне, они бросили в сене. Всё равно под ними не спрячешь большое орудие. Да и падают они время от времени, а поднимать и вешать назад сил уже нет.

Можно было снять верёвки с плота, но это тоже означало задержку, а оставаться на открытом пространстве смертельно опасно. Вдруг прилетит чужой самолёт и откроет стрельбу, а здесь чистое поле, даже негде укрыться.

Минут через сорок они оказались в сотне метров от зарослей. Лейтенант приказал подчинённым остановиться и укрыться за бронещитком. После чего послал одного из солдат в разведку. Тот сбегал к кустам, стоящим плотной стеной. Вернулся обратно и доложил, что там всё в порядке.

Пушкари двинулись дальше. Подошли вплотную к опушке и услышали тихий голос:

– Стой! Кто идёт?

Бойцы тотчас упали в траву, мокрую от обильной росы. Лёжа скинули винтовки с натруженных плеч и взялись пальцами за курки.

– Лейтенант РККА Феоктистов, командир батареи артиллерийского полка, – глухо сказал офицер. Секунду спустя он взял себя в руки и, в свою очередь, задал вопрос: – Кто спрашивает?

– Сержант конного разведывательного взвода Крепов, – донеслось из кустов.

– Отведите нас в вашу часть, – приказал лейтенант. Поднялся с земли. Поставил «ТТ» на предохранитель и сунул пистолет в кобуру. Держать оружие в руках в такой ситуации уже не имело смысла.

«Мы стоим в чистом поле, – размышлял офицер. – Те, кто со мной говорит, спрятались в плотных кустах, где их не заметил наш усталый разведчик. Если бы нас захотели убить, то сделали бы это давно, ещё на подходе к опушке. Один залп, и всё было бы кончено. Да и сейчас, когда мы лежим на земле, достаточно бросить пару гранат. Значит, те, кто сидит в засаде, видели советскую форму и пушку и не считают нас своими врагами. Иначе бы приказали бросить оружие».

Всё вышло так, как предполагал офицер. Пушкари наткнулись на конный разъезд из трёх человек. Те видели людей, тащивших орудие. Поняли, что так могли поступить только советские люди, и не стали стрелять. Но на всякий случай спросили, кто и откуда.

Получив внятный ответ на родном языке, они подпустили пришельцев поближе. Рассмотрели их измождённые лица и убедились, что это точно свои. Помогли артиллеристам втащить пушку в заросли. Вывели их на лесную дорогу. Проводили в расположение части, где и сдали начальству.

Спустя полчаса лейтенант оказался в штабной палатке стрелкового батальона. Встал по стойке «смирно» и рассказал командиру о злосчастной судьбе полка, прибывшего из Самары лишь трое суток назад.

Ещё через двадцать минут «дивизионка» и сборный расчёт прибыли в расположение роты артиллеристов. Их батарея состояла из четырёх короткоствольных 76-миллиметровых орудий, которые размещались на опушке редкого леса. Это были всё те же хорошо знакомые Павлу лёгкие компактные «полковушки» образца 1927 года.

Узнав об этом, прибывшие пушкари дружно вздохнули: «Слава богу! Такой же калибр, как у нашей тяжёлой бандуры. Значит, теперь постреляем».

Затем кто-то облегчённо добавил:

– Хорошо, что наконец мы оказались на месте, а не пришлось нам тащить её без снарядов куда-то ещё.

Седой старшина встретил уставших коллег. Дал каждому по краюхе чёрствого чёрного хлеба и накормил холодной перловкой, оставшейся со вчерашнего ужина.

Несмотря на то что каша была сварена на воде и почти что без соли, в этот раз она показалась солдатам замечательно вкусной.

Затем им объяснили, где стоят лошади с упряжью, где находятся боеприпасы, и указали место, где можно расположиться на отдых.

Лейтенант выслушал предложение старшины, но решил всё по-своему. Осмотрел позиции «полковушек» и увидел, что все орудия стоят в окопах глубиною полметра. Перед ними насыпаны брустверы из земли, поднимавшиеся до нижней кромки стволов, установленных горизонтально. Это не мешало стрелять по врагу и в то же время хоть как-то защищало обслугу от пуль и осколков.

Ящики со нарядами стояли в нескольких метрах от пушек и находились в таких же небольших углублениях. К боеприпасам вели траншеи с невысокими насыпями по бокам. Имелись здесь и узкие щели индивидуальных укрытий, каждое на одного человека.

– Поработали ребята на совесть, – сказал лейтенант и приказал своим людям окопать «дивизионку» так же, как у местных солдат.

Пушкари достали лопатки из плотных чехлов, пристёгнутых к поясу. Привычно вздохнули перед тяжёлой работой и спросили своего командира:

– Где будем копать?

Не успел он выбрать место для установки орудия, как прибежал вестовой и сказал лейтенанту:

– Вас вызывает командир батальона.

– Ставьте пушку немного левей батареи, – приказал офицер. – Там ближе таскать снаряды со склада. – И повернулся к посыльному: – Ведите меня к командиру.

Минут через десять он оказался в той же палатке, где был час назад. Майор подозвал к себе лейтенанта. Указал на карту, расстеленную на нескольких ящиках из-под патронов, и сообщил:

– Сегодня, двадцать первого августа, началось наступление 6-й армии немцев. Группа фашистских десантников переплыла реку на резиновых лодках в районе станицы Лучинская. Сбила заслон наших войск и принялась наводить переправу.

Фрицы собрали понтонный мост. Заняли оборону и перевозят на левый берег свои мобильные части. То же самое происходит на большом протяжении Дона. Как выше, так и ниже города Калач-на-Дону. Наши войска стягивают силы сюда и пытаются отбросить фашистов за реку.

Наш батальон держит этот участок. – Майор указал на полосу берега, лежащую вдоль неширокого русла. – Пока здесь спокойно, но в любой момент может начаться атака фашистов, и они постараются форсировать водный рубеж. Как всегда, сначала ударят «лаптёжники» и артиллерия. Затем пойдут пехотинцы на лодках.

Час назад вернулся дозор и сообщил, что наткнулся на узкий просёлок, ведущий в обход наших позиций. – Майор положил перед лейтенантом мятый листок, на котором было что-то начерчено мягким карандашом, и печально сказал: – Карты той местности у нас нет, так что придётся использовать то, что изобразили разведчики. Смотрите сюда, – показал он пальцем на грубую схему. – Дорога идёт к нам с юга-запада. Пересекает мелкую реку с неизвестным нам всем названием. Проходит через небольшую станицу и оказывается у нас за спиной.

Насколько я знаю, сейчас до самого Сталинграда нет крупных военных частей. Так что если немцы переправятся ниже по течению Дона, то они могут обойти наш батальон и вырваться на оперативный простор. Чтобы этого не случилось, нужно оседлать эту дорогу и перекрыть путь фашистам.

Я знаю, что вы недавно пришли пешим ходом и очень устали, но, кроме вас, мне некого больше послать на это задание. Знаю и то, что ваше орудие очень тяжёлое и его нужно тащить упряжкой из шести лошадей. К сожалению, тягловой силы у нас очень мало, почти всех животных побило во время фашистских налётов. Поэтому могу выделить только четвёрку коней для пушки и две телеги снарядов, каждая из которых запряжена парой кобыл. В одной из них будет шрапнель, в другой – бронебойные.

Разведчики вас проводят до этого места. – Майор ткнул пальцем в не очень понятный лейтенанту рисунок. – Вместе с ними пойдёт отделение пехотинцев. Солдаты помогут вам с обустройством позиции на этом холме и будут держать мост под прицелом. Ваша задача: не пропустить мотопехоту фашистов к нашим тылам. Как только появится подкрепление, я сразу отправлю к вам новых людей. А если появится такая возможность, то пришлю и пару орудий.

Молодой офицер взглянул на измятый листок. Постарался запомнить небрежные кроки, вычерченные на чьей-то острой коленке, и глухо спросил:

– Когда выдвигаться на новый рубеж?

– Прямо сейчас, – ответил майор. – Я только что отдал распоряжения, и минут через тридцать всё будет готово: повозки, снаряды, провиант и патроны. Дам ёще один станковый пулемёт. Всё это добро привезут к вашей пушке.

Теперь всё стало понятно. Разговор подошёл к логическому концу, и лейтенант тихо спросил:

– Разрешите выполнять приказание?

– Идите, – ответил майор. Отвернулся от пушкаря и занялся изучением карты. Людей для охраны большого участка у него очень мало. Так что нужно решить наперёд, как и куда перебрасывать силы при атаке фашистов. В том, что она начнётся с часу на час, он был абсолютно уверен. Немцы рвутся к берегу Волги и не станут ждать, пока Красная армия соберёт здесь ударный кулак для отпора.

Лейтенант козырнул. Вышел из командирской палатки и двинулся к переднему краю расположения батальона. Пришёл на позицию артиллеристов. Увидел расчёт, копавший твёрдую землю, и крикнул солдатам:

– Отставить!

Собрал их возле себя. Дождался, когда все встанут поближе, и коротко объяснил ситуацию. Заодно сообщил, что им пригонят упряжку, в которой только четвёрка коней, а не шестёрка, как нужно. На что Сидорчук вдруг заявил:

– Всё лучше, чем ничего. А если застрянут, то мы им сразу поможем. Чай, нам не впервой.

Минут через двадцать подкатили телеги с боевым снаряжением, провиантом и пулемётом «максим». С ними прибыл артиллерийский возок, предназначенный для буксировки простой «полковушки».

Пушкари шагнули к телегам и познакомились с местными коноводами, сидевшими на облучках. Их прибыло трое, и все заявили, что по приказу комбата они остаются при лошадях.

Лейтенант был очень рад нежданному пополнению и приказал своим людям, чтобы они готовились в путь. Пока собирали мешки и шинели, лежавшие в соседних кустах, пока готовили к перевозке орудие, пока крепили к возку, подошло отделение пехотинцев под управлением молодого сержанта. Затем появился боец верхом на гнедом жеребце.

Наконец, все собрались. Прибывший всадник ловко спрыгнул на землю. Набросил поводья на ветку ближайшей березы и вместе с пехотным сержантом шагнул к офицеру. Они по-уставному козырнули и доложили о том, что прибыли в сводный отряд.

– Олег Комаров, – сказал командир отделения.

– Степан Бондарчук, – сообщил рядовой.

Лейтенант выслушал оба доклада. Сказал бойцам:

– Вольно! – И тотчас добавил: – Конный разведчик пойдёт впереди и покажет нам путь. Стрелки охранения двинутся следом. За ними артиллеристы. Прибудем на место, будем решать, что там и как. Всем всё понятно? – Дождался ответа своих подчинённых и приказал: – Пехоте построиться в колонну по двое и приготовиться к выходу.

Верховой проводник козырнул. Ловко вскочил в седло и повернул коня к юго-западу.

Сержант дал пехотинцам команду: «Налево! Шагом марш!» – и направился вслед за разведчиком.

Лейтенант устроился рядом с солдатом, управлявшим артиллерийским возком. Пушкари прыгнули на простые телеги, везущие длинные ящики со снарядами, и обоз тронулся в путь. Павел и ещё два бойца ехали вместе с бронебойными «чушками». Здесь же лежал собранный пулемёт «Максим» и патроны к нему.

Сзади шла повозка с осколочными боеприпасами типа шрапнель и мешками с какой-то едой для двадцати человек. На них уместились два оставшихся члена расчёта.

Крепкие кони тянули орудие не так чтобы ходко, но намного быстрее, чем шесть человек накануне. Отряд отошёл от опушки, где стояли полковые орудия. Миновал узкую рощу, затем большую поляну и вновь углубился в зелёный массив. Попетлял по просёлку около часа. Опять выбрался на окраину редкого леса. Пересёк широкую луговину и уткнулся в глубокий овраг.

Дорога резко свернула на запад. Потянулась вдоль кромки обрыва и стала двигаться вдоль огромной промоины. Миновала несколько небольших перелесков и вновь оказалась на огромном лугу.

Слева тянулась широкая балка с крутыми откосами. К ним примыкали частые рощицы, так что видимость была не очень хорошей. Самое многое, полтора-два километра. Дул лёгкий ветер. Подсохшие к осени листья громко шумели и надёжно скрывали все прочие звуки.

Бойцы постоянно вертели бритыми головами и напряжённо смотрели по сторонам. Как говорил товарищ майор, фашисты могли переплыть через Дон и оказаться в нашем тылу. А встретиться с мотопехотой врага никто не хотел. Вряд ли они смогут отбиться от фрицев. Слишком слабым был этот сводный отряд.

Так прошло какое-то время. Вокруг было тихо и пусто. Напряжение, охватившее Павла в начале пути, начало постепенно спадать. Он начал дремать, а затем до ушей донёсся рокот моторов.

Парень мгновенно очнулся от сна. Посмотрел сначала на небо. Не увидел там проклятых «лаптёжников» и слегка успокоился. Значит, бомбардировки пока что не будет, решил парень и перевёл настороженный взгляд немного вперёд, по ходу движения.

На другом берегу большого оврага послышался громкий отчётливый треск. Несколько толстых деревьев упало, словно их снесло ураганом. Плотные ветви кустов раздвинулись, будто стебли травы, и из леса выехал танк с чёрным крестом на броне.

Увидев машину фашистов, всадник резко свернул к перелеску, стоящему справа. Стегнул коня плёткой, и животное рванулось вперёд, стараясь как можно скорее укрыться в кустах.

Раздалась пулёметная очередь. Строчка пуль ударила по узкой дороге и подняла у ног пехотинцев фонтанчики пыли. Коротенький строй сразу рассыпался. Бойцы сорвались с места и, низко пригнувшись, помчались вслед за разведчиком.

Возле танка появилось с десяток фашистов. Послышалась трескотня автоматов. Кто-то из бегущих упал, кто-то начал петлять, словно заяц, но Павел уже не смотрел, что там случилось.

Он схватил свой мешок и винтовку. Спрыгнул на землю и, укрываясь от пуль, присел за телегой. Рядом оказались два других пушкаря. Сбоку донёсся крик лейтенанта: «Укрыть повозки в лесу!»

Услышав пальбу, возница рванул вожжи к себе и натянул их, как струну. Удила врезались в рты испуганных лошадей. Резкая боль заставила их остановиться и, повинуясь рукам человека, свернуть к ближайшим деревьям. Солдат поднял кнут. Ударил по крупам и заорал во весь голос: «Но!»

Животные резко подали вправо. Телега угрожающе накренилась, и солдаты навалились на борт, не давая ей кувыркнуться. То же самое случилось с последней повозкой. Павел не видел, каким образом устояло орудие на колёсах. Скорее всего четвёрка не могла развернуться так круто, как остальные обозники. Кони пошли по пологой дуге, и это не позволило опрокинуться пушке.

Бойцы и телеги помчались к опушке, а вслед им гремели частые выстрелы из десятка стволов. Громко бухнул вражеский танк. Снаряд просвистел над головой бегущего Павла. Пролетел ёще дальше и врезался прямо в повозку, что двигалась третьей в колонне. Пробил тонкие доски, оказался позади облучка, где и взорвался.

Возницу накрыло ударной волной и разметало в кровавые клочья. Раскалённые осколки металла разлетелись в разные стороны. Прошили борта и врезались в содержимое ящиков. Боезапас детонировал от многих ударов. Раздался оглушительный грохот, и облако дыма взвилось к облакам.

Пара кобыл мгновенно погибла. Их мёртвые туши подняло в воздух, перевернуло, словно пушинки и бросило на много метров вперёд. Ломая шеи, ноги и прочие кости, они покатились огромным клубком. Мелькали копыта и головы с гривами, обрывки вожжей и обломки оглобель. Рядом катились колёса телеги.

Бегущего рядом с повозкой солдата смело, как ударом кувалды. Сорвало с него всю одежду вплоть до кирзовых сапог, а голое мёртвое тело швырнуло в густую траву. Там он и остался лежать неподвижной куклой.

Второму пушкарю повезло. За мгновение до взрыва он обо что-то споткнулся. Рухнул на землю плашмя, и взрывная волна его почти не задела. Слегка оглушённый боец тотчас поднялся на ноги. Обогнул большую воронку, возникшую на месте повозки. Помотал на ходу головой и рванулся к близкому лесу.

Испуганные дымом и грохотом кони летели вперёд, не разбирая дороги. Вломились в кусты, растущие на опушке, и только здесь возница смог их наконец удержать.

Для этого он откинулся сильно назад. Почти лёг на спину и натянул вожжи так, что удила опять стали рвать рты лошадям. Пришлось мужику пойти на крайние меры. Иначе сами разбились бы о деревья. Убили своего седока и разломали телегу.

Оказавшийся рядом Павел забыл о свистящих в воздухе пулях. Бросился к обезумевшим животным, вставшим, считай, на дыбы. Схватил их под уздцы и повис на них всем телом.

Увидев перед собой человека, лошади слегка успокоились. Хоть они и хрипели от страха, но перестали шарахаться в сторону. Остановились на месте и лишь нервно перебирали ногами.

Тут и возница успел подбежать. Перехватил у Павла уздечки и, бормоча что-то ласковым голосом, повёл дрожащих кобыл вповоду, подальше от опасной опушки. Лавируя между редких деревьев, телега проехала вперёд метров сто и оказалась на новом просёлке. Он вёл к западу так же, как тот, с которого они недавно ушли, но был укрыт редким лесочком с обеих сторон.

Стрельба сзади немедленно стихла. Не свистели пули в ветвях, не раздавалось ни грохота танковой пушки, ни автоматных выстрелов, ни длинных очередей из пулемёта. Слева послышались чьи-то шаги. Павел и коневод скинули винтовки с плеч, откатились к обочинам и взяли оружие на изготовку.

Сзади из-за куста кто-то негромко сказал:

– Не стреляйте ребята, я свой.

– Кто свой? – спросил напряжённый солдат.

Голос никто из собеседников не повышал. Кто его знает, кто находится рядом. Вдруг фрицы перебрались через глубокий овраг и сейчас начнут прочёсывать лес? Зачем выдавать себя криком фашистам?

– Артиллерист из тех, что вчера притащили орудие. Боец Сидорчук. Мы ехали на последней телеге. Она взорвалась, я увидал знакомый возок, который ломился сквозь заросли, и пошёл следом за вами.

Павел узнал коновода, с которым вчера целый день тащил тяжеленную пушку. Опустил «трёхлинейку» и прошипел вознице:

– Это свой, – и так же тихо добавил тому, кто находился в кустах: – Иди-ка, товарищ, сюда.

Спереди тоже послышался шорох, а затем и приглушенный голос:

– Павел, мы тоже свои. Мы ехали с тобой в повозке. Спрыгнули во время обстрела и бросились к лесу.

С двух сторон подошли три человека. Встали возле телеги и стали решать, что делать дальше. Пока размышляли над трудным вопросом, из кустов вынырнул пехотинец и сообщил, что впереди их ждёт лейтенант вместе с орудием.

Все облегчённо вздохнули. Мол, хорошо, что не растерялись в дороге. Возница сел на свой облучок. Остальные взяли винтовки наперевес. Встали по бокам от него и двинулись вперёд по лесному просёлку. Прошли метров двести и наткнулись на двух уставших коней, впряжённых цугом в артиллерийский возок.

Сзади виднелась длинноствольная пушка. Рядом с ней стоял конь разведчика. Топтался на месте и всхрапывал время от времени. Рядом построились в цепь семь пехотинцев. У двоих виднелись повязки на голове, у третьего на левом плече. Несмотря на ранения, все держали винтовки на изготовку и были готовы стрелять при появлении фрицев.

Лейтенант сидел на лафете орудия. Рассматривал какую-то схему и ждал отставших обозников. Встретив солдат, он спросил:

– Где вторая телега с людьми?

– Разбита снарядом танковой пушки, – ответил боец Сидорчук, что ехал на последней повозке. – Боеприпасы все взорвались. Возница и Зотов Сергей погибли на месте. Все лошади тоже.

Лейтенант всё внимательно выслушал и, в свою очередь, сказал подчинённым:

– У нас убило трёх пехотинцев осколками и ранило пару коней, что шли слева в упряжке. Хорошо, что не насмерть. Кое-как они добрались досюда, а здесь их пришлось пристрелить. Слишком большая кровопотеря. – Он кивнул куда-то в кусты. Помолчал и устало добавил: – Сейчас вернётся дозор и сообщит обстановку.

Павел глянул туда, куда указал офицер, и заметил двух пехотинцев. Они держали в руках большие складные ножи и сноровисто резали мясо с остывающих туш. «На пропадать же добру», – вяло подумал пушкарь и отвернулся. Мол, пусть занимаются те, кому это не очень противно. А он хоть и вырос в далёкой деревне, а всегда держался в сторонке, когда забивали коров и коней. Курица, гусь или утка – это совершенно другое. Тюкнул топориком птицу по шее. Быстренько ощипал и в кастрюлю. Как ни странно, но кончина овец и свиней тоже не очень его волновала.

В кустах послышался шорох. Появился разведчик с солдатом и доложил:

– Фашисты не решились перейти через балку. Слишком она оказалась глубокой для танка. Судя по численности стрелков, это обычный мобильный разъезд. Здесь очень много оврагов и разных промоин. Скорее всего фрицы слегка заблудились и пытались найти ту дорогу, что ведёт в тыл нашей части. Проломились сквозь лес, а с опушки увидели нас. Постреляли по нам для острастки. Убедились, что здесь не пройти. Повернули назад и пошли на восток.

Выслушав короткий доклад, лейтенант приказал:

– Разведчик пойдёт впереди. Людям, способным идти, разделиться на две равные группы. Встать по сторонам от обоза. Держать оружие наготове и быть начеку. – Поднялся со станины орудия и закончил: – Раненые садятся в телегу с боеприпасами. Продолжаем движение к назначенной точке.

Два коня, впряжённых в пушку, очень быстро устали. Сильно замедлили шаг и неспешно тащились вперёд. Пришлось людям им помогать: толкать вверх на подъёмах и тормозить на спусках в небольшие низинки.

За три с половиной часа отряд прошёл около десяти километров. Выбрался из редкого леса. В таком темпе двигался по степи ещё минут двадцать и оказался перед какой-то станицей. До неё оставалось ещё две или три вёрсты. Так что с такого расстояния было трудно понять, что там происходит.

– Ну вот и пришли, – сказал лейтенанту разведчик. – Укройтесь в той маленькой рощице. – Он указал на скромную купу деревьев, растущих недалеко от просёлка. – А я сгоняю в деревню. Гляну, нет ли там фрицев.

Пять пушкарей и десяток солдат встали под редким навесом ветвей. Замаскировали орудие стеблями травы, что нарезали складными ножами. Легли с оружием на опушке и приготовились ждать новостей.

Лейтенант устроился рядом с бойцами. Поднёс бинокль к глазам и стал изучать окрестности при помощи оптики. Он осмотрел синее небо, глянул по всем сторонам, но, на счастье отряда, врага нигде не было видно. Даже вездесущая «рама» и то куда-то бесследно исчезла.

Разведчик вскочил на коня, которого всё последнее время вёл вповоду. Легонько хлопнул нагайкой по крупу и послал скакуна вперёд мелкой рысью. Неспешно достиг крайнего дома. Остановился и спрыгнул на землю. Привязал скакуна к столбу кривого забора, стоявшего в тени старого вяза. Низко пригнулся. Крадучись шагнул к улице поселения и тут же пропал из вида.

Скоро он вновь показался возле околицы. Снял с головы пилотку левой рукой и помахал справа налево, туда и обратно. Мол, можно спокойно идти.

Заметив условленный знак, лейтенант дал команду:

– Вперёд!

Отряд выбрался из укрытия и с максимальной скоростью помчался к станице. Усталые кони хрипели от сильной натуги, но люди никого не жалели, ни их, ни себя. Они топали рядом и тоже задыхались от быстрого бега.

Все понимали: нужно добраться до ближайших домов как можно скорее. И так они долго маячат на местности, открытой постороннему взгляду. Ещё чего доброго появится «рама» и заметит орудие. Тогда их затея вряд ли достигнет того результата, на который надеялся командир батальона: скрытно устроить засаду и закрыть танкам дорогу, ведущую в тыл батальона.

Бегущий на запад просёлок свернул к северу, немного расширился и превратился в немощеную пыльную улицу. Артиллерийский обоз ворвался в станицу. Разделился на части и рассыпался по ближайшим дворам.

Напуганные приближением фрицев, все жители давно ушли из района. Сараи стояли пустыми, и в каждом из них можно было укрыть две небольшие повозки.

Так солдаты и сделали. Завели упряжки под низкие крыши, устроенные из стеблей камыша. Побегали по соседним дворам и нашли небольшую копёшку свежего сена, приготовленного к долгой суровой зиме. Набрали несколько огромных душистых охапок и принесли всё к сараям.

Обтёрли животных жгутами, скрученными из сухой пахучей травы, но поить и кормить разгорячённых коней пока не рискнули. Пусть сначала остынут и хоть немного придут в себя после бешеной скачки. Хорошо бы их ещё поводить по двору, но командир не дал команды выпрягать из оглобель. Так что пусть так постоят, а там видно будет.

Разведчик шагнул к лейтенанту и доложил:

– Когда я дошёл до околицы, то услышал шум двух моторов. Я выглянул из-за угла забора и увидел, как отъезжают два мотоцикла с колясками и пулемётами. На каждом сидят по три фрица. Все в пятнистой форме, в касках и с автоматами. Скорее всего это был фашистский дозор. Примчались сюда. Осмотрели деревню, никого не нашли и повернули назад. Я проследил за ними до самой реки и видел, как они укатили на запад.

Офицер выслушал неприятную новость о том, что фрицы поблизости. Тяжко вздохнул и удручённо покачал головой. Видимо, в глубине души он рассчитывал на нечто другое. Скорее всего на то, что помощь, обещанная майором, подойдёт к ним ещё до того, как здесь появится враг.

Лейтенант позвал к себе сержанта из пехотинцев, и они вместе с разведчиком прошли всю деревню насквозь. Благо, что она оказалась совсем небольшой. Дворов тридцать пять или сорок, которые вольготно раскинулись вдоль пыльных обочин.

Дорога разрезала станицу на две равные части. Выходила к дальней околице и упиралась в неширокий мутный поток с никому не известным названием. Ни карт, ни местных жителей, у которых можно было узнать, как зовётся эта речушка, рядом не обнаружилось. Так что офицер даже не знал, где он сейчас находился, а солдаты тем более.

Слева от просёлка стоял длинный пологий холм высотой метров десять-двенадцать. Справа – низкий пригорок размером с приличный двухэтажный сарай. И та и другая возвышенности тянулись перпендикулярно течению и кончались метрах в семидесяти от крутого правого берега.

Трое красноармейцев поднялись на тот бугор, что пониже. Огляделись по сторонам и убедились, что с него видно оба края деревни. Значит, обзор с холма окажется значительно лучше.

Затем лейтенант посмотрел в сторону запада более тщательно и убедился, что здесь очень удобная позиция для засады. Просёлок спускался к реке между пологими склонами. Тянулся ещё сажень на тридцать. Подходил к урезу воды и попадал на узкий бревенчатый мост, по которому мог проехать лишь один грузовик.

С той стороны реки раскинулись обширные заливные луга. Причём они лежали так низко, что во многих местах превращались в болота. Кое-где виднелись сухие проплешины, но тут и там блестели огромные лужи, а то и небольшие озёра.

Косить сено там было очень даже возможно, а вот тяжёлая техника утонет по самое брюхо. Да и на гружёной телеге трудно проехать. Завязнешь в размокшей земле так глубоко, что не сразу и вытащишь.

От самой переправы начиналась невысокая дамба, сложенная из мелкой щебёнки. Поверху тянулась дорога шириной всего в одну колею. Метров сто пятьдесят она двигалась прямо, словно была продолжением улицы той деревеньки, что стояла на другом берегу. Потом немного виляла влево и стрелой уходила на запад.

Сразу за небольшим поворотом была видна только южная сторона искусственной насыпи, что позволяло врагу укрыться от пуль и снарядов на северном склоне. Зато, если пойдёт колонна машин, они не закроют друг друга от выстрела. Бей в любую на выбор.

Тем более что дорога пересекала мокрую пустошь, по которой ни на чём не проедешь. Она тянулась на два километра, выбиралась на ровное место и только затем терялась в бескрайней степи.

Осмотрев диспозицию, лейтенант принял решение:

– Пушку поднимаем на эту высотку, – указал на длинный холм, возвышавшийся слева. – Оттуда должен быть отличный сектор огня. Так что будем бить не менее чем на три километра, а то и на все четыре, как положено по регламенту.

Офицер взглянул на сержанта, указал себе под ноги и закончил:

– Ты с охранением встанешь на этом пригорке. Отсюда мост как на ладони. Так что будешь косить пеших фрицев, когда они решат форсировать реку.

Лейтенант повернулся к разведчику:

– Возвращайся назад и доложи командиру, что мы добрались до позиций. Передай, что мы понесли потери во время движения. Нас здесь слишком мало. Мы ждём подкрепление и снаряды шрапнели. – Напоследок офицер приказал: – Будешь собираться в дорогу, скажи бойцам, чтобы брали повозки и выдвигались сюда.

– Есть! – ответил разведчик. Козырнул и помчался обратно, к дальним домам деревеньки. Добрался до бивака красноармейцев и передал им слова командира. Вывел коня, оставленного в пустом тележном сарае. Вскочил в старенькое седло. Тронул животное с места и скорой рысью помчался назад, в расположение батальона. Добрался он до своих или нет, Павел так и не узнал.

Получив от разведчика приказ лейтенанта, пехотинцы поднялись с завалинок, где отдыхали после долгой дороги, и, забыв о положенном в армии построении, гурьбой тронулись в путь. Следом за ними ехал артиллерийский возок с тяжёлым орудием. Сзади – телега с припасами.

Добравшись до места, все встали вокруг командира и выслушали новый приказ. Первым делом взяли коней под уздцы. Подвели их к самому пологому склону холма, который начинался от крайнего дома станицы, и заставили подниматься наверх.

Солдаты шли рядом с орудием. Держались за выступающие детали и как могли помогали уставшим животным. Не давали пушке скатиться назад или, не дай бог, опрокинуться. А то ещё чего доброго что-нибудь поломается. Чем тогда прикажешь отстреливаться от проклятых фашистов? Винтовками и пулемётом фрицев не остановишь. Особенно если с ними появятся танки.

Минут через тридцать упряжка оказалась на месте. «Дивизионку» подкатили к откосу, смотрящему прямо на запад. Отцепили от артиллерийского передка и разместили на большой ровной площадке, служившей вершиной скромной возвышенности. Раздвинули стальные станины орудия и вогнали гнутые сошники в твёрдую землю. Убедились в устойчивом состоянии тяжёлой конструкции и продолжили знакомое дело.

Помогая уставшим коням, спустили их вместе с возком тем же путём. Поставили отдыхать у подошвы холма и взялись за телегу с припасами. Здесь дело пошло веселее. Во-первых, груз оказался значительно легче, а во-вторых, его ещё немного уменьшили.

Сняли с повозки «максим» с бронещитком и станком. К ним прибавили коробки с патронами. Отнесли всё на пригорок. Залили воды в стальной кожух и заправили снаряжённую ленту в приёмную щель.

Вдруг появятся нежданные гости и придётся от них отбиваться? Хоть окопы и не готовы, но и без них пулемёт неплохо работает. Стоит на вершине бугра и может палить во все стороны.

К готовому к стрельбе «станкачу» приставили двух пехотинцев, получивших ранения при обстреле возле оврага. В их задачу входило следить за дорогой, идущей с востока и с запада, и поднять тревогу, как только увидят фашистов. Мало ли с какой стороны фрицы появятся?

Остальные занялись полегчавшей повозкой и справились с делом за десять минут. Подняли её на холм. Выгрузили ящики со снарядами. Разложили их на земле и отвели лошадок к их уставшим сородичам. Пусть отдохнут после тяжёлой работы.

А вот людям не пришлось даже присесть. Два коневода остались с упряжками и занялись измученными животными. Нужно всех осмотреть, как там подковы – в порядке? Если вдруг расшатались, то придётся их быстро снимать. Чистить копыта и снова ковать. Хорошо, что один из бойцов умел это делать и возил весь инвентарь с собой на телеге.

Ещё внимательно посмотреть, не возникли где-либо ранения кожи от сбруи? Тогда смазать потёртости мазью. Напоить, накормить и вообще привести в надлежащий порядок. Вдруг придётся двигаться дальше, а лошадки не способны к поездке?

Другие солдаты прошлись по дворам и собрали подходящий шанцевый инструмент, какой только смогли отыскать. Но если лопат нашлось даже с избытком, то за отсутствием кирок пришлось прихватить пару ломов и пяток топоров.

Сначала взялись за обустройство места для пушки. Во-первых, она в их отряде главная сила, а во-вторых, если фашисты нагрянут прямо сейчас, то на вершине холма могут спрятаться и пехотинцы. Даже не имея укрытий, они окажутся в лучшей позиции, чем фашисты, стоящие у подножия возвышенности. Просто так их снизу вряд ли достанешь.

Бойцы вновь поднялись на холм и стали рыть широкий окоп для орудия. Лейтенант приказал его разместить в двух шагах от крутого обрыва, смотрящего прямо на запад.

Другое укрытие предназначалось для ящиков со снарядами. Оно было чуть меньших размеров и находилось в пяти метрах к востоку. Две круглые ямы углубили почти на полметра. Насыпали вокруг брустверы высотой чуть выше локтя и соединили неглубокой траншеей.

Земля в этом месте давно не видала людей и слежалась так сильно, что обрела прочность неплохого цемента. Пришлось её не столько копать, сколько долбить тупым ломом и рубить топорами. Вбивать в прочный грунт колья для колки дров и отбивать от материнской породы кусок за куском.

Затем пушкари взялись за рытьё индивидуальных укрытий. Из-за того, что почва оказалась до чрезвычайности твёрдой, пришлось ограничиться только щелями глубиною в полметра. Причём они оказались такими узкими, что в них удавалось лежать, лишь вытянувшись, словно струна.

Пехотинцы тоже не остались без дела. Они отправились на невысокий пригорок, где стали обустраивать позицию для себя. К счастью бойцов, земля там оказалась чуть мягче, и ближе к вечеру работу закончили.

Лейтенант спустился с холма. Осмотрел их траншею и остался доволен. По верху бугра шёл окоп, параллельный реке. Он получился длиной метров двенадцать. Вполне достаточно для восьми человек. В середине передней стенки устроили нишу для пулемёта и пары бойцов – стрелка и помощника, подающего ленту.

В задней стене вырыли узкий длинный проход, ведущий к задней части пригорка. По нему можно спуститься с вершины незаметно для фрицев и дойти до ближайшего дома, не попав под пули врага.

Мало ли, зачем это вдруг пригодится? Например, отнести раненых с поля боя. Сходить за водой и патронами или послать весточку артиллеристам, сидящим на соседнем холме.

Правда, для этого нужно будет проскочить через улицу, но там всего метров десять-двенадцать вместе с обочинами. Так что вряд ли кто из фашистов сможет попасть в согнувшегося человека, бегущего во всю прыть.

Два коневода не сидели без дела, а тоже выполняли приказ командира. Проехали на телеге по опустевшей станице. Добрались до уже знакомой копёшки и, отыскав поблизости вилы, погрузили корм в пустую повозку. Привезли в облюбованный раньше сарай и бросили в ясли.

Часть сена доставили к подошве холма и к пехотинцам. Лишь после этого вернулись в конюшню. Выпрягли бедных животных из длинных оглобель. Поставили их к уставшим коням. Обтёрли лошадок от пота и пошли за водою к колодцу. Хорошо, что они имелись в каждом дворе. Так что носить далеко не пришлось.

Солдаты взяли сухую траву, оставленную коневодами, и подняли её на вершину. Раскидали по брустверам и окопам и тем самым скрыли под стеблями перерытую землю. Заодно присыпали ящики со снарядами.

Затем натаскали жердей, вырванных из соседних заборов, и воздвигли над орудием невысокий навес. Сверху натянули рыбацкие неводы, найденные в деревне, и бросили пять-шесть охапок душистого сена. Отчего вся конструкция стала похожа на невысокий стожок.

Павел отошёл в сторону. Глянул на результаты народного творчества и горько подумал: наверно, именно так выглядели передовые посты в те времена, когда Русь защищалась от половцев и прочих монголо-татар. Впрочем, чем они лучше фашистов? Все хотели пограбить людей, а то и продать их в вечное рабство.

Остатки сена и старых сетей пошли на маскировку пригорка. Но и после такого труда люди продолжали работать. Вновь пробежались по хатам и по сараям. Собрали молочные бидоны с крышками, которые удалось отыскать.

Среди прочих находок оказалось немного зерна, ведро прошлогодней картошки и четвертная бутыль с самогоном. Выпивка, как и другие продукты, была спрятана в погребе одного из домов.

«Вино» и продукты принесли на позиции, но пить без разрешения командира бойцы не решились, всё-таки сейчас военное время. Кто его знает, как поведёт себя командир? Может и шлёпнуть в назидание другим.

Отдали питьё и еду лейтенанту. Тот выдернул бумажную пробку, скрученную из старой газеты. Понюхал открытое узкое горлышко. Сморщился от сильного сивушного запаха и отставил в сторонку. Сказал:

– Налью всем перед ужином. – А затем приказал двум охранникам: – Разведите небольшой костерок в летней кухне ближайшего дома. Сварите конину и картошку в мундире.

Ожившие было солдаты протяжно вздохнули и вернулись к прежним делам. Достали воды из колодца, стоявшего рядом. Заполнили порожнюю тару и принесли к оборонительным рубежам. Пусть находится под рукой, где её всегда можно попить и залить в пулемёт. Во время боя влага лишней не будет.

Работа по устройству артиллерийской засады длилась до позднего вечера. К тому времени красное солнышко скрылось на западе. Небо стало темнеть, и лишь после этого бойцам удалось бросить лопаты и вёдра. Все так сильно устали, что едва шевелились.

Они собрались в ближайшем дворе, стоящем у траншей пехотинцев. Попытались поесть через силу, но даже жевать уже не было сил. Поэтому все взялись чистить картошку и пить горячий бульон из-под варёной конины. Мясо решили оставить на завтра, когда все чуть-чуть отдохнут.

Лейтенант взял найденную бутыль и налил бойцам по сто пятьдесят. Немного подумал. Решил, что самогон пойдёт вместо лекарства от утомления, и плеснул себе столько же. Красноармейцы выпили вонючую жидкость, изготовленную из буряка, и закусили чем бог послал.

Едва прожевав последний кусок, повалились на землю и все как один замерли без движения. Лишь два раненых красноармейца чувствовали себя немного свежее, чем все остальные. Они сидели у пулемёта и охраняли спящих товарищей. Продолжали смотреть в обе стороны пустого просёлка. Напряжённо вслушивались в плотную тьму и со страхом ждали нападения фрицев.

Появление немцев

Павел проснулся, как всегда, на рассвете. Открыл глаза, увидел розоватые облака над собой и понял, что лежит на спине. Попытался подняться с шинели, расстеленной на голой земле, и чуть не вскрикнул от боли.

Несмотря на то что парень родился в советской деревне, всю жизнь трудился в хлеву, на полях и в огороде, два минувших дня не прошли для него даром. Транспортировка орудия, долгий пеший поход и рытьё неподатливой почвы исчерпали последние силы.

Нервные окончания пылали огнём. Все кости налились жидким свинцом, и создалось впечатление, что мышцы превратились в твёрдое пересохшее дерево. Они не могли сократиться и тем более растянуться.

Едва сдержав глухой стон, он повернулся на левый бок. Полежал так с минуту и, отталкиваясь от земли руками, смог-таки сесть. Привалился спиной к завалинке дома. Закрыл глаза, перед которыми мелькали цветные круги, и переждал дурноту, напавшую на него с неожиданной силой. Постепенно пришёл в себя и огляделся по сторонам.

Вокруг лежали солдаты в замызганной форме. Кто-то ещё крепко спал. Кто-то уже проснулся и пытался подняться. Получалось достаточно плохо. Все сильно морщились, скрипели зубами и матерились вполголоса. От бранных слов очнулись и все остальные. Начали шевелиться и тоже включились в общий процесс.

Лишь один лейтенант удержался от ругани. Так же как все, с трудом поднялся на окостеневшие ноги. Взял бутыль самогона и разлил всем то, что осталось. Вышло граммов по пятьдесят – шестьдесят в каждую кружку.

Бойцы выпили их, словно микстуру, и минут через тридцать почувствовали себя чуточку лучше. По очереди сходили к реке. Искупались в прохладной воде и с удовольствием смыли с себя вчерашнюю грязь.

Пошарили под обрывистым берегом, где наткнулись на парочку примитивных рыбачьих снастей, что в деревнях называются «мордами». Вытащили на сушу цилиндры, сплетенные из тонкой лозы, и обнаружили в них десятка два карасей и мелких сазанчиков.

Быстро почистили небогатый улов и бросили в здоровый котёл, в котором вчера варили свежее мясо. Набрали по огородам лук и морковь. Подрыли кусты с ещё не созревшей картошкой и выбрали самые крупные клубни. Всё это почистили, порезали на куски и запустили в кипящее варево.

Похлёбка быстро сварилась. Солдаты разлили горячую пищу по своим котелкам. Порезали остывшую конину на большие куски. Взяли их вместо хлеба и съели вместе с ухой. Получилось очень даже неплохо. Выпили кипятка на десерт и, не мешкая, залили костёр. Не стоит выдавать себя окружающим даже тонкими струйками дыма, идущими к небу.

Мышцы снова ожили и уже не болели при каждом движении. Настроение сразу улучшилось. Павел с артиллеристами поднялся на холм и посмотрел вокруг. На многие километры степь была абсолютно пуста. Лишь откуда-то с запада доносился гул канонады. Видно, фашисты пытались форсировать Дон, а наши войска отбивали атаки.

Лейтенант позвал коневодов и всех, кроме раненых пехотинцев, которые так и остались возле «максима». Показал на орудие, на ящики со снарядами и сказал, что скорее всего им придётся помогать пушкарям. По крайней мере, первое время, пока фрицы не двинут в атаку стрелков. А то, что всё кончится именно этим, он ничуточки не сомневался.

Офицер объяснил, как брать тяжёлые длинные «чушки», весящие до семи килограммов. Как отрывать клиновой затвор и вставлять снаряд так, чтобы не отбить себе пальцы. Коротко рассказал, как наводить орудие по вертикали и по линии горизонта.

Павел слушал короткие объяснения. Удивлялся тому, что прицел и механизм вертикального наведения располагались с разных сторон ствола, и потрясённо думал: «А если убьют одного из наводчиков, то как сможет стрелять второй без напарника? Выходит, пушка станет совсем бесполезной?» После чего он сделал естественный вывод: «Поэтому лейтенант и объясняет бойцам основы артиллерийского дела. Ведь случись что с пушкарями, придётся пехоте встать на свободное место. Правда, вряд ли из этого выйдет какой-нибудь толк. Разве что прицелиться прямо сквозь ствол и ударить прямою наводкой».

Когда короткий ликбез подходил к концу, снизу с пригорка послышался голос одного часового:

– Воздух! – крикнул боец и добавил: – С запада к нам летит самолёт.

– Артиллеристы и коноводы остаются при пушке! – приказал лейтенант. – Пехотинцы бегом к пулемёту! Всем спуститься в окопы и замаскироваться сетями. Затаиться, как мышь, и ничем не выдавать своего присутствия. Бегом марш!

Стрелки быстро сбежали с вершины холма. Нырнули в траншеи и замерли, словно мёртвые. Павел бросил взгляд на пригорок, стоящий через дорогу. С трудом рассмотрел замаскированные позиции и удовлетворённо подумал: «Вряд ли фашист заметит их с самолёта. Их и отсюда почти не видать. Да и мы отлично укрылись».

Так всё и вышло. Пилот «рамы» повертелся над опустевшей деревней, но не заметил ничего подозрительного. На его взгляд, в станице не осталось людей. Мало того, они увели с собой всю сельхозтехнику и даже домашних животных.

Он повернул штурвал и направил свой аппарат на восток. Ему нужно было узнать, где скопились войска неприятеля. Передать данные в штаб, а там будут решать, куда направить железный кулак 6-й армии немцев.

Часов в восемь утра Павел закончил вскрывать ящики со снарядами. Поднял глаза к горизонту и заметил, что на западе появилась какая-то светлая точка. Какое-то время он напрягал глаза, но так и не смог ничего хорошо рассмотреть. Видел лишь серое облачко, плывущее на восток.

Парень подошёл к лейтенанту и сообщил о своём наблюдении. Офицер оторвался от какой-то бумаги, на которой виднелось множество длинных заковыристых формул. Убрал расчёты в командирскую сумку. Вышел из-под навеса и шагнул к краю обрыва. Поднял бинокль, что висел у него на груди. Приложил окуляры к глазам. Повертел ребристые трубки со стёклами и настроил их на максимальную дальность.

– А вот и фашисты, – сказал офицер. – Легки на помине. – Он повернулся к Павлу и приказал: – Приведи сержанта из охранения, и как можно быстрее.

Павел ответил:

– Так точно, – развернулся и помчался к окопу пехоты. Стараясь не сверзиться с крутого откоса, быстро спустился к подошве холма. Влетел на невысокий пригорок и увидел там командира с его отделением. Бойцы сидели в траншее и о чём-то болтали.

Кто-то лежал на земле и мирно похрапывал. Видно, не выспался за ночь, что, впрочем, неудивительно. Павел и сам с удовольствием завалился бы на бок и поспал часа два или три, но похоже, что теперь уже вряд ли получится.

Передав приказ офицера, парень вместе с сержантом помчался обратно. Он держался рядом с крепким бойцом и, слегка задыхаясь от бега, рассказывал на ходу всё то, что недавно увидел. Минут через пять они добрались до вершины. Встали рядом с молодым лейтенантом и доложили ему о прибытии.

Не отрывая глаз от бинокля, офицер молча кивнул и, продолжая смотреть строго на запад, тихо сказал:

– По дороге катит колонна вражеской техники. Впереди несколько танков. Сколько их и каких, пока трудно сказать. Далеко, да и пыль мешает как следует разглядеть, но мне кажется, не меньше восьми. Причём все не ниже «Т-3». Следом идёт шесть или семь полугусеничных бронетранспортёров. Если я не ошибаюсь, в каждом из них сидит отделение мотопехоты. Плюс ручной пулемёт, установленный на крыше машины. Впереди три мотоцикла с колясками, на них девять разведчиков и три «MG 34» в придачу.

Офицер подавленно замолчал. Он ожидал, что будет непросто держаться на этой позиции, но такого предвидеть не мог. Получается, что фашисты разбили Красную армию. Перешли через Дон огромными силами и, не встретив сопротивления, рвутся к берегу Волги.

Павел сложил цифры, озвученные лейтенантом, и понял, что только пеших фашистов сюда мчится два полных взвода. А ещё бронетехника с пушками и пулемётами. И всё это против одной «дивизионки», «максима» и пятнадцати человек с «трёхлинейками».

Парень почувствовал, что покрылся испариной, и бросил испуганный взгляд на сержанта. Тот тоже всё понял. Стал бледен как полотно, а его губы приобрели синюшный оттенок.

– А это уже хорошо, – вдруг сказал лейтенант.

Сержант и Павел непонимающе переглянулись и вопросительно уставились на командира. Он уловил, что бойцы ждут разъяснений и коротко сообщил:

– Колонна встала перед развилкой. Один мотоцикл с разведчиками покатился вверх по течению речки, другой вниз, а третий направился к нам.

Павел напряг глаза и заметил, что от большого облака пыли отделились две тёмные точки и устремились в разные стороны.

– Может, колонна куда-то свернёт? – с надеждой спросил пехотинец.

– Вряд ли, – ответил ему лейтенант. – Наверняка они вышли в дорогу ещё на рассвете. За это время фрицы уже порядком устали. Зачем им пылить по степи, когда рядом видно деревню? Здесь есть дома, где можно встать на ночлег, и вода для заправки машин. Да и людям нужно отдохнуть и напиться. Так что скоро они окажутся здесь.

Павел снова вгляделся в большое облачко пыли и понял, что оно тронулось с места. Голова колонны втянулась на дамбу, идущую по заболоченной местности, и продолжила двигаться прямо на них.

– Тогда что вы имели в виду, когда говорили, мол, это уже хорошо? – не унимался сержант.

– То, что к нам едет один мотоцикл, а не три штуки разом, – сказал офицер: – Три человека – это не девять. Их слишком мало, и они не смогут обшарить все сараи и хаты. То есть не наткнутся на нас и повозки с конями. Скорее всего просто решат доехать до края деревни и вернуться обратно. Мы пропустим их до дальней околицы. Перебьём из засады и возьмём пулемёт. Нам он ещё пригодится.

– Но если фашисты не вернутся назад, то другие насторожатся и двинутся сюда с оружием на изготовку, – возразил пехотинец. Он хотел ещё что-то сказать, и, как почудилось Павлу, это были слова «пора удирать».

Но лейтенант оборвал пехотинца:

– Фрицы уже едут сюда и прибудут в станицу минут через двадцать. Поэтому вряд ли удастся нам где-нибудь спрятаться. Главное, чтобы они не заподозрили никакого подвоха и въехали сюда совершенно спокойными. А чтобы они не волновались за судьбы разведчиков, вы все сделаете быстро и тихо. До колонны от нас далеко, ещё более километра. Танки и бронетранспортёры сильно шумят. Так что их командиры ничего не услышат. Главное, не применяйте гранаты. Иначе заметят облако дыма. Потом кто-то из вас переоденется в форму фашиста. Встанет на вашем пригорке и помашет рукой. Мол, всё в полном порядке, давайте сюда.

– А потом? – выдохнул бледный сержант.

– Потом заработает пушка, – кивнул лейтенант на орудие. – А затем и «максим». Всё вам понятно? – спросил офицер. Дождался ответа «Так точно!» и тотчас закончил: – Мотоцикл уже приближается. Возьмите четырёх человек из охранения. Бегите к концу деревни и выполняйте приказ. – Он повернулся к Павлу и тихо добавил: – Следуй за ними и помоги, если что.

Парень удивлённо взглянул на своего командира. Неопределённо кивнул и только потом понял, что имел в виду офицер. Он козырнул и поспешил за пехотой: «Нужно быть рядом с ними от начала и до конца операции, – размышлял он на бегу. – Иначе сержант может вдруг испугаться. Решит, что пора делать ноги, и уведет с собой охранение». Мысль о том, что один пушкарь сможет сделать против восьми человек, ему не пришла даже в голову. О том, что, возможно, придётся стрелять по своим, он тоже не думал.

К счастью, всё вышло, как должно. Пока спустились к траншее, отрытой на низком пригорке, сержант успел успокоиться. Взял себя в руки и твёрдым уверенным тоном передал пехотинцам приказ командира.

То ли в нём вдруг проснулся воинский долг, то ли присутствие артиллериста на него так благотворно подействовало – неизвестно. Как-никак, а это лишний свидетель. Скажешь что-то не так – начнёт обвинять в трусости и предательстве и прочих грехах. Не убивать же его на глазах у товарищей?

Ведь тогда удрать по-тихому уже не удастся. Во-первых, это всполошит лейтенанта, сидящего на верхушке холма. А там у него имеется пушка. Может и выстрелить вслед. Во-вторых, как потом говорить с подчинёнными? Как они себя поведут после таких обвинений? Кто из них останется на его стороне? Непонятно.

Так ли он размышлял или всё оказалось иначе, теперь невозможно сказать. Но как бы то ни было, он вёл себя, как положено по уставу, а затем задал вопрос:

– Кто-нибудь умеет водить мотоцикл?

– Я ездил на нём несколько раз, – сказал Павел. Он учился до войны на шофёра и даже успел порулить на «полуторке». А кроме неё, парень знал кое-что о немецком «BMW R71» с коляской тридцать девятого года выпуска.

В те времена в Самаре было много людей из Германии. Они работали инженерами на возводимых в те годы заводах и привезли с собой разную технику: тракторы, экскаваторы, автомобили и мотоциклы. Под руководством одного из «спецов» Павел трудился на стройке. Парень он был любознательный. Интересовался машинами, и немец его кой-чему научил.

Сержант взглянул на солдата не так напряжённо, как раньше, и пушкарь сумел угадать ход его мыслей: «Так вот зачем его послал лейтенант, а я-то подумал неизвестно чего».

Командир отделения разделил пехотинцев на две половины. Четыре солдата остались возле «максима» и стали готовиться к бою. Ещё пять, а среди них и пушкарь, выскочили из окопа и помчались к дальней околице.

Оказавшись на месте, они осмотрелись и выбрали удобное место для устройства засады. Сержант решил, что лучше всего спрятаться возле двух предпоследних домов, стоящих напротив друг друга через сельскую улицу. Они были крепкими и ухоженными и словно соревновались, у кого палисадник шире и краше.

Высокие бархатистые мальвы и пышные лисохвосты росли так часто и густо, что закрывали фасады от угла до угла. Ширина каждого цветника оказалась более сажени. Это позволяло укрыться в них человеку, лежащему на земле, даже если он будет целиться из винтовки.

Командир отделения оглянулся назад, где увидел бревно, брошенное у ворот соседнего дома. Скорее всего хозяева хаты положили его там специально и сидели на нём вечерами, как на низенькой лавочке. Колода оказалась большой и приметной, и её хорошо было видно из обоих укрытий.

Ткнув пальцем в древесный обрубок, сержант приказал:

– Открываем огонь, как только фрицы поравняются с началом бревна. Бить только по людям. Целить в середину груди – так легче попасть. В первую очередь убрать пулемётчика и водителя, а затем того, кто на заднем сиденье. Определите, у кого какая мишень. – Закончив проводить инструктаж, он разделил небольшую команду на две группы по два человека и отправил их в палисадники, растущие с обеих сторон от дороги.

Солдаты пошли к тем местам, куда указал командир. Открыли калитки декоративных заборов и оказались среди пышных растений. Стараясь не повредить хрупкие стебли, аккуратно опустились на землю и залегли в густой поросли. Выставили перед собою винтовки. Взяли под перекрёстный прицел сельскую улицу и стали ждать появления фрицев.

Сержант прошёл по пустынной дороге туда и обратно. Посмотрел, все ли надёжно укрылись от постороннего взгляда. Убедился, что бойцов незаметно со стороны, и направился в тот же цветник, где лежали Павел и ещё один пехотинец.

Чуть-чуть повозился возле калитки и устроился в зарослях мальвы. Положил винтовку перед собой. Прикрыл ствол листом лопуха, сорванного по пути, и повторил то, что уже всем говорил:

– Стреляем в немцев, как только они поравняются с этим бревном. – Он кивнул на обочину, где лежал короткий обрубок. – Я беру пулемётчика. Пушкарь стреляет в водителя. Ты, Коля, – обратился он к другому солдату, – пальнёшь в того седока, что находится сзади.

Командир отделения откинул затвор. Убедился, что обойма набита патронами, и вогнал один из них в ствол «трёхлинейки». С обеих сторон дороги послышалось приглушённое клацанье стали. Это все остальные солдаты повторили его операцию. Затем всё разом стихло, и только кузнечики, сидевшие в пожухлой траве, продолжали пиликать на крохотных скрипочках.

К тому времени, когда пехотинцы добежали до предпоследнего дома станицы, мотоцикл уже подъехал к мосту. Фашисты остановились перед деревянным настилом и приглушили работавший двигатель до самого низкого уровня.

Вслушались в тишину, висевшую над убогой деревней. Убедились, что здесь так же безлюдно, как, по словам предыдущих разведчиков, было сутки назад. Увидели, что следы узких протекторов хорошо различимы на пыльных досках, а других отпечатков к ним не прибавилось. Значит, больше никто после них здесь не ходил. Фашисты облегчённо вздохнули.

Водитель переключил рычаг передачи. Дал малый газ, и мотоцикл медленно тронулся с места. «Хоть и бежала Красная армия от доблестных немцев с Днепра и до самого Дона, а осторожность лишней не будет», – размышлял рыжий фашист. Мало ли среди русских разных безумцев? Есть и такие, что не хотят отступать перед высшей расой и сражаются насмерть. Вдруг и здесь нарвёшься на подобных фанатиков? Конечно, победа Германии превыше всего, но жизнь только одна. Так что нужно смотреть в оба глаза.

Солдат, который находился в коляске, думал приблизительно так же. Он прижал приклад пулемёта к плечу. Положил палец на спусковой крючок и приготовился бить по всему, что шевелится.

Если честно сказать, то он не очень-то волновался, а сделал всё по давнишней привычке, не раз спасавшей его крепкую шкуру. «Да и чего мне беспокоиться? Как доложили лётчики с «летающих глаз», здесь нет вражеских войск. Мелькало лишь несколько конных разъездов да батальон пехотинцев где-то к востоку. В то время как следом за нами идёт колонна из танков и мотострелков на броне. Так что любой недоумок не будет стоять на пути такой мощной силы. Плюнет на командиров и поспешит поскорее убраться. Как поступали славяне с начала войны. Так будет снова и снова».

Разведчик, сидевший за спиною водителя, насторожился. Взял автомат на изготовку. Стал крутить головой во все стороны и смотреть, не мелькнёт ли где колхозник в треухе с двустволкой наперевес. Или, ещё того хуже, солдат Красной армии с длинной винтовкой.

«Прошли те хорошие времена, когда они сдавались батальонами и полками, а то и дивизиями. Теперь все словно взбесились и бросаются на немецких солдат, как дикие звери. Проклятые славянские варвары. Точно подметил наш фюрер, что они не люди, а «унтерменши». То есть животные, не достигшие уровня развития нормального человека.

То ли дело было в Бельгии или Голландии. Там армия быстро сдавалась, а местные жители так дружелюбны, что в любой забегаловке можно оставить свой автомат на вешалке, стоящей у двери. Никто даже не подумает к нему прикоснуться. Как можно тронуть имущество победителей? Ведь за это грозит скорый расстрел.

Хотя и там полно разной швали. Тех же цыган и евреев, к примеру. Но здесь их значительно больше. Местами жидов такое большое количество, что они потеснили проклятых славян и целиком заселили их города. Войска СС и СД и прочие зондеркоманды просто сбиваются с ног. Мечутся по югу России и не успевают стрелять и сжигать этих нелюдей».

Мотоцикл тихо трещал мотором. Медленно двигался посреди сельской улицы, а вдоль пыльных обочин стояли дома, недавно брошенные людьми. Об этом говорило отсутствие какой-либо живности рядом. Не бегали куры по палисадникам. Не хрюкали во дворах поросята. Не брехали собаки, и даже кошек и тех не было видно, словно всё давным-давно вымерло.

Разведчики проехали середину станицы. Посмотрели вперёд и разглядели, что впереди только околица и пыльный просёлок, идущий к востоку. Они сразу приободрились и успокоились.

Ведь свою работу они отлично исполнили. Осмотрели пустую деревню, но никого не нашли. Сейчас минуют ещё пару дворов, и можно будет вернуться назад. Скорее всего колонна задержится здесь на какое-то время, и нужно пошарить по избам, пока не подъехали остальные солдаты. Вдруг найдётся что-то пожрать?

Трёхколёсная машина поравнялась со старым бревном, лежащим возле открытых ворот. Водитель хотел притормозить и пройтись по сараям в поисках «курок и яек», но вовремя вспомнил о командире колонны. Решил, что нужно встретить начальство. Доложить обстановку, а лишь затем отправляться на поиски пищи. Он прибавил газу и двинулся дальше.

Павел прижался щекою к цевью и прицелился в худого фашиста, сидевшего за рулём. Повёл стволом следом за ним. Краем глаза отметил, что фриц пересёк линию, о которой говорил командир пехотинцев. Потянул за туго идущий курок и услышал несколько выстрелов сразу. Сначала ударили две «трёхлинейки», следом все остальные, одна за другой.

По две пули попали в водителя и пулемётчика. Пятая досталась тому, что сидел позади. Как ни странно, он рухнул замертво, а два других фашистских разведчика жили ещё какое-то время.

Один крутанул ручку газа. Мотоцикл громко взревел и, словно испуганный конь, помчался вперёд. Сидевший сзади солдат дёрнулся от рывка. Свалился кулём и покатился по пыльной дороге. Сделал два-три кувырка и замер, как камень.

Второй нажал на спусковую скобу. Длинная очередь прошла вдоль по улице. Шарахнулась вправо и ударила по крайнему дому. Пули резали стебли мальвы и лисохвоста. Били по брёвнам избы, влетали в оконные рамы и дробили стёкла в мелкую крошку.

Павел передёрнул затвор после выстрела. Глянул перед собой и увидел, что, пока все возились с винтовками, мотоцикл промчался мимо засады. Водитель низко пригнулся к рулю и ничком распластался на баке с бензином. Пулемётчик палит в правую сторону от себя, но куда попадает, отсюда не видно.

Парень чуть-чуть повернулся за ревущей машиной. Навёл мушку на спину водителя. Плавно нажал на курок и понял, что снова попал. Фашист сильно вздрогнул. Начал валиться в сторону, но продолжал крепко цепляться за руль.

Машина резко вильнула. Опрокинулась через левый, свободный, бок, и люлька взлетела к небу. Сделала оборот вокруг мотоцикла и упала плашмя на дорогу. Пулемётчик врезался каской в иссохшую землю. Его голова отогнулась назад, а толстая шея переломилась с отчётливым хрустом.

Лёгкая конструкция полетела кубарем. Кувыркнулась несколько раз и замерла днищем кверху. Двигатель сразу заглох, но все три колеса продолжали быстро, но бесцельно крутиться.

Сержант крикнул: «Никому не стрелять!» – вскочил на ноги. Выскочил из палисадника и рванулся к фашистам. Следом бежали другие бойцы. Павел лежал в самом дальнем углу цветника, и, пока он пробирался к калитке, пока оказался на улице, всё уже кончилось. Все немцы скончались от полученных ран. Так что никого не пришлось добивать.

По приказу сержанта двое солдат помчались к третьему фрицу, раньше сидевшему сзади. Подняли его под микитки и, словно мешок картошки, притащили к убитым «камрадам». Вынули из-за поясов мертвецов гранаты с длинными деревянными ручками. Взяли их автоматы. Обшарили карманы и стали снимать пыльную форму.

К счастью, она оказалась не очень испачкана. Всего пара тёмных отметин размером с царский пятак. Все пули попали в грудь или спину фашистов. Отверстия были почти незаметными, а основное кровотечение пошло по внутренним органам. Да и со смертью разведчиков оно совсем прекратилось.

Ещё два пехотинца возились с перевёрнутым мотоциклом. Павел закинул винтовку за спину и направился к ним. Помог вытащить убитого пулемётчика из коляски и оттащить его в сторону.

Затем они объединили усилия. Навалились все впятером и поставили машину на три колеса. Парень осмотрел агрегат и понял, что он очень похож на тот, что был у немецкого инженера в Самаре. Только марка немного другая, более новая – «R75».

Он перевёл рычаг в нейтральное положение. Осмотрел двухцилиндровый двигатель. Нашёл, что всё в полном порядке, и попытался его завести. Горячий мотор сразу откликнулся на подачу бензина. Несколько раз громко чихнул. Чуть-чуть посбоил, но скоро стал работать исправно.

Пока парень возился с машиной, покойников быстро раздели. Почти голых фашистов, на которых остались только трусы да грязные майки, взяли за руки за ноги и оттащили к ближайшим воротам. Бросили недалеко за забором и поспешили назад.

Одежду отряхнули от пыли и, кривясь от сильного отвращения, прикинули на себя. Она подошла троим из пятерых. Сержант был слишком велик, а один из солдат слишком щуплым.

Павел и ещё пара солдат, которым подошли гимнастёрки и галифе убитых фашистов, сильно поморщились и принялись одеваться. Натянули грязные тряпки поверх своей формы и нахлобучили на пилотки странные глубокие каски с орлами, нарисованными по бокам.

Пока они возились с одеждой, сержант вскрыл багажник, расположенный в задней части коляски. Откинул плоскую крышку, к которой крепилось четвёртое колесо, и обнаружил там длинные прорезиненные плащи, коробки с патронами, полдесятка гранат и короткие сошки для пулемёта.

Взял одну длинную ленту, набитую под завязку. Повозился с незнакомой конструкцией и понял, что в отличие от «максима» «MG 34» заряжается слева. Вставил в приёмную щель конец стальных звеньев с патронами. Оттянул затвор на себя. Поднял голову вверх и убедился, что никто не стоит перед дулом ствола. Прижал приклад левой рукой к верху коляски, а правой нажал на курок.

Грохнуло несколько выстрелов. Сержант удовлетворённо кивнул. Взглянул на Николая, который следил за своим командиром, и тихо спросил:

– Тебе всё понятно? – Убедился, что он всё запомнил, и повернулся к трём остальным.

Солдаты занимались трофейными автоматами. Обнаружили на магазинах немецкую надпись, и кто-то из них с трудом прочитал странное слово.

– «Шмайссер», – едва выдавил он из себя.

– Наверное, имя конструктора, – предположил один из бойцов. – Типа нашего Мосина или Шпагина.

Все пожали плечами. Осмотрели оружие и тотчас разобрались, что в нём к чему. Как вынимается и вставляется магазин. Как взводить непривычный затвор, расположенный не справа, как у всех советских оружейных систем, а с другой стороны. Как работает предохранитель и как откидывается складной короткий приклад.

После изучения незнакомой конструкции солдаты надели на шею ремни автоматов. Разместили их на груди так, как они висели на фрицах, дулом направо, и направились к мотоциклу. Водитель уселся за руль. Один из бойцов влез в слегка поцарапанную коляску, другой устроился на заднем сиденье.

Павел убедился, что все сидят на местах. Переключил ногой рычаг передачи. Левой рукой выжал сцепление. Прибавил газу и попытался тронуться с места. Мотоцикл резко дёрнулся и сразу заглох. Пришлось повторить всё с начала, но и эта попытка не увенчалась успехом. Кто-то протяжно вздохнул, а кто-то тихо ругнулся.

Неопытный водитель посмотрел на рычажок КПП, что стоял справа на бензобаке, и отметил, что он находится в положение № 1. Парень поиграл немного ручкой газа, чтобы понять, в каком её положении какие обороты даёт рокочущий двигатель.

Попробовал ещё раз отпустить ручку сцепления, и наконец мотоцикл поехал вперёд. Какое-то время машина виляла из стороны в сторону. Затем Павел приноровился к люфту руля и катился дальше достаточно ровно. Остальные солдаты весело переглянулись и побежали следом за трёхколёсной машиной.

На середине деревни сержант окликнул седоков мотоцикла и приказал:

– Вы езжайте прямо к мосту, а мы пойдём огородами. Не то нас могут заметить в бинокль.

Он и боец по имени Коля свернули к ближайшему дому, стоявшему по правой стороне улицы. Вошли в калитку и исчезли за высоким забором.

Павел доехал до края коротенькой улицы. Вывел тяжёлый «BMW» на то место, откуда его было видно с другой стороны неширокой реки. Затормозил, приглушил грохочущий двигатель и глянул вперёд. Он разглядел, что колонна фашистов резво катит к деревне, а от её головы до переправы оставалось не более чем полкилометра.

Люк первой машины оказался открыт, а какой-то танкист высунулся по пояс из башни. Он заметил движение возле станицы. Поднял бинокль к глазам и посмотрел на мотоцикл. Павел и два седока заранее надвинули каски на нос так низко, чтобы тени от них закрывали лицо.

Заметив, что за ними следят, парень поднял руку над головой и, приветливо улыбаясь, помахал расслабленной кистью. Его жест можно было понять: езжайте сюда, здесь всё в полном порядке.

Потом развернулся и медленно, не торопясь, поехал в деревню. Едва мотоцикл скрылся из виду танкистов, свернул к ближайшему дому, стоящему по правой стороне от дороги. Въехал в обширный двор и встал за сараем, так чтобы их не заметили немцы.

Заглушил работавший двигатель. Сбросил с головы тяжёлую каску и сказал пассажирам:

– Гаечные ключи и прочие инструменты лежат в багажнике люльки, который находится сзади. Снимайте ручной пулемёт с этой коляски. Берите сошки и коробки с патронами и возвращайтесь к себе. Я побегу доложить лейтенанту. Встретимся после боя.

Не дожидаясь, пока два бойца возьмутся за дело, парень спрыгнул на землю. Вспомнил, что на шее висит автомат, и замешкался. Ему очень хотелось взять «шмайссер» себе, но он вдруг подумал, что такой многозарядный трофей больше нужен пехоте.

В нём пистолетный патрон, значит, он бьёт не так далеко, как винтовка. Зато в магазине штук тридцать зарядов. Так что, если дойдёт до ближнего боя, он окажется намного удобнее, чем длинный «винтарь».

Павел снял оружие с шеи. С сожалением на него посмотрел и положил на сиденье. Не разбирая, которая из них «своя», взял одну из трёх «мосинок», что сержант предусмотрительно сунул в коляску. Выскочил с ней на сельскую улицу и, пригибаясь почти до земли, рванул на левую сторону. На ходу расстегнул несколько пуговиц и с неописуемым отвращением сдёрнул с себя гимнастёрку фашиста-разведчика.

Остановился возле забора крайнего дома. Привалился спиною к хлипким жердям и стащил с ног галифе убитого фрица. Свернул всё в плотный комок, размахнулся и бросил немецкую форму далеко в огород.

Задыхаясь от быстрого бега, поднялся по откосу на холм и увидел, что весь расчёт уже на местах. Лейтенант лежит на самом краю обрыва, справа от пушки. Смотрит в бинокль на приближающихся фрицев, что-то прикидывает в уме и даёт команды наводчикам.

Те приникли к визирам и крутят маховички вертикальной и горизонтальной наводки. Два коневода стоят позади. Держат боеприпасы в руках, словно спящих младенцев, и готовы кинуться к затвору орудия, как только он выплюнет горячую гильзу.

Двигаясь к ящикам со снарядами, Павел бросил взгляд на бугор пехотинцев. С вершины холма он заметил своих пассажиров, быстро бегущих к окопу. Один тащил ручной пулемёт, второй – три коробки с набитыми лентами. Четвёртую расстрелял проклятый фашист, когда он попал в засаду у двух больших палисадников.

Парень взял длинный блестящий цилиндр с остроконечной головкой. Выдернул его из гнезда деревянного ящика. Поднял на согнутых в локтях руках и побежал к пушке, стоящей недалеко от него.

Уничтожение танков

Офицер РККА лежал на краю обрыва. Держал бинокль перед глазами и смотрел на колонну фашистов. Длинная вереница техники приблизилась к насыпи. Въехала на неё и растянулась почти на треть километра. Впереди шли несколько уродливых танков, покрытых тёмно-серой бронёй.

На каждой «коробке» виднелись светлые пятна от недавних ударов снарядов. Как и предполагал лейтенант, всего оказалось восемь машин. Видно, это было всё, что осталось от роты вражеских «panzer» после недавних боёв. Уцелела лишь половина средних машин «Т-4», а пятёрка их более лёгких собратьев, «Т-2» и «Т-3», погибла в полном составе.

Насколько знал офицер, «четвёрки» несли на себе короткоствольную пушку в семьдесят пять миллиметров. Несмотря на огромный калибр, снаряд не успевал разогнаться в кургузом стволе и обладал весьма малой разрушительной силой.

Хотя это касалось только тяжёлых машин и долговременных укреплений, построенных из особого железобетона. Против пехотных окопов мощи снарядов хватает с избытком, а сильные взрывы сносят брустверы за милую душу. Хорошо, что позиция артиллеристов расположена на высоком холме и в неё трудно попасть из низины.

«Дивизионка» находится в значительно лучшей позиции, чем фашисты. Начнёт лупить сверху, и защита немецких машин ей не будет помехой. Броня на танках толщиной лишь в три сантиметра. Так что она не выдержит удара тяжёлой болванки.

Следом за танками шла дюжина полугусеничных бронетранспортёров, изготовленных фирмой Hanomag. Угловатые корпуса машин опирались на пару автомобильных колёс спереди и короткие траки, стоящие сзади. Сверху стоял стальной кузов без крыши, а внутри размещался десант из десяти человек. Плюс ко всему на двухместной кабине водителя закреплён ручной пулемёт «MG 34».

Эти средства мотопехоты несли на себе броню толщиной в указательный палец и защищали свой экипаж лишь от винтовочных пуль. Поэтому они являлись лёгкой добычей для любой, даже самой маленькой пушки.

Несмотря на такие тонкие стенки, «Ганомаг» тянул почти десять тонн, и сбросить его в кювет без тягача было очень непросто. Тем более если вдруг заклинит катки гусениц.

Первая машина колонны подкатила к мосту, перекинутому через неширокую мутную реку. Высунувшись по пояс из башни, командир роты посмотрел на деревянные сваи, вбитые в песчаное дно, на дощатый настил шириной в одну колею и прикинул длину неказистой постройки. На первый взгляд она была метров двадцать пять – тридцать, не более.

Офицер страдальчески покривился и печально подумал: «Опять очередное убожество, возведённое дикими скифами. Переправа годится лишь для гружёных телег да лёгких «полуторок» и вряд ли выдержит вес средних танков. Всё-таки двадцать пять тонн крупповской стали – это не шутка. Будем надеяться, что дрянная конструкция не развалится под «четвёркою».

Хорошо бы послать бронетранспортёры вперёд. Но если они перейдут на тот берег, а потом мост обрушится под моими машинами, то мы задержимся здесь до подхода сапёров. Останемся без поддержки пехоты, а это никуда не годится. К тому же на этой узенькой насыпи мы не сможем их пропустить мимо себя. Придётся рискнуть и двинуться первым. Даст бог, всё обойдётся».

Гауптман осенил себя католическим крестным знамением и дал команду водителю. Тот чётко исполнил короткий приказ. Танк тронулся с места и медленно покатился вперёд. Подгнившие доски трещали под узкими траками стальных гусениц. Сваи мелко дрожали, а хлипкий мост весь ходил ходуном.

Лейтенант РККА дождался, когда головная машина дойдёт до середины пролёта. Поднял руку над головой. Резко опустил её вниз и громко крикнул: «Огонь!»

Наводчики разогнулись, отступили на шаг от прицелов и крепко зажали уши ладонями. Заряжающий видел, что они отошли на нужное расстояние. Отвернулся на столько, на сколько сумел, и дёрнул за шнур спускового устройства. Острый боёк ударил по чуткому капсюлю. Порох, находящийся в гильзе, воспламенился и грянул оглушительный гром.

Отброшенное силой отдачи, орудие рванулось назад, но вбитые в землю упоры не дали ему двинуться с места. Раздвижные станины сыграли роль рычага. Энергия распределилась по другим направлениям и заставила пушку немного подпрыгнуть. Полторы тонны железа взвились над землёй сантиметров на двадцать и тотчас вернулись в исходное положение.

Снаряд вылетел из жерла орудия. Всего лишь за миг миновал третью часть километра и врезался в правую сторону фашистского танка. Болванка пробила стальную броню. Оказалась внутри и взорвалась. Осколки брызнули в разные стороны. Попали в боеукладку и вызвали детонацию боезапаса.

Огненный вихрь сорвал широкую башню с поворотных катков. Поднял над широкой платформой и швырнул к высокому синему небу. Часть энергии ударила вниз и как гигантской кувалдой вбила тяжёлый моторный отсек в непрочный деревянный настил.

Подгнившие доски и брусья тотчас проломились. Траки стальных гусениц ушли в них до середины катков. «Т-4» опёрся на мост всем своим днищем, и только это удержало его от падения в реку.

Кувыркаясь, как консервная банка, башня полетела назад и врезалась в танк, что двигался следом за первой «коробкой». Ребро угловатой надстройки ударило по орудию и пригнуло к земле коротенький ствол. Защитную маску почти сорвало с креплений. Поворотные механизмы сразу заклинило, а боевая машина стала совсем бесполезной.

Ей осталось только одно: выйти из-под обстрела как можно скорее, но двинуться вперёд она не могла. Мешала куча горящего хлама, оставшаяся от командирского танка.

«Объехать обломки по этой обочине никак не получится, – размышлял командир. – Насыпь и мост здесь до ужаса узкие. Справа и слева обрыв высотой метра три, а то и четыре. Внизу стоят камыши и темнеет болотная жижа. За спиной колонна своей бронетехники. Так что нельзя рвануться назад и сбросить всех к чертовой матери с проклятой дороги. Значит, нужно бежать, пока по нам не ударила пушка».

Фельдфебель отдал приказ «Покинуть машину» и схватил «шмайссер», висевший на стенке, и первым бросился к башенке командира. Откинул тяжёлую крышку и, закрывшись ею, как щитом, высунулся до половины из круглого лаза. Повернулся налево. Стремительно сложился в поясе, лёг животом на левый бок танка и словно угорь скользнул вниз головой.

Перебирая руками, по моторному отделению скатился на землю. Вскочил на четвереньки и рванулся к откосу дамбы, смотрящему в противоположную сторону от деревни. Щучкой нырнул в глубокий кювет. Не удержался на склоне, заросшем густою травой, и влетел в болото плашмя, как огромная жаба.

Следом за ним один за другим рухнули в жижу четверо panzersoldat, весь его экипаж. Они вынырнули из вонючей тины и, ругаясь на чём свет стоит, с трудом выбрались на обрывистый берег. Попытались подняться наверх, чтобы взглянуть, как продолжается бой. Облепленные грязью подошвы скользили по стеблям сорняков и не давали сдвинуться с места.

Лейтенант РККА убедился, что путь вперёд перекрыт, а все танки надёжно застряли. Он облегчённо вздохнул и перевёл взгляд на левую часть просёлка, что уходил прямо на запад. Судя по суете, возникшей в хвосте большого отряда, на всех бронемашинах имелись мобильные рации. Командиры связались друг с другом и тут же узнали о нападении на головной экипаж.

Водитель последнего транспортёра решил, что нужно как можно скорее вернуться на ровное место. Съехать с узенькой насыпи самому и дать другим вырваться из ловушки, устроенной дикими скифами.

Он переключил передачу и начал поспешно сдавать задним ходом. Солдаты, сидевшие в кузове, приподнялись с жёстких сидений. Высунулись из-за высоких бортов и с замиранием сердца смотрели на крутые откосы, мелькавшие справа и слева. Все они опасались, что «Ганомаг» сейчас опрокинется. Ведь им тогда точно каюк. Расплющит в кровавую кашу, и этим дело закончится.

Придя утром на холм, лейтенант РККА прикинул расстояние до нескольких точек, расположенных на узкой дороге. Подсчитал угол наклона ствола и другие поправки, необходимые для точной стрельбы. Взял лист чистой бумаги из сумки, висевшей у него на боку. Составил небольшую таблицу и внёс в неё результат вычислений.

Сейчас он отыскал нужный маркер, который был ближе всех к последней машине колонны. Глянул на лист со своими расчётами и дал несколько громких команд. Услышал ответ от наводчиков, что орудие готово к стрельбе, и крикнул: «Огонь!»

Грохот выстрела вновь повторился. Снаряд свистнул в утреннем воздухе. Врезался в моторный отсек с правого борта и разнёс двигатель в горящие клочья. Нос транспортёра бросило влево. Причём с такой силой, что «Ганомаг» развернуло на гусеницах, стоявших за шофёрской кабиной. Он застыл поперёк колеи и перекрыл дорогу назад.

Взрывная волна ударила в тела panzersoldat, и все, кто был в стальном кузове, мгновенно погибли. Тонкие стенки сорвало с креплений и вместе с кровавыми брызгами швырнуло в разные стороны.

В воздухе мелькнули оторванные руки и ноги, разбитые головы, обрывки одежды и другие предметы. Они пролетели с десяток метров. Плюхнулись в камыши, росшие вдоль длинной дамбы, и погрузились в стоялую воду.

Машина, что шла предпоследней, остановилась. Фашисты, сидевшие в ней, оглянулись на шум. Увидели, что случилось в хвосте колонны, и мгновенно похолодели. Они поняли, что через пару мгновений станут новой жертвой незамеченной ранее пушки. Выпрыгнули наружу, словно чёртики из коробки. Упали на пыльную землю, вскочили на ватные ноги и бросились прочь от станицы.

Они рванулись к подбитому транспортёру. Заметили, что моторный отсек пылает бушующим пламенем, и решили обойти «Ганомаг» с другой стороны. Кинулись прямо к корме, развороченной взрывом, но наткнулись на другую преграду: острые грани рваной брони торчали параллельно дороге и позволяли пройти лишь по крутому откосу, заросшему густою травой.

Не видя иного пути, десантники спустились с обочины. Подошвы сапог заскользили по сочным стеблям. Солдаты падали один за другим и катились кубарем вниз, падали в вонючую вязкую жижу. Проваливались на глубину почти в метр и начинали барахтаться в ней, словно грязные свиньи. Некоторым не повезло: на них свалились те, кто бежал позади. Одному сломали шею, двух других утопили в болоте свои же товарищи.

Лейтенант РККА дал другую команду. Наводчики закрутили маховички и навели ствол на «четвёрку», которая замыкала цепочку из восьми вражеских танков. Орудие рявкнуло вновь. Снаряд врезался в цель и разбил её столь же сильно, как головную машину. Только башню бросило взрывом не так, как в первый раз, а швырнуло налево, прямо в болото.

Две огромные кучи изорванной, пылающей стали лежали на узкой дороге в трёх разных местах и запирали её окончательно. Теперь ни танкам, ни другой бронетехнике некуда было деваться. Ни вперёд, ни назад невозможно проехать.

Фашисты выпрыгивали из кузовов «Ганомагов» и, надеясь спастись от снарядов, бросались в крутые кюветы. Катились кубарем под высокий откос и со всего маху плюхались в заросли густых камышей. Каждый надеялся, что пушка врага займётся машинами и не станет палить по отдельным солдатам.

Так всё и вышло. Лейтенант РККА посетовал, что телега с осколочными снарядами погибла по дороге к станице, и не стал тратить боевые болванки на живую силу врага. Всё равно толку много не будет. По его приказу расчёт перевёл прицел на танк, что стоял в очереди к мосту третьим по счёту.

Командир этой машины сидел в стальной башне. Дороги в степи грунтовые, и глотать горячую пыль ему давно надоело. Внутри тоже не сахар, но здесь гораздо темней, чем снаружи. Не видно взвеси, клубящейся в воздухе, и кажется, что здесь атмосфера немного почище.

Услышав взрыв впереди, танкист прильнул к перископу, но увидел лишь облако дыма, вспухшее над деревянным мостом. «Т-4», шедший в колонне вторым, остановился. Из-под замерших траков поднялись тучи мельчайших белесых частиц, но пламени не было видно. Несмотря на это, все люки внезапно открылись. Из них высыпали пятеро panzersoldat. В едином порыве рванулись налево и мгновенно исчезли в кювете.

«Значит, головная «четвёрка» попала на мину и загорелась, – решил командир: – Но почему второй экипаж покинул машину? Нужно самому посмотреть». Унтер-офицер дал команду «Стоп!» и полез из башни наверх. Пока добирался до люка, пока вылез наружу, послышался грохот откуда-то сзади. Он оглянулся и увидел пылающий «Ганомаг». Услышал свист снаряда над головой и разглядел, как восьмой танк его роты разделил участь первого.

Командир не поддался панике, возникшей среди мотострелков. Орудие бьёт из деревни, понял бывалый вояка и повернулся к станице. Нужно было понять, где укрылись враги, и вступить с ними в бой. Начать ответный огонь. Уничтожить батарею противника и расчистить путь на восток – к Сталинграду.

Высунувшись из люка по пояс, он держал бинокль у лица и осматривал местность, лежавшую впереди. Прошёлся взглядом вдоль узкой дороги. Наткнулся на низкий пригорок, стоявший левее просёлка, но не заметил на нём ничего необычного. Клочья иссохшей травы, да и только. Перевёл внимательный взор на соседний бугор и увидел убогий навес, торчавший на плоской макушке.

Наблюдательный пункт, сразу понял фашист. Присмотрелся немного внимательней и заметил что-то очень знакомое. Ариец напряг голубые глаза и понял, что видит жерло орудия, направленное ему прямо в лицо.

Наверху прозвучала команда: «Огонь!»

Из ствола вылетел сноп яркого пламени и устремился к командиру «коробки». Всё случилось так быстро, что он не успел ничего предпринять. «Т-4» вздрогнул от удара снаряда. Взрыв оторвал фрицу ноги, а верхнюю часть его тела швырнул высоко к небесам.

Пролетев десять метров, обрубок, оставшийся от фашиста, упал на просёлок. Истекая кровью, перекатился на спину и какое-то время мелко тряс головой и судорожно дёргал руками. Из открытого рта текла алая кровь. Из разорванной внутренней полости показались кишки. Словно клубок серых змей, органы выпали на дорогу и смешались с белёсою пылью. Голубые глаза арийца уставились на плывущие облака. Несколько раз моргнули и застыли навечно.

Башня подбитого танка слегка покосилась, а из открытого люка вдруг повалил чёрный удушливый дым. Лишь после этого попадания офицеры фашистов заметили движение на высоком бугре, стоящем на другом берегу. Поняли, откуда ведётся стрельба. Сразу пришли в себя и взялись за привычное дело, которым они занимались три года подряд.

В тех танках, что до сих пор оставались в исправности, прозвучали слова командиров. Экипажи из panzersoldat схватились за рычаги. Четыре башни повернулись к советской позиции. Кургузые пушки поднялись под углом к горизонту и навели свои жерла на хлипкий навес, под которым укрылось орудие.

Офицеры мотострелков тоже действовали очень умело. Они выскочили из транспортёров и отдали команды: «Пулемётчики, по местам! Открыть огонь по высотке, стоящей с правой стороны от моста. Всем остальным укрыться в левом кювете!»

Лающие приказы привели в чувство испуганных фрицев. Мотопехота скатилась с дороги. Увязла в неглубоком болоте и замерла под защитой каменной насыпи. Пусть все оказались по пояс в вонючей грязи, зато теперь они в безопасности.

Пулемётчики бросились к одиннадцати уцелевшим машинам. Встали к рабочим местам и схватились за рукояти оружия. Один за другим лязгали тугие затворы. Пришли в движение ленты с патронами и стали стрелять «ручники», установленные в кузовах «Ганомагов». Пулемёты, размещённые в танках, тоже от них не отстали и затрещали наперебой.

Расстояние от макушки холма до фашистов было от пятисот до восьми сотен метров. К счастью артиллеристов, край откоса закрывал большую часть их удобной позиции. Так что над ним торчали лишь длинный ствол «дивизионки» да верхний край небольшого щита, защищавшего обслугу орудия.

Несмотря на то что о прицельной стрельбе не могло быть и речи, фрицы не прекращали огонь. Сотни пуль цвинькали в воздухе, словно звонкие голоса злых неведомых птиц. Часть из них била по пушке с такой силой, будто по ней колотили большим молотком.

Некоторые кусочки свинца впивались в преграду под острым углом. Рикошетировали в разные стороны и разлетались с устрашающим визгом. Другие плющились о металл, как шарики глины. Превращались в небольшие цилиндрики и безвольно осыпались на землю.

Заслышав стрельбу пулемётов, весь расчёт сразу опустился на корточки и очутился под защитой стального листа. Лежавший неподалёку командир пушки плотно прижался к земле. Отпрянул назад и скатился в неглубокую ямку, возле которой устроил наблюдательный пост.

Укрывшись от пуль, он понял, что не может высунуть носа из-за низкого бруствера, и пожалел о том, что у него нет перископа. Даже самого примитивного, состоящего из двухдюймовой трубы и пары кусочков зеркал.

Офицер отполз на несколько метров назад. Вскочил на ноги и, пригибаясь, рванулся к боковому откосу, спускавшемуся к сельской дороге. Рухнул на землю и выглянул из-за кромки обрыва. Увидел, куда танки наводят орудия, и приказал откатить «дивизионку» назад.

Два пушкаря выдернули сошники из прочного грунта. Взялись за длинные тонкие скобы и потянули привычную ношу от края окопа. Все остальные им помогали. Едва они убрались с прежней позиции, как возле моста грохнул пушечный выстрел. За ним второй, третий, четвёртый…

Два снаряда прошли над головами солдат. Третий ударил в тело холма метрах в пяти от плоской вершины. Четвёртый – чуть выше собрата. Грохнул оглушающий взрыв. Пороховые газы срезали пласт слежавшейся почвы. Разбили его на большие куски и с немыслимой силой швырнули вперёд.

Тяжёлые комья пролетели над плоской площадкой. Снесли ветхий навес, а клочья сена и обломки жердей взвились к голубым небесам. Твёрдая глина ударила в щит, защищавший орудие, и тотчас рассыпалась в мелкую пыль. Другие обломки ринулись дальше и попали в двух коневодов, стоявших сзади орудия.

Один из них получил удар прямо в лоб и упал как подкошенный. Из рваной раны на голове хлынула горячая кровь. Алая жидкость покрыла лицо глянцевой маской и стала быстро темнеть.

Боец неподвижно лежал на спине и прижимал к груди тяжёлый снаряд, с которым секунду назад бежал к стреляющей пушке. Павел заметил, что грудь коневода не движется, и понял: подносчик убит.

Второй отделался мелким увечьем. Раскалённый осколок задел за плечо. Срезал ткань гимнастёрки и сорвал лоскут кожи размером со спичечный коробок. Солдат отрывисто вскрикнул. Рухнул на землю и стал отползать к ящикам со снарядами.

Добрался до невысокого штабеля. Нашёл возле них холщовую сумку с красным крестом на боку. Вытащил упаковку бинта и, действуя левой рукой, стал перевязывать кровоточащую рану.

В том месте, куда ударил снаряд, возникла глубокая выемка, ведущая от окопа с орудием к откосу холма. Над ней появилось облако дыма и гари, непроницаемое для внешнего стороннего взгляда. Ветра не было вовсе. Плотная взвесь мельчайших частиц повисла в недвижимом воздухе и, словно туманом, надёжно укрыла вершину.

Танкисты видели, как разлетелся навес. Решили, что с вражеской батареей покончено. Воспрянули духом и перестали стрелять. На всякий случай зарядили короткоствольных уродцев, установленных на их машинах-«четвёрках». Навели жерла орудий на небольшую высотку и приготовились к продолжению боя. Осталось только дождаться, когда станет хоть что-нибудь видно.

Лейтенант РККА бросился к пушке, засыпанной пылью. Встал на колени, открыл тяжёлый затвор и с большим опасением заглянул в длинный ствол. На счастье артиллеристов, туда не попали кусочки глинистой почвы, разбросанной взрывом, и прочный металл блестел, словно смазанный маслом.

– Заряжай! – приказал офицер и бросил бешеный взгляд на Павла, стоящего рядом. Парень кивнул, мол, всё уже понял. Развернулся на месте и рванулся к ящикам с боеприпасами. За спиной он услышал команду: «Вернуть орудие на позицию и прицелиться в танк, стоящий четвертым к мосту». Дальше послышались какие-то цифры.

Павел наткнулся на убитого коневода. Взял из холодеющих рук тяжёлый снаряд, залитый кровью почти целиком. Обтёр об себя багровые пятна, покрывшие сталь, и помчался назад. На ходу он увидел, как пушкари поставили «дивизионку» на прежнее место и упёрли сошники в те же ямки, что виднелись в земле.

Наводчики подскочили к орудию с разных сторон от казённика и, словно один человек, опустились на одно колено. Первый приник к прицелу и стал поворачивать ствол в горизонтальной плоскости. Второй слушал его приказы и крутил маховик вертикальной наводки.

Висящая в воздухе пыль закрывала дорогу от людей, стоящих на вершине холма. Лишь плоское дно и уцелевшие стенки окопа позволяли солдатам хоть как-то ориентироваться в этом плотном тумане.

Павел добежал до орудия. Вставил снаряд в открытый затвор и помчался за новым припасом. Быстро вернулся к ящикам. Схватил ближайшую «чушку» и рванулся обратно.

Когда он приблизился к пушке, то увидел, что дым и гарь немного рассеялись. Лейтенант стоит слева и смотрит в бинокль куда-то вперёд. Что он мог там разглядеть, парень не знал, но услышал пару каких-то команд, а затем долгожданный приказ.

– Огонь! – прокричал офицер и бросился в сторону от ствола. Орудие яростно грохнуло. Звонко лязгнул затвор, а на землю упала горячая гильза. Павел шагнул вперёд. Немного пригнулся и вставил в дымящийся ствол новый снаряд. Вновь развернулся на пятках и помчался ко второму окопу.

Фашистские танки долго ехали по безводной степи. Так что пыль покрывала не только машины, но и стекло перископов, стоящих на башнях. Поэтому panzersoldat видели значительно хуже, чем пушкари. Однако все помнили, что случилось с командиром третьей машины, и не спешили выбираться из люка.

Снаряд «дивизионки» вылетел из ствола раньше, чем пушку заметил командир «Т-4». Он успел что-то вскрикнуть, но было уже слишком поздно. Болванка врезалась в защитную маску машины, что стояла четвёртой от начала колонны.

Фашист, сидевший внутри, нажал на педаль, но в коротком орудии что-то заклинило от удара по корпусу. Так что выстрел не прозвучал. Поняв, что танк безоружен, экипаж бросился к люкам.

Струя горящих газов покинула длинный ствол «дивизионки». Вылетела вперёд на несколько метров и развеяла облако мельчайших частиц. В них образовался широкий разрыв, сквозь который остальные фашисты увидели советскую пушку.

После первого выстрела по холму танки чуть-чуть откатило отдачей. Башни слегка повернулись, а наводка, естественно, сбилась. Густое облако пыли надёжно скрывало вершину и не давало точно прицелиться.

Да и неясно было танкистам, стоит ли снова стрелять по высотке и тратить заряды. От своих они сейчас далеко, а когда подойдут интенданты, никому не известно. Никто не хотел остаться без боеприпасов рядом с врагом. Поэтому всё напряжённо застыли и ждали, как дальше будут развиваться события.

Прошла минута, другая. Затем пушка оказалась у всех на виду. Фельдфебели тотчас встрепенулись и решили, что нужно добить батарею. Пока сервоприводы ворочали тяжёлые башни, пока стволы наводились на цель, артиллеристы не стояли без дела и прицелились в танк, стоявший пятым от начала колонны.

– Огонь! – повторил лейтенант и бросился к середине площадки. Вслед за ним отступили наводчики, и только боец со спусковым шнуром в правой руке остался на месте. Прогремел новый выстрел. Отдача толкнула пушку назад. Сошники вырвало из взрыхлённой земли, и орудие откатилось метра на два. Край стального щита пролетел рядом с плечом заряжающего, но, к счастью солдата, его не задел.

Одновременно с советским орудием снизу ударили две короткие пушки. Снаряды врезались в макушку холма, и послышались громкие взрывы. Вспухли два облачка пыли. Часть крутых склонов сдвинулась с места и обрушилась вниз.

Высотку вновь затянуло дымом и гарью, но получившие горький урок фашисты не стали ждать, пока атмосфера очистится. Они не хотели попасть под удары снарядов и продолжали палить из всех уцелевших стволов. Вновь застучали все пулемёты, а воздух наполнился пением пуль.

Пятый танк от начала колонны не смог сделать выстрел. Он получил удар в правый бок. Сперва слегка задымил, а затем загорелся, словно куча иссохшего хвороста. Пятеро panzersoldat не успели покинуть машину. Они свесились из распахнутых люков, как тряпичные куклы, и навечно застыли в нелепейших позах.

Пламя приблизилось к мёртвым фашистам. Слизнуло чёрную форму. Добралось до холодеющих тел и начало пожирать погибшую плоть. К небесам поднялись струи тёмного дыма, а округу заполнила вонь от сгоревшего мяса.

Артиллеристов прижало огнём к плоской вершине. Двигаясь на карачках, они откатили орудие немного назад и без сил упали на землю. Теперь пушкари потеряли своё преимущество, основанное на внезапной атаке. Не могли подойти к краю обрыва. Не могли бить по дороге и жечь бронетехнику фрицев.

Офицер вспомнил о боевом заграждении, сидевшем на соседнем пригорке, и со злостью подумал: «Почему они не стреляют? Неужели сбежали, мерзавцы?»

Всё это время сержант пехотинцев Олег Комаров оставался на месте. Он нахлобучил на голову немецкую каску, которую снял с убитого фрица-разведчика. Осторожно выглядывал из окопа и смотрел за развитием боя. Сначала всё шло просто прекрасно.

Артиллеристы подбивали машины одну за другой. Потом фашисты опомнились. Поняли, откуда стреляют по ним, и дали жестокий отпор. Фрицев оказалось значительно больше. Они знают, где стоит батарея, и не дают пушкарям даже высунуть носа. Скоро офицеры поднимут стрелков. Те перейдут через реку и ударят со всех сторон по холму.

«Один лейтенант да шесть бойцов с «винтарями» долго без нас не продержатся, – рассуждал пехотный сержант. – Мы без них тоже. Нас перебьют из танковых пушек за милую душу. Так что нужно им срочно помочь и отвлечь врагов на себя. Плотность огня по вершине значительно снизится. Пушкари снова возьмутся за дело и покончат с колонной фашистов. Потом разобьют к чёрту этот узенький мост. Тогда, может быть, мы все уцелеем».

Он посмотрел на семёрку солдат, сидевших в глубоком окопе, и приказал:

– Сергей, вставай за «максим». Ты с ним хорошо управляешься. Бери на прицел пулемётчиков, сидящих на ближайшем к нам «Ганомаге», и жди моего приказа. Ты, Константин, – он посмотрел на товарища, раненного в плечо, – не можешь стрелять из винтовки, поэтому будешь подавать ему ленты.

Перевёл взгляд на парней, притащивших три автомата и «MG 34» с коробками патронов, взятыми из коляски фашистских разведчиков. Они уже сняли с себя ненавистную форму и ничем не отличались от прочих бойцов.

«Я показал пацанам, как нужно действовать «ручником», – вспомнил сержант и приказал:

– Николай и Василий, ваша цель – вторая «коробка». Прицепите сошки к трофейной «машинке» и встаньте в левом краю нашей траншеи. Все остальные разберите фашистов между собой и лупите по ним из винтовок. Иначе они перебьют пушкарей, а потом возьмутся за нас.

Командир отделения убедился, что все его поняли. Взял потёртую «мосинку», доставшуюся ему не очень давно. Положил ствол на бруствер и добавил:

– Я стреляю по третьей машине.

Справа и слева послышались голоса пехотинцев:

– Я по четвёртой… по пятой… шестой.

«Остальной пятёрке расчётов мы не сможем никак помешать, – подумал сержант. – Хотя о чём это я? Снайперов среди нас нет. Так что из обычных винтовок мы и этих вряд ли убьём».

Как и другие солдаты, Олег посмотрел на выбранный им «Ганомаг». Увидел, что в открытом сверху кузове стоят два рослых фашиста. Один из них стреляет из «MG 34», закреплённого на кабине машины. Второй подаёт ему ленту. Оба скрыты по пояс стальными бортами.

«Расстояние полкилометра, не меньше, – прикинул сержант. – Далековато, конечно, для непристрелянной «мосинки», но что теперь делать? Нужно палить из того, что есть под рукой».

Он навёл мушку на грудь пулемётчика и стал ждать, пока с этим справятся все пехотинцы. Когда все цели были разобраны и бойцы сообщили, что наконец-то прицелились, он дал команду «Огонь!».

Загрохотали две длинные очереди, и хлопнуло четыре винтовки.

Через секунду послышался голос Сергея:

– Фрицы с первой машины убиты. Беру тех, что сидят на седьмой.

Справа сказал Николай:

– На второй теперь чисто. Беру восьмой транспортёр.

Вместе со всеми Олег тоже нажал на курок. Увидел, как его пуля ударила в борт «Ганомага» и выбила сноп коротеньких искр. Сержант передёрнул затвор. Дал поправку на полметра левее и на пару ладоней вверх. Снова нажал на курок. В этот раз пуля попала фашисту в живот чуть выше пряжки ремня.

Фриц бросил оружие и схватился руками за рану. Затем немного присел. Откинулся на спину и пропал в длинном кузове. Его место занял напарник, стоявший до этого слева. Второй номер оторвал взгляд от вершины холма и пошарил глазами по противоположному берегу. Перевёл глаза на бугор пехотинцев. Заметил вспышки от выстрелов. Нацелил свой пулемёт на новых врагов и надавил на гашетку.

Очередь хлестнула по подошве пригорка. Поднялась метров на пять и ударила поверху траншеи. Пули пробивали горки взрыхлённой земли, насыпанные по краю окопа, и со свистом летели вперёд.

Бойцы с винтовками тотчас упали на дно ходов сообщения. Вместе с ними присели солдаты, что палили из трофейного ручника. Только Сергей, скрытый щитком «станкача», продолжал бить по фашистам. Он снимал одного стрелка за другим, но стоило ему переключиться на другую машину, как раздавался крик офицеров. К опустевшему «Ганомагу» спешили другие фашисты. Вставали на место убитых и открывали огонь.

Второй номер Сергея стоял на коленях и, подняв руки над головой, продолжал подавать к пулемёту ленту с патронами. Остальные перезаряжали винтовки внизу. Высовывались наружу лишь на секунду и стреляли по транспортёрам.

То же самое делал Николай из «MG 34». Он был крепким парнем и легко управлялся с длинною «дурой», весящей более дюжины килограммов. Но вместо единственной пули он посылал во врага сразу три или четыре заряда.

Как ни мал был ущерб от такой обороны, но большая часть «Ганомагов» перестала стрелять по высотке и переключила внимание на восьмерых пехотинцев.

В пригорок ударили десятки свинцовых цилиндриков. Они впивались в невысокие брустверы. Разбивали в мелкую пыль и сметали их вниз, под ноги защитников.

Солдаты перебегали с места на место. Прятались от ураганной стрельбы и продолжали сражаться почти что «вслепую».

Командир одного уцелевшего танка заметил пальбу пулемётов с пригорка и решил помочь немецким солдатам. Ведь без поддержки стрелков «коробки» не смогут выстоять против пехоты. А её там может быть очень много. Перейдут через мост и забросают гранатами.

Он связался по радио со второй машиной и сообщил о том, что советские части атакуют во фланг. Поэтому он прекращает вести огонь по высотке с орудием и будет бить в другом направлении. Его собеседник принял такое решение и стал гораздо внимательней следить за вершиной холма.

Лейтенант РККА услышал стрельбу пехотинцев. Отметил, что пули почти не свистят над высоткой, и вновь выглянул из-за края плоской площадки. Увидел, что один танк стал разворачивать пушку к пригорку с боевым охранением.

Вернулся назад и сказал:

– Приготовиться к бою. – Пока Павел вставлял снаряд в открытый затвор, он оглядывался по сторонам и выискивал место, откуда можно ударить по проклятым «четвёркам».

«Вот только вряд ли из этого что-то получится, – размышлял офицер. – Сейчас фрицы уже наготове, и стоит им заметить орудие у края обрыва, как они начнут в него целиться. У наших наводчиков будет времени меньше. Поэтому они наверняка не успеют до выстрела снизу».

Тут он заметил оглоблю, которая отлетела от разбитого взрывом навеса. Она была толщиной в руку и с удивительно ровно обломанным краем. Видно, перебило осколком. Да и цвет у неё оказался вполне подходящим. Чёрная копоть попала на дерево и скрыла его серый оттенок.

«Солнце светит нам в затылок и левое ухо, а фашистам почти прямо в лицо. Поэтому они не заметят отсутствие жерла и будут уверены в том, что видят ствол нашей пушки. У страха глаза велики, и фрицы не станут вдаваться в детали. Жахнут как можно скорее, и вся недолга. Пока они будут возиться с зарядкой, пока уточнят сбитый откатом прицел, у нас появится толика времени. Может, успеем стрельнуть и убраться назад».

– Павел! – подозвал офицер рядового. Отвёл его в сторону и объяснил, что нужно сделать.

Выслушав слова командира, парень вдруг осознал, что его посылают на смерть. Хотел сказать по-уставному: «Слушаюсь!» – но горло словно сжала чья-то сухая рука, и он смог только кивнуть.

– Выполняй! – приказал офицер и пошёл к остывающей от выстрелов пушке. Пять человек взялись за орудие и покатили его к краю обрыва.

Покрывшись холодной испариной, Павел поднял толстую жердь, на которую указал лейтенант, и прикинул, что в ней метра три с половиной. Слушая свист пуль над головой, он потоптался на трясущихся от страха ногах. Низко пригнулся и двинулся к левому краю площадки.

Оказавшись рядом с тем местом, где вершина резко спускается вниз, он лёг на живот. Подполз к самой кромке обрыва и быстро выглянул за неё. Запомнил, где стоит танк с поднятым кверху орудием. Немедленно спрятался и, не мешкая, отполз назад метра на два.

Неуверенно оглянулся и увидел, что лейтенант вместе с солдатами покатил пушку к другой стороне холма. Они приблизились к краю обрыва. Замедлили скорость движения и поставили орудие так, чтобы его не было видно с моста и дороги. Офицер глянул на Павла и махнул правой рукой, мол, давай шевелись, не задерживай.

Парень втянул в себя воздуха столько, сколько сумел. Шумно выдохнул и сдвинулся немного вперёд. Взял принесённую палку за один конец, а другой высунул над обрывом где-то на метр. Замер на пару мгновений и стал наклонять жердь к дороге, лежавшей у подножия высотки.

Павел знал, как медленно движется ствол по двум направлениям. Поэтому, не глядя на дрожь, колотившую тело, он действовал весьма аккуратно, словно действительно наводил орудие на «коробку» фашиста.

Танкисты заметили шевеление на вершине холма. Увидели тёмный ствол над светлым обрывом и разглядели, как он наклоняется к технике, застывшей на узкой дороге.

– Орудие справа! – крикнул фельдфебель. Наводчик закрутил маховик и быстро прицелился в опасный предмет. Прозвучала команда «Огонь!».

Машина коротко грохнула. Снаряд свистнул в воздухе и ударил снизу в макушку холма. Часть высокого склона обрушилась вниз. Часть грунта подхватила взрывная волна, подняла её в воздух и швырнула вверх и вперёд.

Туча камней мелькнула над головой оглушённого Павла, но вся масса ушла под углом к горизонту, а на него самого попала только мелкая пыль. Парень извернулся ужом и откатился назад, подальше от кромки обрыва.

Только тут он заметил, что всё ещё держит в руке обломок оглобли, чей конец был расщеплен. Кусок имел длину около метра и уже никуда не годился. Ни на постройку навеса, ни тем более на макет орудийного жерла.

Сквозь сильный звон в ушах парень услышал, как справа бухнула пушка. Повернулся на шум и увидел напряженных товарищей. Раненный в плечо коневод притащил новый снаряд. Заряжающий вставил его в казённик. Наводчики крутили маховички, а длинный ствол медленно изменял горизонтальное положение. Судя по направлению поворота, теперь бойцы целились в другую мишень. Не ту, что выбрали раньше.

Значит, понял солдат, всё вышло, как сказал лейтенант. Фрицы приняли жердь за орудие и жахнули по нему. Пока возились с зарядкой и поворотом башни к другому краю высотки, ребята вывели орудие на прямую наводку и сожгли ещё один «Т-4». Итого уже семь. Остался только один, но он бьёт по нашей пехоте и не знает, что с остальными покончено. Сейчас пушкари вдарят по последнему танку, и будет полный порядок. Можно спокойно лупить по машинам фашистских стрелков.

Павел с трудом поднялся на ватные ноги и пошел к ящикам со снарядами. Взял тяжёлую «чушку» в руки и, стараясь не споткнуться о комья глины, разбросанные по ровной площадке, двинулся к расчёту орудия.

Не дойдя пары шагов до окопа, он услышал грохочущий выстрел. Поднял глаза от земли, увидел весёлые лица солдат и понял, что все восемь танков фашистов подбиты. Значит, теперь у врага нет больше пушек. Остались одни пулемёты, которые по-прежнему бьют по вершине. Но это уже не так страшно, как раньше. Главное – не вылезать из-за края обрыва.

Сражение за переправу

Красноармейцы успешно отбивались от фашистских стрелков, но с каждой минутой им становилось всё трудней и трудней. Фрицы уже пристрелялись к бугру, на котором стояла пехота. Лупили в пригорок из многих стволов, и пули свистели всё чаще и ближе.

Сотни кусочков свинца врезались в невысокие брустверы. Прошивали насыпь насквозь и напрочь сметали её с края окопов.

Земля падала вниз, так что ходы сообщения быстро теряли часть своей глубины. Теперь в них нельзя было бегать, пригнувшись с места на место, а можно было двигаться только «вприсядку» или почти на карачках.

Одиннадцать «Ганомагов» били в пригорок с такой интенсивностью, что стало почти невозможно высунуть носа. Пальба «навскидку» или «вслепую» не давала никаких результатов. Сержант понял, что не стоит тратить патроны, и приказал прекратить ответный огонь.

Все бойцы опустились на дно пыльной траншеи. Привалились спиной к передней неровной стене и напряжённо притихли. Лишь «максим» время от времени огрызался короткою очередью, но это тоже не могло длиться вечно.

В любой момент пуля врага влетит в щель броневого щитка. Убьёт или ранит Сергея, а кроме него, никто толком не может «работать» со сложным устройством. Это тебе не винтовка, а тяжёлый «станкач». Из него не враз попадёшь туда, куда хочешь. Здесь важен не только прицел, но и чутьё на то, как поведёт себя боевой агрегат. Нужно учесть, насколько его отбросит назад, куда сдвинет ствол частой отдачей и ещё десяток причин, что влияют на точность стрельбы. Вплоть до направления и скорости ветра.

Сержант поднял глаза на высотку, стоявшую слева от сельской дороги. Услышал грохот фашистских орудий и увидел облако пыли, висевшее над холмом: «Как там сейчас пушкари? – забеспокоился командир пехотинцев. – Шесть танков они ловко подбили. Осталось всего пара штук. Поскорее бы с ними расправились да разрушили мост через реку. Не то фрицы скоро опомнятся. Перейдут на наш берег и перебьют нас здесь за пару минут».

Олег повернул голову к пулемёту «максим», а через миг раздался оглушительный взрыв. В том месте, где стояли Сергей с Константином, вспух огромный огненный шар. Волна горячего воздуха швырнула в лицо командира пыль, песок и мелкие камни. Осколок снаряда ударил по каске и с визгом рикошетировал в сторону.

Какая-то сила подняла сержанта с земли. Бросила его вдоль короткой траншеи и впечатала в Николая, сидевшего рядом на корточках. Друзья покатились по неровному дну. Наткнулись на торцовую стенку и лишь после этого застыли на месте.

Охая и тряся головами, два пехотинца выбрались из кучи-малы. Расползлись в разные стороны и попытались подняться с земли. Олег почти встал в полный рост, но чья-то рука схватила его за ремень и потянула назад.

Плохо соображая от лёгкой контузии, сержант подчинился. Сел на рыхлую кочку. Поднял дрожащую руку к саднящему лбу и ощупал гудящую голову. Прошёлся пальцами по волосам. Ощутил, что потерял немецкую каску и теперь сидит с голой макушкой. Это привело его в чувство, и он с испугом подумал: «Высунься я из окопа – и любая пуля, попавшая в череп, наверняка убила бы меня наповал».

Он прислушался к шуму, долетавшему от реки, и понял, что стрельба почти стихла. Видно, фашисты решили, что с советской пехотой покончено, и перестали тратить патроны. Олег порадовался такой передышке. Огляделся по сторонам и увидел, что стенки траншеи разрушены. Её глубина теперь не более метра, а в середине их укреплений образовалась воронка диаметром в рост человека.

На дне дымящейся ямы лежала раскалённая куча железа, в которую превратился надёжный «станкач». Ни Сергея, ни Константина, ни каких-то кусков, оторванных от человеческих тел, он вокруг не заметил. То ли их засыпало пылью, то ли всё швырнуло наружу взрывною волной.

«Ещё один выстрел из танка, и от нас ничего не останется», – равнодушно подумал сержант. Глянул на своё отделение и понял, что только он отделался одними ушибами. Из выжившей пятёрки солдат четверо были ранены в руки и ноги. У одного сильно разворочена грудь. Он тяжко хрипел и от обильной кровопотери угасал на глазах. Багровые пузыри на тонких губах становились всё меньше и меньше и минуту спустя исчезли совсем.

«Хорошо, что меня миновали осколки снаряда, – подумал Олег и тотчас поправился: – Хотя это вовсе не так. Не будь на мне вражеской каски, лежал бы я сейчас с развороченным черепом. Кстати, а куда она подевалась?» – Он огляделся по сторонам. Нашёл стальной шлем и обнаружил на нём длинную вмятину на правом виске. Вытряхнул землю, попавшую внутрь, и привычно нахлобучил на голову. Вдруг снова поможет?

Пока бойцы искали сумку с красным крестом, пока перевязывали друг друга, сержант нашёл фашистский «ручник», лежавший у стенки траншеи. Стряхнул с него мелкую белесую пыль. Осмотрел, передёрнул затвор и понял, что он в полном порядке. Высунулся из окопа. Навёл оружие на фашистов. Дал короткую очередь и тут же присел. Фрицы услышали, что по ним снова стреляют, и открыли ураганный ответный огонь.

Лишь вновь оказавшись на корточках, Олег осознал то, что увидел, когда выглядывал из траншеи. Это так его поразило, что он не удержался и крикнул:

– Ребята! Артиллеристы сожгли все восемь танков и теперь бьют по мосту. Остались одни транспортёры с фашистами, а с ними они очень быстро управятся.

Бойцы облегчённо вздохнули, а двое из тех, кто мог стоять на ногах, выглянули наружу и убедились, что командир не соврал.

– Ещё повоюем, – сказал Николай и осторожно тронул рукой свою правую ногу. Судя по перевязке, наложенной чуть выше колена, осколок попал в неё вскользь. Порезал какую-то мышцу, но кость не задел. К тому же крови оказалось не так чтобы много. Видно, железка не тронула крупных сосудов. Так что, считай, ему повезло.

Боец взял у Олега фашистский «ручник». Увидел, что заряды закончились, и помрачнел. Сильно хромая, прошёл по окопу и нашёл коробку с немецкими боеприпасами. Достал из неё новую ленту. Заправил в приёмную щель и доложил командиру:

– Это последняя, товарищ начальник, а патроны от «трёхлинейки» сюда не подходят. Они другого калибра.

– Оставь её на крайний случай, – хмуро ответил сержант. – А сам постреляй пока из винтовки. – Он вспомнил о сотне фашистов, сидевших на другом берегу узенькой речки, и настроение сразу испортилось. Из всего отделения осталось только шесть человек, и долго они здесь не продержатся. Одна надежда на то, что подойдут наши войска.

Загорелась седьмая машина, которая била по вершине холма. Лейтенант облегчённо вздохнул и дал новый приказ: «Уничтожаем восьмую «коробку».

Здесь всё вышло на удивление просто. «Т-4» стрелял по траншее советской пехоты. Фельдфебель смотрел на соседний пригорок и не видел того, что предпоследний танк его роты уже запылал огромным костром. Снаряд, пущенный «дивизионкой», пробил правую скулу «четвёрки». Разворотил внутренность башни с моторным отсеком и поджёг то, что могло загореться.

Артиллеристы перестали бояться ответа из вражеской пушки. Вытерли пот, заливавший глаза, и немного расслабились. Первым делом пересчитали снаряды. Убедились, что их хватает с избытком, и принялись добивать колонну фашистов.

Опасаясь атаки немецких стрелков, лейтенант приказал поставить орудие на то место холма, куда не долетали фашистские пули. Солдаты быстро справились с этой задачей. Занялись наводкой ствола, но офицер не доверил бойцам столь серьёзное дело.

Сначала занял место того, кто работал с горизонтальной наводкой, потом с вертикальной. Прицелился в опору моста, стоящую под дымящейся командирской машиной фашистов. Поднялся с колена и дал команду «Огонь!».

Заряжающий дёрнул за шнур. Грянул оглушительный выстрел. Свистнул снаряд, и болванка врезалась в цель. Подгнившие сваи разбило в мелкие щепки. Шаткий настил разлетелся на доски и вместе с перебитыми балками обрушился вниз.

Сгоревший танк завалился на правую сторону. Застыл навесу на мгновение и полетел в неширокое русло, кувыркаясь, как пустой чемодан. Упал в желтоватую мутную воду. Поднял к небу тучу блистающих брызг и тотчас пропал в глубине. Поверхность реки всколыхнулась огромными пузырями всплывшего воздуха. Какое-то время слегка волновалась, а затем совсем успокоилась.

Лейтенант убедился, что пролёт шириной в восемь метров исчез и переправа надолго вышла из строя. «Судя по тому, что траков «четверки» не видно, река глубиной здесь больше чем в рост человека, – размышлял офицер. – Так что перейти её прямо по дну не удастся. Тем более с миномётами, минами и прочим оружием.

Фрицам нужно искать брод где-то поблизости, или восстанавливать мост, или искать подручные средства. И хотя на болоте растет много деревьев, их ещё нужно срубить, дотащить до воды и лишь после этого вязать нечто вроде плотов. На всё это нужно время и силы, и желательно, чтобы в тебя не стрелял неприятель. Поэтому фашисты застряли здесь до самого вечера. А может быть, и до утра. Значит, мы выполнили приказ комбата и задержали врага на целые сутки».

Офицер вытер вспотевший лоб рукавом и приказал расчёту:

– Стрелять в транспортёры. – Сам он ходил по холму с места на место. Выглядывал из-за кромки обрыва то тут, то там. За секунду находил нужный ему ориентир и давал указания пушкарям. Раздавался выстрел орудия, и очередной «Ганомаг» превращался в кучу железного хлама.

Павел бегал ко второму окопу, возвращался обратно и приносил снаряд за снарядом. Он думал о том, что скоро всё будет закончено и от колонны фашистов ничего не останется. Изредка бросал взгляд на узкий просёлок и замечал там какую-то бурную деятельность. Вместо того чтобы отсидеться в безопасном болоте, фрицы бегали по просёлку туда и сюда.

Сначала он удивился и спросил у себя: «Чем они заняты?» Потом понял, что фашисты снимают с кабин пулемёты и достают из кузовов какие-то ящики. Видно, с патронами. Мало того, не боясь попасть под снаряд, стрелки забирали из обречённых машин ещё какие-то вещи.

Всё это уносили с дороги и прятали на другой стороне каменной дамбы, куда не могли достать ни советская пушка, ни пехотинцы. Похоже, враги не собирались сдаваться, а запасались оружием и провиантом, чтобы выбраться из-под обстрела, дойти до ровного места и там закрепиться.

«Вот и прекрасно! – сказал про себя Павел. – Пусть там и сидят до тех пор, пока не подойдут наши части. Они доставят шрапнель, и мы покажем фашистам, где раки зимуют!»

Пушка продолжала стрелять раз за разом. Снаряды вылетали из жерла орудия. Били по транспортёрам и превращали их в большие костры, исходившие чёрным удушливым дымом. Вот полыхнул второй «Ганомаг», а за ним третий, четвёртый.

Вдруг две машины взревели моторами. Одновременно тронулись с места и начали разворачиваться на узкой дороге. Сделав несколько резких рывков вперёд и назад, они повернулись носом к обочине, дальней от пушкарей. Замерли на пару секунд и начали медленно двигаться прямо к болоту.

«Хотят уберечь их от попаданий болванок, – понял Павел ухищренья фрицев. – Сейчас съедут с дороги в глубокий кювет. При этом повредят ходовую, но проще сменить две-три железяки, чем ремонтировать технику, разбитую взрывом в мелкие клочья».

Лейтенант тоже заметил манёвр транспортёров. Подумал так же, как парень, и приказал бить по удирающим фрицам. Наводчики навели пушку на ближайшую цель. Пороховые газы толкнули снаряд. Он выскочил из ствола. Пролетел полкилометра и врезался в кабину водителя, повисшую над краем откоса.

Болванка тотчас взорвалась. Ударной волной смяло броню. Разбило раму и двигатель на сотни обломков и бросило кучу железа в глубокий кювет. Часть осколков попала в фашистов, сидевших внизу. Раздались крики боли и хрип умирающих. Несколько фрицев убило на месте, ещё столько же ранило. Двух или трёх – тяжело.

Шофёр второй машины увидел гибель «камрада». Испугался до дрожи в руках и с силой надавил на педаль. Транспортёр громко рыкнул и рванулся вперёд. Скатился с горизонтальной обочины. Упал колёсами на откос и полетел вниз на повышенной скорости. Врезался носом в густую болотную жижу. Ушёл в неё до самой кабины и прочно увяз.

Заднюю часть «Ганомага» сильно подбросило на неровностях склона. Он совершил кувырок «через голову» и рухнул траками кверху. Тонкую крышу смяло, словно бумажную. Водителя свалило с сиденья и сжало, будто огромным капканом. Фриц попробовал освободиться. Немного подёргался и понял, что очутился в железных тисках.

Вода нашла в кузове десятки широких щелей. Ринулась в них мутной волной и заполнила весь объём без остатка. Поднялась над головою стрелка. Немного поколебалась и успокоилась.

Дрожащий фашист плотно сжал губы и перестал ненадолго дышать. Какое-то время он шевелился. Пытался выбраться из ловушки, но вскоре не выдержал. Горящие от отсутствия воздуха лёгкие сами сделали вдох. Грязная жижа хлынула в горло и забила трахеи. Спустя минуту с фрицем было покончено.

Увидев бесславную гибель машин и водителей, немецкие офицеры поняли, что технику спасти не получится. Отказались от этой глупой затеи, и больше никто из стрелков не садился в кабины. Они лишь хватали добро, лежавшее в кузовах транспортёров, и таскали всё поближе к болоту.

Поднятые машиной брызги взлетели так высоко, что их было видно даже с холма пушкарей.

«Видно, и эта «коробка» вышла из строя», – подумали они разом и продолжили артиллерийское дело. Загорелся седьмой «Ганомаг», следом восьмой и так далее, до последнего, замыкавшего дюжину.

Затем лейтенант осмотрел весь просёлок в бинокль. Убедился, что вся техника горит и чадит, и приказал добить «Т-4», шедший вторым от начала колонны. Да, у него была свернута пушка, но моторный отсек оставался в полном порядке, и его можно исправить за пару часов. Поставил сверху новую башню и отправляй снова в бой на врага.

С этим тоже справились быстро, и наконец наступила благословенная тишь. Лишь внизу, на дороге, продолжало трещать пламя пылавших машин да изредка хлопали патроны с гранатами, детонирующими от невыносимого жара.

Павел тоже взглянул на дорогу и с облегчением отметил, что там нет ни одной уцелевшей машины. Все фашисты тоже попрятались. «Значит, не зря мы тащили орудие так далеко, – подумал он и с благодарностью глянул на пушку, чья тяжесть до сих пор отдавалась в руках. – Хорошо она нам послужила. Вон сколько фрицев и техники с нею побили. Да если бы каждый расчёт сжёг хоть парочку танков, фашистам уже не на чем было кататься».

Затем его мысли потекли в другом направлении: «Теперь можно чуть-чуть отдохнуть и умыться. К тому же солнце стоит высоко, а время подходит к полудню. Так что пора бы что-нибудь съесть». Но всё получилось не так, как хотелось бойцу и другим советским солдатам.

На той стороне насыпи, что скрывалась от глаз пушкарей, кто-то отдал громкий приказ. Раздался десяток приглушённых хлопков. Над просёлком взлетели тонкие струйки дымков, и послышался тревожный нарастающий свист.

Что-то тёмное мелькнуло над Павлом. Пронеслось над высоткой и упало во двор, расположенный у подошвы холма. Большая часть врезалась в дом и сарай, где стояли упряжки уставших коней. Пробила тонкие крыши и пропала внутри.

Раздалось несколько приглушенных взрывов. Постройки рассыпались, как карточный домик. К небесам вознеслись тучи щепок и пыли, а руины окутались яростным пламенем. Из-под груды обломков послышалось громкое ржание. Секунду спустя оно превратилось в жалобный вопль существа, бьющегося в жестокой агонии.

– Ложись! – закричал заряжающий. Упал на карачки и, не разгибаясь, помчался к ближайшей щели, вырытой возле орудия.

Павел был миномётчиком. Палил «боевыми» в учебном полку, позавчера бил по фашистам, но сам не попадал под подобный обстрел. Вспомнил слова погибшего друга Ивана, сказавшего как-то на стрельбах: «Если ты слышишь звук падающего снаряда, значит, он летит не в тебя».

Парень вновь услышал хлопки. Рванулся к укрытию, которое приготовил ещё накануне. Ничком рухнул в тесный окопчик и постарался вжаться в него как можно плотнее. Глубина там была всего ничего, хорошо, если осколки пролетят над спиной, а не врежутся в тело.

Раздалась новая серия взрывов. Но, судя по дрожи, которую он ощутил всем худым и жилистым телом, снаряды попали в тот склон холма, что смотрел на фашистов.

«Фрицы взяли нас в вилку! – понял вдруг парень. – Сейчас врежут прямиком по орудию, и всем нам кранты. Можно броситься к краю высотки и скатиться вниз по откосу, но командир не разрешал покинуть позицию…»

Он не успел додумать нелепую мысль. Где-то возле него раздался оглушительный грохот. Затем, чуть правее, ещё и ещё. Почва под ним закачалась, как при буйстве подземной стихии. Атмосфера наполнилась частицами пыли. Стало так трудно дышать, что он уткнулся лицом в сгиб локтя и попытался сквозь ткань гимнастёрки втянуть в себя толику воздуха. За первым залпом ударил второй, за ним третий, четвёртый.

«Видно, фашисты боятся, – думал трясущийся Павел, – что после того как уничтожили технику, мы врежем шрапнелью по уцелевшим стрелкам. Поэтому так суетились под шквальным огнём и таскали из своих транспортёров миномёты и ящики с минами. Теперь они очень хотят разбить наше орудие. Перейти через реку. Уничтожить пехотный заслон и окопаться возле станицы. Мало ли что, вдруг подтянутся советские части, и тогда им точно каюк. Ведь они здесь прочно застряли и не могут уйти ни вперёд, ни назад».

От громкого шума он перестал что-либо слышать. Его мысли смешались и превратились в набор ничего не значащих звуков. Затем одна мина врезалась в ящик, полный снарядов.

Все тяжёлые «чушки», а их оставалось больше десятка, детонировали от попадания. Гром объединённого взрыва оказался настолько ужасным, что Павел лишился сознания. На месте окопа с боеприпасами возникла воронка диаметром в десять-одиннадцать метров, а над вершиной холма поднялись клубы пыли размером с огромную тучу.

Поняв, что покончили с пушкарями, фрицы прекратили палить по высотке. Навели миномёты на бугор пехотинцев и немедленно открыли ураганный огонь. Два удара были просто пристрелочными и, как всегда, ушли «в молоко».

Унтер-офицеры внесли кое-какие поправки. Хлопнуло несколько залпов, и десятки снарядов обрушились на советских солдат. Мины проутюжили небольшой пятачок. Мощные взрывы покрыли его множеством глубоких воронок и сровняли с землёй остатки окопов.

Фашистские офицеры посмотрели в бинокли из кювета дороги. Убедились, что на месте позиций врага осталась лишь горелая почва, и, наконец, облегчённо вздохнули. Поднялись с пыльных обочин и выбрались на узкую дамбу.

За ними полезли все остальные стрелки. И те и другие были испачканы в болотной грязи так, что было трудно понять, чья на них форма. То ли советская, то ли немецкая, то ли чья-то ещё.

Несмотря на свой ужасающий вид, фельдфебели стали орать во весь голос и отдавать команды чумазым солдатам. Те тотчас засуетились. Кинулись к горящим машинам и начали тушить пламя там, где это было возможно.

Таскали уцелевшими вёдрами воду из-под откоса. Забрасывали огонь пылью с землёй и собирали всё, что ещё не сгорело и могло пригодиться. В первую очередь искали боеприпасы и шанцевый инструмент: ломы и лопаты, топоры и кувалды, пилы и тросы. Складывали всё на обочинах и готовились к ремонту моста.

Ещё накануне стрелки получили приказ с ходу форсировать реку. Пройти на восток так далеко, насколько возможно. Прорваться в глубь обороны врага и ударить в тыл советским войскам, защищавшим переправы у Дона.

Сначала всё шло так, как предусматривал план наступления, но потом они оказались на узенькой дамбе, где попали в засаду. Хорошо, что в колонне имелась мощная рация. В начале обстрела радисты связались со штабом и сообщили о своём положении. О том, что танки горят один за другим, а гауптман panzersoldat приказал долго жить вместе с головным «Т-4».

Оберст долго ругался и грозил разжаловать всех живых офицеров, если они сорвут операцию. Затем полковник слегка успокоился. Немного подумал над бедственным положением мотострелков и обещал отправить им на подмогу новый отряд.

Сказал, что, к сожалению, не может послать авиацию, она сейчас бомбит Сталинград, и у Люфтваффе нет ни одной свободной машины. Поэтому они должны сами справиться с дикими скифами. Несмотря на большие потери, форсировать реку. Окопаться на том берегу и ждать подкреплений.

Оставшийся в живых командир мотострелков выслушал крепкий разнос, но сдержал бушевавшую в нём гордость прусского воина. Обер-лейтенант не стал возражать. Обещал сделать всё, что только возможно, и отключил микрофон.

Главное, что свой долг он уже выполнил. Сообщил в штаб о провале похода по советским тылам и узнал о том, что помощь должна появиться с часу на час. В том, что она подойдёт, у него не возникало сомнений. Раз полковник сказал, значит, так всё и будет.

Сейчас дан новый приказ, и если он снова провалит задание, то с ним поступят очень сурово. Разжаловать его не разжалуют, а вот перевести в штрафной батальон, номер которого начинается с цифры «500», это здесь запросто.

Таких батальонов на фронте хватает с избытком. Причём отправят туда не меньше чем на три долгих года, а то и на пять. Тогда прощай повышение в офицерских чинах, отпуск домой и прочие радости воинской службы.

Ротный крикнул фельдфебелям, чтобы они шевелились. Те стали орать ещё громче. Солдаты и другие чины, что чуточку выше простых рядовых, схватились за шанцевый инструмент. Подошли к обочине насыпи и спустились в болото. Увязая по пояс, а то и по грудь в мерзко пахнувшей жиже, они побрели к одиноким деревьям, торчавшим из низеньких кочек.

Выбрались на крохотный островок. Взялись за топоры и принялись валить тонкие кривые стволы, повреждённые зимними бурями и болезнями древесины. Очищать их от сучьев и веток. Распиливать на короткие слеги и волочить по грязи обратно к дороге. При помощи ржавых канатов вытаскивать на просёлок. Взваливать на уставшие плечи и, обходя кучи дымящейся стали, в которые превратились машины, нести к переправе. Все громко пыхтели и тихо ругались на проклятых славян, что не могли построить хороших дорог и железных мостов.

То ли дело в милой, добродушной Европе. Там они занимали страны одну за другой. Причём для этого не всегда вылезали из своих «Ганомагов». Просто въезжали в уютные города и шли выпить пива в ближайшем кафе. Никто в них не стрелял и даже не мог посмотреть на солдат косым взглядом. А что они видят в России? Дикость и грязь. Унтерменши проклятые!

Павел немного пришёл в себя. Попытался открыть глаза, но понял, что не может этого сделать. С испугом прислушался к своему организму и понял, что не чувствует боли от ранений. Значит, ему повезло. Вспомнил, что лежит в окопе ничком, и чуть-чуть успокоился. Просто он ткнулся носом в рукав гимнастёрки, вот и прижал веки так, что они не шевелятся.

Отметил, что нет ни разрывов, ни пулемётной стрельбы, а почва под ним не трясётся. Медленно поднял голову и почувствовал, как с неё струйками стекает мелкая пыль. Стараясь не задохнуться, он задержал дыхание. Выбрался из укрытия и, помогая себе руками, сел на рыхлую почву. Похоже, что это была земля, выброшенная из воронок.

Парень отёр лицо рукавом. Осторожно открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Некогда ровная площадка холма была усеяна ямами диаметром в метр. Причём так часто, словно здесь собирались сажать множество огромных деревьев. Но не в каком-либо порядке, а так, где придётся. Среди больших углублений лежали куски твёрдой глины, обломки жердей от навеса и клочья посеревшего сена.

Неожиданно для себя Павел подумал, что теперь он на собственной шкуре знает, что значит быть под миномётным обстрелом. Ведь сам бил по фашистам тяжёлыми «чушками» размером в восемьдесят два миллиметра.

Насколько он помнил, у фрицев они всего восемьдесят один, но это ничего не меняет. Сила взрыва ничуть не слабее. Да и расстояние их полёта почти то же самое. Разве что наши войска могут использовать мины врага, а советские им не подходят.

Отбросив никчёмные мысли, невесть зачем мелькавшие в черепе, парень продолжил осмотр. Ближе к обрыву, выходящему к дамбе, лежала воронка размером раз в десять-двенадцать больше, чем все остальные. Она продолжала дымиться и крепко вонять сгоревшим тротилом. Похоже, что здесь когда-то стояли ящики с боеприпасами.

Сразу за глубокой выемкой виднелась «дивизионка», покрытая слоем пыли толщиной в указательный палец. Она слегка покосилась на левую сторону, но казалась практически целой. Двое суток назад орудие стояло в маленькой роще, что накрыла артиллерия фрицев. После того налёта оно походило на новое, только что поставленное с завода, но и сейчас смотрелось нисколько не хуже.

– Ничего его не берёт! – удивился солдат. С трудом поднялся на ноги и, качаясь, как матрос после шторма, направился к везучей пушке. Вернее сказать, к тому мелкому углублению, в котором она стояла. Взрывы мин снесли брустверы внутрь и добавили грунт, выброшенный из воронок. Окоп и раньше был неглубоким, а сейчас был засыпан почти что доверху.

С высоты своего роста он ещё раз осмотрелся и заметил две ямы, вокруг которых темнели клочья разорванных тел и обгоревшие кости. Насколько он помнил, в одном месте лежал коневод, убитый в начале боя, в другом – кто-то из остальных пушкарей.

Парень обошёл пять земляных щелей, почти доверху заполненных рыхлой землей и увидел везде всё ту же картину. Люди лежали ничком, но никто не шевелился. Он перевернул солдат на спину одного за другим и разглядел, что у всех текла кровь изо рта, носа, ушей и даже из глаз, расширенных ужасным предчувствием смерти.

Сперва он удивился, но потом всё же понял, что ребята погибли во время налёта. Скорее всего от сильной контузии. Слишком близко от примитивных убежищ падали тяжёлые мины. Взрывная волна повреждала сосуды, наступало кровоизлияние в мозг и мгновенная смерть.

Закрыв глаза всем погибшим, парень двинулся дальше. Добрался до лейтенанта и, думая, что он тоже убит, взял за широкие плечи. Чуть приподнял и повернул на левый бок. Командир резко дёрнулся, застонал и медленно поднял дрожащие веки. С трудом сфокусировал затуманенный взгляд на стоящем рядом солдате. Узнал пушкаря и скривил бледные губы в некое подобие лёгкой улыбки.

Только тут Павел увидел, что правый бок офицера весь красный от крови. Видно, осколок попал ему в грудь уже на излёте, а может быть, рикошетировал от орудия или от какого-то камня. Впрочем, какая теперь уже разница? Врача поблизости нет. Везти до своих далеко. Так что раненый наверняка не жилец.

– Как пушка? – неожиданно спросил лейтенант.

– Сейчас посмотрю, – откликнулся опешивший Павел. Он ждал всего, что угодно, но только не такого вопроса. Парень вскочил на ноги и рванулся к орудию. По пути бросил взгляд на бугор пехотинцев, но не заметил там никого из солдат. Лишь земля, перерытая воронками взрывов, и только.

Подбежал к «дивизионке» вплотную. Осмотрел её придирчивым взглядом и понял, что ошибался в своих рассуждениях. В этот раз ей сильно досталось. Мина попала в конец левой станины. Взорвалась прямо на ней. Оплавила прочный металл и разбила сошник, как прессом. Осколки сорвали шины с обоих колёс. Ударили по казённику. Снесли напрочь прицел и маховичок горизонтальной наводки.

Парень нагнулся, откинул затвор и едва успел схватить тяжёлый снаряд, скользнувший к земле. Аккуратно поставил его на прежнее место. Вернулся к лежащему офицеру и коротко доложил о том, что увидел.

– Наших ещё не видать? – спросил лейтенант.

Павел отрицательно покачал головой.

– Как там пехотинцы?

– Не знаю, отсюда не видно, – ушёл от ответа солдат. – Сходить посмотреть?

– Не надо, и так всё понятно, – сказал офицер. – Сначала фрицы ударили по орудию, потом по другим укреплениям. – Командир на секунду умолк и закончил: – Ещё снаряды остались?

– Нет, – ответил солдат. – Взорвались во время обстрела.

– Чем занимаются наши враги? – продолжил опрос умирающий.

– Рубят деревья в болоте. Видно, хотят ремонтировать мост.

– Сделай то, что я попрошу, – прошептал лейтенант. – Возьми мои документы и портсигар. Собери солдатские книжки погибших. Доберёшься до наших, доложишь начальству о том, что случилось. Потом напишешь моей маме письмо, адрес лежит там же, в кармане. Отправишь цидулку по почте и приложишь к ней мою сигаретницу. Родителям нужно узнать, где и как я погиб и когда.

Офицер замолчал. Какое-то время неподвижно лежал, опустив дрожащие веки. Видимо, собирался с последними силами. Затем вновь глянул на Павла и тихо продолжил:

– А перед тем как уйти, выполни мой приказ. – Он объяснил, что нужно делать, и напоследок добавил: – Обо мне ты не думай. Пока фашисты сюда доберутся, я уже отойду в мир иной. Принимайся за дело.

Павел расстегнул нагрудный карман командира. Достал из него пачку бумаг и блестящую вещицу для табачных изделий. Решил положить бумаги внутрь плоской коробки. Нажал на едва заметную кнопку. Раздался лёгкий щелчок, и крышка из полированной стали откинулась в сторону.

К своему удивлению, он нашёл там не сигареты, как ожидал, а чистый белый платочек. Судя по тому, что тот был небольшого размера, его сделала для себя юная девушка. Взяла маленький кусочек батиста. Подрубила вручную края и вышила в углу разноцветную монограмму. К тому же от ткани слабо пахло духами. Скорее всего – сиренью.

Парень не стал совать в коробку бумаги. Аккуратно закрыл портсигар и вместе с документами командира положил в карман своей гимнастёрки. Взглянул в глаза офицера. Прочитал в них тень небольшого смущения, но ничего не сказал.

Нельзя усмехаться в таком ужасающем положении. Тем более над тем, что молодой человек носит с собой подарок невесты. Была бы девушка у него самого, Павел и сам бы хранил её карточку возле груди.

Он вынул из кобуры лейтенанта новый «ТТ». Оттянул затвор и убедился, что в стволе желтеет патрон. Снял с предохранителя. Повернул рукоятью вперёд и положил рядом с умирающим так, чтобы тот мог легко взять пистолет.

«Мало ли что может случиться? – мелькнуло в его голове. – Вдруг сюда нагрянут фашисты, когда он ещё будет в сознании? Тогда офицер сможет сделать парочку выстрелов в них, а потом и в себя…»

Вспомнив о собственной жажде, снял с пояса фляжку. Потряс возле уха и услышал, как внутри плеснулась вода. Судя по тяжести, её было не меньше, чем пятьсот граммов. Устроил ёмкость рядом с оружием и невольно подумал: «Хватит ему на какое-то время».

Взглянув на запёкшиеся губы солдата, офицер благодарно кивнул, мол, спасибо тебе за заботу. Они простились рукопожатием. Лейтенант задержал ладонь парня в своей и сказал напоследок:

– Возьми мой бинокль, вдруг тебе пригодится. Хотел отдать тебе и часы, да они почему-то уже не идут. Видно, ударил о что-то. – Раненый безвольно расслабил побелевшие пальцы. Опустил тяжёлые веки и, похоже, тотчас задремал.

«Скорее всего лишился сознания, – неожиданно понял пушкарь. – Впрочем, это и к лучшему. Умрёт спокойно и тихо, во сне».

Стараясь не разбудить офицера, Павел снял бинокль с его шеи. Чуть повернул и услышал лёгкий звон стекла. Парень насторожился и осмотрел хрупкий подарок со всех сторон. Оказалось, что осколок железа попал в один окуляр и разбил его в мелкие дребезги. Пушкарь поднял второй тубус к правому глазу и глянул сквозь него на переправу.

Увидел разрушенный мост в мелких деталях и убедился, что эти линзы в полном порядке. Повесил на шею пострадавший прибор. Поправил его на груди и невольно подумал: «Будет что-то вроде шестикратной подзорной трубы. Теперь стану видеть вдаль лучше, чем самый зоркий горный орёл».

Он осторожно поднялся с колен и ощутил, как кружится голова. Пересилил внезапную слабость, охватившую всё его существо, и занялся делом. Прошёл от одного окопа к другому. Внимательно осмотрел одежду погибших товарищей. Собрал их солдатские книжки и сложил в карман своей гимнастёрки.

Он не стал искать документы лишь у тех двух человек, что были разорваны минами в клочья. От коневода и заряжающего осталось так мало, что рыться среди кусков мяса он просто не смог. От вида обгоревших останков парня тошнило так сильно, что грозило вывернуть пищевод наизнанку.

Вместе с бумагами он нашёл полупустую фляжку из алюминия и три винтовки, кроме своей. Взял вещмешки погибших бойцов. Вытряхнул из них какие-то вещи на землю. Глянул, нет ли среди них каких-либо писем с обратными адресами, чтоб написать родным о случившемся.

Убедился, что нет, и заметил несколько твёрдокаменных сухарей, завернутых в белые тряпочки. Да четыре початых брикета из гороха и пшёнки. Взял солдатскую немудрёную пищу и стал собирать обоймы с патронами и ручные гранаты.

Одну из гранат сунул в карман галифе, а всё остальное бросил в чужой потасканный «сидор». Крепко завязал горловину. Отнёс находки к откосу холма, что нависал над станицей, и вместе с оружием бросил на землю. Быстро проверил все «трёхлинейки». Убедился в их полной исправности и сложил их рядком так, чтобы ремни можно было схватить одной рукой.

После того как он выполнит приказ командира, боец собирался спуститься на бугор пехотинцев и отнести к ним оружие с боеприпасами. Вдруг там остался кто-то живой из ребят? Теперь они оказались недалеко от врага, а в таком положении, каждый ствол и патрон на счету.

Закончив с первой частью приказа, Павел двинулся к изувеченной пушке. Привычно откинул затвор и вынул последний снаряд из казённика. Огляделся по сторонам, но не нашёл, куда его положить, а класть прямо на землю он не рискнул. Как говорил инструктор в учебном полку: «Не стоит пачкать чистую гильзу. Вдруг к оболочке что-то прилипнет? А поцарапанный ствол – это очень опасно. При выстреле выделяются пороховые газы, которые могут его разорвать».

Прижав к груди тяжёлую «чушку», парень шагнул к своему небольшому окопчику, который находился чуть в стороне от позиции. Взял тощий «сидор» и вернулся к орудию. Бросил мешок на площадку, а сверху устроил остроносый цилиндр длиной в полметра. Лишь после этого понял, он мало что выиграл. Ведь ткань была очень пыльной. Так что разницы между ней и землёй нет почти никакой.

Решив, что теперь это не так уж и важно, он встал на колени перед открытым затвором. Посмотрел сквозь длинный блестящий канал. Увидел лишь воду реки и понял, что ствол смотрит туда, где раньше стоял упавший пролёт.

– Значит, нужно поворачивать пушку, – вздохнул парень устало. – Вот только куда? – Взглянул на разрушенный мост. Прикинул, что разрыв в переправе находится ближе к станице, и решил: лучше бить по той части, что примыкает к фашистскому берегу. К тому же фрицы там суетятся. Может быть, кого-то заденет осколками, а ещё лучше, убьёт наповал. То есть нужно двигать ствол в левую сторону так, чтобы жерло направилось на стойку моста.

Он взялся за скобу, приваренную к уцелевшему сошнику, и резким рывком вынул из грунта изогнутый «лемешок». Положил его на поверхность площадки и шагнул к правому краю лафета.

Взрыв мины сорвал литую покрышку, наполненную мягкой упругой резиной, и оголил сплошной металлический диск колеса. Парень упёрся руками в широкий наружный обод. Сгруппировался и навалился всем телом. Попытался его повернуть. Выложился весь без остатка, но не сумел даже сдвинуть орудие с места.

«Полторы тонны железа слишком много для одного человека», – неожиданно понял пушкарь. Испугался, что не сможет исполнить приказ командира. Вспомнил, что где-то видел жерди от разрушенного навеса, и тотчас успокоился. Огляделся по сторонам и нашёл взглядом толстую кривую оглоблю длиной метра два с половиной.

«Это то, что мне нужно!» – сказал себе Павел. Взял суковатую палку и подсунул под правую ось. Воткнул расщёпленный конец в твёрдую землю. Навалился плечом на неё с другого конца и, действуя как рычагом, толкнул пушку немного вперёд.

Она слегка развернулась на месте. Ствол сдвинулся против движения солнца, но на очень малое расстояние. Он повторил нелёгкое упражнение. Затем ещё и ещё. Вконец запыхавшись, Павел опустился на корточки. Заглянул в длинный ствол и понял, что слегка промахнулся. Повернул больше, чем нужно. Пришлось сдвинуть пушку немного назад, а потом снова вперёд, но уже совсем на чуть-чуть.

В конце концов парень добился того, что сквозь блестящий канал стала видна та стойка моста, в которую он собирался попасть. Переведя дух, он взялся за маховик вертикальной наводки и поднял ствол вровень с дощатым настилом так, как сказал лейтенант. Ведь снаряд летит по дуге, постепенно опускается ниже и ниже, а под конец врезается в землю.

Затем поднял с мешка последний снаряд и сдул с него серую пыль. Вновь вставил в казённик. Взглянул на орудие и подумал: «Теперь сошники пушки не упираются в землю, и кто его знает, насколько её бросит назад после выстрела? Не хватало ещё попасть под стальные колёса». Взял шнур спускового устройства и привязал к нему брезентовый ремешок, снятый с погибшего коневода.

Сжав удлинённый шнур в правой руке, он отступил в сторону настолько, насколько сумел. Отвернул лицо от казённика. Широко открыл рот и дёрнул за прочную лямку.

Грохнул оглушительный выстрел. Пушка скакнула назад метра на три, но не задела оглушённого Павла. Он повернулся к мосту. Увидел облако мощного взрыва и тучу деревянных обломков, повисшую в воздухе.

Что там случилось дальше, он уже не смотрел. Выхватил из кармана снаряд, похожий на пестик для толчения в ступке твёрдых предметов. Привычно открыл затвор пушки и выбросил в пыль горячую гильзу. Зажал запорным устройством осколочную рубашку гранаты. Выдернул из длинной ручки чеку и рванул изо всех сил к краю площадки.

На ходу подхватил свой мешок и скатку шинели. Отбежал от орудия метров на тридцать. Бросил вещи. Упал с размаха на землю и закрыл затылок руками. Через секунду сзади раздался приглушенный взрыв. Над головой что-то свистнуло. Видно, над ним пролетел осколок железа.

Парень вскочил на ноги. Накинул «сидор» на плечи. Надел скатку через плечо и глянул назад. Увидел оторванный от пушки затвор и облегчённо вздохнул. «Я выполнил приказ командира, – сказал он себе. – «Дивизионка» не сможет стрелять в советских солдат, а чтобы её починить, нужно везти на завод. Да ещё неизвестно, смогут ли там вернуть её в строй. Делать мне на холме теперь больше нечего. Лейтенант наверняка уже мёртв, а если и жив, то скоро погибнет от кровопотери. Нужно как можно скорее спускаться с высотки, пока по ней вновь не ударили мины».

Он подбежал к краю обрыва, нависавшего над станицей, но задержался здесь всего на пару секунд. Одна ушла на то, чтобы продеть руку в ремни всех винтовок, лежавших рядком. Поднять с пыльной земли и накинуть их на плечо. Вторая – чтоб схватить «сидор» с патронами и гранатами.

Качаясь под весом оружия и боеприпасов, парень стал осторожно спускаться с холма. Судя по ощущениям, на нём вновь висело не меньше тридцати килограммов. С такой тяжестью на спине можно потерять равновесие, даже шагая по ровному месту, а если споткнешься и полетишь под уклон, то сломаешь все руки и ноги. Да вдобавок и шею.

Хорошо, коли сразу умрёшь, а то будешь лежать, как бревно, пока не подохнешь от жажды и отсутствия пищи. Своих рядом нет, а на фрицев надеяться нечего. После засады, что мы тут устроили, они наверняка озверели. Увидят бойца в таком состоянии и решат, что не стоит тратить пули на проклятых славян. Мол, пусть страдает подольше.

Не успел он спуститься до середины откоса, как сзади послышался свист сразу нескольких мин. «Неужели опять перелёт? – испугался пушкарь. – Прошлый раз они врезали в дом, что стоит у подошвы холма, а теперь куда прилетит? Не дай бог, прямо в меня».

На счастье бойца, фрицы освоились с местностью. Навели миномёты достаточно точно и сразу попали туда, куда целились. Десятки снарядов ударили по плоской площадке. Вновь изрыли её глубокими ямами и вконец завершили разрушение пушки.

Одна мина попала точно в казённик и разнесла его вместе с щитом. Так что после второго обстрела орудие уже не годилось даже в капитальный ремонт. Его можно было отправить лишь в переплавку. Так же, как двадцать бронемашин, которые она уничтожила: восемь средних танков «Т-4» и дюжину транспортёров.

Отход от станицы

Спустившись с высотки, Павел глянул на дом, стоявший возле самой подошвы холма. Увидел кучу дымящих развалин и понял, что все лошади до одной погибли под обломками зданий. А те, что остались в живых, потом сгорели в бушующем пламени. Поэтому если он соберётся отсюда удрать, то вся надежда лишь на свои крепкие ноги да на тот мотоцикл, что отбили у фашистских разведчиков.

Он посмотрел через дорогу и с облегчением убедился, что сарай, за которым находилась машина с коляской, стоит невредимым. Повернулся к позиции пехотинцев, где почва была изрыта минами, словно там потрудилась стая гигантских кротов. Быстро восстановил сорванное бегом дыхание. Несколько раз вздохнул полной грудью и рванулся вперёд.

С той стороны реки раздалась длинная очередь. Строчка пуль не долетела до парня несколько метров. Ударила по сельской улице, перечеркнула её поперёк и подняла в воздух фонтанчики пыли. Пока фашисты уточняли прицел, парень проскочил открытое место и оказался под защитой пригорка.

Добрался до хода сообщения, ведущего к окопу пехоты. Поднялся по нему почти до вершины бугра, но попал не в траншею, где стоял пулемёт, а в большую воронку размером около полутора метров. Прямо перед собой Павел заметил оплавленную кучку железа, в которой с трудом опознал останки «максима».

Быстро опустился на корточки. Сбросил с плеча четыре винтовки и положил рядом мешок с боеприпасами. Посмотрел вправо и влево и увидел неглубокие выемки, идущие в разные стороны. Всё вокруг было усыпано рыхлой землёй, от которой несло сгоревшим тротилом. Кое-где ещё слабо курился ядовитый дымок.

Ни живых, ни убитых бойцов он сперва не заметил. Пригляделся внимательней, и в глаза бросился чей-то сапог, торчавший из глинистой почвы. Там серела чья-то рука, густо покрытая пылью. Рядом темнела спина в грязной, как прах, гимнастёрке.

Парень упал перед ней на колени и стал быстро откапывать красноармейца. Вдруг человек не убит? Просто лежит без сознания, а если ему не дать глотнуть свежего воздуха, то он задохнётся.

Ни сапёрной лопатки, ни каких-то других инструментов под рукой не нашлось. Где лежат заступы, которыми рыли окоп пехотинцы, он, конечно, не знал, а искать их не было времени. Весь шанцевый инструмент, приложенный к артиллерийским возкам, погиб во время взрыва снарядов. К тому же парень был так сильно нагружен на вершине холма, что не мог взять с собой даже самую малость. Разве что сжать что-то в зубах.

Хорошо, что мины взрыхлили твёрдую почву и она легко отгребалась ладонями. Первым оказался тот пехотинец, который сидел на мотоцикле за Павлом и делал вид, что он фашистский разведчик.

Парень откопал его голову. Повернул на правую сторону так, чтоб человек мог свободно дышать. Убедился, что он ещё жив. Сгрёб с бойца немного земли и взялся за его крепкие плечи. Хотел положить лицом кверху. Увидел, что чуть ниже лопаток торчит острый осколок железа, и замер, не зная, что теперь делать.

Крови вытекло на удивление мало. Так, небольшое пятно на гимнастёрке, размером с детский кулак. Несмотря на неопасный вид раны, Павел опешил. Ведь сталь вошла в спину возле пояса. Застряла в костях позвоночника и, видимо, перебила спинной мозг Николая.

Решив, что лучше оставить всё, как оно есть, парень взялся за других пехотинцев. Вторым оказался сержант. Павел вытащил его из земли и понял, что Олег лишь оглушён. Ещё четверо были мертвы. Кто-то погиб от контузии взрывной волной, кто-то от ранений осколками.

Ещё двое куда-то бесследно исчезли. Только наткнувшись взглядом на разбитый «максим», парень понял, куда они делись. Он уже видел, что делает мина, попав в человека, и прекратил свои нелёгкие поиски.

Не успел он немного прийти в себя, как сержант шевельнулся. Поднял грязные веки. Увидел чумазого Павла и, растягивая слова после контузии, удивлённо спросил:

– Ты как здесь оказался?

– «Дивизионка» разбита при обстреле высотки, – доложил усталый пушкарь. – Лейтенант и расчёт погибли на месте. Я собрал винтовки и боеприпасы и прибыл в ваше подразделение.

– Трудно нам придётся без поддержки орудия, – протянул сержант пехотинцев. Тяжело поднялся на ноги. Выглянул из развалин окопа и посмотрел на тот берег. Павел поднялся с корточек. Осторожно устроился рядом с Олегом и глянул туда же, куда смотрел командир.

Около сотни фашистов деловито рубили деревья, растущие на болоте. Пилили их на небольшие куски. Вытаскивали на высокую дамбу и волокли прямо к реке. Десяток стрелков быстро разделись. Вошли в мутную воду и переплыли на правую часть разрушенной переправы. Еще столько же осталось на том берегу.

Фрицы перекинули тросы с одной стороны на другую. Намотали на балки настила и натянули их словно струну. По всей видимости, они собирались крепить сверху короткие жерди и устроить из них что-то вроде подвесного моста. Двадцать фашистов трудились не покладая рук. Они вбили в настил пять-шесть ломов. Взяли те же канаты. Привязали к верхушкам толстых прутов и сделали из них нечто вроде перил.

«Ещё час или два, и вся эта свора рванётся вперёд, – размышлял над увиденным Павел. – Перебежит по шаткой конструкции и окажется возле станицы. Нас здесь всего три человека».

Посмотрел на лежавшего Николая. Заметил его застывший, невидящий взгляд. С сомнением покачал головой и поправился: «Всего только двое. Так что вряд ли продержимся больше пары минут хорошего боя». Поняв, что ничего нового он не увидит, парень опустился на корточки. Рядом присел командир.

К этому времени Николай окончательно пришёл в себя. Ощупал грудь и живот. Завёл руку за спину, где наткнулся пальцами на осколок железа. Вздрогнул и сильно поморщился. Потом передохнул и попробовал сесть. Сделал несколько неловких попыток. Ничего не добился и без сил откинулся на бок. Поясница у солдата всё же болела, и он боялся лечь лицом вверх. Да и рана мешала ему повернуться.

Стоит ли вынуть торчащий осколок, Павел не знал. Вдруг повредишь нервные окончания и Николая хватит «кондратий»? Судя по движениям пехотинца, нижняя часть его тела уже не работала. Ноги и таз превратились в куски неподвижного мяса и не подчинялись приказам молодого хозяина.

«Парализован навеки», – подумал пушкарь и встретился взглядом с неподвижным бойцом. Тот ущипнул свои бёдра, видно, не почувствовал боли и тоже всё понял. Его лицо вдруг исказилось и выразило целую гамму душевных мучений: чувство горькой обиды, отчаяния и безысходности.

Павел не смог на это смотреть. Повернулся к Олегу и задал вопрос, который мучил парня больше всего:

– Что будем делать, товарищ сержант?

– А что могут сделать три «винтаря» против сотни стрелков с десятью миномётами? – спросил у себя командир пехотинцев и сам же ответил: – Дать один залп. Получить в ответ пять-шесть мин и быстро отдать Богу душу.

Олег ненадолго умолк. Взглянул на винтовки и «сидор», принесённые Павлом. Кашлянул и заявил непререкаемым тоном:

– Отделение, слушай мою команду. Берём столько оружия и боеприпасов, сколько сможем с собой унести. Скрытно движемся к мотоциклу. Садимся в него и дуем к своим. Докладываем комбату о бое возле станицы, а там будет видно, как судьба повернётся…

– Я не могу идти с вами, – вдруг сказал Николай. – У меня парализованы ноги.

Сержант посмотрел на бойца. Увидел его душевное состояние и строго прикрикнул:

– Отставить все разговоры! Мы возьмём тебя на руки. Отнесём к мотоциклу и посадим в коляску.

– Как вы сможете меня посадить, если в спине торчит осколок железа? – возразил Николай. – Вынуть его мы не можем. Я уже пробовал. Очень прочно зараза засел. Хирурга поблизости нет. Так что сидеть я не смогу, а положить на живот меня некуда. Насколько я знаю, телега погибла вместе с конями. – Боец кивнул на разрушенный двор и сарай, в котором утром стояли упряжки. – Да и зачем всем такая морока? Даже если мы доберемся до наших врачей, то кто после них станет со мною возиться, с калекой? Сам я детдомовский, ни жены, ни родных у меня не имеется. Поэтому буду один до скончания дней. Мне такая жизнь не нужна.

Он громко сглотнул. Помолчал и закончил:

– Где-то тут валялся фашистский «ручник». Если он в полном порядке, то давайте сюда. Положите меня так, чтобы я мог стрелять по мосту, и уходите как можно скорее. Да ещё оставьте пару гранат. Вдруг пригодятся себя подорвать?

Сержант бросил быстрый взгляд на молчавшего Павла. Не дождался ответа солдата и тяжко вздохнул:

– Хорошо, Николай. Сейчас всё устроим.

Олег порылся возле стенки окопа. Вытащил из рыхлой земли фашистский «ручник» и два автомата. Третий куда-то бесследно исчез. Видно, расплавился при взрыве снаряда.

Олег сдул с оружия толстый слой серой пыли. Сноровисто разрядил, передёрнул затвор и надавил на курок. Послышался громкий щелчок. Командир повторил это несколько раз и убедился, что пулемёт в полном порядке. Заправил в приёмную щель стальную ленту, в которой находилось две с половиной сотни патронов, и взвёл боевую пружину.

Затем очистил от пыли два автомата. Проверил и убедился в их полной исправности. Огляделся по сторонам и нашёл место, где в переднюю стенку окопа ударил снаряд, посланный фашистской «четвёркой». От мощного взрыва большой объём земли стронулся с места. Съехал вниз, словно маленький оползень, и лёг таким образом, что возник длинный пологий пандус.

Олег немного подумал и решил, что лучшего места им не найти. Стараясь не попасться врагу на глаза, сержант поднялся к верхней точке откоса. Водрузил на неё «MG 34». Сдвинул немного вперёд и утвердил короткие сошки на рыхлой земле. Рядом устроил винтовку с запасными обоймами и пару гранат.

Повернулся к товарищу и спросил:

– Может быть, оставить тебе автомат?

– Возьмите себе, – сказал Николай. – У фашистов есть миномёты. Так что вряд ли дело дойдёт до ближнего боя. А в дальней дороге «шмайссеры» вам самим пригодятся.

Павел подполз к раненому с одной стороны, а командир отделения с другой. Совместными усилиями они положили солдата на левый бок и, действуя по команде сержанта, потянули его к воронке, где утром находился «станкач». Подтащили бойца к откосу. Поняли, что потеряли последние силы, и остановились чуть-чуть отдохнуть.

Сержант заметил фашистскую каску, которая спасла ему жизнь при артиллерийском обстреле. Поднял поцарапанный шлем с земли. Перевернул, вытряхнул пыль из него и нахлобучил на голову подчинённого.

– Не надо, – сказал Николай. – Без него быстрее убьют.

– Убьют в любом случае, – оборвал солдата сержант. – А с ней ты продержишься дольше. Больше будешь стрелять и ухлопаешь больше фашистов. Всё меньше их останется на нашей земле.

Николай ничего не ответил. Расстегнул пуговицу на нагрудном клапане гимнастёрки. Сунул руку в карман и вынул потёртую солдатскую книжку с пятиконечной звездой на обложке. Протянул Олегу и тихо сказал:

– Отдай писарю батальона. Пусть отметит в приказе, что погиб смертью храбрых. Хоть какая-то память останется.

– Хорошо. Передам, – кивнул командир. Положил тонкую серую книжицу поближе к своим документам. Оглянулся на погибших товарищей. Подошёл к каждому красноармейцу и собрал их бумаги.

Искать смертные медальоны он почему-то не стал. То ли не хотел тратить время, то ли знал, что в них лежит всё, что угодно, спички, иголки и прочие мелочи, но нет адресов погибших солдат. На фронте ходило дурное поверье, что, если ты записал на бумажке все свои данные, значит, приговорил себя к смерти.

«Хоронить друзей некогда, – размышлял командир. – Нужно двигаться в часть и сообщить руководству, что переправа занята фрицами». Он сложил документы в карман гимнастёрки. Стал собирать сухари, гранаты и обоймы с патронами. Осматривать их и совать в собственный «сидор». В нём лежало очень мало вещей. Так что все припасы легко уместились.

С помощью Павла Николай лёг на живот. Упёрся руками в рыхлый грунт и пополз по-пластунски наверх. Неподвижные ноги вывернулись странным образом и тянулись вслед за солдатом, словно перебитый хвост у тюленя. Лежавший рядом парень держал товарища за ремень. Подталкивал вверх и помогал подняться к краю откоса.

Наконец, боец добрался до места и высунулся из глубокой воронки. Взял деревянный приклад пулемёта. Крепко прижал к небритой щеке и прицелился в немцев, суетящихся на том берегу. Протяжно вздохнул и сказал:

– А теперь уходите. Я буду вас прикрывать, сколько смогу.

Сержант завязал горловину своего вещмешка. Задумчиво взвесил в правой руке и отметил, что он тянет около пуда. Посмотрел на винтовки, принесённые Павлом, и отдал команду:

– Берем боеприпасы, свои «трёхлинейки» с шинелями и «шмайссеры» убитых разведчиков. Всё остальное бросаем.

Павел кивнул, сказав: «Прощай, Николай», – и, не вставая с земли, легонько похлопал бойца по плечу. Увидел, как тот слегка обернулся, и услышал в ответ:

– Живите, ребята, и бейте фашистов. Даст бог, дойдёте вы до самой Германии и уничтожите проклятого Гитлера.

Сержант шагнул ближе к откосу, на котором лежал раненый пехотинец. Взял его руку и молча пожал. Глянул на притихшего пушкаря, сидевшего рядом. Кивнул на деревню и приказал:

– Пора уходить.

Парень поднялся с земли. Взял табельный «винторез» и привычно закинул за спину, рядом со скаткой. Получил от Олега один автомат, захваченный у немецких разведчиков. Повесил «шмайссер» на шею, а свой вещмешок и «сидор» с боеприпасами взял в руки.

Согнулся почти в три погибели и направился к полузасыпанному ходу сообщения, ведущему с позиции пехотинцев к станице. Шагая вслед за сержантом, Павел спустился к добротному дому, стоящему возле околицы. Пролез сквозь дряхлый плетень и оказался на обширном дворе.

Невысокий пригорок, где лежал Николай, закрывал это место от фрицев, и оба бойца наконец почувствовали себя в относительной безопасности. Поднялись во весь рост. Ни от кого не скрываясь, свернули за длинный глинобитный сарай и увидели мотоцикл. К счастью, сюда не долетали мины с осколками, и за время кровопролитного боя стоявшая здесь машина не получила даже лёгкой царапины.

Слегка запыхавшись, они подошли к «BMW». Опустили поклажу на землю. Скинули с плеч лишний груз и сложили всё в пустую коляску. Скатки упали на самое дно. Затем туда же полетели винтовки и личные «сидоры» и, наконец, вещевые мешки с боеприпасами.

Подсумки, в каждом из которых лежало по три запасных магазина для «шмайссеров», прикрепили к ремням поверх гимнастёрок. По одному с каждого бока справа и слева.

– Может, нам взять фашистские шмотки? – вдруг вспомнил Павел о форме, снятой с убитых разведчиков.

– Ты говоришь по-немецки? – удивился сержант.

– Нет, – смутился боец. Хоть он и окончил семь классов, но, как говорил товарищ Чапай, языков он не знал.

– Вот и я ни бум-бум, – вздохнул командир. – Какие порядки в их армии, мы вовсе не знаем. Так что не стоит и пробовать с таким маскарадом. Любой встречный фашист раскусит нас с первого взгляда и сдаст кому следует. Те объявят шпионами. Без разговоров поставят к ближайшей стене и тотчас расстреляют. – Он ненадолго задумался и добавил: – А если наткнёмся на наших, те тоже шлёпнут за милую душу как диверсантов. Поэтому лучше останемся в привычном хэбэ. Глядишь, начнут разбираться, кто и откуда. Вдруг повезёт, «особисты» поверят тому, что мы будем рассказывать? Не отправят в штрафбат, а оставят нас в батальоне?

Павел собрался усесться за руль. Вспомнил, как его обстреляли фашисты, когда он бежал через сельскую улицу, и сказал об этом Олегу. Не говоря больше ни слова, они низко пригнулись. Прокрались к воротам и, спрятавшись за открытою створкой, посмотрели за реку.

Там вовсю работали фрицы, а возле обгоревшего танка, застывшего возле моста, виднелись четыре фигуры в серо-зелёной одежде. Стрелки расположились за подбитой машиной. Поставили два пулемёта на кожухи, закрывавшие широкие траки. Наблюдали за дорогой, идущей в деревню, и, судя по позам, были настороже.

И те и другие смотрели не только вперёд, но время от времени глядели на холм, где стояло орудие, и на позицию пехотинцев, где лежал Николай. Хорошо, что в этой колонне не нашлось штатных снайперов, вооружённых винтовками с оптическими прицелами. Иначе они давно засекли бы солдата и убили его за пять-шесть секунд. Или загнали в неглубокий окоп, откуда он не смог бы высунуть носа.

– Стоит нам выехать за ворота, – глухо сказал командир, – как фрицы начнут стрелять вслед мотоциклу. Судя по патрону большого калибра, «MG 34» бьёт не хуже «максима». То есть достанет нас и за два километра. Поэтому придётся уходить огородами, под прикрытием деревенских домов.

Они отползли в глубь двора и только там встали на ноги. Огляделись и быстро нашли два топора. Один был воткнут в чурбак, стоявший возле поленницы. Другой лежал у крыльца, рядом с бруском абразива. Видно, хозяин хотел наточить, но тут объявили, что нужно бежать. Все тронулись в путь, а большая часть вещей осталась лежать так, как лежала до этого.

В ходе поисков инструмента бойцы наткнулись на глубокий колодец. Он стоял в углу большого двора и прятался под низенькой кровлей из дранки, которая закрывала его от частых дождей. Павел вдруг ощутил, что его томит сильная жажда. Вспомнил, что не сделал даже глотка после раннего завтрака, и свернул к источнику влаги.

Поднял пустое ведро, стоящее рядом на невысокой скамеечке. Поднёс к квадратному зеву и опустил в прохладную тьму. Услышал приглушенный плеск где-то внизу и увидел, что тонкая цепь слегка натянулась. Схватился за ручку, прикреплённую к вороту. Быстро поднял полную ёмкость и поставил на верхний венец деревянного сруба.

Красноармейцы по очереди прильнули к краю потемневшей от непогоды посудине и напились до отвала. Наполнили опустевшие фляжки свежей водой. Оглядели себя и тщательно отряхнули запылённую форму. Нельзя сказать, что она стала чистой, но всё же смотрелась не настолько ужасно, как раньше. Затем вымыли грязные руки и хорошенько умылись.

Олег увидел короткий невод, висевший на стенке сарая. Подошёл к позеленевшей от времени снасти и снял её с деревянных гвоздей, вбитых между жердями. Отрезал ножом колья, при помощи которых селяне таскали бредень по реке и затонам. Свернул сеть в плотный узел и бросил в коляску.

«Молодец сержант, – подумал Павел. – Пригодится для маскировки. Особенно если встанем в кустах».

После этого бойцы взяли найденные топоры. Сунули их сзади за пояс и вернулись к трёхколёсной машине. Павел схватился за руль, а Олег упёрся сзади в коляску, на которой висела «запаска». Не заводя мотора, они тронули с места нагружённый «BMW» и покатили прочь от реки. Добрались до первой межи, где увидели, с чем им придётся бороться в дальнейшем.

Леса возле станицы росло очень немного. Древесины, видать, не хватало, и границы обширных участков разделяли только плетни, связанные из ивовых прутьев, или обычные жерди, закреплённые на редких столбах на уровне пояса. Ни те ни другие не являлись серьёзной преградой для людей с топорами. Два-три взмаха стальным острым лезвием, и путь дальше снова свободен.

Куда больше проблем вызывали канавы и грядки, разбросанные по огородам по какой-то странной системе, известной только сбежавшим хозяевам. Где-то посадки с траншеями лежали вдоль, где поперёк, а где и под каким-то нелепым углом.

Хорошо, что погода стояла сухая. Колёса не вязли в грязи, а «BMW» весил не более пятисот килограммов. Так что два человека могли с ним всё-таки справиться. Там, где мотоцикл застревал, в ход шли оглобли, снятые с ближайших заборов. Павел по-прежнему вёл машину, ухватившись за руль, а Олег становился сзади. Упирался жердью в коляску, действовал ею как рычагом и сильно толкал вперёд.

Минут через сорок они миновали все огороды. Выбрались на околицу и огляделись. Перед ними расстилалась плоская степь, ровная, как обеденный стол. Впереди виднелась купа деревьев, в которой они прятались с пушкой всего лишь сутки назад. К ней вёл прямой пыльный просёлок.

Сержант выглянул из-за забора крайнего дома и увидел, что часть узкого шляха хорошо видна пулемётчикам, стоящим возле моста. Поэтому пришлось двигаться по бездорожью ещё около километра.

Ровная со стороны, степь оказалась усеяна глубокими норами сусликов или ещё каких-то мелких животных. Возле каждой дыры торчал невысокий холмик земли, выброшенной зверьком на поверхность. Эти препятствия ужасно мешали мотоциклу с коляской. То колесо влетит и ямку, то двигатель врежется в кочку из слежавшейся почвы, то низкий прицеп на ней прочно засядет.

Наконец, дорога свернула налево и ушла из-под прицела фашистов. Бойцы навалились на «BMW» и достаточно бодро выкатили его на пыльный просёлок. С облегчением разогнули уставшие спины. Оглянулись назад и посмотрели на оставленную ими станицу.

Со стороны реки послышалась длинная очередь. Похоже, что бил Николай. Спустя десяток секунд ему ответил второй пулемёт, потом третий, четвёртый. Какое-то время шла перестрелка, затем грохнули миномётные взрывы.

Над домами деревни поднялись клубы дыма и пыли. Они встали столбом в жарком воздухе. Объединились в тёмное облако и застыли на месте, как причудливый гриб-дождевик великанских размеров.

Пальба постепенно утихла, а над пустою станицей повисла невероятная тишь. Смолкшие от шума кузнечики вновь взялись за свои лёгкие скрипочки и принялись выводить однообразные трели.

Олег снял пилотку. Размашисто перекрестился и глухо сказал:

– Прощай, Николай.

Павел был комсомольцем с четырнадцати лет. С детства не верил ни в бога ни в чёрта, но, оказавшись на фронте, стал иногда вспоминать Вседержителя. Когда рядом рвутся снаряды и мины, по-другому смотришь на жизнь и Всемогущую сущность.

В родной деревне он слышал от старых солдат, воевавших в германскую: «На войне нет атеистов, все верят в Бога». Тогда он возмущался, а теперь призадумался над этим вопросом. Вот и сейчас он не стал говорить, как сказал бы неделю назад: мол, как это так, сержант молодой человек, а крестится, словно старая бабка?

Вместо привычных комсомольских упрёков, он обнажил бритую голову и молча стоял возле своего командира. Сказал себе, что Олег уже третий за последние дни, а всех, кто был рядом на фронте, даже трудно припомнить. Они прошли мимо большой чередой и сгинули в бушующем горниле войны.

Тут поневоле задумаешься: всё ли так просто, как говорят коммунисты? Ведь одни гибнут ни за что ни про что, а другие остаются в живых при любых передрягах. Как он сам, например. Что это? Простое везение или что-то другое?

Олег надел пропотевший убор на макушку. Повернулся к напарнику и сообщил:

– По моим прикидкам, мы отъехали от реки больше чем на два километра. Вышли из зоны видимости фашистов, и их пули нас здесь уже не достанут. Так что, давай заводи и двигай к дороге.

Павел откинул кикстартер. Ударил по рычажку правой ногой, а ладонью крутанул ручку газа. Двигатель тотчас отозвался. Уверенно взрыкнул и затарахтел на одной ноте. Парень перекинул правую ногу через седло. Уселся сверху, как на коня, и взялся за руль.

Сержант устроился на заднем сиденье. Немного поёрзал и отдал команду:

– Поехали, Павел! Полный вперёд.

Щёлкнула передача, переключённая парнем. Мотоцикл плавно тронулся с места и пошёл по накатанной колее. Большую часть пути от батальона к станице Павел сидел на телеге, везущей снаряды. Чутко дремал и не следил за просёлком до тех пор, пока их отряд не наткнулся на фрицев. Лишь после начала стрельбы он сразу проснулся, а после коротенькой стычки стал вертеть головой и смотреть в разные стороны.

Сержант шёл всю дорогу пешком. По давней пехотной привычке запоминал все приметы окружающей местности и теперь действовал, как проводник. Говорил, куда ехать, когда и где нужно сворачивать.

Обер-лейтенант подошёл к разбитому взрывами мосту и надолго задумался: «Судя по тому, что первый танк ушёл в воду весь целиком, от траков до башни, да так, что не видно ни того ни другого, глубина здесь больше трёх метров. Значит, перейти на ту сторону вместе с оружием нам не удастся. Искать брод очень долго. Земля по левому берегу топкая. Поэтому добраться до мелкого места тоже будет проблемой».

Офицер вернулся к куче корявых стволов, принесённых с болота стрелками и сложенных на конце узкой насыпи.

Взглянул на спиленные деревца толщиной в руку мужчины и отметил, что они слишком тонкие и очень короткие.

Не брёвна, а обычные жерди, годные лишь на разную ерунду. Например, для постройки тех странных заборов, что в России ставят крестьяне вокруг своих жалких участков.

Можно связать из них несколько маленьких плотиков, но растения всю жизнь провели на болоте. Они такие сырые, что со срезов сочатся крупные капли древесного сока.

Брось такую лесину в ближайшую реку, и ещё не известно, поплывёт ли она или сразу утонет. А если удержится на поверхности, то вряд ли сможет нести на себе хоть сколько-то груза. Так что плоты отпадают. Слишком долго мы будем переправляться всей ротой.

Можно собрать тех стрелков, что умеют плавать, как рыбы, и отправить с винтовками на противоположную сторону. Пусть развалят там две-три избы. Принесут брёвна на берег и свяжут из них большие плоты.

Но сколько нужно солдат для такой тяжелой работы и как долго они станут возиться, пока сделают всё, что нам нужно? А если нагрянут советские части? Что будут делать стрелки там в одиночку? Их перебьют за пару минут, а мы не сможем им толком помочь.

Остаётся один вариант – мостик, подвешенный на канатах. Тросов у нас на машинах достаточно. Перебросим через дыру, пробитую в настиле снарядами. Привяжем к ним тонкие жерди и перейдём на ту сторону».

Обер-лейтенант дал несколько громких команд, и работа вовсю закипела. Пока часть стрелков строила мостик, другие следили за берегом, на котором засели враги. Несколько расчётов стояли у пулемётов и миномётов и были готовы открыть огонь, едва кто-то появится на той стороне.

Между тем станица словно бы вымерла, и оттуда не доносилось ни звука. Не бухали выстрелы, не мычали коровы, не блеяли овцы. Лишь один раз кто-то мелькнул поперёк пыльной улицы. Но кто это был, толком никто не успел рассмотреть. Дали очередь для острастки и успокоились. А кто там бежал, неизвестно. То ли солдат вражеской армии, уцелевший после обстрела, то ли местный крестьянин, то ли просто большая собака.

Наконец возня с новым мостом завершилась. Солдаты, что вязали жерди к канатам, вернулись назад. Подняли с досок грязную форму, которую сняли перед началом работы, и принялись одеваться. Это оказалось не так просто, как раньше.

Оказавшись на солнце, жидкая грязь быстро засохла и затвердела. Ткань встала колом, и стрелкам приходилось разминать гимнастёрки и галифе, перед тем как натянуть на себя. После того как они это сделали, все стали похожи на неведомых чудищ, вылезших из преисподней. Цвет волос и одежды мерзко-коричневый. Лица и руки в разводах и ряске. Да ещё вонь гадкой тины слышится метра за три, а то и четыре.

Всегда одетый с иголочки, офицер выглядел нисколько не лучше. Стеснялся неуместного вида и чувствовал себя так неуютно, словно был в этом виновен.

– Ничего, – сказал он себе под нос. – Сейчас перейдём на ту сторону. Займём оборону и помоемся или в реке, или, что ещё лучше, в русских банях. Холодной водой вряд ли отмоешь засохшую болотную жижу. Заодно постираем форму с исподним.

Он приказал трём отделениям взять оружие и боеприпасы. Подойти к началу моста и встать в шеренгу на северной обочине дамбы. Обер-лейтенант прошёлся вдоль куцего строя, застывшего по стойке «смирно». Брезгливо осмотрел пехотинцев и их грязную форму. На фоне сожженных машин мотострелки выглядели особенно жалко, словно убогие погорельцы, спасшиеся во время пожара.

В каждом подразделении не хватало двух, а то и больше солдат, которых убили проклятые варвары. Так что уцелевшие в ходе боя солдаты оказались сильно нагружены: на спине ранец с вещами и винтовка «Mauser», на ремне противогаз, штык-кинжал, подсумки и пара гранат, торчащих из-за широкого пояса.

В руках у первого стрелка пулемёт «MG 34», у второго коробки с набитыми лентами. У третьего, четвертого и пятого – части от миномёта калибром 81 миллиметр. У всех остальных деревянные чемоданчики с минами.

По команде своего командира первое отделение повернулось направо. Строй слегка растянулся, и с интервалом в метр-полтора солдаты трусцой направились к наведённому хлипкому мостику.

Двигаясь длинным гуськом, они подошли к началу висячей конструкции, где, наконец, осознали трудности предстоящей им переправы. Засуетились и стали перекладывать свою ношу в левую руку, чтобы освободить другую ладонь.

Делали они это затем, что боялись упасть, и хотели сжать пальцы на тонком канате, что служил им перилами. Справившись с нелёгкой задачей, они наступали на тонкий настил, связанный из корявых жердей.

Система тросов оказалась такой неустойчивой, что под ногами стрелков начала вилять из стороны в сторону и колебаться вверх-вниз, как синусоида. Опасаясь падения в реку, солдаты притормозили и пошли очень медленно, словно калеки.

Обер-лейтенант взглянул на своих подчинённых и понял, что переправа займёт много времени. Эти ленивые увальни едва держались на ватных конечностях. Да, под ними шаткая лента, но ведь он дал строгий приказ идти как можно быстрее. А воинский долг превыше всего!

Офицер хотел подстегнуть руганью таких нерасторопных свиней, но вдруг осознал, его крик ничего не изменит. Придётся стоять и смотреть, как стрелки едва шевелятся. Окажись чужой снайпер на том берегу, и враг перебьёт их всех до единого. Хорошо, что он распорядился свернуть не все пулемёты и миномёты.

Когда первые девять стрелков целиком втянулось на мост, второе отделение без команды тронулось с места и, не спеша переступая ногами, двинулось к подвесному мосту. Третье непроизвольно шагнуло за ним.

Остальные восемь неполных десятков неторопливо готовились к переправе. Собирали выброшенное из «Ганомагов» имущество. Разбирали миномёты на части. Готовили к переноске «MG 34», кроме тех четырёх, что следили за вражеским берегом.

Всем сильно хотелось уйти с узенькой дамбы, где они на виду у врага. Нужно быстрей перейти на другой берег. Как следует окапаться и занять оборону. В траншеях они покажут «советам», кто из них лучше воюет. Германцы всегда и везде легко били диких славян. Всё-таки высшая раса – это не какие-то «унтерменши».

Николай лежал на пригорке. Смотрел на проклятых фашистов и думал, как лучше всего поступить. Прикинув несколько вариантов, он выбрал один и решил больше не мучиться. Как пойдёт, так и будет. Всё равно ему дальше не жить.

Да и что это за жизнь с больным телом, парализованным ниже пояса? Слышал он о таких бедолагах. Они существуют долгие годы, но всё это время не могут двигать ногами и даже не чувствуют, когда испражняются. Кому нужен подобный калека? Уж лучше погибнуть в бою, как мужчина.

Он увидел, что десяток фашистов забежали на мост, висящий на тонких канатах. Конструкция вдруг забилась, словно змея, закреплённая на берегах головой и хвостом. Фрицы резко замедлились и стали передвигаться со скоростью черепахи. Бей в кого хочешь, на выбор.

Боец не стал торопиться. Короткие сошки позволяли оружию двигаться в разные стороны. Нужно только слегка сдвинуть корпус туда или сюда, вперёд и назад. Он посмотрел на два пулемётных расчёта, стоящих за дымящимся танком.

Сначала прицелился в тех, что стояли справа, потом перевёл на левую пару, а потом ближе к себе, на отделение, которое медленно шагало к мосту. Повторил комбинацию ещё пару раз и понял, что мышцы запомнили последовательность этих движений.

Набрал полную грудь воздуха. Шумно выдохнул, затаил дыхание и начал стрелять. Всё получилось так, как он и рассчитывал. Пара коротких очередей срезала четырёх пулемётчиков. Убил он их или нет, он не знал, но все фигуры вдруг странно задёргались и исчезли из его поля зрения.

Руки сами навели тяжёлый «ручник» на солдат, стоящих в затылок друг другу. Палец крепко вдавил спусковую скобу. Рявкнуло несколько выстрелов, один за другим. Массивные пули ударили в первого фрица. Пробили его тело насквозь и впились во второго.

Упираясь в землю локтями, Николай чуть подался назад. Медленно поднял грохочущий ствол и навёл его на третьего, потом на четвёртого, пятого и шестого фашистов.

Пехотинцы валились один за другим, как костяшки от домино. Открывали того, кто стоял позади, и тот тоже падал словно подкошенный. Лишь двое последних успели понять, что случилось. Увидели гибель «камрадов». Прыгнули в разные стороны и ушли от обстрела.

Третья группа солдат, ждавшая у моста, не растерялась. Услышав стрельбу с противоположного берега, отделение вздрогнуло, как один человек, и рассыпалось, словно нитка с нанизанными на неё гнилыми грибами. Фашисты прыснули кто куда. Спрятались среди сожженных машин и исчезли из вида.

Николай не стал их ловить по отдельности. Перевёл пулемёт на подвесную конструкцию и ударил по первому фрицу. Тот уже спрыгнул с моста, но убежать не успел. Получил пулю в грудь и, обливаясь кровью, рухнул на деревянный настил переправы.

Очередь не остановилась на этом. Хлестнула по тем, что шли позади, и стала срезать их одного за другим. Кого-то убила сразу, кого-то лишь подстрелила. Но и первые, и вторые слетали с моста и с плеском падали в мутную воду.

Оружие и амуниция тянули на дно, как огромная гиря, а избавиться от ремней и сложных застёжек удалось очень немногим. Но и те, кто смог всплыть на поверхность, недолго на ней задержались.

Алая жидкость хлестала ручьями из множества ран. Покидала каждое пробитое тело и растворялась в воде без остатка. Фашисты пытались добраться до берега, но слабели быстрее, чем успевали доплыть до мелкого места. Обессилев от кровопотери, они погружались в пучину. Глотали столько воды, сколько могло в них уместиться, и упокаивались на илистом дне.

Покончив с теми, кто был на мосту, Николай хотел ударить по тем пулемётным расчётам, с которых начал атаку. Стал поворачивать тяжёлый «ручник», но не успел этого сделать.

Услышав выстрелы с противоположного берега, обер-лейтенант прыгнул за танк. Укрылся за дымящимся остовом и увидел, что его пулемётчики валятся на землю один за другим.

Следом за офицером за машиной укрылось с десяток его подчинённых. Он достал из кобуры пистолет и снял оружие с предохранителя. Навёл на ближайшего рядового. Закричал во весь голос и приказал палить по врагу.

Подгоняемые громкими криками, солдаты бросились к пулемётам, установленным на борту погибшей «четвёрки». Высунулись из-за брони. Глянули на берег станицы, занятый советской пехотой. Быстро поняли, откуда стреляют, и открыли ответный огонь.

Очередь ударила в землю справа от плеча Николая. Ещё минуту назад он хотел умереть, но всемогущий инстинкт взял дело в свои крепкие руки. Услышав свист пуль над собой, боец ткнулся лицом в рыхлую землю и затрясся от страха. Один кусочек свинца чиркнул по каске, но не пробил прочную сталь, а с визгом рикошетировал в сторону.

Ощутив сильный удар, красноармеец словно очнулся от наваждения и быстро пришёл в себя. Собрал в кулак всё своё мужество. Поднял голову и вновь взялся за тяжёлый «ручник». Прицелился в то место, откуда палили фашисты, и нажал на курок. Короткая очередь срезала фрица, но свободное место тотчас занял другой. Потом застрочил ещё один пулемёт, за ним второй, третий, четвёртый.

Не обращая внимания на обстрел, Николай бил по фашистам до тех пор, пока не иссякли патроны. Тогда он откинул трофейный «MG» от себя и взял привычную «трёхлинейку». Куда попадали одиночные выстрелы, он толком не видел. Холодный пот залил глаза густой пеленой, а вокруг повисло облачко пыли, поднятое пулями фрицев.

Несколько горячих цилиндриков задели его руки и плечи. Мышцы опалило огнём, но Николай пересилил себя и остался на месте. Раны были не очень опасными, можно и потерпеть. Жаль, что кровь утекала из тела, и боец стал быстро слабеть.

Спустя пару минут хлопнул один миномёт, следом второй и третий. Свистнула мина над головой. Перелетела бугор и врезалась в дом, что стоял возле подошвы пригорка. В воздух поднялось облако дыма и гари, в котором мелькали обломки досок и мелкие щепки.

Другая мина ударила по просёлку. Третья – чуть ближе к реке. Фрицы внесли коррективы в прицел. Грянул разрозненный залп. Снаряды мелькнули над переправой и один за другим врезались в позицию советских солдат.

Их протяжного свиста Николай не заметил. Грохнул оглушающий взрыв. Ударная волна от тяжёлых снарядов прошлась над бойцом. Сжала тело, словно клещами, и разорвала сосуды, питавшие сердце и мозг. Тонкие струйки крови вытекли из носа, рта и ушей. Пульс прекратился, и красноармеец скончался.

Озверевшие фрицы не угомонились на этом и ударили по пригорку ещё несколько раз. Так сказать, для порядка.

Офицер понял, что в ответ не стреляют, и дал команду стрелкам: «Отставить огонь!» Подождал ещё десять минут. Убедился, что на том берегу всё снова затихло. Поправил фуражку на голове и выбрался из-за сгоревшего танка.

Потеряв около двадцати человек, он стал действовать куда осторожнее. Теперь через мост пошёл лишь один солдат с пулемётом и его второй номер с коробкой патронов. Остальные его страховали.

Стрелок и помощник перебрались на противоположную сторону. Встали плечом к плечу. Выставили оружие перед собой и, низко пригнувшись, двинулись к позиции пехотинцев.

Тем временем второй пулемётчик с напарником перебрались следом за своими «камрадами» и так же осторожно, как первая пара, стали подниматься на холм, где стояла батарея советских орудий.

Лишь после того, как четыре разведчика добрались до места, осмотрели позиции и просемафорили, что не встретили живого врага, офицер успокоился. Отдал новый приказ, и переправа продолжилась. Но даже теперь, когда на ближайших высотках стояли свои пулемёты, каждый раз по шаткому мостику шло не более пятёрки стрелков.

Перейдя на ту сторону, солдаты тотчас рассыпались по дворам, обыскали дома, погреба и сараи, но никого из живых не нашли. Наткнулись только на трупы трёх человек, раздетых почти догола. Судя по виду сапог, это были разведчики-мотоциклисты, которые первыми попали в станицу.

Как и положено немецкому командиру, обер-лейтенант не рвался вперёд, а перебрался в деревню после того, как в ней оказалась вся его рота. Первым делом он пошёл на бугор, с которого стреляли солдаты противника. Увидел несколько тел, лежавших в окопе, засыпанном до половины землёй, и приблизился к убитому Николаю. Взглянул на немецкую каску, на «MG 34» без патронов и понял, откуда взялись эти трофеи.

Затем обратил внимание на кусочек железа, торчащий в спине мертвеца. Судя по тому, что кровь уже запеклась и стала коричневой, осколок попал в солдата давно. Более часа назад. Видно, ещё при первом миномётном обстреле. Выходит, что сотню стрелков сдерживал один инвалид с парализованными ногами.

Рассерженный этим выводом, офицер подозвал к себе мотострелка, спустившегося с высотки, и спросил:

– Сколько орудий стоит на вершине?

– Только одна 76-миллиметровая длинноствольная пушка, – ответил солдат. – Орудие сильно разбито, а рядом находится погибший расчёт из шести человек.

«И здесь я видел пять мёртвых тел. Значит, в общей сложности их будет только одиннадцать, – подвёл итог командир про себя. – Ни машин, ни телег мы на дороге не видели. Следов тоже нет никаких. Лишь один, да и тот от нашего мотоцикла. На нём могли уехать всего трое. Выходит, их было не больше пятнадцати, самое многое, двадцати человек.

И эта жалкая кучка славян уничтожила восемь средних танков, дюжину «Ганомагов», тридцать пять panzersoldat и около полусотни мотострелков. Ещё три десятка получили ранения. Прямо как триста спартанцев при Фермопилах. Те тоже сражались против огромной армии персов и погибли почти все поголовно».

Офицер повернулся к реке. Посмотрел на узкую дамбу, усеянную остовами сгоревших машин, и печально подумал: «Нужно признать, что место для артиллерийской засады они выбрали очень удачно. Выбили всю бронетехнику. Нанесли огромный урон живой силе и сорвали наш рейд по советским тылам. Ни о каком марше вперёд не может быть даже речи. Придётся роте оставаться на месте и ждать подкрепления. – Он тяжело вздохнул. – А мне перевода в штрафной батальон».

Закончив с беглым осмотром, обер-лейтенант подозвал к себе двух фельдфебелей и отдал приказ:

– Стрелкам выйти на восточную околицу данной деревни. Вырыть окопы полного профиля и занять оборону. По одному пулемёту с расчётами оставить на этих высотках. – Он указал на холм, где стояло орудие, и на траншею, где лежал Николай. Помолчал и продолжил: – Сейчас очень жарко. Поэтому мы не можем ждать, пока подойдёт специальная зондеркоманда. Приказываю собрать все трупы убитых и предать их земле возле местного кладбища.

Немного подумал и тихо закончил:

– Противников тоже захоронить. Они хоть и наши враги, но доблесть и смелость мы должны уважать. – Спустился с бугра, на котором стоял. Увидел бегущего к нему ординарца и повернулся навстречу. Выслушал короткий доклад и, наконец, услышал приятные новости.

Расторопный денщик поведал о том, что для командира найдена приличная чистая хата. В баню натаскали воды, печь растопили, и приблизительно через час можно будет помыться горячей водой. Запасной китель и галифе уже постирали. Повесили на солнце сушиться, и когда господин офицер покинет парную, вся одежда будет готова к немедленной носке.

Пока обер-лейтенант приводил себя в надлежащий порядок, солдаты рыли траншеи и гнёзда для пулемётов.

Только к позднему вечеру фрицы закончили с земляными работами по обустройству окопов и взялись за погребенье погибших. Принялись собирать убитых «камрадов» и таскать их на местное кладбище.

Причём всех пришлось нести с того берега. В том числе и утонувших в болоте, и обгоревших, как уголь, танкистов. С мотострелками не возникало проблем. Взяли за руки и за ноги и понесли, словно куль с корнеплодами.

А вот с panzersoldat было очень много мороки. Каждого мертвеца нужно было вытащить из железной «коробки», где он сгорел практически заживо. Обычно танкиста не удавалось извлечь целиком, и он распадался на много частей.

Сдерживая позывы к рвоте, живые собирали куски чёрных тел и складывали на плащ-палатку. За неё бралась пара крепких солдат и волокла скорбный груз по подвесному мосту. Настил под ногами ходил ходуном и грозил сбросить процессию в мутную реку.

Интенданты полка остались далеко позади. Готовых гробов, к сожалению, никто не привёз, а делать домовины на месте было тут некому. Колхозники разбежались в разные стороны, а умелых плотников среди мотострелков очень мало.

Да и нет столько досок в убогой деревне. Найденных здесь стройматериалов хватило только на кресты и таблички. Так что пришлось класть погибших в могилы прямо как есть, одетыми только в грязную вонючую форму.

Живые «камрады» мёртвых солдат, конечно, сильно роптали, но ничего не могли с этим сделать. «Хорошо, что их предали земле, а не бросили на поверхности, как прочую падаль», – говорили они между собой втихомолку.

Ближе к полуночи скорбное дело всё же закончили. Возле горстки могил местных жителей появилось почти девять десятков новых крестов, на каждом из которых висела немецкая каска с хищным германским орлом. Ниже виднелась табличка с именем, фамилией и званием погибшего фрица.

Убитых советских солдат закопали в одной большой яме. Какой-то фашистский стрелок воткнул в неё острый осиновый кол и угрюмо сказал:

– Чтобы славяне не восстали из ада.

Возвращение в батальон

Просёлок оказался недостаточно ровным, чтоб по нему можно было мчаться как по шоссе. Поэтому Павел не разгонялся. Вёл мотоцикл не спеша, но, взглянув на спидометр, сразу заметил, что сейчас они движутся раз в пять-шесть быстрее, чем сутки назад. Если до станицы они добирались с утра до полудня, то обратно доедут за час-полтора.

Потом пошли мелкие рощицы с перелесками, и пришлось тормозить до скорости пешехода. Кто его знает, кто ждёт тебя в ближайших кустах. Вдруг там затаилась засада? Хорошо, если наши, а если фашисты уже прорвались сюда? Расставили везде патрули и следят за каждой дорогой?

Ведь, несмотря на многозарядные «шмайссеры», висящие на груди у обоих бойцов, они были совершенно беспомощны. Один держит две руки на руле. Второй сидит за спиной у водителя и не сможет стрелять в таком положении.

Павел предложил командиру привязать груз к тем кронштейнам, что висят на мотоцикле с разных сторон. Сержанту забраться в коляску и держать автомат перед собой. Тогда ему удастся дать очередь по противнику.

Олег подумал о том, как сам стрелял по немецким разведчикам, и отказался:

– Если в нас начнут бить из засады, как мы в той станице, то вряд ли это поможет. А сидя в седле, я хоть спрыгну на землю и откачусь в ближайший кювет.

Парень вспомнил, как убили фашиста, сидевшего за спиной водителя, и понял, что всё бесполезно. Слишком они уязвимы для пехотинцев с винтовками.

Так и катили вперёд, трясясь как осиновый лист. Старались расслышать хоть что-то сквозь треск мотоцикла и напряжённо смотрели вперёд, не качнётся ли где какая-то веточка?

Минут через сорок сержант наклонился к уху водителя. Сказал ему: «Стоп!» – и ткнул рукой куда-то в кусты. Парень резко затормозил. Посмотрел туда, куда показал командир, и увидел трупы двух лошадей, которых пришлось пристрелить после обстрела фашистов.

Прошедшие сутки на небе не было даже лёгкого облачка. Солнце светило в полную силу, и стояла жара, словно в Африке. Процесс разложения шёл очень бурно, и непотрошёные туши раздуло, словно шары. Ноги погибших животных торчали в разные стороны, а огромные животы грозили взорваться с треском и грохотом.

«Не повезёт тем, кто окажется рядом, в тот момент когда лопнет конская шкура, – невольно подумал боец. – Забрызгает вонючим дерьмом так, что нескоро отмоешься».

– Столько мяса пропало, – тяжело вздохнул сзади сержант.

Водитель почувствовал голод, но ничего не сказал. Красноармейцы направились дальше. Проехали ещё метров двести, и парень увидел следы от телеги, ведущие в лес. Именно здесь пушкари выскочили на лесную дорогу, удирая от фрицев. Павел свернул вправо и медленно двинулся по примятой траве. Раз телега проскочила между деревьев, то машина с коляской точно пролезет.

Они добрались до густого подлеска, стоявшего стеной на опушке, и заглушили рокочущий двигатель. Олег быстро спрыгнул с сиденья. Чутко прислушался, но не заметил ничего подозрительного и тихо сказал:

– Стой здесь, а я гляну, что там творится? – Взял автомат на изготовку и, крадучись, словно охотник, учуявший дичь, шагнул к зелёным кустам. Пригнулся к самой земле, нырнул в низкие заросли и мгновенно исчез.

Через минуту он вернулся обратно и сообщил:

– Вроде бы дорога пустая. Никого не видать, ничего не слыхать. На лугу трое наших ребят. Судя по внешнему виду, никто их не трогал. Как упали, так и лежат, но кто его знает? Вдруг фашисты подложили гранату со снятой чекой? Тронешь кого, и нате, пожалуйста, взрыв. Так что нужно быть осторожным. Дай мне ремень.

Не понимая, в чём дело, Павел снял брезентовый поясок и протянул командиру. Тот связал его со своим. Сделал петлю на одном из концов и скрылся в кустах. Спустя какое-то время послышался шорох. Ветви раздвинулись в стороны, и появился сержант. Он шёл, немного нагнувшись вперёд. Держал в руке конец обоих ремней и тащил за собой недвижное тело.

Отдуваясь, шагнул к мотоциклу. Устало присел на коляску и запыхавшимся голосом сообщил:

– Товарищ мой старый, Петро. Вместе целый год воевали. – Он нагнулся к земле и снял петлю, надетую на сапоги мертвеца.

Заметив удивление Павла, он коротко пояснил:

– Зацепил, лёг и стащил его с места. Если бы граната лежала под грудью, то она сработала бы сразу. Но я устроился метрах в трёх от неё. Находился в ногах у приятеля, и он меня собой прикрывал. Поэтому вряд ли бы меня достали осколки.

Слегка отдохнув, Олег приказал:

– Ты копай могилу с востока на запад. – Он глянул на небо и сориентировался по солнцу. Показал рукой, откуда и куда нужно рыть, и добавил: – А я сбегаю за остальными. Негоже одного схоронить, а других оставить лежать на поверхности. Не по-людски как-то получится.

– Там, возле воронки, должен быть ещё и пушкарь, – вспомнил вдруг Павел. – Зотов Сергей.

– Хорошо, и его принесу, – ответил сержант и скрылся в кустах.

Минут через десять все трое погибших лежали рядочком. Павел рыл землю, пронизанную корнями, словно бетон арматурой. Рубил твёрдые коричневые отростки и медленно углублялся в неподатливый грунт.

Скоро сержант отдышался. Снова сходил к дороге и приволок пушкаря, с которого взрывною волной сорвало всю форму, кроме сапог. Затем Олег принёс сразу три «сидора» и три «трёхлинейки».

Собрал у убитых солдатские книжки. Достал огрызок карандаша и написал на одной из обложек: «Пушкарь. Зотов Сергей. Погиб 22 августа 42 года. Левобережье Дона», – сунул документы в карман гимнастёрки. Стал развязывать «сидоры», искать провиант и патроны с гранатами. Сложил все припасы в чей-то опустошённый мешок. Подошёл к мотоциклу и бросил в коляску.

Вытер пот пропылённой пилоткой. Расправил её и положил на сиденье. Мол, пусть немного просохнет. Взял лопатку, висевшую на поясе одного из трёх мёртвых товарищей. Шагнул к неглубокой канавке, которую успел прорыть Павел, и подменил уставшего парня. Так, сменяя друг друга, они возились более часа.

Наконец, вырыли яму глубиною около метра. Взяли погибших за руки за ноги и одного за другим опустили в могилу, головою на запад. Закрыли бледные лица павших солдат их же пилотками. Рядом положили оружие без патронов. Тащить «винтари» с собой тяжело, а оставить фашистам не хочется. Вдруг соберут, да и пустят против нас же самих?

Чуток отдохнули. Перевели сорванное работой дыхание и вновь взялись за лопатки. Минут за пятнадцать насыпали холмик взрыхлённой земли и устало повалились в траву, зеленевшую рядом с лесным погребеньем.

Пока парень валялся без сил, сержант снова поднялся на ноги. Отсёк от чьего-то пустого мешка узкую полоску брезента. Срезал карманным ножом пару веток и ловко связал их крестом. Воткнул символ веры в ногах у покойников. Застыл возле него и начал что-то тихо шептать.

Павел стоял рядом и просто молчал. Церковных слов он сроду не знал, а говорить обычный набор пустых фраз ему совсем не хотелось.

Закончив молитву, Олег набожно перекрестился. Поклонился в пояс могиле и вернулся к насущным делам. Надел пилотку, подпоясался ремешком и взял автомат на изготовку. Павел тоже привёл себя в надлежащий порядок.

Сержант снова вышел к дороге. Убедился, что там никого нет. Повернулся к опушке и махнул пушкарю левой рукой. Парень бросился к мотоциклу и с ходу вскочил в седло. Нажал ногой на кикстартер. Переключил передачу и тронулся в путь.

Осторожно, стараясь не наехать на острый сучок, выбрался на лесную опушку. Немного прибавил газу и направился прямо к дороге. Увидел воронку, возле которой лежали погибшие лошади. Невольно скривился и едва удержался от рвоты.

При взрыве снаряда осколки посекли шкуры животных, и мёртвые туши выглядели просто ужасно. Лохмотья оторванной кожи топорщились в разные стороны. Тучи мух вились над ними, а вонь гниющего мяса разносилась на десять метров вокруг.

Мотоцикл выбрался на узкий пыльный просёлок. Повернул на восток и, тарахтя на пониженных оборотах, замер на месте. Сержант привычно устроился сзади. Устало вздохнул и сказал:

– Поехали дальше.

Павел тронул «BMW» и, по-прежнему не торопясь, повёл её вдоль кромки леса. С другой стороны лежала глубокая балка. За ней стояли купы деревьев, из-за которых сутки назад их обстреляли фашисты.

К востоку тянулась огромная луговина. Она просматривалась на несколько километров вперёд. Парень не видел на ней ни людей, ни машин. Решил, что не стоит ничего опасаться, и немного прибавил газу.

Встречный воздушный поток сильно ударил в лицо. Зашумел в обоих ушах и слегка охладил разгорячённое тело. Он был по-летнему настолько горячим, что парень не боялся простыть на ветру.

Минут через двадцать спокойной езды показалась очередная развилка. Хорошо накатанный путь стрелой шёл вперёд, а влево нырял едва заметный просёлок, заросший густым подорожником.

– Нам нужно на север! – крикнул Олег.

Услышав команду, парень притормозил. Свернул на колею, по которой ездили достаточно редко, и мотоцикл двинулся к редкой опушке, стоящей в сотне метров от них. Медленно въехал под полог ветвей и покатился вперёд на самой маленькой скорости.

После яркого солнца, сиявшего на открытом пространстве, под сенью листвы оказалось очень тревожно и сумрачно, и мерещились какие-то смутные тени, мелькавшие справа и слева.

Павел пригляделся к дороге. Заметил лишь следы коней и телег и слегка успокоился. Судя по отпечаткам, вдавленным во влажную почву, за прошедшие сутки здесь никто, кроме них, больше не ездил. К сожалению, это не значило, что впереди нет фашистов. Так что нужно быть начеку.

По обе стороны от просёлка стояли редкие заросли, но даже в них, в шести-семи метрах от узкой дорожки, уже ничего не было видно. Только стволы деревьев да высокий кустарник.

Выросший среди настоящего леса, Павел знал, что даже среди этой небогатой растительности можно спрятать не только патруль из пяти человек, но и целый полк пехотинцев.

Насколько помнилось парню, этот зелёный массив был не очень большим. Скорее не лес, а так, обширная роща. Не более пяти километров от края до края. Вчера впереди шли десять солдат и сержант. Артиллерийский возок и телеги катились за ними. Поэтому короткий обоз пересекал это пространство около часа.

Сейчас они пролетят этот путь минут за пятнадцать. Доберутся до расположения батальона, откуда выехали сутки назад, и доложат начальству о бое возле станицы. Если их, конечно, кто-то не встретит.

Наконец, впереди замаячил просвет. Олег хлопнул водителя по плечу. Павел затормозил и остановил мотоцикл. Выключил двигатель и вслед за сержантом спрыгнул с сиденья. Повторяя движения своего командира, передёрнул затвор автомата. Пригнулся к земле. Подбежал к ближайшему дереву и встал за не очень толстым стволом.

Оказавшись в относительной безопасности, Павел почувствовал себя немного уверенней. Перевёл ускорившееся дыхание и напряжённо прислушался. Окружающий воздух заполнял только шелест листвы, скрип тоненьких веточек, трущихся друг о друга, и слабый шорох травы, качаемой ветром. Слегка пахло какой-то гарью, но этот запах стал настолько привычным, что солдат не обратил на него никакого внимания.

«Конец августа, – не к месту вспомнил вдруг Павел. – Птицы давно не поют. Учат птенцов находить себе пищу, а кукушки, так те уже улетели на юг». Парень остановил рассуждения о местной природе. Отбросил ненужные мысли и удивлённо подумал: «А куда исчезла батарея орудий? Ведь они стояли на самой опушке».

Он повертел головой, но не заметил ни пушек, ни даже окопов, в которых они находились. Лишь кое-где на древесных стволах виднелись свежие срезы коры от кусочков железа, но это мало что значило.

Большие снаряды несут в себе много тротила. Взрываются с огромною силой. Разлетаются на тучу осколков, а те уносятся вдаль на десятки, а то и сотни саженей. Так что мало ли где мог упасть «чемодан» весом в полста килограммов. Может быть, далеко впереди и к тому же неделю назад. Просто вчера он их не заметил.

Озадаченный переменой, произошедшей за прошедшие сутки, Павел невольно подумал: «Если весь батальон сменил дислокацию, то должны были остаться следы пребывания человека: деревья, срубленные для костров, кусты, обломанные для маскировки орудий, отхожие ямы, смердящие так, что хоть нос затыкай. Где это всё? Куда это делось? Или мы свернули на другом повороте и приехали совсем не туда?»

Сержант снова пригнулся и устремился к дереву, стоящему ближе к опушке. Парень прекратил размышления и помчался за ним. Они сделали ещё три-четыре рывка и оказались в кустах, растущих на окраине леса.

Только тут парень вспомнил, что, когда пушкари уезжали к станице, они пересекали открытое место. Значит, сейчас он оказался перед этой огромной проталиной. А следом за ней будет тот перелесок, в котором стоит батальон.

Павел выглянул из-за кустов и сначала даже не понял, что перед ним. Потом пригляделся и ошеломлённо затих. Впереди лежала большая поляна, переходящая в огромное чёрное поле, усеянное множеством огромных воронок.

Тут и там из земли торчали чёрные обугленные пеньки. Кое-где громоздились немецкие танки и транспортёры с крестами, намалёванными на угловатой броне. Корпуса машин потемнели от жара и копоти, а в десяти-пятнадцати метрах от них стояли какие-то железяки.

Парень напряг глаза, но и после этого не смог ничего рассмотреть. Он вспомнил о бинокле, подаренном лейтенантом. Поднял его к правому глазу. Навёл резкость и с трудом разглядел обломки четырёх «полковушек», разрушенных мощными взрывами. Видно, это было всё, что осталось от артиллерии, приданной батальону советских бойцов.

Били друг в друга, почти что в упор, понял парень и вдруг вспомнил слова артиллеристов, служивших у 76-миллиметровых орудий образца 1927 года. В мирное время они кликали пушку «бобиком», словно собаку, а во время войны стали вдруг называть «Смерть врагу, п…здец расчету!» или ещё короче: «Прощай, Родина!»

Теперь Павел отчётливо осознал, почему к ним прилипло такое странное прозвище. Снаряд, вылетевший из куцего ствола «полковушки», мог поджечь средний танк только с близкого расстояния. К сожалению, фашисты тоже не сидели без дела и лупили в противника из всего, что было у них на борту.

Даже если у фрицев имелся лишь пулемёт или 20-миллиметровая пушка, этого было достаточно. Броневой щит у орудия такой маленький, что за ним не мог укрыться расчёт. Поэтому артиллеристы стояли на открытом пространстве, и их срезало пулями и осколками, словно траву острой косой. Лишь когда «бобики» стояли в засаде, пушкари успевали сделать несколько выстрелов до того, как их всех перебьют.

Справа и слева от парня наблюдалась та же картина. Только вместо уничтоженных пушек из обгоревшей земли торчали стволы станковых пулемётов и противотанковых ружей.

Особенно поразил одинокий «максим», стоявший на невысоком пригорке. Павел с изумлением видел, что в броневом щите этой «машинки» зияют дыры размером со сливу. Их оказалось не меньше десятка, и стальной лист толщиной в семь миллиметров походил на плоский дуршлаг. Несколько рваных пробоин виднелись на кожухе, закрывавшем ствол пулемёта.

«Не иначе как фрицы стреляли бронебойными пулями, – подумал вдруг Павел. – А может быть, били из противотанковых ружей? Мужики говорили, что фашисты их собирают и направляют на нас».

Затем он подумал совсем о другом: «Похоже, бойцы сменяли погибших товарищей, но как умудрялись стрелять из пулемёта, после того как из кожуха испарилась вода? Ведь пули могли в нём заклинить». Парень на секунду запнулся и лишь потом догадался, как это было: «Наверное, били очередями по три-четыре патрона и делали небольшой перерыв, чтобы ствол успел немного остыть».

Ни наших бойцов, ни фашистов нигде не было видно. Очевидно, пламя от сгоревших машин потухло давно. Чёрный удушливый дым не тянулся к небу, а над выжженным полем висела мёртвая тишина.

– Судя по всему, – задумчиво сказал сержант, – бой случился вскоре после того, как мы отсюда ушли. Комбат опасался удара с тыла, а фашисты врезали в лоб. Да так, что уничтожили батальон и двинули дальше, прямиком к Сталинграду.

Он ненадолго умолк и чуть погодя хмуро продолжил:

– Делать нам здесь больше нечего. Нужно двигаться на восток, пока фрицы не обустроили сплошную линию фронта. Иначе потом хрен её перейдёшь. Да и на той стороне хрен докажешь, что ты не предатель.

– А если там остался кто-то из раненых? – сказал Павел и понял, что сморозил явную глупость. Наверняка после такого разгрома фрицы увели к себе в тыл всех живых, а тех, кто не мог идти сам, тут же добили. Заодно собрали все документы и другие бумаги. Вдруг попадётся что-нибудь ценное? Например, план расположения советских частей или приказы командования.

– В любую минуту здесь появятся команды фашистских трофейщиков и похоронщиков. Патронов с гранатами мы собрали достаточно. Оружием обеспечены, а собирать книжки бойцов всего батальона мы будем до самого вечера. Так что нужно рвать когти отсюда как можно скорее, – завершил разговор командир. – Идём к мотоциклу.

Они вернулись к трёхколёсной машине. Сели в жесткие сёдла, и Павел задал вопрос:

– Куда теперь ехать?

Сержант немного подумал и вспомнил, что чуть правее этого места есть просёлок, ведущий к востоку. По нему батальон прибыл на эту позицию и, как слышал Олег от знакомого писаря, в крайнем случае собирался уйти тем же путём.

Павел завёл «BMW» и тронулся в путь. Вырулил на большую поляну, лежавшую перед полем сражения. Свернул, куда показал командир, и медленно двинулся вдоль опушки. Они проехали около двух километров. Увидели колею, нырявшую в лес, и покатили по ней к Сталинграду.

Багровое солнце медленно клонилось к закату. Грунтовка шла по небольшим перелескам. Выскакивала на обширные луговины и ныряла в крохотные прозрачные рощицы. По мере удаления от Дона местность вокруг становилась всё суше, растительность всё беднее. Открытые пространства между лесочками всё серей и желтей, а почва всё каменистей и твёрже.

«Скоро окажемся в безводной степи, – забеспокоился Павел. – Что мы станем там пить и что будем делать, когда горючка закончится?» Воды во фляжках осталось мало. Поэтому пару ржаных сухарей, которые каждый съел на полном ходу, бойцам пришлось грызть всухомятку.

С бензином дела тоже обстояли неважно. Когда мотоцикл попал в руки советских солдат, бак был почти пуст, а в двух канистрах, что висели на передних бортах коляски, оставалось более половины их содержимого.

Насколько помнил Павел, трёхколесный «зверь» жрал более десяти литров на сто километров. А судя по спидометру, они уже отмахали больше пятидесяти. Тридцать километров от станицы до батальона, а остальное по пути на восток. Так что вот-вот придётся встать в укромном местечке и перелить горючее из запаски в машину.

Ближе к вечеру они подкатили к очередному зелёному острову. Павлу показалось, как что-то мелькнуло среди тонких стволов. Он сильно насторожился. Повернулся на полоборота назад и сказал командиру о своих подозрениях. Услышал приказ: «Притормози!» и сбросил газ до такой степени, что мотоцикл стал двигаться не быстрей пешехода.

«Можно, конечно, объехать скромную рощицу по длинной дуге, – думал парень, – но если начнут стрелять из кустов, то вряд ли удастся уйти по степи. Это с виду она ровная, словно столешница, а на самом деле там полно разных ям и бугров. Поэтому на мотоцикле по ней не сильно разгонишься.

Это тебе не конь, который сам выбирает, куда ему наступить. Да и он может попасть ногой в нору на полном скаку и переломать себе кости, а то и шею. Пока будешь ковылять по ухабам, в тебя успеют прицелиться, пальнуть пару раз из винтовки, и этим всё дело закончится. Уж коли попали в подобную ситуацию, то лучше встретить смерть с открытым забралом».

Командир размышлял так же, как парень. Дождавшись, когда мотоцикл сбавит ход, он спрыгнул на землю. Снял оружие с шеи и быстро откинул стальной приклад. Передёрнул затвор и взял автомат на изготовку. Обогнал «BMW», ползущий, как черепаха, и пошёл впереди, напряжённо глядя в редкие пожухлые заросли.

Приблизился к краю реденькой рощицы. Посмотрел на просёлок, ныряющий под полог ветвей, и замер как изваяние. В десяти метрах от него на дороге лежал сухой ствол упавшего дерева.

Идти дальше Олегу вдруг расхотелось. «Ведь там может быть всё, что угодно, – мелькнуло у него в голове. – Наши, фашисты, а то и те мародёры, которым всё равно кого убивать. Скорее всего там или мины зарыты под этой преградой, или в кустах сидит пара солдат, что держат нас на прицеле.

Если их было бы больше, то они уже давно открыли стрельбу. А сейчас они боятся промазать и упустить такую добычу, как мы. Но как бы то ни было, один лишний шаг – и конец. Лучше всего вернуться назад и поехать по другому пути». Он осторожно попятился. Сделал один шаг, второй и услышал:

– Олег, это ты?

К радости командира, крик прозвучал на русском, а голос показался знакомым. Вместо того чтоб удрать со всех ног и петлять, словно заяц, сержант снова замер на месте. Немного помешкал и громко ответил:

– Я, Олег Комаров. – И тотчас спросил: – Кто со мной говорит? Ты, что ли, Семён? Ковалёв из третьего взвода?

В кустах кто-то облегчённо вздохнул и весело заявил:

– Конечно, Семён, а кто же ещё?

Послышался шорох ветвей, и на дорогу вышел боец с одной жёлтой лычкой в петлицах. Ефрейтор пехоты закинул винтовку за спину. Обернулся и сказал тем, что сидели в кустах:

– Я же вам говорил, что это свои. Я вместе с этим сержантом уже полгода воюю.

Он подошёл к командиру. Красноармейцы обняли друг друга и легонько похлопали по плечам. От каждого прикосновения рук от грязных гимнастёрок поднимались маленькие пыльные облачка.

Павел понял, что опасности нет. Перевёл дух, вытер мокрый лоб рукавом и переключил передачу. Прибавил немного газу. Въехал в рощу и встал в тени редких ветвей.

«Не стоит торчать у всех на виду. Вдруг пролетит фашистский разведчик и бросит вниз бомбу или даст очередь из двух пулемётов?» Парень подумал об этом и вдруг понял, что сегодня почти не видел самолётов врага.

«Куда они все подевались?» – мелькнуло в его голове, но тут из кустов появились ещё пятеро солдат, и мысли пошли в другом направлении. Парень заметил, что у четверых были повязки из несвежих бинтов. Кому-то попало в руки, кому-то в плечи, одному даже в голову.

Судя по бодрому состоянию всех рядовых, их зацепило легко, но всё же рана есть рана. Болит, кровоточит, а может и загноиться. Тогда дела совсем будут плохи. Медсанбат далеко, и медицинской помощи никто не окажет.

Винтовки оказались лишь у троих, да ещё у ефрейтора. Видно, двое бойцов потеряли оружие при отступлении. Ни вещмешков, ни скаток шинелей ни у кого не видать.

«За такие большие потери с них могут очень строго спросить», – невольно подумал пушкарь, но снова отвлёкся.

– Ты где мотоцикл надыбал? – спросил повеселевший Семён. Глядя на сослуживца своего командира, Павел вдруг понял, что ефрейтор очень рад тому, что встретил кого-то ещё, кто выше по званию. Теперь вся ответственность лежит на сержанте, он тут вроде уже ни при чём. Мол, пусть теперь болит голова у начальства.

Все остальные тоже немного расслабились. Всё-таки, как ни крути, а два автомата и дюжина магазинов в подсумках – это немалая сила для их небольшого отряда. Теперь легче будет отбиться от фрицев. Да и мотоцикл всегда пригодится. Можно сгонять в разведку на большее расстояние и быстрее найти советские военные части.

– Вчера на рассвете нас послали в станицу, лежащую в тридцати километрах от батальона, – ответил Олег. – Добрались до места, там наткнулись на фрицев. Началась перестрелка, а всё кончилось тем, что ты сейчас видишь. Из моего отделения уцелел только я, да вот остался ещё один паренёк из девяти пушкарей.

Олег не хотел хвастать тем, что небольшой группе солдат и одной «дивизионке» с расчётом пришлось сражаться против колонны немецких танков и транспортёров. Чем больше он думал о том, что случилось возле реки, тем отчётливей понимал, им просто невероятно, фантастически повезло. Выбрались живыми из такой передряги.

Не будь место настолько удачным для устройства засады, они не смогли бы там простоять больше десяти минут. Ну подожгли пушкари парочку танков. Ну убили бы пехотинцы десяток фашистских солдат. Вот, пожалуй и всё, что смогли бы сделать они при других обстоятельствах. Фрицы прошли бы сквозь хлипкий заслон, словно трактор по придорожным кустам. Уничтожили горстку противников и двинулись дальше без особых потерь.

По здравом размышлении сержант не стал вдаваться в детали прошедшего боя у переправы. Ведь всё, что случилось возле станицы, казалось настолько чудесным, что ему могли не поверить. Поэтому он прервал короткий рассказ и задал встречный вопрос:

– А вы как здесь оказались?

– Вчера после завтрака, – начал ефрейтор, – над батальоном появилась немецкая «рама». Покрутилась немного над нашей позицией. Разглядела наши окопы и улетела обратно. Минут через сорок всё завертелось по обычной схеме фашистов. Сначала ударили из дальнобойных орудий. Потом появились «лаптёжники» и обработали нас по полной программе. Да так здорово, что от лесочка, где стояла пехота, остались только пеньки и мелкие щепки.

Не успели мы прийти в себя после обстрела, слышим рокот моторов. Смотрим, прямо на нас катятся танки и транспортёры. Пушкари подпустили их метров на сто. Врезали прямой наводкой и сожгли несколько бронемашин. Что было дальше, я уже не смотрел. Фрицы пёрли дуром, мы стреляли по ним, они били по нам. В общем, сам знаешь, как это бывает.

Смотрю, а в окопе никого из живых не осталось. Все уже мёртвые. Патроны закончились, гранат и бутылок с зажигательной смесью нет, что делать, не знаю. Я взял свою «трёхлинейку». Отполз к ближней промоине. Скатился в овраг, а по нему добрался до леса. Там взял руки в ноги и рванул на восток. По пути наткнулся на этих ребят. Оказалось, что они тоже из нашей воинской части.

Мы слегка отдышались и двинулись пешком к Сталинграду. Шли осторожно и не маячили на открытом пространстве. Мало ли что может случиться. Или заметят фрицы с земли или с воздуха. Это сегодня удивительно пусто, а вчера их здесь шастало много. В небе вились истребители, а по степи шли колонны автомобилей и бронемашин. И все как одна на восток.

Двигались мы в основном по перелескам и балкам. Кое-как добрались досюда. Присели в кустах, хотели чуть-чуть отдохнуть, слышим, тарахтит мотоцикл. Смотрим, машина немецкая, а за рулём вроде наши. Вот и решили вас тормознуть и расспросить, кто такие, откуда, куда. Нашли сухое упавшее дерево. Перегородили дорогу и спрятались в зарослях, ну а дальше ты знаешь.

– Понятно, – сказал командир. Придирчиво глянул на молодых безоружных солдат, но не стал их пытать, куда делись винтовки. Судя по внешнему виду, пацанам едва исполнилось восемнадцать. Ребят недавно призвали, и вчера был их первый бой с проклятыми фрицами. Так что ничего удивительного, что пацаны оробели. Поэтому он спросил о другом: – Как, Семён, у вас дело с патронами?

– Говорю же, закончились. Даже не стрельнули в вас для острастки. Мол, вы ребята на мушке, поскорее сдавайтесь, – хмуро ответил ефрейтор. – А у вас не найдётся, случайно, две-три обоймы?

– Есть немного в коляске, – бросил Олег. Повернулся к водителю, так и сидевшему на мотоцикле и приказал: – Павел, отдай им обе винтовки и немного припасов.

Парень спрыгнул с сиденья. Подошёл к люльке и вынул из неё две «трёхлинейки». Одну вручил длинному пареньку, похожему на студента из советских комических фильмов, которые крутили в клубе в мирное время. Вторую протянул крепышу средней комплекции, видать, только что успел отучиться в каком-нибудь ФЗУ.

Оба благодарно кивнули. Схватили оружие и прижали к груди так крепко, словно боялись опять его потерять. Так делают очень голодные люди, получившие кусок свежего хлеба. Мол, теперь это моё, никому не отдам.

Оно и понятно, ведь за утерю оружия пацанам грозил трибунал. К тому же в любую секунду могли показаться фашисты и нужно было чем-то отстреливаться.

Павел взял «сидор», лежащий в коляске на самом верху, и раздал всем бойцам патроны, гранаты и часть продовольствия, что лежало внутри. Настроение у людей сразу улучшилось. Они тотчас зарядили оружие. Взяли по сухарю и торопливо сжевали их всухомятку. Брикеты с пищевым концентратом решили оставить на ужин.

Олег построил солдат в одну линию и провёл перекличку. Выяснил, кого как зовут, и задумался, что делать дальше. Отправиться на мотоцикле вперёд – значит бросить людей из соседнего подразделения. Ехать рядом с ними – зря тратить бензин, а его и так слишком мало.

Из тягостных размышлений его вырвал крик одного из солдат:

– Товарищ сержант, посмотрите туда, что это там, на востоке?

Пушкарь повернул голову в указанном направлении и меж стволов крохотной рощи увидел плотные клубы пыли, поднимавшиеся к высокому жаркому небу. Столб мельчайших частиц медленно двигался к западу, но что их поднимало с земли, парень, как ни старался, разобрать не сумел.

Он поднёс разбитый бинокль к лицу. Посмотрел в уцелевший тубус оптического прибора и разглядел «Т-34», мчавшийся по просёлку со скоростью курьерского поезда. На броне были нарисованы красные звёзды, а за приземистой башней сидело пять-шесть бойцов, одетых непонятно в чью форму. Белесый налёт пыли плотно покрывал ткань гимнастёрки и галифе. Так что понять, какой оттенок имеет одежда, Павел не мог. То ли наша, защитного цвета, то ли серо-зелёная, как у фашистов.

С другой стороны, если фрицы взяли танк как трофей, то уж с советской формой у них вообще не должно быть проблем. По рассказам бывалых солдат, передаваемых шёпотом друг другу, за один прошлый год в плен попало столько людей, что в их обмундирование можно легко нарядить пять-шесть дивизий, а то и корпусов. Мало того, в оккупированных областях остались полные склады с мобилизационным резервом страны, созданным на случай войны. А это горы одежды, оружия и различного продовольствия.

Вот только зачем нужен фрицам такой маскарад? Кого нужно дурачить на безводных пространствах, расположенных между Волгой и Доном? К тому же эта машина идёт не на восток, как вся фашистская армия, а прямо на запад. Значит, ею управляют наши ребята.

Пока Павел думал о том, кто, куда и зачем летит по степи, танк приблизился к роще на полкилометра. Резко затормозил и навёл ствол орудия на узкий просёлок, петлявший между деревьев.

Сидевшие сверху солдаты дружно спрыгнули вниз. Горохом рассыпались по степи. Упали в сухую траву и пропали из вида, словно птенцы перепёлки в минуту опасности.

Олег быстро оценил ситуацию. Дал команду «Ложись!» и первым рухнул в траву. Прижал приклад автомата к плечу. Передёрнул затвор и навёл оружие на «Т-34». Он хорошо понимал, что в этом движении нет ни толики смысла, но не стоять же столбом перед жерлом орудия? Особенно если сзади находится пол-отделения советских бойцов.

Павел упал рядом с сержантом. Прицелился так же, как он и сказал:

– Вряд ли мы их одолеем с винтовками и автоматами. Один выстрел шрапнелью из 76-миллиметровой пушки – и от нас вместе с рощей не останется почти ничего.

– Семён, – прошипел командир.

– Да, – послышался голос откуда-то справа.

– Встань и медленно выйди на открытое место.

– Почему именно я? – удивился ефрейтор.

– Потому что так приказал старший по званию, – отрезал сержант. – К тому же у тебя лицо очень честного человека. – Он слегка подсластил пилюлю своему подчинённому и тут же сурово добавил: – Встанешь у них на виду. Положишь винтовку на землю и пойдёшь к танку с поднятыми руками. Пока ты будешь объяснять всё танкистам, мы тебя отсюда прикроем.

Ковалёв шумно вздохнул. Медленно, словно обречённый на смерть, поднялся с земли. Сразу вскинул руки над головой и вышел из рощи на открытое место. Сделал десяток шагов и громко крикнул:

– Не стреляйте ребята. Мы здесь все свои.

– Сколько вас в роще? – спросил кто-то из тех солдат, что спрыгнули с танка.

– Всего восемь бойцов, – ответил Семён. – Наш батальон разбили сутки назад. Мы едва уцелели и теперь идём на восток.

– Проверьте, нет ли пушки в кустах, – послышался крик из командирского люка «тридцатьчетвёрки».

Трое солдат, что ехали на броне, встали с травы и, пригибаясь, как во время атаки, рванули к опушке.

Павел увидел бегущих красноармейцев с винтовками наперевес и успокоился. Все очень хмурые, страшно худые, плохо побриты и в грязной донельзя одежде. То есть эти бойцы ничем не отличались от тех, что затаились в маленькой роще.

Сразу видно, все они принадлежат той армии, что отступает под мощным напором врага. Не то что весёлые сытые фрицы. Правда, фашисты не бессмертные бестии, как Гитлер пытался внушить всей Европе. Стоит им как следует врезать, как они теряют свой бравый вид и превращаются в неподвижные трупы так же, как и все остальные солдаты.

Олег тоже заметил внешний вид вновь прибывших бойцов. Медленно, стараясь не спровоцировать выстрелы, поднялся во весь рост. Встал в стойку «вольно», но не закинул автомат за плечо. Держал «шмайссер» на животе и был готов открыть огонь в любую секунду.

Осмотрев убогую рощицу, солдаты поняли, что их никто ни в чём не обманывал. Взглянули на людей из небольшого отряда и убедились, что они не похожи на диверсантов. Все слишком измотаны и плохо одеты. К тому же от них не пахнет ни чужим табаком, ни кофе, ни мясными консервами. Да и оружие в основном «трёхлинейки» и наши гранаты. Мотоцикл и два автомата явно не в счёт. Сразу видно, что их как ценный трофей взяли в ходе боёв.

Старший из группы солдат вышел к крайним деревьям и помахал рукой остальным. Танк громко взревел мощным мотором. Выбросил к небу клуб чёрного вонючего дыма и рванулся вперёд. Трое бойцов, лежавших в траве, немедленно поднялись. Закинули винтовки на спину и двинулись следом.

Минут через пять все собрались под навесом из редких ветвей и стали знакомиться. Когда все друг другу представились, выяснилось, что среди прибывших танкистов находится один лейтенант, он же командир «Т-34», и двое сержантов: механик-водитель и заряжающий. Все остальные оказались сплошь рядовыми.

После того как разобрались с чинами, Олегу пришлось взять руководство над дюжиной пехотинцев и одним пушкарём, отставших от своих подразделений.

Окинув взглядом подошёдшее подкрепление, офицер спросил, что они слышали об обстановке на фронте. Все дружно переглянулись и в недоумении пожали плечами. Как командир сборного отделения, Олег сказал, что по этому вопросу все они находятся в полном неведении.

Услышав об этом, лейтенант передал им то, что знал сам. Из рассказа танкиста пехотинцы узнали, что пулемётчик «Т-34», он же радист, погиб день назад от взрыва снаряда вражеской пушки, попавшего в танк. После этого случая их рация тоже перестала работать.

– Пока имелась хоть какая-то связь, – говорил офицер, – нам сообщили из штаба полка, что фашисты разбили почти все заслоны, охранявшие переправы. Перебрались через реку во многих местах и теперь на всех парах летят к Сталинграду.

Железная дорога, идущая к Дону, разрушена авиацией фрицев. Подвоз войск осуществляется плохо. Боеспособных советских частей в этом районе до обидного мало. Их ставят на те направления, по которым рвётся вперёд 6-я армия немцев под управлением Фридриха Паульса.

К огромному сожалению, пехота не может сдержать удар большого числа бронетехники, собранной фрицами в огромный кулак. Она окапывается на какой-то удобной позиции. Даёт встречный бой. Несёт большие потери и отходит назад. И так раз за разом.

Чтобы нанести врагу хоть какой-то урон, руководство Сталинградского фронта решило использовать малые группы. Так поступили и с нами. Взяли взвод «тридцатьчетвёрок» из батальона, прибывшего из города Горького. Придали ему взвод стрелков и послали в поход в тыл противника.

За два дня рейда случились две крупные стычки. Сначала всё шло просто блестяще. Три наших танка разбили колонну грузовиков и транспортёров, идущих по направлению к Волге. Сожгли четыре десятка немецких машин и почти без потерь в людях и технике двинулись дальше.

Потом ворвались в деревню, взятую фрицами, и вот там начались неприятности. «Тридцатьчетвёрки» наткнулись на батарею крупнокалиберных противотанковых пушек. Из трёх машин уцелела только одна, а из взвода солдат осталось лишь шестеро.

Все прочие либо погибли, либо получили ранения и отстали от нас в том ужасном бою. К сожалению, мне неизвестно, смогли ли они дойти до своих. Скорее всего их поймали и добили фашисты.

На сегодняшний день наша группа находится в бедственном положении. Связи со штабом нет. Еды и карт этой местности тоже нет. Есть ли деревни поблизости, нам неизвестно. Да и вряд ли там можно чем-то разжиться. Наверняка всё выгребли уже подчистую. Не наши, так фрицы.

Горючее и снаряды почти на исходе. Запасов не хватит даже на то, чтобы вернуться назад. Если нарвёмся на танки фашистов, то нам всем конец. А если солярка закончится раньше и мы остановимся где-нибудь в поле, то придётся взорвать «тридцатьчетвёрку», чтоб не досталась врагу.

Выслушав политинформацию о сегодняшнем дне, Олег доложил:

– У нас есть патроны для пехотинцев и толика сухарей. Бензин в мотоцикле тоже кончается. Так что скоро останемся пешими.

– Насколько я помню схему, которую видел у взводного, – сказал командир танка, – где-то рядом, чуть дальше на запад, есть крохотный хуторок. Он стоит в глубине небольшого лесочка. Может, там ещё никто не бывал и мы сможем хоть что-то найти из еды?

– Когда мы ехали в эту рощу, то видели просёлок, уходящий налево, – вспомнил Олег и указал куда-то за спину, на север.

– Далеко?

– Да вон в том зелёном массиве, – указал сержант на купу деревьев, стоящих приблизительно в двух километрах от рощи.

Лейтенант глянул на небо, что-то прикинул и сказал:

– Скоро уже станет темно. Давайте поспим, а на рассвете решим, что дальше нам делать.

На этом дискуссия кончилась. По команде Олега Павел развязал второй вещмешок, который собрал на позиции пушкарей. Раздал прибывшим бойцам патроны с гранатами. Достал из «сидора» сухари и початые пачки пищевых концентратов, привезённые из станицы. Внимательно пересчитал и разделил между всеми в равных долях.

На каждого танкиста и пехотинца пришлось по пять ржаных сухарей и по половине брикета прессованной пшёнки или такой же кирпичик сушёной гороховой каши. Тут уж как кому повезло. Кому-то досталось зерно, а кому-то бобы с громкой музыкой. Но на это никто из бойцов не обратил никакого внимания. Главное, чтобы совпало количество пищи.

Те, кто получил свою долю чуточку раньше, стояли в сторонке и с тоскою смотрели на то, как всё это богатство уходит в соседские руки. На их лицах читалось нечто похожее на сильную жадность. Мол, принесла нелёгкая толпу едоков. Без них нам бы на дольше хватило. Самое малое, на два, а то и три дня.

После того как разобрались с припасами, Олег дал команду всем отдыхать, но разводить огонь запретил. Во-первых, не стоит показывать кому бы то ни было, что здесь спряталась группа советских солдат.

Во-вторых, сейчас очень тепло и без костра не замёрзнешь. А в-третьих, воды рядом нет и сварить горячий «кулеш» из того, что у них осталось в наличии, никак не получится. Если кто-то очень уж голоден, то концентраты можно и так пожевать, словно старый сухарь.

Командир пехотинцев взял двух рядовых, по одному из каждой группы солдат. Поставил часовых в разных концах рощицы и велел смотреть в обе стороны степного просёлка. Вдруг кто-то появится? Хорошо, если наши, а если фашисты, то придётся опять воевать.

Затем выбрал ещё четырёх человек из тех, кто покрепче. Назначил первой двойке смену на после полуночи, а второй – с четырёх до утра. Всем остальным приказал отдыхать.

Красноармейцы проглотили по три ржаных сухаря, ставших от несусветной жары твёрдыми, словно прочный гранит. Сделали по паре глотков воды из своих полупустых фляжек. Повалились на тёплую землю и мгновенно уснули.

Среди ночи Павел услышал какой-то подозрительный шорох. С испугом очнулся от тяжёлого забытья и схватил свой автомат. Хорошо, что луна сверкала на небе во всём своём блеске. Парень увидел, что это Олег, а не кто-то другой.

Двигаясь совершенно бесшумно, сержант прошёлся по роще и сменил часовых. Вернулся к своей шинели, лёг и мгновенно уснул. Павел облегчённо вздохнул. Повернулся на левый бок и опять провалился в беспросветную тьму.

Дорога в степи

Едва рассвело, как прозвучала команда «Подъём!».

Солдаты поднялись с жёсткой пыльной травы и, зевая во весь рот, разбрелись по ближайшим кустам. Быстро оправились, сделали все утренние дела и вернулись назад. Съели по два сухаря, что остались от ужина. Завязали свои вещмешки и собрались возле двух командиров.

Лейтенант немного подумал. Посовещался с Олегом, и они пришли к единому мнению: в связи с тем, что горючего осталось на донышке баков, нечего жечь солярку с бензином. Поэтому мотоцикл, «Т-34» и четыре солдата не тронутся с места.

Это будут те часовые, что караулили рощу ближе к утру. Вместе с ними возле машин останутся экипажи «тридцатьчетвёрки» и мотоцикла. То есть сержант Олег Комаров и пушкарь Павел Смолин. Вдруг придётся послать их вслед за отрядом ушедших бойцов. Сейчас они наломают веток с деревьев, замаскируют технику и будут её охранять.

Сводным отделением пехотинцев из семи человек будет командовать ефрейтор Семён Ковалёв. Они выходят из лагеря и быстрым маршем направляются к хутору. Там действуют по обстоятельствам. В их задачу входит разведка местности и добыча еды.

Олег построил восемь красноармейцев в коротенькую шеренгу. Проверил, у всех ли в порядке оружие. Все ли взяли с собой вещмешки и патроны с гранатами. Приказал идти друг за другом редкой цепочкой, и отряд отправился в путь.

Все остальные занялись маскировкой машин. Закончив с утомительным делом, лейтенант влез в командирский люк, но включать свет не стал. Танк находится в тылу у фашистов. Так что нужно беречь электрозаряд, сохранившийся в аккумуляторах.

Он нашёл свой офицерский планшет, закреплённый на стенке башни особым зажимом. Снова поднялся наверх и спрыгнул на землю с кожуха гусеницы. Сел на ствол дерева, лежавшего рядом. Вынул из кожаной сумки лист чистой бумаги и положил его сверху, на кожаный клапан.

Достал из специального отделения химический карандаш. Осмотрел затупившийся грифель, но не решился его заточить. И так остался короткий огрызок, а нового взять пока что им негде. Немного подумал и стал писать рапорт командиру своего батальона.

Закончив короткий доклад, он подозвал Олега и сказал:

– Нужно отправить донесение в штаб. Знаю, что у вас мало бензина, но делать нам нечего. Если закончится топливо, будете пробираться пешком в сторону Сталинграда.

Доберетёсь до ближайшей воинской части и передадите дежурному офицеру. Пусть отправит наверх по команде. Здесь я написал о потерях и сообщил место, где оказалась наша машина. Пусть пришлют подкрепление, снаряды и топливо.

Лейтенант прекратил инструктаж. Отдал Олегу бумагу, свёрнутую вчетверо, и приказал:

– Выполняйте, товарищ сержант.

Комаров вскинул руку к линялой пилотке. Ответил по-уставному «Есть!», развернулся и побежал к трёхколёсной машине. Следом за ним торопился пушкарь. Напарники хорошо понимали, что нужно бежать как можно скорее.

Ведь здесь находился лишь «Т-34», у которого почти нет снарядов и топлива, да пол-отделения советской пехоты. Значит, появись рядом фрицы, они не смогут отбиться от них. Роща просвечивает почти что насквозь, и пара-тройка вражеских танков с приличной пушкой может угробить бронемашину без всяких проблем.

Насколько знал Павел, даже «четвёрки», которые они подбили в станице, и те представляли большую угрозу. Особенно если ударят откуда-то сбоку. Ну а против фашистских стрелков «тридцатьчетвёрка» не выстоит даже четверти часа. Подползут с разных сторон и забросают гранатами.

Павел завёл мотоцикл и подождал, пока сержант сядет на привычное место. Машина тронулась с места. Подъехала к краю рощицы и резко затормозила.

Бывалый сержант всё понял без слов. Снял с шеи парня повреждённый бинокль. Бесшумно спрыгнул на землю. Приблизился к кромке кустов и осторожно выглянул из подлеска, стоявшего здесь густою стеной. Посмотрел сквозь уцелевшие линзы направо, налево, но ничего опасного для себя не заметил.

Степь оказалась пуста от горизонта до горизонта в каждую сторону. Ни тебе пыли от идущих автомобильных колонн, ни гари пожарищ от пылавших станиц, ни дыма отдалённых сражений.

Небо тоже сияло девственной чистотой. В ярко блистающей голубизне нет ни мелкого облачка, ни, что самое удивительное, вражеских самолётов. Даже проклятые «рамы» и те куда-то исчезли. Лишь где-то на юге мелькали серебристые точки, но все они двигались к Волге. Да ещё далеко на востоке что-то мрачно темнело. То ли тяжёлые низкие тучи, то ли что-то ещё, непонятно.

Олег вернулся назад и сказал:

– Никого рядом нет. Ни наших бойцов, ни беженцев, ни проклятых фашистов. Видно, все фрицы ушли далеко на восток. Так что нам придётся ехать следом за ними. Может быть, нам повезёт. Мы успеем проскочить между их передовыми частями, пока они не обустроили здесь сплошную линию фронта.

Машина выбралась на просёлок и помчалась вперёд. Нужно было убираться из рощи так быстро, насколько это возможно. Не ровён час, нагрянут фашисты. Прихлопнут всех мимоходом и не заметят.

Проехав несколько километров, Павел не утерпел. Повернул голову к Олегу, сидевшему сзади, и, стараясь перекричать рёв мотоцикла, громко спросил:

– Со мной всё понятно, я веду мотоцикл, а почему лейтенант послал тебя с донесением, а не меня одного, простого солдата?

– Во-первых, – с пафосом начал напарник, – для такого числа пехотинцев, что останется возле танка, достаточно и ефрейтора. Во-вторых, это наш с тобой мотоцикл и мы добыли его в честном бою. В-третьих, самое главное, пока ты работал над маскировкой, я сообщил офицеру о том, как ваша «дивизионка» сожгла у станицы двадцать фашистских «четвёрок» и «Ганомагов».

Лейтенант услышал о вашем геройстве и решил, что об этом нужно всем рассказать. Поэтому и отправил меня вместе с тобой. Ты как участник большого события, я, как свидетель того славного боя. Мол, приедем во фронтовую газету. Поведаем репортёру, как всё это было, а он напишет большую статью. Глядишь, и представят к наградам. – Олег сменил тон и добавил обыденным голосом: – То есть офицер нас пожалел и устроил что-то вроде короткого отпуска за отличную службу.

«Если мы, конечно, сможем, дойти до своих, – вздохнул Павел. – С другой стороны, так у нас больше возможности выжить. Не то что у тех пехотинцев, что сейчас сидят в роще или идут к дальнему хутору».

Парень быстро глянул на солнце, что стояло в зените. Переключил передачу, и красноармейцы продолжили путь. Как Олег слышал от лейтенанта, до Сталинграда оставалось около ста километров. Но это если считать по линии, соединяющей хутор и город, стоящий на великой русской реке. На самом деле путь окажется намного длиннее.

Как говорил офицер, земля между Доном и Волгой сильно изрезана огромными балками. Мостов через них никто сроду не строил. Так что дороги чаще всего идут вдоль огромных оврагов. Поэтому здесь прямо не ездят.

С одной стороны, хорошо, фрицам нужно долго петлять по безводной степи и тратить на это драгоценное время. Будь здесь ровное место, они за пять-шесть часов добрались бы до намеченной цели.

С другой стороны, Красная армия тоже не может перестраивать свои военные части так быстро, как всем бы хотелось. Пока перебросишь дивизию с фланга на фланг, глядишь, фашисты уже оказались под носом. К тому же подвоз боеприпасов и воды с продовольствием весьма затруднён.

Павел по-прежнему вёл мотоцикл и не отрываясь смотрел на неровный просёлок. Ухабистый путь стремился к востоку, как нескончаемый ручеёк, извивавшийся, словно большая змея. Парень объезжал глубокие ямы и рытвины и лишь изредка бросал взор дальше чем на десять метров вперёд.

Олег сидел сзади. Часто подносил бинокль к лицу и обшаривал взглядом окрестности во всех направлениях. Иногда умудрялся повернуться в седле в обратную сторону и убедиться, что их никто не преследует.

Не оставлял он без внимания и чистое небо, висящее над головой. Вдруг появится «рама» или, что ещё хуже, «лаптёжник»? Тогда придётся соскочить с мотоцикла. Бежать в разные стороны и укрываться в ближайшей промоине. То, что по одиноким бойцам не станут стрелять из пулемётов, в этом он был крепко уверен. А вот уцелеет ли их драндулет – это большой вопрос.

Хронометра у бойцов не имелось, поэтому определяли время по солнцу, вернее сказать, на глазок. Дорога петляла туда и сюда. Шла то на восток, то на север, а то и на запад. Иногда казалось, что она и вовсе кружилась на месте. Поэтому даже удлинение тени мало что объясняло.

Часа через два Олег, в который раз, снова глянул на юг. Увидел странную полосу на горизонте и поднял бинокль к лицу. Установил наибольшее увеличение. Напряг глаза и с трудом разглядел клубы пыли, поднятые какими-то тёмными точками.

– Что-то движется справа, – крикнул он Павлу. – Скорее всего колонна фашистов. – Держась за ручку, укреплённую перед задним сиденьем, сержант немного приподнялся в седле. Посмотрел через голову водителя и заметил на пыльной дороге развилку. Сказал об этом товарищу и добавил: – Сворачивай к северу. Ни к чему нам двоим встречаться с ротой фашистов.

Парень не стал спорить с очевидным приказом. «Чем дальше от немцев, тем спокойнее жизнь, – размышлял он на ходу. – Конечно, желательно их всех уничтожить как можно скорее, но всему своё время. Не стоит лезть на рожон с одним автоматом против колонны фашистов. Тем более если там окажутся танки. Нужно выждать удобный момент, найти место для хорошей засады и врезать им так, как мы сделали возле станицы. Чтоб запомнили гады на долгие годы».

Добравшись до ближайшей развилки, Павел свернул влево, и бойцы покатили на север. Спустя какое-то время Олег снова забеспокоился. Приказал остановиться. Залез ногами на своё сиденье и принялся разглядывать что-то в бинокль. Минут пять он вертелся на месте и смотрел во все стороны.

Наконец, спустился на землю и мрачно сказал:

– Сзади движется колонна фашистов. Впереди – полотно железной дороги. Оно идёт с запада на восток и преграждает нам путь. Движения по насыпи нет, но что-то стоит прямо на ней и возле откосов, справа и слева. Что там творится, я отсюда разглядеть не могу.

– Что будем делать? – спросил парень сержанта.

– Просёлок пересекает пути. В километре от нас находится узкая балка. Спрячем машину в овраге и скрытно подойдём к полотну. На мой взгляд, от оврага до рельсов около пяти километров. Протопаем половину пути, подберёмся поближе, а там всё будет видно. Если заметим фашистов, подождём до темна, и вперёд, на ту сторону. Потом опять повернём к Сталинграду.

Олег сел на место, и мотоцикл двинулся дальше. Они проехали чуть меньше версты и по команде Олега свернули налево. Минут через пять наткнулись на узкую балку, которую с высоты увидел сержант.

Прокатились немного вперёд, вдоль небольшого оврага. Осмотрели крутые склоны и нашли место, где они были настолько пологими, что позволяли спустить вниз и выкатить наверх трёхколёсного друга.

Упираясь ногами в землю, осторожно скатили мотоцикл на дно неглубокой промоины. Укрыли его в невысоком колючем кустарнике. Поднялись наверх по другому откосу и направились к железной дороге. Около километра шли в полный рост. Потом приблизительно столько же, согнувшись крючком.

Двигаться в таком положении оказалось весьма неудобно. Пришлось пробегать метров сорок, самое многое, пятьдесят и опускаться на корточки или вставать на одно колено. Выпрямлять спину и плечи так, словно штык проглотил. Сидеть столбиком, как барсук, и отдыхать какое-то время.

Минут через сорок добрались до небольшого пригорка. Ползком поднялись на вершину и легли лицом к насыпи так, чтобы их не было видно с железной дороги. Находившийся слева Олег глянул перед собой. Медленно повернул голову туда и сюда. Не увидел в бинокль ничего нового и передал оптику Павлу.

Парень посмотрел в окуляр. Настроил под своё зрение и увидел гигантский затор, протянувшийся в каждую сторону на многие километры. На обоих путях застряли десятки больших эшелонов. Все они состояли из множества огромных цистерн, теплушек и открытых платформ.

Многие из них были разбиты снарядами, бомбами и прошиты длинными строчками пуль, посланных фашистами с неба. Часть сгорела дотла и представляла собой железные остовы, потемневшие от сильного жара, гари и копоти.

По обоим бокам длинной насыпи лежало что-то совсем непонятное. Павел напряг глаза и с огромным трудом разглядел, что это обломки подвижного состава. Видно, их сбросили под откос, чтобы во время пожара пламя не перебросилось на соседний вагон.

Среди завалов мёртвого хлама виднелись смятые кабины машин, медицинских фургонов и двухсотлитровые бочки, наверное, из-под бензина или солярки. Кое-где торчали к небу стволы различных орудий и нескольких обугленных танков.

Особенно жутко смотрелись локомотивы с разорванными паровыми котлами. Куски толстой обшивки были вывернуты наизнанку и торчали в разные стороны, как острые листья чудовищно ядовитых растений.

Живых людей рядом не было видно. Ни фрицев, ни наших солдат, ни местных жителей, копавшихся в кучах обломков и пытавшихся отыскать на пожарище хоть что-то полезное. А раз нет селян, значит, рядом нет деревень, или люди ушли на восток вместе с солдатами.

Потом Павел заметил, что вдоль всей насыпи темнели холмики свежей земли. Он пригляделся и рассмотрел разномастные похоронные знаки. Где-то виднелись наскоро сколоченные из досок пирамидки, украшенные сверху некрашеной фанерной звездой. В других местах стояли только крышки от ящиков с длинным списком фамилий, написанных химическим карандашом.

– Так вот о чём говорили танкисты, когда упоминали о том, что фашисты разбомбили дорогу, – задумчиво протянул командир. – Выходит, нам с тобой повезло и мы успели доехать до линии фронта, пока поезда ещё худо-бедно ходили. Затем всё окончательно встало, и войска двигались дальше уже своим ходом. То есть топали по степи тридцать, а то и полста километров.

– Многие так и не добрались до места сражений, а сложили головы здесь, на глухом переезде, – подвёл парень грустный итог. – За много вёрст до места встречи с врагом.

Подумал, что раз никого вокруг нет, то можно встать в полный рост. Хотел было подняться, но, прежде чем это сделать, он по привычке оглянулся назад. Увидел облако пыли, двигавшееся к железной дороге. Толкнул Олега в плечо и прошипел:

– К нам едут фашисты.

Сержант, не стал спрашивать, что и где. Молчком откатился в левую сторону и оказался на той стороне пригорка, который не был виден с просёлка. Павел не мешкая рванулся за ним. Вскочил на карачки и через пару секунд тоже укрылся от фрицев.

Высунул голову над краем низкого холмика. Направил бинокль на грунтовку и увидел цепочку автомобилей с высокими холщовыми тентами. Судя по размерам, машины были не больше, чем наши «полуторки». Только у многих кабины оказались просторнее и могли вмещать не два, а три человека.

В каждом кузове сидит два отделения фашистских солдат, прикинул водитель. Посмотрел на длину колонны, растянувшуюся почти на километр, и понял, что в ней едет никак не менее батальона стрелков. Сзади двигались передвижные кухни, санитарные и ещё какие-то грузовики. Некоторые из них тащили небольшие орудия, похожие на наши «сорокапятки».

Вся эта масса автомобилей пропылила мимо наблюдательного пункта бойцов. Подошла к железной дороге и встала, словно упёрлась во что-то. Парень глянул вперёд и увидел, что поперёк переезда застыл эшелон, составленный из двухосных сгоревших теплушек.

Откуда-то сзади подкатила небольшая машинка со скошенным носом и запасным колесом, закреплённым на низком переднем капоте. Верх ребристого кузова был откидной. Благодаря жаркому времени года брезент, из которого он был сделан, оказался свёрнут в рулон и аккуратно уложен назад.

Внутри «таратайки» находились шофёр и два офицера в фуражках и кителях, украшенных серебристым шитьём. Тот, что развалился на заднем сиденье, встал во весь рост. Осмотрел неожиданное препятствие и отдал несколько громких команд.

Задние борта четырёх грузовиков откинулись, а следом на землю высыпало около сотни мотострелков. Одни из них кинулись к рельсам. Встали между буферами и с ловкостью заправских путейцев принялись развинчивать сцепки. Пламя, уничтожившее деревянную обшивку вагонов, почти не затронуло стальные крепления, и дело двигалось удивительно быстро.

Тем временем другие фашисты сняли с бамперов грузовиков намотанные на них толстые тросы. Подтащили к теплушке, от которой остались лишь колёсная рама да обгоревший каркас. Накинули петли на стальные конструкции, торчавшие кверху, словно рёбра погибших животных. Вернулись назад и закрепили канаты за крюки двух машин, вставших бок о бок.

С полсотни стрелков перебежало на другую сторону железной дороги. Фрицы встали вдоль борта теплушки. Упёрлись в него руками и дружно навалились всем телом. Машины одновременно подали назад. Вагон накренился следом за ними и рухнул плашмя.

К небу взметнулось огромное облако пыли. Фрицы разбежались в разные стороны, а грузовики продолжали тащить остов подвижного состава. Отволокли его в сторону от полотна. Шофёры убедились, что «железяка» не мешает проезду. Выскочили из просторных кабин и взялись сматывать тросы.

Пока продолжалась операция по очистке путей, офицеры достали из портфелей фотокамеры, каждая из которых была размером не больше пачки с пищевым концентратом. Выбрались из командирской машины и направились к железной дороге, забитой пустыми составами.

Пошли вдоль путей и стали снимать разбитую взрывами советскую технику. В первую очередь их привлекали искорёженные автомобили, тяжёлые пушки и сгоревшие танки, лежавшие под откосом.

Заодно они сделали несколько снимков могил, в которых лежали славяне, посмевшие встать на пути великой армии Гитлера. Истратив плёнку, они повернули назад. Весело улыбаясь, вернулись к дороге и уселись в свою «колымагу».

Колонна тотчас тронулась в путь. Грузовые машины одна за другой выкатились на переезд, выложенный старыми шпалами. Перебрались через уже заржавевшие рельсы и поехали дальше.

Командиры отправились следом за ними, но двигались на небольшом отдалении. Офицеры решили, что не стоит глотать белесую пыль, летевшую в воздух из-под великого множества ребристых колёс.

По дороге они обсуждали гигантский затор на железной дороге и радовались тому, что пилоты люфтваффе на славу над ней потрудились. Сумели разрушить инфраструктуру противника и сорвали доставку на фронт такого количества живой силы и вражеской техники.

Проводив злыми взглядами колонну фашистов, Олег и Павел проследили за тем, как столб пыли, поднятой полусотней машин, медленно ушёл на восток. Потом посмотрели назад. Убедились, что следом за мотопехотой не движутся другие немецкие части. Поднялись с земли. Отряхнули испачканные гимнастёрки и галифе. Поправили сбившиеся пилотки и вернулись к оврагу.

Выкатили мотоцикл наверх и, уже не скрываясь, двинулись следом за фрицами. А чего было прятаться, если пока им не грозила никакая опасность. Главное, всё время смотреть вперёд и назад. Чтобы с запада их не нагнал быстро идущий разъезд, а на востоке не встретил какой-нибудь вражеский пост.

Так бойцы ехали ещё пару-тройку часов. Скорость движения автомобилей оказалась не очень большой и не превышала тридцати километров. Однако обогнать мотопехоту в объезд по степи не представлялось возможным. Мешали неровности почвы: ямы, колдобины и множество мелких оврагов. Так что тащились за ними след в след, но не приближались к колонне вплотную. Держались на расстоянии в две-три версты от последней машины.

Хорошо, что за это долгое время никто не попался навстречу и не нагнал сзади, не то пришлось бы вступать в бой или с первыми, или со вторыми. А чем бы всё это закончилось, не нужно даже гадать. Расстреляли бы двух советских солдат из пулемётов и тотчас забыли. Мало ли их, этих диких славян? Вон сколько заняли плодородной земли, так нужной великому Третьему рейху.

Ближе к вечеру красноармейцы оказались на маленьком взгорке. Притормозили, посмотрели вперёд и заметили, что уклон окружающей местности постепенно меняется. Где-то поверхность земли была ровной, как стол, где-то начинала уверенно клониться к востоку.

Сейчас бойцы оказались на одном из таких малозаметных переломах рельефа. Видели степь на многие километры вокруг и хотели понять, куда им лучше направиться. Тащиться ли дальше за колонной фашистов или есть другой малозаметный просёлок?

Двигаться «напрямки» они не хотели. Рано или поздно упрёшься в тупик, образованный слиянием глубоких оврагов. Чаще всего склоны у этих промоин очень крутые. По таким и пешком подняться весьма затруднительно, а с мотоциклом тем более.

Тогда придётся бросить трёхколёсного друга и шагать по жаре с полной выкладкой: патроны, оружие, вода и так далее. А с таким грузом далеко не уйдёшь, да ещё без еды. Свалишься где-нибудь, и конец.

Бегущая в сторону Волги дорога наткнулась на глубокую и очень широкую балку. Свернула вправо вместе с огромной промоиной. Пошла вдоль неё и приблизилась к маленькой рощице. По обе стороны от неё стояли две небольшие куртины из каких-то пожухлых кустов, высотой не выше полутора метров.

Растительности здесь было так мало, что небольшая группа малолетних дубков просвечивала почти что насквозь. Настороженные разведчики подъехали к крайним деревьям и осмотрелись. Как и в других подобных местах, эта дубрава не подходила для отдыха батальона фашистов.

Ни ручья, ни колодца здесь не имелось, а тень от листвы оказалась настолько прозрачная, что почти не укрывала от солнца. К тому же она была настолько мала, что под ней не разместится и десятая часть мотострелков, уставших от перехода по безводной степи.

Поэтому не стоит здесь даже задерживаться, решил офицер, ехавший в передней машине. Не заметив ничего подозрительного, он приказал водителю прибавить газу и двигаться дальше.

Когда середина колонны поравнялась с островком пыльной зелени, в низких зарослях рявкнули мощные дизели. Раскидав кусты в разные стороны, две «тридцатьчетвёрки» выскочили из широких окопов, отрытых в земле. Двигаясь параллельно друг другу, стрелой вылетели на просёлок и врезались каждая в свой грузовик.

От ударов многотонных махин автомобили слетели с дороги. Рухнули на бок и перевернулись колёсами вверх. Тонкие дуги тентов и крыши кабин не вынесли веса мотора, тяжёлых мостов и рамы с трансмиссией. Смялись, словно бумажные, и дощатые полы кузовов раздавили фашистов, сидевших внутри.

Алая кровь выплеснулась из разорванных вен и артерий. Хлынула из множества тел, сжатых, будто огромной великанской рукой. Попала на пыльную землю и впиталась в неё, словно вода.

Танки развернулись на месте. Задрали стволы орудий как можно выше и с максимальной скоростью рванулись в разные стороны. Один помчался вдогонку за теми машинами, что шли в начале колонны. Другой давил те, что попадались навстречу.

Первый «Т-34» догнал ближайший автомобиль за десять секунд. Врезался ему в зад и, толкая, как порожнюю тачку, погнал грузовик на восток. Доски кузова рассыпались в мелкие щепки. Сидевшие внутри фрицы были сжаты, как прессом, и завопили от страха и боли.

Водитель почувствовал мощный удар, настигший машину откуда-то с тыла. Попробовал затормозить, но, хоть и нажал на педаль, ничего не добился. Рулевые колёса попали в большую колдобину и резко вильнули в правую сторону. Трёхтонный бортовой «Мерседес» слетел на обочину. Опрокинулся в неглубокий кювет и покатился с боку на бок, словно игрушечный.

Сделав два или три кувырка, автомобиль замер на месте. Бензин из разорванных трубок попал на раскалённые детали мотора и вспыхнул жарким огнём. Быстро добрался до бака с горючим. Грохнул оглушительный взрыв, и кучу железного хлама, в которую превратилась машина, охватило буйноё пламя. Те из фашистов, что ещё были в живых, завопили от ужаса и страшных смертельных ожогов.

Та же участь постигла другой грузовик, третий, четвёртый. Только они улетали с дороги в разные стороны. Тот влево, а этот направо. Одни падали на бок, вторые на крышу, а некоторым везло, и они останавливались на колёсах. Те загорались, как новогодние свечи, а этих почему-то не трогал огонь.

Кто-то из шофёров бросил взгляд в зеркала заднего вида. Заметил, как «камрады» катятся по степи, словно пустые консервные банки. Прибавил газу, попытался удрать, но понял, что ему не уйти от быстрого танка.

Во-первых, нагружен, считай, до предела. Во-вторых, не позволяет просёлок, разбитый телегами до невозможности. В-третьих, впереди идут другие машины, а колея всего лишь одна, и сбоку прорыты кюветы.

Желая привлечь внимание всех остальных, шофер нажал на клаксон и начал непрерывно сигналить. Отчаянные гудки заметили другие водители. Посмотрели назад и с ужасом поняли, что сзади их настигает вражеский танк. Они начали тормозить. Открывать дверцы кабин и прыгать на землю.

Стрелки, ехавшие в передних машинах, услышали шум и тотчас перестали дремать. Поднялись с жёстких скамеек и тоже посмотрели назад. Сразу поняли, что там происходит. Рванулись к задним ботам и начали покидать кузова на полном ходу.

Те, кто не расшибся от такого падения, понимались с земли. Шарахались в разные стороны и бежали прочь от просёлка так далеко, насколько хватало дыхания. Пробежав метров сто по раскалённой солнцем степи, они уставали до изнеможения и валились на землю. Ощутив безысходность своего положения, разворачивались лицом к дороге и поневоле начинали готовиться к бою.

Вот только чем прикажете воевать, если каждый выскочил из машины лишь с тем, что было на нём? То есть с каской и рюкзаком за спиной, с одной винтовкой в руках да парой гранат, засунутых за широкий ремень. И это в том случае, если не потерял их во время бегства. К тому же простой пулей броню не пробьешь, а бросаться под танки, словно славяне, никто не хотел. Жизнь дороже, чем фюрер.

Первая «тридцатьчетвёрка» врезалась в головную машину. Опрокинула её, как пустую жестянку, и, скребя гусеницами жёсткую землю, развернулась на месте. Дала короткую очередь над головами мотострелков, лежавших в пыли, и покатилась назад. По дороге она давила тех фрицев, что не смогли убраться с пути.

Второй «Т-34» проделал то же, что первый. Только ему удалось раздавить всего две машины, набитые фашистами. Задняя часть колонны ехала навстречу советскому танку. Шоферы его сразу заметили и поняли, что им грозит. Дружно затормозили. С криками «Panzer!» выскочили из удобных кабин и брызнули в степь, как тараканы.

Услышав страшную новость, стрелки бросились к задним ботам. Давя и калеча друг друга, вылетали из кузовов. Упав на землю, вскакивали на ноги и бежали вслед за удирающими водителями.

Всё оружие и боеприпасы остались лежать в машинах. Те пушки, что были на буксире у последних грузовиков, тоже никто не успел отцепить. Так что от фашистской мотоколонны осталась только живая сила противника. Да и та далеко не в полном составе.

Около сотни фашистов погибли на месте. В полтора раза больше имели ранения. В основном травмы рук, ног и рёбер, а десяток неудачливых фрицев получили перелом позвоночника. Как бы то ни было, но почти двести шестьдесят мотострелков вышли из строя.

Ехавшая сзади командирская «таратайка» попала под широкие траки, как и все остальные машины. Лощёные офицеры выскочили из неё, как простые солдаты. Удрали в степь насколько смогли и попадали в серую пыль.

Закончив разгром, советские танки вернулись к маленькой рощице. Медленно съехали в широкую балку. Так же неспешно выбрались на противоположную сторону и укатили на запад. На броне «тридцатьчетвёрок» устроилось около двух десятков бойцов, вооружённых немецкими карабинами и пулемётами «MG 34».

В начале боя пехотинцы сидели в окопах, вырытых среди тонких деревьев, и наблюдали за обстановкой. Как только середина колонны фашистов оказалась напротив рощи, «тридцатьчетвёрки» вырвались из глубоких укрытий. Врезались в первые грузовики и начали крушить остальные машины.

Пользуясь суматохой, возникшей среди мотострелков, красноармейцы выскочили из траншей следом за танками. Пригибаясь, добрались до разбитых автомобилей, где добили оглушённых фашистов. Собрали оружие и консервы, что попались под руку, а ещё прихватили канистры с водой.

Так же скрытно вернулись в балку, лежавшую за маленькой рощицей, и нырнули за кромку обрыва. Оттуда солдаты смотрели на действия танков и ждали, когда те вернутся назад. Потом забрались на броню и поехали дальше.

Их малая группа получила приказ громить тыл фашистов, и бойцы выполняли его по мере своих незначительных сил. Насколько их хватит, красноармейцы, конечно, не знали, но делали всё, чтобы Родина смогла устоять в кровавой войне. Затем перейти в наступление и победить проклятого Гитлера.

Проследив за тем, как закончился бой «тридцатьчетвёрок» с фашистами, Павел понял, что фрицы застряли на просёлке надолго. Объехать фрицев на мотоцикле у них нет возможности. Если двигаться недалеко от дороги, то подстрелят из пулемёта, а если уйти в степь на несколько километров, то можно легко заблудиться. Ищи потом другой проезжий просёлок. Ещё неизвестно, когда сможешь найти тот, что идёт в нужном тебе направлении.

Возвращаться к развилке перед железной дорогой слишком долго и очень опасно. Неизвестно, кого встретишь там по пути. Скорее всего наткнёшься на другую колонну противника, и этим всё кончится. Не зная, что теперь предпринять, парень повернулся к сержанту и тихо спросил:

– Что теперь будем делать?

Олег поднял правую руку и задумчиво провёл ею по щетине, покрывшей давно небритые щёки. Немного подумал и предложил:

– Перед тем как выскочить на этот пригорок, мы миновали неглубокий овражек. Сейчас поедем к нему. Спрячем в нём мотоцикл, а потом пешком вернёмся сюда. Найдём такое местечко, чтобы нас не заметили немцы с дороги. Укроемся и будем ждать.

– Чего? – поинтересовался солдат.

– Пока фрицы придут в себя. Построятся в походный порядок и двинутся дальше. – Олег глянул на парня, который воевал меньше недели, и решил объяснить поподробнее: – Они ведь получили чёткий приказ выйти к какому-то месту, к такому-то сроку. Значит, должны прибыть туда кровь из носу, и как можно скорее. Иначе всем офицерам грозит наказание. Да и обычных стрелков могут отправить в штафбат. А там куда хуже, чем просто на фронте. Поэтому они не станут здесь долго сидеть. Соберут всё, что смогут найти, и двинутся в путь.

Всё вышло так, как сказал командир. Пока бойцы прятали мотоцикл в глубокой канаве. Пока укрывали его старым бреднем, что прихватили с собой из станицы. Пока возвращались к пригорку и, пригибаясь к земле, искали место для наблюдения, фрицы не сидели без дела.

Офицеры фашистов оправились от испуга, вызванного внезапной атакой. Начали отдавать команды и первым делом поставили часовых по периметру. Потом приказали стрелкам оказать помощь раненым.

Провели перекличку, уточнили потери и ужаснулись. Эти немцы прошли почти половину Европы, но такого с их батальоном ещё не случалось. Из восьми с половиной сотен стрелков больше чем четверть погибла и получила ранения, а с техникой вообще катастрофа. Уничтожен весь подвижной состав, и теперь придётся пешком идти к Сталинграду.

Затем одни рядовые собирали убитых. Таскали мёртвых «камрадов» в дубраву и клали на голую землю, рядом друг с другом. Рыть могилы им было некогда, но так всё же лучше, чем бросить возле дороги у всех на виду. Тем временем другие фрицы искали оружие и боеприпасы.

Уцелевшие в бойне водители возились с помятыми автомобилями. Осматривали те, что не сгорели дотла. При помощи здоровых солдат ворочали те, что опрокинулись набок, а поставив кабинами вверх, пытались их завести.

Как ни странно, одна из них заработала сразу. Ещё с пятью пришлось повозиться. Шофёры снимали какие-то части с одних грузовиков и ставили на другие. Меняли колёса, разбитые в щепки борта и рваные тенты.

К тому времени, когда солнце склонилось к закату, рачительные фашисты уже поставили в строй шесть «Опелей» и «Мерседесов». Это было всё, что удалось возродить из больше чем полусотни машин. Меньшая часть остального подвижного состава могла ещё пойти в капитальный ремонт, а большая лишь в переплавку.

К четырём автомобилям стали подносить раненых, которые не могли идти сами. Таких набралось больше сотни. Те из них, кто мог держать оружие, остались при своих карабинах. Ещё по паре здоровых стрелков сели в кабины. Видно, они играли роль охранения.

Из расшатанных кузовов выбросили скамейки, а свободное место забили так плотно, что фашисты оказались там, словно сельди в бочке. Все хотели побыстрее убраться отсюда. Поэтому никто не жаловался на ужасную тесноту.

В два остальных грузовика, что пострадали меньше других, сложили оружие и боеприпасы. А его набралось очень много: несколько миномётов крупных калибров, множество лотков со снарядами к ним, ящиков с патронами и консервами, канистры с водой и бензином.

С наступлением сумерек в тихом вечернем воздухе раздались зычные команды фельдфебелей, которые далеко разнеслись по степи. Выжившие стрелки поднялись с земли и принялись строиться по отделениям. Потом повзводно. После чего взводы объединились в три почти полные роты. То есть около шестисот человек.

От них до позиции красноармейцев было около двух километров. В зените сияла большая, как тарелка, луна, а на всём небе не было видно ни единого облачка. Так что парень хорошо видел врагов без бинокля и отчётливо разглядел, что некоторые из них имели какие-то травмы. У кого забинтованы руки, у кого голова, а у кого даже грудь. Похоже, это были те, кто не поместился в машинах, отведённых для раненых.

Когда все заняли положенные места, раздалась команда батальонного командира. Фашисты взвалили на плечи то имущество, что не влезло в уцелевшие грузовики. Повернулись к востоку и тронулись в путь. Более светлый просёлок был хорошо виден на фоне тёмной травы, и наступившая ночь совсем не мешала движению.

Впереди длинной пешей колонны шли две машины, в кабинах которых сидели хмурые офицеры. На их лицах уже не светилась радость от предыдущих европейских побед, а отражались мрачные мысли о том, что же их ждёт в дальнейшем, в самом Сталинграде.

Павел подумал, что автомобили с ранеными пойдут следом за отрядом стрелков, но они начали разворачиваться один за другим.

Увидев это, Олег вскочил на ноги. Крикнул напарнику:

– Бежим к мотоциклу. – И рванулся к овражку, где они скрыли трёхколёсного друга.

Павел рванулся за ним. Быстро догнал сержанта. Поравнялся со своим командиром и спросил на полном ходу:

– Куда мы так сильно торопимся? Пусть проедут мимо овражка. Потом тронемся мы.

– Чуть дальше той ямы, где стоит наша машина, просёлок делает крутой поворот, – выдохнул Олег на бегу и, сберегая дыхание, коротко объяснил, что он задумал напасть на коновой.

– Но ведь в нём едут раненые! – Павел был так возмущён тем, что услышал от Комарова, что даже немного отстал.

– Во-первых, с ними четыре шофёра и восемь здоровых солдат, – напомнил сержант. – Считай, целое отделение. Во-вторых, там три автомобиля врага. В-третьих, если раненые получат лечение, то через месяц вернутся сюда и вновь начнут убивать советских людей. Ты этого хочешь? Они разоряют нашу страну, добрались почти что до Волги, а ты тут в благородство играешь?

Павел почувствовал, что Олег разъярён не на шутку. Вспомнил, как фрицы жгут города и деревни, и проглотил свои возражения о том, что нужно им проявить гуманность к побеждённым врагам.

– Мы их в гости не звали, тем более с такой большой армией! – закончил короткую речь командир. – Ещё Александр Невский сказал: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!»

Пробежав с полкилометра, бойцы оказались возле овражка и глянули вниз. Дно неглубокой промоины заливала плотная тень, падающая от края обрыва. С трудом различая во тьме мотоцикл, они спустились к коляске. Схватили тяжёлый мешок, где лежали боеприпасы. Выскочили наверх и ринулись дальше.

Запыхавшись от быстрого бега, они преодолели ещё почти километр. Добрались до небольшого пригорка высотой метра два с половиной. Почти на карачках поднялись на макушку бугра. Присели на корточки, чтобы не маячить на фоне светлого неба, и огляделись. Дорога приближалась к этому месту вплотную и, резко виляя направо, обходила возвышенность.

Олег снял с шеи «шмайссер». Лёг на землю так, чтобы его не было видно с просёлка. Устроил перед собой автомат и стал развязывать «сидор». Вынул из него все десять гранат, которые они отыскали в запасах немецких разведчиков, убитых в станице. Разложил их длинным рядочком. Зачем-то сказал, что они называются «М-24», и стал готовиться к бою.

Павел расположился слева от крайних снарядов. Посмотрел, как сержант отвинчивает колпачок на нижней части длинной ручки из дерева, и увидел, что наружу выпал белый шнур с какой-то серой штуковиной на конце.

– Левой рукой сильно дернёшь за фарфоровый шарик. – Командир показал на небольшой кругляшек, лежавший в широкой крестьянской ладони. – А правой бросишь гранату в машину. Лучше всего, если ты попадёшь внутрь кабины. Тогда и машине, и экипажу сразу наступит конец. – Он отвинтил защитные крышки со всех «колотушек» и положил их на землю рядом друг с другом. – По моей команде открываем огонь. Я стреляю по первой машине, – напомнил сержант. – Ты по последней. Потом я бью по второй, ты по третьей. В том же порядке бросаем гранаты. Для начала по две штуки в каждую, а там видно будет. Вдруг какая-то из них не взорвётся?

Олег вспомнил, что рядом лежит не строевой пехотинец, а «дивизионный» пушкарь, который вряд ли имел дело с чужими гранатами. На секунду замялся и коротко пояснил:

– Эти «колотушки» без рифлёных рубашек. Значит, они наступательные и осколки от них летят всего метров на десять-пятнадцать. От бугра до дороги будет все двадцать, не меньше. Поэтому взрывы нас вряд ли смогут достать. Запал сработает через четыре секунды. Так что долго не мешкай. Дёрнул шнурок и сразу бросай.

Сержант ненадолго умолк. К чему-то прислушался и сообщил:

– Готовься, фрицы уже подъезжают.

Павел откинул складной приклад автомата. Прижал железный выступ к плечу и посмотрел на тёмную степь сквозь узкую прорезь прицела. Послышалось рычание четырёх автомобильных моторов, а спустя пару минут грузовики оказались в поле зрения парня.

Ни одной фары у машин не горело, но луна светила так ярко, что просёлок был виден прекрасно. К тому же все стёкла кабины разбились во время атаки советских танкистов, и теперь ничто не мешало смотреть шофёру вперёд.

Короткий конвой медленно подъехал к бугру, на котором лежали бойцы. Водители увидели, что дорога резко виляет направо. Снизили и без того невысокую скорость и стали двигаться чуть быстрей пешехода. Автомобили вошли в поворот один за другим и оказались в двадцати – тридцати метрах от красноармейцев.

Павел навёл автомат на кабину последней машины. Пригляделся и с трудом различил трёх фашистов, сидевших внутри. Луна хорошо освещала капот и помятую крышу, но глубокая тень закрывала фигуры во вражеской форме. Черты лица смазались в единое целое и смотрелись белесым пятном на фоне густой черноты.

«Это и к лучшему, – подумал вдруг парень. – Не останутся в памяти и не будут мне сниться потом по ночам».

– Огонь! – крикнул Олег, и Павел нажал на курок. Две длинные очереди грохнули почти одновременно. В ушах зашумело от множества выстрелов. Автомат запрыгал в руках, как живой. Отдача повела ствол налево. Кусочки свинца ударили в широкий моторный отсек, и двигатель немедленно смолк.

Заметив свой промах, парень сделал небольшую поправку. Поднял прицел вверх на полметра и снова вдавил пусковую скобу. Строчка пуль прошла выше, чем раньше. Нашла свои цели и перечеркнула три чужих силуэта. Фашисты задёргались так, словно по ним пропустили сильный электрический ток. Затем фрицы разом обмякли и безвольно сползли на пол кабины.

Павел перевёл автомат на другую машину и заметил, что она свернула с просёлка. Видно, водитель услышал стрельбу. Вывернул руль влево, насколько возможно, и нажал на педаль подачи бензина. Грузовик съехал с дороги. Перевалил через обочину и рванулся вперёд по целинной степи.

Теперь перед парнем маячила не кабина, а задний борт автомобиля. Боец не стал размышлять, что ему делать, а послал короткую очередь прямо сквозь матерчатый тент. Тяжёлые пули прошили брезент. Пробили тонкую жесть кабины и спинки сидений. Вонзились в тела трёх фашистов и убили их ещё до того, как они успели открыть помятые дверцы.

Машина влетела в какую-то яму. Передний мост, уже повреждённый во время атаки, не вынес такого удара и развалился на части. Колёса тотчас подломились. Моторный отсек врезался в землю, и грузовик встал словно вкопанный.

Парень отметил, что весь конвой застыл неподвижно. Увидел, как Олег прекратил огонь. Отложил автомат и взял «М-24», лежавшую рядом. Павел тоже схватил «колотушку». Рванул за шнурок. Размахнулся и швырнул непривычный снаряд в последний автомобиль.

Провожая взглядом гранату, летящую в воздухе, он поднял вторую. Выдернул шнур и бросил в третью машину. Увидел, как она устремилась к заднему борту. Проскочила в дыру под брезентовым тентом, откинутым кверху. Влетела внутрь кузова и упала на груду шевелящихся тел.

Раздался негромкий хлопок. По глазам ударила яркая вспышка. Справа и слева послышалась серия приглушенных взрывов, а вслед за ними над степью раздался вой, исполненный нестерпимой боли и муки.

Десятки фашистов погибли от осколков снарядов, привезённых в Россию из Великой Германии. Ещё больше стрелков получили страшные рваные раны и стали терять свою драгоценную кровь, словно свиньи, попавшие под нож мясника.

Олег и Павел бросили ещё по гранате под каждую из четвёрки машин. Услышали новые взрывы и увидели, как грузовики небольшого конвоя вспыхнули один за другим, словно большие костры.

Каждый раз повторялась одна и та же картина. Спустя десяток секунд жар добирался до бака с бензином, пробитого осколками во многих местах. Пламя вспухало ослепительным шаром, и всё, что могло загореться, пылало, словно в кромешном аду. Сквозь треск огня, пожиравшего резину и дерево, слышался жуткий нечеловеческий вопль умирающих фрицев.

Насколько видел Павел, никто из фашистов не смог покинуть машины живым. Те, кто находился в кабинах, были убиты автоматными очередями, а тех, кто сидел в кузовах, сжало резкими остановками в плотный клубок. Да так сильно, что они не успели подняться на ноги до взрывов гранат.

Лишь пять-шесть фигур, объятых огнём, всё-таки умудрились выпасть наружу. Размахивая пылающими конечностями, они свалились на землю, но так и остались лежать, словно кучи догорающей ветоши.

– Уходим отсюда, – сказал командир. Поднял свой «шмайссер». Сложил стальной приклад и надел ремешок автомата на шею. Взял в руки две неиспользованные гранаты. Вложил в полые рукояти шнурки с кругляшами и накрутил сверху защитные колпачки. Одну протянул напарнику. Другую сунул за пояс, словно топор. Обычно так поступают сельские жители, когда идут в лес за дровами или ещё по какой-либо надобности. Например, пограбить проезжих купцов.

Затем Олег подался на метр назад и, не поднимая макушки над вершиной пригорка, присел на корточки. Придерживаясь руками за склон, сполз в таком положении вниз. Оказался возле подошвы возвышенности и подождал, пока спустится Павел.

С другой стороны бугра пылал фашистский конвой. Свет освещал степь вокруг на сотню шагов, но там, где стояли бойцы, лежала плотная тень. Оставаясь под защитой пригорка, красноармейцы отошли от места атаки метров на двести. Сменили опустевшие магазины на полные.

Не глядя на затухавший огромный костёр, вновь выбрались на просёлок и вернулись к овражку, где стоял мотоцикл. Спустились в неглубокую яму. Подошли к трёхколёсному другу, и Павел спросил:

– Ну что, поехали дальше?

– А куда нам теперь торопиться? – зевнул во весь рот командир. – Фрицы идут впереди пешим маршем. Если мы тронемся прямо сейчас, то уже через час догоним их последнюю роту, и что мы тогда будем делать? Вдвоём убьём всех врагов? Вряд ли у нас это получится. Они теперь очень напуганы. Как только услышат, что тарахтит мотоцикл, развернут «ручники» в сторону, откуда доносится шум, и врежут по нам со всей дури. Так что лучше остаться на месте.

– А вдруг они заметили зарево от горящих машин? Офицеры решат проверить, что стало с конвоем, и пошлют сюда роту стрелков? – засомневался Павел. Он хотел сказать, что нужно ехать не вперёд, а назад, но не успел.

– Никто сюда не придёт, – отмахнулся сержант. – Им нужно спешить на восток, а то, что случилось с ранеными стрелками, офицеров уже не волнует. Они сделали всё, что могли. Посадили в машины, дали охрану, а остальное не их забота. Пусть об этом болит голова у тылового начальства. Так что давай съедим то, что у нас осталось в заначке. После ужина я пойду спать, а ты остаёшься нас караулить. Часа в три пополуночи я тебя заменю. Потом разбужу на рассвете, и мы тронемся в путь, к Сталинграду.

Олег порылся в опустевшем мешке и достал из него четыре ржаных сухаря. Два протянул напарнику, а два оставил себе. Расстелил свою шинель на траве. Опустился сверху на плотную ткань и занялся немудрёной едой. Запил скромную пищу водой из фляжки. Лег на бок и тотчас уснул.

Павел подошёл к мотоциклу и сел возле него на тёплую землю. Устало вытянул гудящие ноги. Привалился спиной к боку коляски и стал сторожить. Час или два он вертел головой, слушал, как стрекочут цикады в степи. Крепился изо всех своих сил и старался не спать.

Скоро парень почувствовал, что дремота вот-вот одолеет. Достал из кармана один твёрдый сухарь и, стараясь хрустеть не слишком громко, медленно съел его без остатка. Это заняло ещё какое-то время.

Когда стало невмоготу, он взял остаток еды и также неторопливо расправился с ней. Это помогло продержаться ещё минут тридцать. Потом он на секунду закрыл глаза и проснулся от лёгкого шороха. Вскинул поникшую голову, отметил, что небо стало светлеть, и испугался, что прозевал появление фрицев.

Схватился за автомат, висевший на шее, как тяжёлая гиря. Огляделся по сторонам, но увидел только сержанта, встающего на ноги. Понял, что пришла его смена, и тотчас успокоился. Красноармейцы поменялись местами. Парень упал на чужую шинель и наконец-то спокойно уснул.

Курган

Как обещал Олег, он разбудил Павла перед восходом солнца. Парень поднялся на ноги с таким ощущением, будто он вовсе не спал. Почувствовал, как ломит всё его тело, затёкшие за те три часа, что он лежал на земле словно бревно. Кое-как размял онемевшие мышцы. Сделал пару глотков тепловатой воды и пошёл к мотоциклу.

Надобность в утреннем осмотре соседних кустов почему-то у него не возникла. Оно и понятно, ведь он нормально поел двое суток назад, утром двадцать первого августа. А за последние сутки он проглотил всего семь сухарей. То есть сто сорок граммов, или третью часть килограмма ржаного хлеба, вот и весь рацион. С такого питания в уборную не скоро потянет.

«Но самое печальное, – вспомнил Павел, – что теперь у нас вообще ничего больше нет».

Олег стоял на верхней кромке оврага. Осматривал степь в бинокль, но никакой опасности, к счастью, не видел. Несмотря на всю их жестокость, фашисты тоже ведь люди и тоже привыкли спать по ночам.

Рассуждая о том, чем они станут питаться в дальнейшем, Павел взялся за руль. Олег сбежал вниз, упёрся руками сзади в коляску, и, объединив усилия, они вытолкнули из промоины тяжёлый «BMW».

Сели в жёсткие сёдла. Медленно выбрались на просёлок. Свернули на восток, пылающий яркими алыми красками, и, поглядывая по сторонам, тронулись в путь. Через пару минут они добрались до места, где степь начинала плавно спускаться к великой русской реке. Остановились и посмотрели вперёд.

Разгромленная колонна фашистов смотрелась не настолько зловеще, как накануне. Может быть, в этом было виновато солнце, светившее с другой стороны? Может быть, вчера бойцов будоражили толпы врагов, бродившие возле разбитых машин? А может быть, дело в том, что они за прошедшую ночь чуть-чуть отдохнули?

Сержант встал сапогами на седло мотоцикла. Выпрямился во весь рост и посмотрел в бинокль вперёд и назад. На их удачу, и с той и с другой стороны всё было спокойно. К небу не поднимались огромные клубы пыли. Значит, сюда никто не спешил и у них есть какое-то время в запасе.

Бойцы подъехали к «таратайке», в которой вчера сидели старшие офицеры фашистов, и увидели, что от неё осталась лишь куча железа, смятая танком в большую жестяную лепёшку. Под весом «тридцатьчетвёрки» двигатель и мосты вдавились в дорогу и почти не выступали наружу. Оторванные колёса валялись вокруг этих жалких остатков.

Следующая машина была перевёрнута кверху колёсами и сгорела дотла. Третья избежала огня, стояла так, как предусмотрено инженерами, но была разукомплектована фрицами почти догола. Все остальные грузовики оказались в таком же плохом состоянии. Их или раздавил советский «Т-34», или уничтожил огонь, или сами фашисты разобрали их на запчасти.

Вокруг валялись клочья каких-то бумаг, тряпки, рваные куски железа и битые стёкла. Внутри первого уцелевшего автомобиля не нашлось ничего интересного. Только винтовки и ящики с патронами к ним.

Кое-где валялись гранаты, каски и пустые канистры. На одних виднелась вдавленная надпись «Kraftstoff 20 L». Чуть ниже – «Feuergefahrlich» и цифра «1939». Из первой строчки парень понял, что там говорится о двадцати литрах, а из второй – что она как-то связана с пламенем. Выходит, они для бензина или для иного топлива.

Другие, с белым крестом на боку и надписью «Wasser», предназначались для чистой воды. Попадалось множество противогазов в круглых рифлёных коробках и солдатские «сидоры». Но все они были открыты, а их содержимое брошено в пыль, на дорогу.

Видно, фрицы тоже искали воду, продукты и, конечно, горючее. Заодно прихватили и все пулеметы, и миномёты, способные хоть как-то стрелять. Всё остальное, что не смогли увезти, они оставили за ненадобностью. Мол, тащить на себе тяжело, придут следом трофейшики и подберут всё, что ещё может сгодиться.

Первым делом Олег стал искать съестное, а заодно собирать гранаты. Свои они израсходовали на фашистский конвой, и не мешало бы пополнить запасы. Павел подошёл к уцелевшему грузовику и осмотрел его раму. Нашёл заправочный бак с откинутой крышкой. Принюхался к отверстию, открытому настежь, и услышал резкий запах бензина.

Придвинул ухо к листу тонкой жести. Постучал по ней костяшками пальцев и чутко прислушался. Судя по гулкому звуку, что донёсся из ёмкости, она оказалась пустой. Парень огляделся вокруг.

Заметил длинную щепку, оторванную от разбитого дощатого борта. Поднял её с земли и сунул в широкую горловину. Опустил до самого дна. Вынул наружу и увидел, что конец деревяшки слегка потемнел от пропитавшей его светлой жидкости.

«Получается, – успокоил себя миномётчик, – внутри есть немного бензина».

Он глянул под ноги и наткнулся на резиновый шлаг, с помощью которого фрицы забирали горючее. Выходит, если там и осталось хоть что-то, то только на донышке. «Высосать» его фашистский водитель не смог и оставил как есть.

Значит, придётся пробить тонкую сталь. Слить последние капли в канистру и идти к другой уцелевшей машине. Глядишь, и удастся собрать хоть немного. На каждом литре можно проехать десять километров дороги, а то и побольше.

Вопрос, как это сделать? Внутри скопились пары бензина. Когда начнёшь пробивать днище бака, может возникнуть искра. От неё вспыхнет горючее и грохнет так сильно, что разорвёт ёмкость на десятки кусков и убьёт к чёртовой матери. Можно выстрелить из винтовки метров с десяти – двадцати, но пуля будет горячая, и тоже начнётся пожар.

«Нужно взять латунь или бронзу», – вспомнил вдруг парень советы инструктора по вождению. Пошарил взглядом вокруг и увидел прямой кусок жёлтой трубки, лежавший в пыли. На одном её конце была гайка, другой оказался срезан под острым углом. Скорее всего фашисты сняли с машины запчасть, увидели перерубленный топливопровод, свинтили его и бросили в пыль.

«Им он оказался не нужен, – подумал боец, – а мне пригодится». Он поднял короткую трубку. Нашёл пустую канистру и какую-то железяку весом почти в килограмм. Вернулся к машине и положил всё на землю. Подвёл острую трубку к той части бака, что оказалась ниже всего. Приложил остриё к жести и ударил по другому концу импровизированным «молотком».

Прочная бронза прошила тонкую сталь, но, как и говорил дотошный иструктор, не вызвала появление искры. Парень выдернул свой инструмент из днища и подставил под него принесённую ёмкость. Из пробитой дыры потекла тонкая струйка бензина. Горючего набралось чуть более литра, но и это было неплохо.

Павел закрыл канистру. Собрал всю оснастку и вернулся к запылённому «BMW». Сложил всё в коляску. Увидел там с десяток фашистских гранат, которые собрал Олег, и невесело хмыкнул: «Лучше бы сержант принёс пять-шесть сухарей».

Забравшись в седло, парень проехал вперёд метров на сто. Затормозил, слез с мотоцикла и обошёл со своим инструментом все машины, что находились поблизости. Слил ещё около пяти литров бензина. Продвинулся немного к востоку и сделал новую остановку. Опять провёл нехитрую операцию по добыче топлива, а потом двинулся дальше.

Сержант шёл следом за ним. Лазил во все уцелевшие кузова, рылся в помятых кабинах. Осматривал ящики и мешки, разбросанные вокруг, и собирал в пустой «сидор» всё, что походило на пищу. Мол, потом, на привале, во всём разберёмся.

К роще, где лежали покойные фрицы, он даже не стал подходить. Во-первых, живые «камрады» уже обыскали убитых и выгребли всё, что у них было ценного. Во-вторых, слишком ужасное зрелище представляло собой такое количество мёртвых, лежавших рядами, как на витрине. И в-третьих, они уже сильно воняли. Как ни крути, а после внезапной кончины фрицы столько часов провели на сильной жаре, что разложение тел пошло бурным темпом.

Как ни спешили бойцы, но на осмотр всей колонны у них ушло более часа. Наконец они закончили с таким неприятным, но очень важным для их выживания делом. Осмотрели найденные трофеи и подвели кое-какие итоги.

Павел слил литров пятнадцать бензина и набрёл на канистру, в которой находилась питьевая вода. Правда, она оказалась неполная, но и половина такого объёма тоже неплохо. Обе жестяные ёмкости он принёс к мотоциклу и сунул в коляску.

Олег набрал штук двадцать гранат, но больше брать почему-то не стал. Видно, решил, что и этого им за глаза. Зато принёс два новеньких карабина и ящик с зарядами к ним. Так что винтовками и патронами бойцы обеспечили себя на долгое время. Стреляй сколько влезет.

– Всё равно мы едем пустыми, – объяснил парню Олег. – Кончатся патроны у «шмайссеров», возьмём в руки «Mauser».

«Ну и куркуль», – уважительно подумал пушкарь. Вспомнил, как сомневался, стоит ли брать патроны с гранатами у погибших товарищей, и завершил свою мысль: «Куда мне до него».

С пищей получилось значительно хуже. Сержант отыскал две жестянки консервов привычной цилиндрической формы и три странные коробки из тонкого, как бумага, рифлёного алюминия. Они не походили на банки нашей тушёнки. Были разных размеров, но каждая не больше чем в половину ладони. Имели плоскую, как кирпич, форму и сильно скруглённые углы.

Ещё он нашёл четверть буханки чёрствого хлеба в разорванном целлофане, на котором стояла дата – 1939. Несколько надкусанных шоколадок и два бумажных пакетика сухарей с надписью, которую бойцы смогли прочитать как «Кнакеброт».

Попались ещё какие-то большие таблетки и кубики под названием «Maggi» и «Knorr», пакетики с кофе, чаем и пряностями. Мятые тюбики из алюминия, в которых находилась тягучая масса с запахом сыра. Круглые и кубические упаковки из плотной бумаги с непонятным советским бойцам содержимым.

«Пока не откроешь их, не узнаешь, что там хранится, – хмуро подумал Павел. – Ещё неизвестно, можно ли всё это есть человеку?»

Кроме продуктов, сержант принёс две опасные бритвы с надписью «Solingen». Насколько знал Павел, такие предметы очень ценились не только в России, но и в Германии. Знатоки говорили, что сталь из этого города режет щетину, как масло. А после бритья кожа становится чистой и гладкой.

Рядом с таким шикарным трофеем лежали вещи попроще. Несколько Т-образных станков для бритья фирмы «Gillette» и початые пачки с тонкими стальными лезвиями, похожими на те, что выпускались в СССР под названием «Нева» и «Ленинград». К ним прилагались несколько тощих обмылков и растерзанных помазков.

Олег отложил из собранного продовольствия шесть сухарей. Три отдал Павлу, три оставил себе. Всё остальное сложил в мешок. Завязал округлившийся «сидор». Бросил в коляску, заполненную почти до самого верха, и устало сказал:

– Поехали дальше, пока фашисты сюда не нагрянули.

Красноармейцы уселись на мотоцикл и отправились в путь, жуя на ходу трофейную пищу.

Фашисты собрали из разбитых машин всё, что возможно. Построились в походный порядок и своим ходом пошли на восток. Их механизированная колонна должна была прибыть в назначенный пункт к вечеру 24 августа. Однако она нарвалась на засаду вражеских танков, и все сроки, назначенные штабом дивизии, полетели к чертям.

Чтобы хоть как-то сократить отставание от намеченных планов, офицеры гнали солдат всю ночь напролёт. Каждый стрелок шёл с полной выкладкой и нёс что-то ещё из имущества разбитого батальона. В общей сложности выходило почти по тридцать кило на каждого фрица.

Командир был совершенно уверен, что впереди его ждут свои военные части, к которым стрелки должны были скоро примкнуть. Засада советских танков сорвала все планы начальства, но это виделось, как роковая случайность.

«Мало ли что бывает на фронте? – размышлял молодой обер-лейтенант, ехавший в головной машине. – Оказались два вражеских танка в глубоком немецком тылу. Разгромили нашу колонну, но это мало что значит в ходе великой войны против варваров. Так, небольшой эпизод, омрачивший мою биографию.

Ведь, как сообщили в штабе, ещё вчера 6-я армия под руководством Фридриха Паулюса ворвалась в Сталинград. Вышла к цехам тракторного завода, где делают «тридцатьчетвёрки», и ведёт бои на территории, прилегающей к гигантским цехам.

14-й танковый корпус прорвался к реке на северной окраине города в районе селения Ерзовка. Со дня на день последние части врага станут капитулировать. А тех, кто не захочет сдаваться, придётся прижать к берегу Волги и уничтожить, как бешеных псов. Поэтому нам нужно спешить. Иначе такое большое событие пройдёт мимо нас».

Измученные стрелки тоже ждали скорого отдыха и торопились изо всех своих сил. Несмотря на то что солнце зашло, жара не спадала, а липкий пот покрывал разгорячённое тело и заливал глаза.

Атака советских танкистов изрядно попортила нервы всем, кто остался в живых. Тяжёлый груз давил на усталые плечи и не мог им поднять настроения. К утру фашисты так сильно устали, что уже ничего не видели дальше, чем на несколько метров перед собой.

Через шесть часов быстрого марша три роты вышли к небольшому кургану, стоящему возле глубокой извилистой балки. Подошли вплотную к невысокой возвышенности и, не сбавляя шага, двинулись дальше.

Откуда-то сверху послышалась команда на русском, но даже те, кто плохо знал языки, её сразу узнали. Это была команда «Огонь!».

На вершине холма укрылись два взвода советской пехоты. Солдаты услышали долгожданный приказ и нажали на спусковые крючки боевого оружия. Застучали два пулемёта «максим» и восемь «ручников» Дегтярёва.

Множество тяжёлых цилиндриков ударило по пешей колонне фашистов, и кусочки свинца стали срезать ненавистных врагов одного за другим. Следом за длинными очередями затрещало около сотни винтовок. Часть из них била в машины, другие стреляли по идущим солдатам.

Раскалённые пули впивались в тела немецких стрелков. Кромсали грубую кожу и прочные мышцы. Рвали сосуды и сухожилия в клочья. Дробили кости на мелкие части. Вырывали ошмётки мяса и выбивали наружу фонтанчики дымящейся крови.

Фрицы падали в пыль, словно стебли травы, срезанные острой косой. Счастливчики умирали мгновенно. Другие валились на землю. Хватались за ужасные раны руками и угасали со страшными воплями на посиневших губах. Третьи бились в мучительных судорогах, не способные сдвинуться с места. Этим несчастным не повезло больше всего: у них был перебит позвоночник. Таким оставалось только лежать, будто бревно, и страдать от бессилия.

Первая рота стрелков погибла под ураганным огнём почти в полном составе. Водители и пассажиры двух уцелевших машин разделили их участь. Несколько пуль попали в ящики, где лежали гранаты и взрыватели мин.

Два оглушительных взрыва грохнули один за другим. Осколки металла брызнули в разные стороны и большею частью попали в фашистов, идущих за парой автомобилей. Они смели тех, кто ещё стоял на ногах, и превратили всех остальных в кровавое месиво.

Услышав стрельбу, стрелки других рот бросили ту поклажу, что несли на плечах, и рванулись вон из пешей колонны. Многие развернулись на месте и побежали налево, к балке, которая лежала метрах в ста от дороги.

Над краем обрыва показалось полсотни советских пилоток. Послышалась команда «Бросай!».

В воздух взвилось два десятка гранат, а секунду спустя следом за ними взлетело ещё столько же. Снаряды упали под ноги бегущим стрелкам. Взорвались с сухим частым треском, словно огромная куча хлопушек, и расшвыряли вокруг сотни раскалённых кусочков железа.

Они полетели в бегущих фашистов, и большая часть нашла свою цель. Осколки впивались в живые тела с ужасающим звуком и кромсали их, словно ножами. Из ран брызнула горячая алая кровь. Ноги пострадавших стрелков подломились, и сражённые фрицы рухнули в пыль, как колосья, сметённые бурей.

Снова послышалась команда «Огонь!», но в этот раз уже из оврага, где укрылся ещё один взвод пехотинцев. Сорок с лишним винтовок появились над кромкой обрыва и вместе с четырьмя «ручниками» открыли стрельбу почти что в упор.

На таком расстоянии тяжёлые пули пробивали одного, а то и двух немцев подряд. Мощный залп сбил многих из тех, кто ещё стоял вертикально. Остальные сами упали на землю, и началась пальба с двух сторон.

За первую минуту атаки из почти шестисот фашистских солдат погибло не менее сотни. Ещё столько же унёс взрыв машины с боеприпасами. Сорок пехотных гранат тоже сработали достаточно чётко и уничтожили почти полтораста стрелков. Оставшиеся в живых рухнули в пыль и попытались отбиться от советских бойцов.

После разгрома колонны танкистами фрицы стали лазать по сгоревшим машинам и собирать уцелевшее снаряжение. Среди прочего войскового инвентаря они смогли отыскать тридцать семь «ручников» и коробки с патронными лентами. Всё это взяли с собой, но не сложили в автомобили, а несли на плечах, как и положено в боевом построении.

Когда фрицы оказались возле кургана, почти треть пулемётов погибла вместе с расчётами. Ещё столько же потеряли стрелков и теперь валялись в пыли абсолютно бесхозными. Только шестнадцать «машинок» остались в строю и немедленно вступили в борьбу.

Одиннадцать пулемётов открыли огонь по кургану. Пять повернулись к балке, где укрылся взвод советских бойцов. Туда же устремились и «колотушки» фашистов с деревянными ручками. В ответ полетели «РГД-33» в стальном корпусе.

Треск пулемётных очередей, винтовочных выстрелов и хлопки пехотных гранат слились в ужасающий шум ближнего боя. Свист множества пуль и сотен осколков дополнял жуткий грохот, разносившийся по степи на несколько километров вокруг.

То один, то другой фашист громко вскрикивал от попадания. Резко дёргался от страшной боли, пронзившей всё тело, и утыкался лицом в горячую пыль. Под ним расплывалась красная лужица крови, которая быстро темнела и смешивалась с сухой землёй.

Двукратное превосходство фашистов позволило им открыть ураганный ответный огонь. Шквал пуль оказался настолько плотным, что едва не сделал своё чёрное дело. Несмотря на то что красноармейцы находились в укрытии, они погибали один за другим. Не помогали ни траншеи, отрытые на макушке кургана, ни низкие брустверы, которые солдаты насыпали на верхнем склоне оврага.

Однако место для атаки фашистов оказалось настолько удачным, что это стечение обстоятельств не могло не сыграть свою роль. Мало того, одновременно с пулемётами советских бойцов в бой вступили 50-миллиметровые миномёты. Тройка лёгких переносных орудий ударила с вершины кургана по тем площадям, где находились фашисты.

Снаряды падали на стрелков откуда-то сверху. Взрывались от удара о землю и накрывали осколками десятки врагов, лежащих на совершенно открытом пространстве. Ни одна мина не пропадала даром, ранила, а то и убивала сразу пять-шесть стрелков.

Минут через тридцать пальба начала затихать. Всё больше фрицев получали травмы от пуль и осколков. Немедленно прекращали стрельбу. Начинали перевязывать свои глубокие раны и изо всех сил старались остановить бурное течение крови.

Кто-то пытался спрятаться в воронках от мин, разбросанных по степи тут и там. К сожалению немцев, они оказались диаметром не более метра и не настолько глубокими, чтобы скрыть взрослого человека от внимания снайперов.

Сидевшие в овраге бойцы не могли высунуть носа наружу без риска попасться на мушку стрелка. Зато те, кто был на кургане, теперь били фашистов на выбор. Сейчас они никого не жалели. Даже тех, кто пытался подняться с руками, вытянутыми над головой.

Советских солдат легко можно понять, ведь они оказались почти в окружении. С запада прямо на них идут орды врагов из 6-й армии Паулюса. Танковые клинья фашистов ушли влево и вправо от центра.

Полчища фрицев устремились вперёд. Прорвались к Сталинграду и теперь атакуют его с юга и севера. Сил для обороны так мало, что остаётся лишь отбиваться и медленно пятиться к Волге.

Куда в такой ситуации девать множество пленных? Перевязывать и лечить от ранений? Кормить и везти в осаждённый город, прижатый степью к широкой полноводной реке? Там сажать на паромы вместо гражданских, погибающих под немецкой бомбёжкой? А потом отправлять в глубь огромной страны? Тратить на это ресурсы и время?

Да тут со своими увечными неизвестно что делать. То ли самим пристрелить, то ли оставить эту «работу» бравым эсэсовцам, которые уничтожают славян, словно опасных животных.

Прошло ещё тридцать минут, и пальба окончательно стихла. Фашисты уже не стреляли, лежали не шевелясь, и было трудно понять, то ли они все мертвы, то ли притворились покойными и ждут, когда что-то изменится на поле сражения. Например, появятся немецкие части или красноармейцы пойдут собирать большие трофеи.

Что ни говори, а «MG 34» в чём-то лучше, чем «ручник» Дегтярёва «ДП-27». Патрон у «немца» сильнее, бьёт куда дальше и намного точнее. Лента с зарядами гораздо удобнее, чем круглый диск, крепившийся сверху. Правда, «фриц» тяжелей и капризней советской «машинки», да и дороже намного, но почему не взять на халяву, когда он лежит на земле просто так?

Однако время шло, но ничего не менялось. И те и другие попали в патовую ситуацию. Уцелевшие в бойне фашисты, а их осталось почти три десятка, лежали на виду у советских солдат и не могли двинуться с места. Только измени положение руки или ноги, как на кургане грохнет винтовка и в тебя вопьётся кусочек свинца.

Красноармейцы тоже не могли ничего предпринять. Из полноценной роты в сто восемьдесят человек, которая вчера пришла на этот рубеж, в живых оставалось всего восемнадцать. Причём только те, что сидели на верхушке холма. Те, кто находился в овраге, погибли от немецких гранат и огня пулемётов.

Из уцелевших бойцов двое лежали в беспамятстве: лейтенант, подстреленный в голову, и старшина, схлопотавший пулю в живот. Ещё четырнадцать получили ранения разной степени тяжести, но пока могли держать «трёхлинейку» в руках, и даже убивали фашистов, что шевелились внизу.

Невредимыми остались лишь два человека: рядовой и ефрейтор. Да и те миномётчики, чьи позиции находились позади вершины кургана. Расстреляв все снаряды, расчёты орудий взяли винтовки. Поднялись к пехотинцам. Встали в окопы и били врагов вместе со всеми.

Они пришли на помощь солдатам, когда огонь уже ослабел. Поэтому большинство остались в живых, а кое-кто даже избежал серьёзных ранений. Но что теперь делать, никто толком не знал.

Бойцов почти нет. Патроны и гранаты подходили к концу. Спускаться вниз за трофеями – значит нарваться на пулю фашистов, что притворяются мёртвыми. Отойти с данной позиции тоже никак невозможно.

Во-первых, перед боем их капитан отдал команду: «Ни шагу назад! Стоять до последнего!» А как уйдёшь из окопа без разрешения начальства? Указ за номером № 227 никто пока что не отменял.

Во-вторых, едва они спустятся с вершины кургана, как фашисты рванутся в атаку, а фрицев внизу ещё достаточно много. Наверняка их осталось значительно больше, чем уцелело советских солдат. К тому же они с «ручниками». Быстро догонят и пристрелят, как зайцев. Ведь отбиться во время отхода вряд ли удастся.

Два «максима» с собой не потащишь, нет ни здоровых людей, ни лент, набитых патронами. У «дегтярей» закончились полные диски, а зарядить их практически нечем. На каждого красноармейца остался только «винтарь» да две-три обоймы в придачу. Все гранаты и мины уже покидали в фашистов, вот тебе и весь арсенал. Воюй с ним, как получится.

Двигатель работал исключительно ровно, и мотоцикл шёл со скоростью не менее тридцати километров в час. Бойцы проехали почти сорок вёрст, и смотревший вперёд Олег увидел древний и сильно оплывший курган. Сержант отметил, насколько он поднимается над уровнем окружающей местности, и подумал, что это отличное место для размещения часовых.

С вершины маленькой горки степь видно на огромное расстояние в каждую сторону. Легко заметить приближение кого бы то ни было и приготовиться к встрече. Поставил внизу людей для проверки проезжих. Закинул один пулемёт на возвышенность, и мимо тебя мышь не проскочит. Тем более колонна фашистов.

Командир приказал Павлу затормозить. Вскочил на сиденье и оказался на своём привычном наблюдательном пункте. Навёл бинокль на макушку холма. Разглядел там строчку окопов, а в них несколько силуэтов в советских пилотках и гимнастёрках.

Земляные брустверы были сильно изгрызены пулями и сметёны с края траншей почти начисто. Сразу видно, что по ним стреляли из очень многих стволов. Ещё он заметил два пулемёта «максим» и несколько «ручников» Дегтярёва, направленных дулами вниз.

– Похоже, что наши бойцы остановили колонну, разбитую недавно танкистами, – сказал он напарнику. Ловко спрыгнул на землю и приказал: – Я пойду посмотрю, что там и как, а ты двигай потихоньку за мной.

Минут через пять сержант нашёл невысокий плоский пригорок. Осторожно поднялся на вершину бугра и, стараясь высовываться как можно меньше, огляделся по сторонам.

Впереди лежал ровный участок степи, по которому протянулся пыльный просёлок. Дорога шла вдоль большого оврага. Миновала подошву кургана и терялась далеко на востоке.

Возле древней могилы кочевников находились две огромные ямы. В каждой из них виднелось то, что осталось от взорванных грузовиков: гнутые рамы, обугленные колёса и почерневшие блоки моторов. Судя по тому, что все эти части легонько дымились, бой кончился не очень давно. Может быть, час или два назад.

Всё пространство между непримечательной горкой и извилистой балкой было изрыто воронками от множества мелких мин и гранат. Среди них в разных позах лежали сотни тел, одетых в грязно-зелёную фашистскую форму. Гимнастёрки и галифе стрелков были испачканы тёмными пятнами запёкшейся крови. Каски, винтовки и прочая амуниция валялась рядом с ними в пыли.

Никто из фрицев не шевелился, но это мало что значило. Захочешь жить, застынешь на месте, как мёртвый, и будешь лежать неподвижно до наступления ночи. Потом медленно тронешься с места и, стараясь двигаться совершенно бесшумно, направишься к ближайшим укрытиям. Например, к тому же оврагу, что тянется слева.

Олег перевёл бинокль на длинную балку. Напряг глаза и разглядел там остатки траншеи, вырытой вдоль вершины откоса, смотрящего на дорогу. Окоп на всём протяжении был разрушен взрывами немецких гранат. Тут и там лежали трупы десятков советских солдат. Олег насчитал их почти три десятка и понял, что здесь погиб целый взвод.

Тем раненым, что не могли стрелять по врагу и уходили с позиции, тоже досталось по полной программе. Видимо, часть «колотушек» перелетала окоп. Снаряды скатывались по склону оврага, попадали на дно, где и срабатывали. Множество осколков летело в разные стороны и убивало всех, кто встретится им на пути. Таких бедолаг оказалось больше десяти человек.

Олег вернулся назад. Рассказал Павлу о том, что увидел, и высказал своё мнение:

– Я думаю, не стоит нам ехать по просёлку вперёд. Вдоль него лежат сотни неподвижных фашистов, но нам неизвестно, сколько среди них осталось живых. Наверняка среди них найдётся фанатик, преданный бесноватому фюреру. Чего доброго он будет в сознании и решит прихватить с собой на тот свет меня и тебя.

Поэтому нужно свернуть с дороги в правую сторону. Отойти в степь на километр и объехать курган по дуге. Надеюсь, что, пока мы будем колесить по открытому месту, уцелевшие фрицы нас не увидят, а если всё же заметят, то не станут стрелять. С такого расстояния трудно попасть в человека из обычной винтовки. Зато можно получить пулю от советских солдат, сидящих на вершине холма.

Олег устроился сзади. Павел направил машину, куда приказал сержант, и они покатили на юг. Прошли метров семьсот – восемьсот. Потом снова свернули и двинулись на восток.

Невысокий курган постепенно ушёл назад. Поднялся над степью всей своей массой и закрыл их от фрицев, лежащих с другой стороны холма. Теперь никто из фашистов не мог пальнуть в «BMW», даже если бы и очень хотел это сделать.

Командир дал другую команду. Павел вновь сменил курс. Подъехал ближе к древней возвышенности и увидел батарею из трёх минометов, установленную возле самой вершины.

Короткие трубы орудий торчали к небу, но все лотки для снарядов валялись рядом пустыми. Похоже, бойцы расстреляли имевшийся боезапас. Оставили вверенную военную технику и ушли к пехотинцам, чтобы вместе стрелять во врага.

Едва они приблизились метров на сто, как на макушке кургана появились два пехотинца с винтовками и один с «ручником» Дегтярёва. Они прицелились в подъезжающий мотоцикл, и кто-то из воинственной троицы громко сказал:

– Стой! Кто идёт?

– Сержант Красной армии Олег Комаров и рядовой Павел Смолин, – доложил командир отделения пехотинцев. – Кто спрашивает? – задал он ответный вопрос.

– Ефрейтор Семёнов, – ответил боец с «трёхлинейкой». – Оставьте оружие в мотоцикле, – продолжил он говорить. – Поднимитесь сюда и предъявите свои документы.

– Придётся уступить их настойчивой просьбе, – усмехнулся сержант. – Иначе нас уничтожат на месте. – Он снял автомат с натруженных плеч и аккуратно положил его на коляску. Одёрнул сбившуюся гимнастёрку. Поправил пилотку и пошёл к трём бойцам.

Павел тоже разоружился и двинулся вслед за Олегом. За многие тысячелетия, прошедшие после возведения древней могилы, склоны насыпи сильно оплыли. Потеряли свою крутизну, и подниматься по ним было несложно. Хотя и достаточно долго.

Слегка запыхавшись, они поднялись на вершину холма. Олег расстегнул карман гимнастёрки. Достал солдатскую книжку и протянул ефрейтору, державшему винтовку под мышкой. Павел не стал ничего выдумывать и молчком повторил все движения своего командира.

Пехотинец взял тонкие серые книжицы. Быстро их пролистал и сверил наличие записей на страницах. Он больше года служил ротным писарем, насмотрелся на подобные «корочки» и с первого мига уверился в том, что они не поддельные. К сожалению, в документы подобного рода не вклеивали фотографий владельцев. Так что проверить, кому принадлежит эта «ксива», сейчас невозможно. Это можно сделать только в тылу, да и то по линии «особистов».

«Может, это немецкие диверсанты? – размышлял усталый ефрейтор. – Надели советскую форму, которую сняли с пленных бойцов, и теперь морочат нам голову? И стоит ослабить бдительность, как они достанут ножи и перережут нам горло».

Он вернул солдатские книжки и изучающим взглядом уставился на военных, стоящих перед ним в расслабленных позах. Выражение лиц говорило, что оба очень сильно устали. На коже лежит толстый слой пыли и торчит щетина, небритая дня два или три. Щёки ввалились, словно парни не ели несколько суток подряд или пришлось им побегать от фрицев по полной программе.

Форма кое-где слегка порвана и грязная до такой степени, что её уже не стоит стирать. Проще взять и отнести на помойку. Петлицы у них разного цвета. У сержанта малиновые, значит, он пехотинец. У рядового чёрные, выходит – пушкарь.

Вряд ли бы фашисты надели такое несусветное рубище. Да и пахнет от них только потом и порохом. Не то что от фрицев, которых он успел повидать. Правда, все они были мертвы, но несло от них по-другому. Чем-то совсем непривычным, наверное, их необычной жратвой.

– Откуда у вас мотоцикл? – спросил он для порядка и услышал ответ, который и сам знал прекрасно.

– Убили из засады двух фашистских разведчиков, – сообщил усталый сержант. – Взяли их «BMW» и автоматы с подсумками. Всё остальное, чем набита коляска, собрали в пешем переходе отсюда. Там наши танкисты разбили колонну немецких мотострелков. Похоже, что после этого они рванули к востоку и здесь напоролись на вас.

Ефрейтор пропустил последнее замечание мимо ушей и спросил о другом:

– Почему вы не остались с танкистами?

– Их командир приказал нам доставить начальству его донесение. – Олег вытащил из кармана цидулку, написанную лейтенантом, и протянул пехотинцу.

Тот взял и увидел, что сложенный вчетверо лист вырван из большого блокнота. Причём своей фактурой и цветом бумага походит на ту, которую он часто видел у своего командира. Такие обычно входят в набор принадлежностей, лежащих в советских офицерских планшетах.

Ефрейтор не стал читать донесение и вернул его Комарову. Красноармеец решил, что все слова прибывшего пехотинца очень походят на правду. Подумал, что им всё равно здесь каюк, и если он ошибается насчёт этих пришельцев, то смерть наступит чуть раньше, чем он её ожидает. Так стоит ли волноваться по столь мелкому поводу?

Он козырнул и начал доклад:

– Товарищ сержант… – Изложив подробности недавнего кровопролитного боя, он доложил об огромных потерях советской роты. О том, что еда, вода и боеприпасы подходят к концу, и тихо спросил: – Какие будут теперь приказания?

Олег глянул на запад и увидел, как к небу поднимается несколько крупных пыльных столбов, медленно клубящихся в утреннем воздухе. Судя по их положению, все они двигались в сторону Волги.

Несмотря на то что колонны шли по разным дорогам, кто-то из них всё равно скоро выйдет к кургану. Фашисты увидят убитых соратников, лежащих возле подножия возвышенности, и постараются отомстить за гибель «камрадов».

К тому же зачем оставлять в тылу подразделение врага? Пусть даже совсем небольшое. Ещё, чего доброго, ударят в спину в самый опасный момент. Лучше всего уничтожить слабый отряд, оседлавший дорогу, и спокойно двигаться дальше.

Сержант уже давно воевал и знал, чем закончится стычка с фашистами. Он протяжно вздохнул и произнёс:

– Судя по тому, что виднеется над горизонтом, через час или два здесь будет противник. Отбиваться нам почти нечем. Так что долго тут мы не продержимся. Самое многое десять-пятнадцать минут, а потом всем кранты. Выходит, нужно покинуть позицию и шагать к Сталинграду.

Вопрос в том, успеем ли мы дойти до своих или нас по дороге догонят фашисты. Здесь много раненых, а в мотоцикле может уехать только три человека. У меня приказ командира танкистов доставить донесение в штаб.

Он кивнул на пушкаря, стоящего рядом, и сообщил:

– Павел, водитель машины. Выходит, что мы можем взять лишь одного. Всем остальным придётся идти пешим ходом.

Олег посмотрел на вытянувшиеся лица солдат. Понял, какие мысли возникли в их головах, но не смог им ничего предложить. Остаться здесь – это верная смерть, а у него приказ лейтенанта-танкиста доставить донесение в штаб.

Уехать – значит остаться в их глазах отъявленным трусом. Но с этим ничего не поделаешь. Нельзя отправлять Павла в путь одного. Ему нужно вести мотоцикл по грунтовке, и он не сможет следить за степью вокруг. Так что обязательно нарвётся на фрицев.

Единственное, что сержант мог сейчас предпринять, – отдать пехотинцам карабины и гранаты с патронами. Хоть какая-то помощь.

Путь к Сталинграду

– А Павел сможет вести грузовик? – спросил вдруг боец с пулемётом.

– Конечно, – сказал парень и, непонятно зачем, уточнил: – У вас есть машина?

– Есть, – ответил ефрейтор. – Она стоит в этой балке чуть дальше к востоку. Мы привезли на ней пулемёты и миномёты с припасами. Хотели послать ещё за снарядами, но тут появился истребитель фашистов. Лётчик заметил нашу колонну. Пролетел над нами на небольшой высоте и дал длинную очередь.

Пули убили шофёра и двух солдат, возившихся в кузове. Прошли сквозь тела пехотинцев и продырявили бензобак с радиатором. Мотор вроде цел, но вода вместе с паром ушла сквозь отверстия, а что там с бензином, сказать не могу. Только потом в кабине очень сильно воняло. Не зная, что делать с «полуторкой», мы на руках спустили машину в овраг. Закатили в кусты и укрыли ветвями.

«Зачем оставлять нужную технику на виду у немецких пилотов? – сказал тогда наш лейтенант. – Вдруг здесь появится человек, который сможет её починить, и мы отправим раненых в тыл?» Да только помощь, что обещал офицер, к нам не пришла. Потом появились фашисты, а дальше вы уже знаете.

Ефрейтор взглянул на бойцов и велел вернуться на место. Сказал сержанту:

– Идёмте, я вас провожу. – Закинул «винтарь» за плечо. Подошёл к краю верхней площадки и стал спускаться с кургана. Но двинулся не к мотоциклу, а немного левее. Олег и Павел поспешили за ним.

Они добрались до подошвы холма. Прошли по просёлку к востоку метров сто пятьдесят или двести. Затем проводник свернул к оврагу, лежавшему слева. Павел шагнул было следом, но вспомнил, что сзади находится много фашистов, среди которых могут оказаться и живые стрелки.

«Чего доброго, пальнут сдуру в затылок, и прощай белый свет», – мелькнуло в его голове. Он инстинктивно присел и оглянулся назад.

Краем глаза ефрейтор заметил, что парень задёргался. Кивнул на курган и сказал, обращаясь к сержанту:

– Не волнуйтесь. Поле сражения лежит в неглубокой ложбинке. После чего дорога слегка поднимается, а потом опять идёт под уклон. Поэтому нас оттуда не видно. Особенно если лежишь на земле под присмотром наших ребят. Чуть шевельнёшься, тут тебе и каюк. – Он замолчал и осторожно добавил: – Но так будет только до наступления вечера. Потом станет темно. Сигнальных ракет у нас всего несколько штук. Поэтому освещать поле боя всю ночь напролёт мы не сможем. Фрицы спокойно выйдут из зоны обстрела, и что они тогда сделают, никому неизвестно.

Хорошо, если просто отступят на запад, а вдруг им захочется взять наш курган? А для этого достаточно одного отделения. Поднимутся потихоньку к вершине. Забросают окопы гранатами, и привет. Людей у нас очень мало. Так что все мы тут ляжем костьми, но не сможем его удержать.

«Наверняка всё так и случится», – подумал Павел, но ничего не сказал. Прошёл ещё немного вперёд. Оказался возле оврага и увидел, что когда-то давно здесь случился маленький оползень. Край балки подмыло вешними водами. Земля обрушилась вниз, и возникло нечто вроде длинного пандуса.

Стоявшая на пологом склоне трава оказалась сильно примята следами множества человеческих ног. Среди чётких отпечатков сапог хорошо различались две колеи, проложенные широкими шинами.

Красноармейцы спустились на дно оврага и оказались возле большой купы какой-то колючей растительности. Ефрейтор двинулся к густым зарослям. Взялся за толстые ветки и без всяких усилий поднял большой развесистый куст. Отнёс его в сторону и бросил на землю.

Павел шагнул вперёд. Глянул в распахнутый его взору просвет и увидел «полуторку», о которой говорили бойцы. Она имела бортовой кузов без всякого намёка на брезентовый тент, но это было нормально. А вот во всём остальном она выглядела совсем не так, как те машины, на которых он учился ездить в Самаре.

Крылья, закрывавшие рулевые колёса, были не плавно изогнуты, а сварены из обычных плоских листов. На них торчала лишь одна левая фара. Вместо привычных четырёх скатов на заднем мосту стояло лишь два. Ни дворников, ни зеркал заднего вида здесь не имелось.

Над тесными местами водителя и пассажира не было жёсткой крыши, словно это не автомобиль сороковых годов двадцатого века, а самобеглая коляска, созданная на заре технической эры. Павел видел похожих уродцев в кадрах кинохроники о давних временах Октябрьской революции.

Дверцы отсутствовали, а вместо них виднелись треугольные загородки, стоявшие над подножками. Узкий край дощатых щитов поднимался до верха спинки сидений, что не позволяло людям упасть на дорогу при крутом повороте.

Крыша и задняя стенка кабины тоже отсутствовали, а вместо них висели куски брезента, свёрнутые в тонкие трубочки. Короткие скатки крепились на верхней перекладине, на боковых стойках ветрового стекла и тонкой раме, стоящей за спиной шофёра. Скорее всего куски ткани должны играть роль защиты от атмосферных осадков.

Павел встал у машины. Разглядел отпечатки ладоней на уродливых крыльях и отметил, что краска, проступившая сквозь толстый слой серой пыли, совсем ещё свежая. Значит, грузовик такой убогой модификации недавно сошёл с заводского конвейера. На нём стоит новый аккумулятор, и не придётся долго крутить «кривой стартер».

Но как ни была коротка его служба, автомобилю изрядно досталось. Очередь из пулемёта прошила кабину насквозь. Пули падали сверху, со стороны деревянного кузова, и летели вниз под углом к горизонту. Кусочки свинца разбили два лобовых стекла. Пробили капот над просторным моторным отсеком. Ушли внутрь его и выскочили наружу сквозь радиатор.

Парень подошёл к переднему левому колесу. Привычным движением открыл два замысловатых запора. Поднял и откинул наверх складное звено защитного кожуха. Нагнулся немного вперёд и посмотрел внутрь отделения, где находится двигатель.

На первый взгляд здесь был полный порядок. Блок цилиндров не очень большой. Стоит на металлической раме, к которой крепятся все части машины, и мало над ней возвышается.

Благодаря этому пули прошли по верхней части почти пустого отсека и, к счастью, не задели мотора. В нос ударил слабый запах бензина, но это нормально. От автомобиля всегда так воняет.

Пушкарь повернул голову вправо и посмотрел на переднюю стенку кабины. На ней, прямо под лобовыми стёклами, находился топливный бак, вмещавший сорок литров горючего.

Он пригляделся и увидел две круглые дырки диаметром в карандаш. Два таких же отверстия он нашёл в середине ребристого радиатора, расположенного между передними фарами.

Парень выпрямил спину. Сделал шаг к месту водителя и замер на месте. Павел как-то забыл, что в машине погибли шофёр и два пехотинца. Поэтому, когда он увидел сиденье и пол тесной кабины, обильно залитый кровью, то эта картина почему-то застала его врасплох.

Хотя чего здесь было такого, чего он не видел за минувшие дни? К тому же за прошедшее время алая жидкость успешно свернулась. Высохла до плотной тёмно-коричневой корочки и стала блестящей и гладкой на ощупь. Жуткий запах испарился вместе с пролитым бензином. Так что теперь тут пугаться? Нужно только бросить сверху какую-то тряпку, чтобы не испачкать штаны.

Решив эту проблему, он посмотрел в сторону приборной доски, установленной на задней стенке бака для топлива. Здесь тоже оказалось две дырки от пуль. Один свинцовый цилиндрик попал в круглый спидометр и превратил его в кучу обломков. Другой задел край амперметра и вывел приборчик из строя. Зато замок зажигания, расположенный слева, остался в полной сохранности.

Парень взялся за водительское сиденье. Откинул к задней спинке кабины и влез в ящик для инструмента, стоящий внизу. Нашёл в нём большую тряпку, которой погибший водитель вытирал раньше стёкла машины. Осмотрел, отметил, что она не грязней его пыльных штанов, и отложил в сторону. Сойдёт как подстилка.

Взял отвёртку с жалом подходящих размеров. Открутил четыре крупных винта и снял разбитую вдребезги панель управления. Под ней обнаружились дырки от двух попаданий.

Взглянув на отверстия в баке, парень невольно подумал: «Если бы пули не пронзили сначала людей, то остались бы очень горячими и топливо обязательно вспыхнуло. А так они слегка охладились человеческой кровью…»

Он оборвал свои глупые мысли и тотчас добавил: «К счастью, пули оказались обычными, а не зажигательными и не осветительным трассером. Медное покрытие стальной оболочки не выбило искру из жести. Бензин не загорелся, и машина осталась цела».

Всё остальное было достаточно просто. Парень взял острый нож, найденный Олегом на месте разгрома фашистской колонны. Срезал несколько веток с куста толщиной в мизинец. Очистил от тонкой зелёной коры и выстругал заострённые деревянные колышки длиной в пять сантиметров.

Вколотил их во все четыре отверстия в баке. Как во входные, так и в те, через которые кусочки свинца устремились наружу. Убедился, что все сидят достаточно плотно, и перешёл к радиатору.

Вбил в круглые дырки четыре затычки, а чтобы их не вышибло паром от нагретой мотором воды, решил закрепить всё покрепче. Порылся в ящике с инструментом. Нашёл тонкую медную проволоку. Обвязал ею концы каждой пробки и прикрутил к металлическим рёбрам теплообменника.

Закончив с мелким ремонтом, Павел поставил сиденье в рабочее положение и накрыл его найденной тряпкой. Сел на место водителя. С шумом втянул в себя воздух и, напрягшись в ожидании неудачи, повернул ключ зажигания. Парень не знал, что ему делать, если машина не заведётся, и всею душой надеялся, что мотор сейчас заработает.

Он нажал на стартёр и с облегчением услышал, как громко взревел сорокасильный карбюраторный двигатель. Не снижая холостых оборотов, парень выскочил из кабины. Опустил крылья кожуха и закрыл их на защёлки.

«Всё же полученные в Самаре уроки не прошли для меня даром», – с благодарностью подумал Павел об инструкторе по вождению, который учил его обращаться с машиной.

Вернулся в кабину и вывел грузовик из кустарника. Вспомнил, что у «полуторки» нет бензонасоса, а топливо подаётся в мотор самотёком. Вследствие чего при подъёме на горку горючее не течёт туда, куда нужно. Двигатель глохнет и приходится катиться назад, на ровное место.

Чтобы этого не случилось, он развернулся на свободной площадке, лежавшей на дне балки, и, медленно двигаясь задом, поднялся вверх по откосу. Выбравшись на просёлок, парень увидел ефрейтора и сержанта, обсуждавших эвакуацию роты.

Весело помахал им рукой. Остановил медленно едущий автомобиль и заглушил двигатель, работавший на тихом ходу. Потянул на себя рычаг тормоза. Выскочил из кабины и побежал к мотоциклу.

Пока он добирался до «BMW», пока на нём возвращался назад и ставил возле автомобиля, с холма начали спускаться солдаты. Те из раненых, кто был в состоянии нести какой-либо груз, тащили его на себе. Кроме шинелей и «сидоров», кто-то нёс винтовки ослабевших товарищей, кто-то коробки с патронами, кто-то дегтярёвские «ДП-27».

Четыре самых крепких бойца остались на вершине холма и время от времени стреляли в фашистов из своих «трёхлинеек». Палили в общем-то зря, а делали это лишь для острастки, чтобы уцелевшие фрицы не могли поднять голову и не видели, как пехотинцы покидают позиции.

Те из солдат, кто мог двигаться сам, спустились с холма. Скрытно подошли к тому перелому дороги, что закрывал машину от фрицев, лежавших возле холма. Установили на нём «ручники». Легли рядом на землю и заняли оборону.

Тем временем Павел взял резиновый шланг. Опустошил бак мотоцикла и все ёмкости, что висели на бортах у коляски. Весь бензин слил в одну большую канистру. Отнёс её к автомобилю. Открыл блестящую крышку, стоящую на верхнем крае капота возле среднего импоста лобового стекла. Открыл горловину и заполнил почти пустой бак.

Набралось почти тридцать литров, что должно было хватить приблизительно на сто пятьдесят километров пути. Затем взял жестянку с надписью «Wasser». Налил в радиатор воды до самого верха. Убедился, что пробки держат надёжно и нигде ничего не течёт. Облегчённо вздохнул и занялся другими делами.

Придерживая «BMW» ручкой тормоза, стоящей на правой половине руля, повёл мотоцикл вперёд. Упираясь ногами в пологий склон, медленно скатил трёхколёсного друга в глубокую балку. Загнал в кусты, где раньше стояла «полуторка», и закидал ветками широкий проход.

Отступил на десяток шагов. Глянул со стороны и увидел, что маскировка отлично работает. К сожалению, так будет лишь до тех пор, пока не придут холода. Затем ветви сбросят густую листву. Кусты станут сильно просвечивать, и мотоцикл будет виден с дороги.

«Хотя, чего о нём думать теперь? – оборвал себя Павел. – Ещё неизвестно, удастся ли нам уцелеть в ближайшие дни?» Он выбрался из балки на пыльный просёлок. Усталым движением вытер лоб, взмокший от сильной жары. Подошёл к пустому автомобилю и стал кантовать вещи, отобранные для перевозки.

Олег, ефрейтор и пара бойцов, что получили самые лёгкие раны, работали в качестве грузчиков. Первым делом перенесли вниз старшину и лейтенанта, находившихся без сознания. Подняли их в кузов «полуторки». Устроили на расстеленных шинелях возле кабины и вновь отправились на вершину холма.

Добравшись до позиции артиллеристов, принялись разбирать миномёты. Таскать их к машине и укладывать на грузовую платформу. По окончании транспортировки орудий настала очередь двух тяжёлых «максимов». Их тоже разъяли на отдельные части: ствол, щиток и стальную станину. Каждый взял, сколько мог унести, и по очереди спустили к подножию кургана.

Причём всё это сделали скрытно, чтобы недобитые фрицы, лежавшие на земле, не заметили эвакуации советских бойцов. Не то фашисты поднимутся на ноги и рванутся в атаку. А сколько их там уцелело, никто толком не знает. Может быть, значительно больше, чем советских солдат?

Ближе к полудню погрузка имущества разгромленной роты благополучно закончилась. Сержант в последний раз поднялся на холм. Подошёл к каждому из бойцов. Нагнулся к самому уху и сказал всем по очереди два важных слова: «Осторожно отходим».

Сидевшие на вершине солдаты пальнули в немцев ещё несколько раз. Незаметно выбрались из полузасыпанного окопа. Пригибаясь к земле, перевалили через макушку кургана и стремглав побежали к машине, стоявшей внизу.

Те солдаты, что охраняли дорогу, так же скрытно покинули пост, откуда следили за немцами. Быстро добрались до готовой к отъезду «полуторки». Без видимой суеты забрались в маленький кузов, набитый людьми и ротным имуществом. Ефрейтор проверил, все ли на месте, и постучал по крыше кабины. Мол, мы готовы к движению.

Сержант встал на подножку машины. Глянул наверх, всё ли опустились на корточки, чтобы не вывалиться во время езды. Убедившись, что все уселись на пол кузова, он влез в кабину. Не обращая внимания на залитое кровью сиденье, плюхнулся рядом с водителем и сказал те же слова, что произнёс позавчера:

– Поехали Павел! Полный вперёд!

Парень завёл «полуторку». Медленно тронулся с места и, осторожно объезжая огромные рытвины, направил грузовик к Сталинграду.

Несколько часов они двигались по пустынной степи. Кружили между глубокими балками, но не видели вокруг ни одной машины или пеших отрядов. Горизонт оказался девственно пуст, а на небе не было ни единого облачка. Лишь иногда мелькали в голубой вышине редкие самолёты.

Но чем ближе «полуторка» подъезжала к Волге, тем чаще мелькали фюзеляжи с крестами на крыльях и хвостовом оперении. Машин с красными звёздами в воздухе Павел не видел. Куда они все подевались, парень не знал. То ли их всех посбивали фашисты, то ли наши славные соколы воюют на других направлениях. Например, защищают Москву.

Юркие «мессершмитты» и «фокке-вульфы» шли парами друг за другом, как нитка с иголочкой. «Лаптёжники» и более крупные бомбардировщики летели целыми эскадрильями, а то и большими эскадрами в несколько десятков машин.

Никто из них не обращал внимания на маленький грузовик, ехавший по пустынной степи. Видимо, у пилотов были иные задачи. Более важные, чем охота за одинокой машиной.

Встречного движения в небе почему-то не наблюдалось. Скорее всего, «отработав» по советским позициям, немецкая авиация возвращалась на базы другим, более длинным путём.

Потом на востоке показалось облачко пыли, двигавшееся в том же направлении, что и «полуторка» с ранеными бойцами. Опасаясь, что там могут оказаться фашисты, Павел немедленно сбросил газ и поехал с той же скоростью, что и те, что шли впереди.

День стал медленно клониться к раннему вечеру. Идущая к Волге колонна вдруг резко притормозила. Прошла ещё какое-то расстояние черепашьим шагом, а затем и вовсе застыла на месте.

К этому времени грузовик оказался на очередном невысоком пригорке. Павел остановил грузовик. Глянул вперёд и увидел огромную плоскость степи, плавно уходящую вниз. Уклон был совсем небольшим, но даже при этом он открывал взору парня пространство на многие километры вперёд.

Стёкол в кабине давно не имелось. Поэтому Олег не стал вылезать на подножку. Не поднимаясь с сиденья, поднёс бинокль к лицу и бросил взгляд на восток. Какое-то время напряжённо молчал. Потом протянул Павлу разбитый прибор и тихо сказал:

– Не могу разобрать. Глянь, что там такое?

Парень поднёс целый тубус к правому глазу. Подрегулировал уцелевшую оптику и напряг своё зрение настолько, насколько это возможно. С большим трудом он рассмотрел тонкую полоску реки. Узенький мост, ведущий на противоположную сторону, и колонну машин, стоящую перед ним.

Чьи там грузовики, наши или немецкие, он понять тоже не мог. Зато хорошо разглядел две полоски окопов, вырытых у переправы, и понял, почему возник такой крупный затор. Обычная проверка проездных документов. Вот только остаётся всё тот же вопрос: чей это пост? Советский или фашистский?

Если там фрицы, то нужно сворачивать в степь, уходить от моста и искать брод для «полуторки». А удастся ли его где-то найти, ещё неизвестно. К тому же и там может стоять застава вражеской армии. И что тогда прикажете делать с ранеными, что находятся в кузове? Бросить на произвол судьбы, а самим идти дальше пешком?

Над головой раздался шум авиационных моторов. Павел поднял глаза к зениту и увидел четыре тройки «лаптёжников», направлявшихся прямиком к переправе. Самолёты подлетели к реке. Выстроились над мостом в «карусель» и начали один за другим пикировать вниз.

Они включали сирену, установленную на фюзеляже. Спускались до высоты в сотню метров, били из бортовых пулемётов и бросали тяжёлые бомбы. Несмотря на большое расстояние, до ушей Павла долетел мощный грохот, а в небо поднялись султаны гари и пыли.

С земли ударило несколько пулемётов и послышался треск винтовочных выстрелов. Громко бухнула одинокая зенитная пушка. Потом ещё раз и ещё. В воздухе вспухли белёсые облачка разрывов снарядов, а в разные стороны брызнули сотни осколков.

Один самолёт тотчас задымил. Вышел из «карусели». Сбросил боезапас не глядя, где находится цель. Освободился от смертоносного груза и, оставляя дымный шлейф за собой, потянул куда-то на запад. Следом из боя вышел другой «лаптёжник». За ним третий.

К сожалению Павла, никто из них не рухнул на землю и не обратился в кучу горящего хлама. По крайней мере так было до тех пор, пока все три стервятника не скрылись из видимости.

Остальные пилоты не обратили внимания на уход трёх «камрадов» и продолжали пикировать на переправу до тех пор, пока у них не закончился боезапас. Лишь расстреляв все патроны и сбросив все бомбы, они прекратили крутить «карусель». Построились в походный порядок и чётким строем, как на параде, направились к своим базам.

На этот раз они не добились поставленной цели. Сброшенные сверху снаряды не попали на мост, и настил уцелел. Зато десятки машин, что стояли возле реки, сильно пострадали от взрывов.

Многие из них загорелись, а это тоже большая удача. Каждый пилот записал на свой счёт пару единиц уничтоженной вражеской техники и теперь с улыбкой рассчитывал, сколько ему заплатят за такую «работу». Лишние деньги всегда пригодятся.

«Раз немцы напали на переправу, – понял Павел, – значит, там стоят наши. Но как они отбивались от фрицев. Даже смогли повредить самолёты». Он отдал бинокль Олегу. Завёл двигатель и тронул «полуторку» с места.

Сержант думал так же, как водитель машины. Он ничего не сказал. Повесил прибор на шею, но не успокоился до конца. Мало ли что бывает на фронте. Иногда происходят ошибки. Одни рода войск передают другим неверные данные, и тогда свои бьют по своим. Как говорят англичане, дружественный огонь.

Здесь могла быть точно такая картина. Подъедешь поближе, а там стоят фрицы, и что тогда прикажете делать? Пока будешь разворачивать «тачку», тебя пристрелят несколько раз.

То, что окопы отрыты на западной стороне от реки, тоже мало что значит. Вдруг они остались от наших заслонов, а фашисты не стали копать другие траншеи. Зачем возиться в земле, когда их войска, по словам лейтенанта, уже подошли к Сталинграду.

Есть где укрыться на первое время, вот и прекрасно. К тому же очень удобно обороняться от советских солдат, выходящих из окружения. А их, как всегда при больших наступлениях, должно оказаться немало.

Время от времени командир пехотинцев поднимал к глазам окуляр. Напряжённо смотрел вперёд и старался понять, в какой армии служат солдаты, которые стоят у моста через реку.

Минут через десять они подъехали к концу стоящей колонны на расстояние в один километр. Только тут сержант разглядел, что на всех бойцах и офицерах советская форма, и, наконец, успокоился.

За то время, пока «полуторка» добиралась от пригорка к мосту, здесь потушили горящие автомобили. Сбросили их с дороги, и переправа возобновилась с той же неторопливостью, что шла до начала бомбёжки. Впрочем, Павел не очень долго гадал, почему очередь движется так медленно, словно вокруг не идёт война и никто никуда не спешит.

К машине подошёл капитан в пыльной донельзя форме. За его спиной стояли два рядовых с рожковыми автоматами «ППД» в руках и настороженно смотрели на водителя и его пассажира. Офицер заглянул в кабину и привычно спросил:

– Кто старший?

Олег выскочил из «полуторки». Вытянулся во фрунт и доложил:

– Командир пехотный роты лейтенант Станислав Митрофанов. – Поймал на себе удивлённый взгляд офицера и немедленно объяснил: – Он ранен в голову, находится без сознания наверху.

Капитан встал на подножку. Заглянул в открытый кузов. Увидел бледного командира и старшину, которые лежали без явных признаков жизни. Оглядел всех остальных. Насчитал шестнадцать бойцов и отметил, что четырнадцать имели ранения разной тяжести.

Устало спустился на землю и обратился к Олегу:

– В связи с тем что лейтенант находится без сознания, вы, как старший по званию, принимаете команду над этим подразделением. Приказываю отобрать среди раненых тех, кто ещё может находиться в строю. Снять с машины миномёты, все пулемёты и боеприпасы. Перенести их к окопам и сдать старшине пехотинцев. Вы и ваши люди поступаете под его руководство. Можете выполнять.

Капитан махнул рукой в сторону ближайшей траншеи, возле которой стояло десятка два хмурых солдат с «трёхлинейками». Дал двум автоматчикам команду оставаться на месте и проследить за исполнением приказа и двинулся в сторону от машины.

Вошёл под неказистый навес, сделанный из тонких жердей и куска маскировочной сетки. С трудом опустился на стопку ящиков из-под патронов. Снял с седой макушки фуражку с тёмным пятном наверху тульи. Достал из кармана полевой гимнастёрки несвежий платок и вытер пот, обильно проступивший на лбу.

Олег подождал, пока командир вновь наденет потёртый головной убор. Шагнул к нему и сказал так, как повелевает устав:

– Товарищ капитан, разрешите доложить?

– Докладывайте, – вздохнул офицер.

Сержант сообщил, что мин к миномётам нет. Замолчал и выслушал разрешение оставить орудия в кузове. Достал из кармана донесение в штаб, написанное лейтенантом-танкистом. Протянул офицеру и спросил, что ему делать с этой бумагой.

– Передайте рапорт водителю, – приказал капитан. – Пусть отвезёт его вместе с ранеными в тыл наших войск и сдаст в какой-нибудь штаб. Там разберутся.

Олег разочарованно козырнул. Вернулся назад и отдал Павлу помятый листок. Встретился с парнем глазами. Понял, что тот слышал весь разговор, и не стал ничего говорить. И так всё понятно.

Вскочил на подножку. Велел встать тем, кто не имеет ранений, и тем, кого только задело касательной пулей. Таких набралось всего пять человек: ефрейтор, рядовой-миномётчик и трое бойцов, у которых были неопасные попадания. Причём не очень глубокие и такие, что не мешали стрелять.

Одному зацепило левую часть головы и сорвало клок кожи с виска. Другому пробило мягкие ткани бедра, но не так, чтобы он потерял способность ходить, а стал лишь немного хромать. Третьему сорвало часть мышцы с плеча. Кровь у всех уже не текла. Раны болели, но было терпимо.

Сержант приказал отложить «трёхлинейки» в сторонку и заняться срочной разгрузкой. Снять с машины «максимы», «ручники» и патроны с гранатами.

Павел тоже влез в тесный кузов и стал помогать пехотинцам. Скоро там осталось всего два «дегтярёвых» из тех восьми, что взяли с кургана, и шесть полных дисков с патронами. Парень присел, чтобы взять один пулемёт.

Олег наклонился к нему и тихо сказал:

– Здесь стоит заслон, в котором не больше роты бойцов. Я посмотрел, у них есть свои пулёмёты. Так что нам уже хватит такого добра, оставьте пару себе. Не то наткнётесь в дороге на фрицев, а отбиться окажется нечем.

Он взял с пола чью-то шинель и накрыл два «ручника». Подвинул к ним части разобранных миномётов и положил сверху так, что стрелковое оружие скрылось под деталями артиллерийских орудий.

Закончив работу, «грузчики» спустились на землю. Встали возле машины и стали ждать новых команд. Автоматчики заглянули в кузов, опустевший наполовину. Убедились, что лежавшие в нём солдаты имеют достаточно серьёзные раны, и доложили об этом своему капитану. Тот приказал посадить в «полуторку» ещё столько увечных бойцов, сколько поместится, и отправлять её в путь.

Павел простился с пятью пехотинцами, с которыми познакомился возле кургана. Взял у Олега пачку солдатских книжек, что они собрали в лесу и возле станицы. Крепко обнялся с приятелем, с которым они столько вместе всего пережили, и, понурившись от большого расстройства, вернулся в кабину.

Шагнул к дверному проёму и поднял голову от подножки. Увидел, что в машине кто-то сидит. Присмотрелся и понял, что это раненный в плечо «особист» в пыльной синей фуражке.

Парень невольно напрягся. Взглянул на погоны сержанта госбезопасности и вспомнил, что этот чин равен армейскому лейтенанту. На коленях попутчика лежал автомат «ППД», но не с рожком, как у солдат капитана, а с круглым диском на семьдесят с лишком патронов.

Не зная, как обращаться к такому соседу, парень просто спросил:

– Разрешите начать движение?

– Давай вперёд, рядовой, – приказал пассажир из грозного ведомства.

Павел завёл двигатель и тронулся с места. Около километра пути он ехал по просёлку, обе обочины которого были завалены разбитыми и сгоревшими грузовиками, тракторами и сельскохозяйственными машинами. Телег с мёртвыми лошадьми и разбросанными вокруг пожитками здесь тоже оказалось достаточно.

Миновав полосу уничтоженной техники, «полуторка» попала на узкий мост, похожий на тот, что их «дивизионка» защищала возле станицы. Деревянный настил был местами пробит осколками разных размеров, а в двух местах виднелись круглые дыры от бомб.

Каким-то чудом они не взорвались. Прошли сквозь подгнившие доски и канули в реку. Увязли в глубоком илистом дне, где и пропали бесследно. Что было и к лучшему.

До самого вечера Павел вёл грузовик по безводной степи, и никто им не встретился и не нагнал. Так и двигались дотемна в одиночестве. То ли наши войска уже все отошли к Сталинграду, то ли их здесь не имелось совсем, думал парень, крутя тугую баранку.

Иногда на пути встречались заслоны из нескольких советских солдат, стоящих в основном на развилках просёлков. Они тормозили машину. Залазили в кузов и проверяли, нет ли там диверсантов или, ещё того хуже, «своих» дезертиров. Увидев, что в кабине сидит «особист», они козыряли. Вежливо объясняли, как лучше проехать, и желали спокойной дороги.

Ближе к ночи машина въехала на невысокий пригорок, и перед Павлом открылась панорама огромного города. Он тянулся вдоль Волги вправо и влево так далеко, что казалось, ему не будет конца.

Громады кварталов мрачно темнели обожжёнными стенами. Тут и там виднелись всполохи огромных пожаров, бушевавших, как огромные смерчи. Гремели отдалённые взрывы, доносившиеся с русла реки, а также с северных и южных окраин.

Павел ещё не знал, что его машина одна из последних, что прорвалась к осаждённому Сталинграду. Что в городе идут такие ожесточённые уличные бои, в которых обычный солдат живёт всего трое суток. Но ему повезёт, и он продержится почти пять полных дней и ночей.

В завершение этого огромного срока он попадет на батарею зенитных орудий, стоящую возле главного корпуса тракторного завода. Получит серьёзное ранение в грудь. Будет перевезён через Волгу под ураганным обстрелом фашистов и окажется в городе Куйбышеве. Недалеко от своей малой родины.

Он очень быстро поправится. Вновь встанет в строй и с боями дойдёт до Берлина. Закончит войну в центре логова Гитлера. Вернётся с победой домой и доживёт до старости в своей любимой деревне, носящей странное имя – Домашка.

11.07.2017

Content

Александр Филичкин
На подступах к Сталинграду

Павел

Призыв в армию

Первый бой

Отход на новые позиции

Эвакуация пушки

Выход к своим

Появление немцев

Уничтожение танков

Сражение за переправу

Отход от станицы

Возвращение в батальон

Дорога в степи

Курган

Путь к Сталинграду