Дот Хатчисон

Розы мая

© Самуйлов С.Н., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Опасным девушкам с острыми, как бритва, улыбками

Ее полное имя – Дарла Джин Кармайкл, и она – твоя первая.

Но, опять-таки, пока ты этого не знаешь.

Зато ты знаешь, что в этот чудесный весенний денек сам Бог, похоже, расстарался, чтобы сделать ее еще красивее. Она – воплощение невинной красоты, никакой искусственности или тщеславия; вот почему ты любишь ее так, как любишь. Ее сияющие блондинистые волосы струятся по плечам тяжелыми волнами, на ней вновь старомодное, белое пасхальное платье, кружевные перчатки и накрахмаленная кружевная шляпка. Видел ли ты что-нибудь столь цельное? Столь чистое?

Даже природа согласна сегодня с тобой. Трава по обе стороны голой, пыльной дорожки к церкви густо усыпана белыми и желтыми цветами жонкилии, которые как будто и не метили выше, чем равняться с Дарлой Джин. Даже маргаритки здесь только полевые, желтые и белые ромашки, хотя обычно они раскинуты по лугам бледно-лавандовыми лентами.

В этом году здесь только Дарла Джин.

Вот только… не только Дарла Джин.

Ее рука продета под руку молодого человека и лежит на изгибе его локтя, как будто там ей и положено быть, а это не так. Ее руке там не место, потому что он – не ты. Дарла Джин – твоя.

Всегда была твоей.

Необходимости говорить ей об этом не было; она всегда это знала, потому что вам предназначено быть вместе, что бы ни говорили, если б знали, другие.

Взбешенный, несчастный, ты следуешь за ними к кирпичной церквушке. На фоне буйства зелени и цвета она напоминает острие иглы.

Поток эмоций, будто пульсация еще одного сердца, отдается грохотом в ушах, но ты все же замечаешь и кое-что еще. В свободной руке молодой человек несет корзинку с вкусностями, которую ее мать попросила отнести в церковь; каждая сладость завернута отдельно и предназначена для продажи – приближается сезон бурь, и церкви требуется новая крыша.

Каждый раз, когда она смеется, он прижимается к ней.

Смеется она много.

Но этот звук – твой, как и все остальное – твое; и как только она посмела делить его с кем-то другим? Этот смех всегда успокаивает тебя, смягчает, отвлекает от гнева и ярости, которые неизменно тут, неизменно готовы всколыхнуться, взорваться… Сейчас, каждый раз, когда ты слышишь его – высокий и нежный, как звон ветряных колокольчиков на задней веранде, – острая боль пронзает грудь, отдаваясь пульсирующим эхом в твоей голове.

Они вместе входят в церковь, и ты теряешь пару минут, чтобы найти окно, через которое, оставаясь невидимым, ясно видишь их.

Даже не зная, что ты здесь, ей следует помнить, чем она обязана тебе и как должна вести себя. В церкви сумрачно, внутри полно теней и полос после яркого солнечного света, поэтому ты не сразу понимаешь, что там происходит.

А потом до тебя доходит.

И ты видишь только кровь.

Он целует ее, или она целует его, оба наклонились друг к другу, но не прижимаются, и между ними фут пространства. Может быть, это его первый поцелуй.

Ее – точно первый, это ты знаешь.

Первый поцелуй, который должен был стать твоим, поцелуй, которого ты ждал все эти годы. Но ты лелеял ее и холил, зная, что она слишком чиста, слишком невинна, чтобы марать ее такими вещами.

Слишком чиста… Слишком невинна…

Ноги не держат, и ты оседаешь, сползаешь по кирпичной стене, цепляясь за ее неровности, обдирая кожу. Ты дрожишь; может быть, плачешь. Как она могла? Как могла так поступить с собой? С тобой?

Как могла так себя запятнать?

Теперь она жалкая, никудышная, презренная, как все другие шлюхи в мире, выставляющие напоказ свои тела, улыбки и жестокие, хитрые глаза.

Ты поклонялся бы ей до конца дней.

И все же ты любишь ее. Да и как иначе? Твоей любви вполне достаточно, чтобы спасти ее, даже если спасать нужно от нее самой.

Ты слышишь: парнишка уходит, бормоча извинения, – ему нужно помочь приготовиться братьям. Ты слышишь: пастор встречает Дарлу Джин благодушным приветствием и говорит, что ему нужно в город – купить чашки для лимонада. Она не против остаться одна? Ну конечно, не против. Она же выросла в этой церкви. Это место всегда было безопасным. Она не представляет мир, в котором может быть иначе. Ты видишь: пастор уходит по тропинке, дальше и дальше. Ты слышишь: она напевает что-то.

Ее песни и твои тоже, но сейчас их больше никто не слышит.

Ты входишь, и она встречает тебя улыбкой и смехом, ее глаза сияют. Простодушными их уже не назовешь. Теперь – нет. Нет, потому что она потеряла невинность. Ты приближаешься, и улыбка на ее лице меркнет.

Ей еще хватает дерзости спросить, что не так.

Ты знаешь, времени у тебя немного – до города меньше двух миль, и пастор часто ходит туда и обратно пешком, – но его достаточно, чтобы преподать ей урок. Показать ей все.

Ты обещал, что всегда будешь с ней, всегда рядом.

Ты обещал ей весь мир.

Она выбросила этот мир.

И теперь она во всем виновата.

Ты уходишь. Убегаешь. Но злость кипит, и боль от предательства еще не унялась.

Дарла Джин осталась в церкви, распростертая на каменном полу; ее разорванное в клочья пасхальное платье мокнет в луже крови. Цветы жонкилии, которые ты собрал для нее, – подарок! И посмотри, что она сделала с ним – разбросаны вокруг… Глаза широко открыты и пусты, эхо смятения и растерянности; а еще ты одарил ее рваной улыбкой – пусть поделится с миром, если пожелает.

Она не может больше ни смеяться, ни петь, не может пачкать то, что принадлежит тебе.

Она ничего больше не может. Может быть, ты не хотел этого. Может быть, твой охотничий нож сам выскользнул и порезал слишком глубоко. Может быть, ты забыл, что под кожей слишком много крови. Может быть, ты сделал именно то, что хотел.

В конце концов, она всего лишь шлюха.

Теперь Дарла Джин мертва.

Ты не знал, что она станет твоей первой.

Ты еще не знаешь, что она не будет и последней.

Февраль

Бумажная работа, если не следить за ней должным образом, множится в геометрической прогрессии, как кролики и проволочные вешалки. Хмуро взирая на новые стопки документов на своем письменном столе, специальный агент Брэндон Эддисон представил, не удержавшись от соблазна, как бы они выглядели на костре. Чиркнуть спичкой или щелкнуть зажигалкой, поднести огонек к уголку странички где-нибудь в середине, чтобы схватилось ровно и аккуратно, – и все кончено, никаких бумаг.

– Если подожжешь, их отпечатают заново, и ты получишь все то же, да еще бумагу о пожаре, – произносит справа от него смеющийся голос.

– Заткнись, Рамирес, – вздыхает он.

Мерседес Рамирес – его напарница и друг – снова смеется, откидывается на спинку стула и вытягивается в длинную, слегка изогнутую линию. Стул протестующе скрипит. Ее стол завален бумагами. Они не в стопках, а просто расползлись. Если попросить ее найти какую-то конкретную информацию, она отыщет ее меньше чем за минуту. Как у нее получается такое, Брэндон не понимает.

В углу, лицом к столам этих двоих, обосновался их старший напарник, старший специальный агент Виктор Хановериан. Вид его стола вызывает у Эддисона отвращение и изумление: все бумаги рассортированы и разложены по разноцветным папкам. Как у руководителя этой неустрашимой троицы, документов у Вика больше, чем у остальных, и он всегда разбирается с ними первым. Вот что делают с человеком тридцать лет службы в Бюро, размышляет Эддисон, и это мысль повергает его в ужас.

Он снова смотрит на свой стол, на самую свежую стопку и, ворча, тянется к верхним страницам. У него своя система, которая также сбивает с толку Рамирес, как и ее система раздражает его, – и вот теперь, несмотря на высоту стопки, документы в короткое время разлетаются по соответствующим столбцам на задней линии стола, распределенные в зависимости от темы и приоритета. Теперь они аккуратно выровнены по краю и углам при равномерном чередовании портретов и ландшафтов.

– Наш милый доктор не беседовал с тобой об этом? – спрашивает Рамирес. – А насчет твоих «Скорая» еще не прилетала?

Она фыркает и поворачивается к своему столу. Было бы мило, если б, пусть изредка, Рамирес попадалась на удочку. Назвать ее хладнокровной и невозмутимой нельзя, но на поддразнивания она почему-то не реагирует.

– Между прочим, где Вик?

– На даче показаний; его Блисс попросила приехать.

Не стоит ли указать ей на то, что и теперь, через три с половиной месяца после того, как они спасли выживших девушек из горящего Сада, она все еще пользуется именами Бабочек, теми именами, которые дал своим жертвам похититель[1]?

Он не указывает. Наверное, Мерседес и без него это замечает. Работа легче, по большей части, если разложить все по аккуратным коробочкам в мозгу, а вот кем были девушки до того, как их похитили, это систематизировать труднее.

Пора браться за дело. Сегодня день работы с документацией, и он поставил цель: по крайней мере одна из этих груд должна исчезнуть. Взгляд падает на пеструю башню из папок, обитающую на правом заднем углу стола и растущую год от года. Папок больше – ответов нет. Эта кипа не исчезнет никогда.

Эддисон откидывается на спинку стула и смотрит две фотографии в рамках, стоящие на приземистом картотечном шкафу, в котором хранятся теперь запасы канцелярских принадлежностей, формуляров и бланков. На одной фотографии они с сестрой на каком-то давнем Хеллоуине, незадолго до того, как ее похитили на улице, по пути домой из школы. Ей тогда едва исполнилось восемь. Логика здравого смысла говорит, что она должна быть мертва. Прошло двадцать лет, но он до сих пор ловит себя на том, что присматривается к каждой женщине около тридцати, которая чем-то напоминает сестру. Надежда – странная и переменчивая штука.

Но такой же, странной и переменчивой, была и Фейт в те времена, когда являлась его сестрой, а не статистической единицей «пропавший ребенок».

Другая фотография поновее, ей всего пара лет, и она – своего рода сувенир, напоминание о самой волнительной и неожиданной поездке, которая не подразумевала работу. В те шесть, или около того, месяцев, что они жили в округе Колумбия, Прия и ее мать несколько раз вытаскивали его на странные экскурсии, но именно та прогулка оказалась абсолютно кошмарной. Эддисон даже не помнил толком, как они оказались на поле, заставленном массивными президентскими бюстами. Так или иначе, они там оказались, и в какой-то момент он и Прия забрались на плечи Линкольну, привлеченные огромной дырой в затылке статуи. Реалистично? Да. Намеренно? Судя по прискорбному состоянию остальных двадцатифутовых бюстов… нет, не очень. От того дня сохранились и другие снимки – надежно упрятанные в коробку из-под обуви в гардеробе, – но этот до сих пор его любимый. Не из-за изуродованного бюста убитого президента, а по причине такого неожиданного для самой Прии явления, как усмешка на ее лице.

Ему еще не случалось видеть, чтобы она улыбалась просто так, без какой-то мысли. Та Прия разбилась за несколько дней до того, как он встретил девушку, выросшую из обломков. Прия, которую он знает, вся из острых краев, ворчания и улыбок, которые хлещут тебя по лицу, словно вызов. Все, что беззлобнее, добрее, – это случайность. Ее мать, может быть, еще видит что-то от былой мягкости, но больше никто – после того, как от сестры Прии остались фотографии и факты в одной из цветных папок на заднем углу его рабочего стола.

Эддисон почти наверняка уверен, что никогда не подружился бы с прежней Прией. Ему до сих пор с трудом верится, что он дружит с нынешней. Ей следовало бы оставаться всего лишь сестрой жертвы, свидетельницы, объектом жалости, и никем не более, но в те дни, после убийства сестры, Прия была чертовски зла. На убийцу, на сестру, на полицию, на весь гребаный мир. Эддисону хорошо знакома такого рода злость.

И вот потому, что он думает о ней, потому, что сегодня «бумажный» день после череды трудных, тяжелых дней сражений со средствами массовой информации из-за дела Бабочек, Эддисон достает свой личный телефон, щелкает карточку в рамке и посылает ей. Он не ждет ответа – там, где она сейчас, еще только девять, а поскольку в школу не надо, Прия, скорее всего, лежит, завернувшись в одеяло, как начинка в тортилье.

Секундой позже, однако, у него звонит телефон. Ответный снимок – общий план какого-то здания из красного кирпича, которому полагалось бы выглядеть импозантно, но которое выглядит претенциозно – всего лишь кирпичная стена с ржавыми железными решетками, которые в теплые месяцы, вероятно, обвиты плющом. Высокие и узкие, средневекового вида окна вставлены в кирпич почти кое-как.

Что за черт?

Снова звонит телефон.

«Это школа, в которую я едва не угодила. Ты бы видел их форму».

«Я знаю, что ты училась удаленно только для того, чтобы не вылезать целый день из пижамы».

«Ну, не ТОЛЬКО. Директор так протестовал, когда мама сказала, что мы не будем записываться… Заявил, что мама оказывает мне плохую услугу, позволяя распускаться и получать некачественное образование».

Эддисон моргает.

«Представить не могу, что такое сошло ему с рук».

«Думаю, он привык показывать, какие у него крутые яйца, и получать то, что хочет. Да только у мамы яйца покруче».

Что-то падает на плечи, и Брэндон вздрагивает, но это лишь Рамирес. Ее концепция личного пространства радикально отличается от его представления на этот счет, но вместо того чтобы спорить – никакого толку от этого все равно никогда не было, – он поворачивает телефон так, чтобы и она могла прочитать.

– Крутые… Эддисон! – Она щелкает его по уху – больно. – Это ты ее такому научил?

– Ей почти семнадцать. Она вполне способна грубить сама по себе.

– Ты оказываешь на нее дурное влияние.

– А если это она – дурное влияние?

– Кто тут взрослый?

– Определенно, никто из вас, – раздается новый голос.

Они оба замирают.

Но Вик не напоминает, что пользоваться личными телефонами в рабочее время не положено и что у них хватает дел, которыми следует заниматься. Он просто проходит мимо, неся с собой запах свежего кофе, и бросает через плечо:

– Передай Прие привет.

Эддисон послушно печатает текст, а Рамирес прокрадывается за свой стол. Прия отвечает сразу, и он смеется.

«Тебя что, после уроков оставили?»

«Чем ты вообще занимаешься?»

«Хожу, брожу. Погода наконец-то переменилась».

«И что, не холодно?»

«Холодно, но снег уже не идет, слякоти нет и с неба никакое холодное и сырое дерьмо не падает. Осматриваюсь, что и как».

«Позвони попозже. Расскажешь».

Эддисон дожидается подтверждения, потом сует телефон в ящик стола, где лежат пистолет, жетон и прочие штучки, играть с которыми не полагается, когда сидишь за столом. В том жестоком и безжалостном мире ужасов, который и есть его работа, Прия – колючая искорка жизни.

Долгая служба в Бюро приучила его быть благодарным и за такую вот малость.

В Хантингтоне, штат Колорадо, в феврале чертовски студено. Даже если ты закутался так, что чувствуешь себя раздувшимся втрое увальнем, холод найдет лазейку и просочится между слоями одежды. Мы провели здесь уже неделю и только сегодня решили, что готовы сделать вылазку.

Пока, по ощущениям, все примерно так же, как и в любом из тех мест, где мы жили последние четыре года. Мамина компания швыряет нас по стране, чтобы она тушила местные пожары, так что через три месяца мы уедем и отсюда – может быть, даже навсегда, – и мама возглавит отдел кадров в парижском филиале. Не то чтобы Франция воспринималась как обязательная карьерная точка, но, думаю, мы оба на это надеемся. Прия в Париже – это звучит приятно. А пока… Хантингтон достаточно близок к Денверу, чтобы мама могла ездить ежедневно на работу, и одновременно достаточно далек, чтобы не чувствовать себя жителем большого города, как выразился агент компании, показавший нам дом в первый по приезде день.

Пять дней все утопало в слякоти, а потом весь уикенд шел снег, после которого лужайки предстали белыми и пушистыми, а бордюры – грязными и серыми. Грязный снег – едва ли не самое отвратительное, что есть на свете. Улицы, однако, расчищены, и тротуары чуточку синеют от соли. Впечатление такое, словно идешь по зарезанному смурфику.

Сую руки в карманы пальто – отчасти чтобы погреть пальцы в перчатках, отчасти чтобы они не искали камеру получше той, что в телефоне. Хорошую камеру я оставила дома, но Хантингтон оказался интереснее, чем можно было ожидать.

Проходя мимо ближайшей начальной школы, замечаю оборудованный на краю спортплощадки зимний домик для белки. Ничего особенного; по сути, тот же курятник, окрашенный в ярко-красный цвет. Снизу проделана дыра – для входа и выхода; внутри помигивает красноватый огонек камеры, чтобы дети могли наблюдать за грызуном на протяжении всей зимы. Вот и сейчас несколько бельчат спят на порезанных стеганых одеялах и опилках. Здорово! Беличий домик.

Примерно в миле от школы, чуть в сторонке от перекрестка, обнаруживается свободное место. Для парка оно маловато, но зато в середине виднеется шикарное сооружение из кованого железа. Что-то вроде беседки – пола нет, лишь четыре вкопанных в замерзшую землю столба. Для дополнительной прочности опоры еще и соединены между собой, а напоминающая луковицу крыша выглядит легким кружевом. Похоже на свадебную часовню, только в окружении киосков с фастфудом и отдельно стоящего салона оптики.

Поворачиваю в обратный путь по широкой петле и в самом ее начале прохожу через семиполосный перекресток. Половина из них односторонние, и все указатели развернуты не в ту сторону. На всех семи полосах не видно ни одного автомобиля. Да, сейчас только полдвенадцатого, и едва ли не все в школе или на работе, но у меня такое чувство, что этот перекресток выбирают лишь те водители, которые уже покорились судьбе и неизбежности смерти.

Хотя на телефоне получается фигово, я фотографирую все подряд, потому что фотография – мое предназначение. Мир кажется чуточку менее пугающим, если от всего остального меня отделяет камера. Впрочем, фотографирую я по большей части для Чави, чтобы она могла видеть то же, что вижу я.

Чави мертва уже почти пять лет.

А я все фотографирую.

Через смерть Чави я и познакомилась с агентами ФБР – Эддисоном, Мерседес и Виком. Она должна была бы стать для них всего лишь еще одним делом, моя старшая сестра, еще одной мертвой девушкой в папке, но они поддерживали связь и потом. Открытки, имейлы, звонки – в какой-то момент я перестала возмущаться этими напоминаниями об убийстве Чави; мы переезжали с места на место, и я постепенно проникалась благодарностью к моим странным друзьям в Куантико[2].

Прохожу мимо библиотеки, которая с витражным стеклом и колокольней больше напоминает собор; мимо винного магазина, поддерживаемого с обеих сторон юридическими конторами, специализирующимися на делах, связанных с «вождением под воздействием». Чуть дальше вижу плазу, к которой с одной стороны примыкает громадный круглосуточный спортзал, а с другой – центр послешкольного образования. Между ними втиснулись семь разных предприятий быстрого питания. Может, и странно, но мне это нравится – противоречивость и беспорядочность, понимание того, что добрые намерения имеют свойство уступать место недобрым, а наши пороки только того и ждут.

На другой, гораздо бо́льшей плазе поместился, должно быть, самый необычный торговый центр «Крогер».

Указатель снаружи приглашает заглянуть в «Старбакс», но на той же плазе – лишь перейди через улицу – есть еще один «Старбакс». Хорошая была бы шутка, да только нет, не шутка.

Надо бы перекусить, но я стараюсь по возможности не есть, если нахожусь не дома, в одиночку. Это вредно для здоровья, хотя против самого фастфуда навынос в компании мамы я ничего против не имею. Проблема в другом. Уравновесить потребности организма с тем, что диктуют эмоции, я стараюсь уже несколько лет, но получается пока не слишком хорошо. Иногда – преимущественно в плохие дни – я наедаюсь до тошноты, зациклившись на мысли, что Чави больше нет, и от этого так больно, что боль теряет смысл, поскольку все, что так сильно болит, должно как-то излечиваться, как-то проходить, но ничего не излечивается и не проходит, и я объедаюсь печеньем «Ореос» до тошноты, до спазм, и только тогда боль обретает какой-то смысл. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я переступила линию, которую сама же и провела, и рухнула перед туалетом – при втором переедании «Ореос» определенно не такие вкусные, – но я и сейчас еще понимаю, что мой самоконтроль недотягивает до нужного уровня. Маму проблема веса беспокоила значительно меньше, чем вот это болезненное переедание, но вдвоем и вместе – ее железная воля и моя вера в ее железную волю – нам удалось стабилизировать ситуацию, так что я не болтаюсь больше между двумя крайностями, худышкой и толстушкой.

То, что при своем нынешнем весе я более чем когда-либо напоминаю Чави… ладно. В хорошие дни все обходится тем, что я просто избегаю зеркал, бо́льших, чем размера пудреницы. В плохие – под кожей ползают иголки, и пальцы дрожат, требуя печенья. Мама называет меня полуфабрикатом.

Направляюсь в «Крогер». Кончик носа уже потерял чувствительность, и я думаю, что выпить чего-нибудь горячего было бы не так уж и страшно. Если не есть, пока не доберусь домой, то и шансы попасть в неприятности существенно меньше.

Бариста – крошечная, как воробышек, леди лет, должно быть, восьмидесяти, с бледно-лиловыми волосами, уложенными в стиле «гибсон-герл»[3] и заколотыми яркими фиолетовыми шпильками. Спина и плечи согнуты, пальцы поражены артритом, но глаза цепкие, а улыбка доброжелательная. Работает ли она по необходимости, из-за денег, или относится к тем людям, которые, выйдя на пенсию, в скором времени устраиваются где-нибудь на неполный день, потому что дом или муж начинают раздражать и действовать на нервы?

– Тебя как звать, милая? – спрашивает она, беря маркер, и тянется за чашкой.

– Джейн.

Через несколько минут получаю свою чашку. Столики и стулья сдвинуты здесь в уголок бакалейного отдела, из громкоговорителей под потолком льется ненавязчивый джаз, но все перекрывают звуки магазина: громкие, пронзительные выкрики интеркома, звяканье тележек, банок, ящиков, возгласы детей, какой-то ро́ковый саундтрек – все это хаотично, обрывочно и рвано, и оттого сама кафешка в углу бакалейного отдела начинает казаться чем-то чудны́м.

Снова выхожу на улицу. К холоду добавился ветерок. Забредаю на автостоянку. Я вышла с задней стороны плазы, но дорога перед ней приведет меня прямо домой, куда, судя по времени, мне уже пора возвращаться.

Однако вместо этого я стою как замороженная и смотрю на странный павильончик. Расположился он на травянистом островке, одном из нескольких, делящих парковку на секции, и представляет собой железную конструкцию, укрытую с трех сторон тяжелым белым брезентом. С распорок свисают обогреватели с раскаленными докрасна спиралями, а под ними собралась компания пожилых в основном мужчин в похожих бейсболках, темно-синих или черных с желтой вышивкой. Все они надежно укутались от холода, прорывающегося с неплотно закрытой стороны павильона, и сидят за складными столиками перед шахматными досками. Вроде бы ничего такого, но в самой сцене есть что-то мучительно знакомое…

Бывало, и мы с папой играли в шахматы.

Он играл ужасно, и я делала вид, что ушла недалеко, и это бесило его куда больше, чем меня, но все равно мы каждую субботу шли утром в парк рядом с домом или, длинными бостонскими зимами, – в пустующую по соседству церковь. Иногда желание сыграть появлялось у него на неделе, в будний день, но все равно в субботней традиции было что-то особенно притягательное.

Даже потом, после папы, я везде, куда бы мы ни поехали, ищу места, где собираются любители. Я всегда проигрываю – половину партий нарочно, – но желание играть не уходит. Все остальное, что связано с папой, аккуратно сложено и убрано подальше, но вот эта привычка проигрывать, убеждая остальных, что я – сопливая шахматистка, осталась.

Неподалеку, отвлекая меня от мужчин в павильоне, открывается дверца автомобиля. В машине, на водительском месте, сидит молодая, лет двадцати пяти, женщина с вязаньем на коленях.

– Можешь подойти, поговорить с ними. – Она улыбается. – Они не кусаются. По крайней мере, зубами.

С улыбками у меня теперь не очень хорошо – получается страшновато, – но я все же стараюсь изобразить подходящее случаю дружелюбное выражение.

– Не хотела мешать. А они позволяют другим сыграть с ними?

– Иногда. У них там свои порядки, но спросить можно. Там мой дедушка.

Теперь понятно, почему у нее вязание. Слава богу; мадам Дефарж[4] с автомобильной стоянки – это было бы нечто жутковатое.

– Пойди и спроси, – подстегивает меня молодая женщина, рассеянно накидывая на большой палец петли красной пряжи. – В худшем случае просто откажут.

– Вы направляете каждого, кто останавливается и смотрит?

– Только тех, кто кажется одиноким. – И прежде чем я успеваю ответить, она закрывает дверцу.

Еще несколько секунд я стою как дурочка, и в тех частях тела, которые пока не замерзли, понемногу нарастает боль. Ступаю на траву, делаю несколько шагов и вхожу в теплый павильон. Шахматисты останавливаются и поворачиваются ко мне.

Почти все они – мужчины в возрасте и, судя по нашивкам на бейсболках, ветераны. Парки – их традиционные места встречи, шахматы – излюбленное занятие, и, хотя я не знаю всех обозначений, разделить их на группы вполне могу. Большинство присутствующих служили во Вьетнаме, несколько человек – в Корее, парочка – участники «Бури в пустыне»[5], а у одного, самого старого и сидящего ближе других к обогревателям, на шляпе полинялыми нитками цвета высохшей горчицы вышиты два слова – «Операция Нептун»[6]. Офигеть… Этот старик высаживался на побережье Нормандии, когда мои родители еще не родились.

Один из вьетнамских ветеранов, вялый, с одутловатым лицом и сизым, с сеточкой вен носом-картошкой, намекающим на то, что шахматы, возможно, отвлекают его от выпивки, сердито смотрит на меня.

– Нам здесь пожертвования не нужны.

– Я и не предлагала. Хотела спросить, разрешаете ли вы играть с вами другим.

– А ты играешь? – Судя по тону, он мне не верит.

– Плохо, но да, играю. Мы часто переезжаем, и я везде ищу место, где можно играть.

– Хмм… Думал, у вас, молодых, есть Интернет.

– Это не то же самое.

Старик прокашливается, и остальные поворачиваются к нему. В каждой группе есть иерархия; ветеранские группы не исключение, и, если не принимать во внимание армейское звание, Вторая мировая побивает всех. Этот человек прошел ад и носит свои шрамы дольше других. С таким рангом в отставку не уходят.

– Подойди, пожалуйста, сюда.

Я обхожу стол и пристраиваюсь на краешек скамейки рядом с ним. Он всматривается в мое лицо, как будто выискивает что-то – уж не знаю, что, – и меня касается его тошнотворно-сладковатое дыхание. Может, у него диабет? Может, ему не стоит сидеть здесь в такую погоду, пусть даже с обогревателями и в теплой одежде? Кожа у него тонкая, как пергамент, и собирается мягкими складками, а под глазами и на висках ее пронизывают голубые паутинки вен. Вокруг одного виска бугрится плотная и бледная рубцовая ткань. Шрам поворачивает и уходит за ухо. Шрапнель из Нормандии? Или что-то совершенно другое?

– У тебя ведь своя собственная война, да, девочка?

Я задумываюсь, и вопрос, что стоит за словами, обретает форму. Форму Чави – со всей злостью, печалью и болью, что я ношу после ее смерти.

– Да, – говорю я наконец. – Только не знаю, кто на другой стороне. – Чтобы воевать, нужен враг, но я даже не представляю, кто мог бы вредить мне больше, чем я сама.

– Такое иногда с каждым случается, – соглашается старик, оглядываясь на остальных. Все смотрят на нас, кроме одного, и этот один, насупившись, изучает положение на доске, приходя, похоже, к выводу, что его король вот-вот будет заперт в углу. – Тебя как зовут?

– Прия Шравасти. А вас?

– Гаролд Рэндолф.

– Ганни! – Большинство ветеранов покашливают в кулак. Воздерживается только один, который, кстати, не похож на ветерана; он моложе, мягче, и в глазах у него есть что-то – точнее, в них нет чего-то, – говорящее, что он – другой, не из их компании.

Ганни закатывает глаза. Медленно стаскивает вязаную перчатку, под которой обнаруживается вторая, без пальцев, желтая, выцветшая, как буквы на шляпе. Рука, когда он поднимает ее, слегка дрожит – думаю, от паралича, а не холода; палец дотрагивается до кончика моего носа.

– Чувствуешь?

Я почти улыбаюсь, но не хочу его отпугивать.

– Нет, сэр.

– Тогда ступай сегодня домой и возвращайся, когда захочешь. По выходным не играем – слишком много народу.

– Спасибо, сэр, – благодарю я и, поддавшись импульсу, целую его в щеку. Мягкие бакенбарды щекочут мне губы. – Я вернусь.

– Вы только посмотрите, – ухмыляется любитель выпивки, – Ганни обзавелся новой будущей бывшей.

Большинство остальных кивают мне – скорее, в знак признания, а не расположения, но и этого вполне достаточно. Мне еще только предстоит заработать здесь место, показать, что меня привела сюда не скука и не каприз. Встаю, иду вдоль задней части павильона, впитывая тепло перед возвращением домой и поглядывая на человека в конце столиков, того, который кажется чужим. На голове у него не бейсболка, а просто вязаная шапочка. Она сдвинута на затылок, и из-под нее выбиваются светлые волосы, назвать которые нельзя ни блондинистыми, ни русыми.

Он вежливо улыбается мне.

– Я вас вроде бы где-то видела, – вырывается у меня.

Его улыбка нисколько не меняется.

– Я от многих это слышу.

И верно. Он не похож ни на кого, а значит, похож едва ли не на каждого. В нем нет ни одной характерной черты, ничего такого, чтобы сказать: «Да, я точно узнаю его без всяких яких». Его нельзя назвать ни симпатичным, ни уродливым, он просто… есть. Даже глаза у него какого-то темного, неразличимого цвета.

Улыбка никак не меняет лицо. И это странно – ведь обычно, когда человек улыбается, этот отражается на наклоне щек, форме рта, морщинках вокруг глаз. У парня же в вязаной шапочке все остается прежним, как будто улыбка существует сама по себе. Нет, она не фальшивая, не наигранная, а просто… неестественная. С другой стороны, нужно признать, что парковые шахматы – рай для социально дезориентированных людей. Может, достижением является уже то, что он пошел на зрительный контакт.

Я киваю и, все еще ощущая смутное беспокойство, отправляюсь домой. Холода особенно не чувствую, и это не признак потепления, а, скорее, предупреждение: эй, дуреха, давай-ка в дом, пока не обморозилась.

Добравшись до нашего квартала, останавливаюсь у большой консоли, защищающей почтовые ящики жителей нашей улицы. Здесь даже есть мусорная урна, прикованная цепью к столбу и предназначенная для почтового хлама. Когда мною овладевает сентиментальное настроение, я с тоской вспоминаю наш почтовый ящик в Бостоне, с ярко окрашенными отпечатками ладоней на жизнерадостной желтой поверхности. Папа не хотел оставлять свой отпечаток – мол, это неуместно, – и тогда мы втроем атаковали его с кисточками, и все закончилось прекрасным разноцветным отпечатком усов на передней панели.

Интересно, сохранился ли тот ящик? На глаза мне он не попадался уже давно. С другой стороны, это же касается по меньшей мере половины всего, что у нас есть: распаковывать и снова упаковывать давно представляется занятием, не стоящим наших усилий.

Достаю пригоршню рекламных проспектов и почтовых открыток, адресованных «Нашему соседу» и «Жильцам…» и отправляю их в урну вместе с пересланным из Бирмингема[7] напоминанием о записи на прием к стоматологу. Есть еще поздравительная открытка в конверте приятного зеленого цвета – такой цвет ассоциируется с весной, – подписанного рукой Мерседес. Ничего удивительного: формально моя виртуальная школа начинается сегодня. Я буду заниматься в онлайне с преподавателем во Франции, чтобы привыкнуть думать и работать на другом языке, а у Мерседес всегда приготовлена открытка к моему первому школьному дню, независимо от того, сколько их набирается в году.

Что вызывает удивление, так это два других конверта, почти одинакового размера. Один подписан заглавными буквами, аккуратно, легко и разборчиво. Даже когда бумага и чернила начнут выцветать, эти черные буквы будут четко выделяться на ярко-розовом фоне. Второй, бледно-голубой, подписан таким мелким почерком, что разобрать его получается лишь после фокусировки – двух морганий.

Открытка от Мерседес всегда приходит точно по расписанию, у Вика и Эддисона порядок отправки обычно немного разнится.

А вот в мае открытка приходит только одна, без какого-либо пожелания – лишь три подписи. Как напоминание о том, что убийство моей сестры не забыто. Здесь требуется тщательное планирование и учет работы почтовой службы – эта открытка не должна прийти одновременно с поздравительными по случаю моего дня рождения.

Потому что нет лучшего поздравления с днем рождения, чем напоминание о том, что ФБР до сих пор не знает, кто убил твою сестру и других девушек.

Войдя в дом, я снимаю верхнюю одежду и вешаю ее в шкаф, потом поднимаюсь в свою комнату, стягивая по пути остальное. Открытки летят на кровать, одежда – на стул, который я притащила из запущенной столовой. После горячего душа и болезненного возвращения чувствительности в пальцы и нос иду в кухню, готовлю овсянку в пакетике с добавлением корицы, меда и молока и несу все это к себе наверх.

Лишь устроившись на кровати в пижаме и согрев овсянкой съежившиеся внутренности, я беру наконец конверты.

Карточка от Мерседес ровно такая, какой ей и следует быть: бодрящее, в энергичном стиле поздравление с началом занятий, выполненное неоновой ручкой. Половина сообщения – на испанском, потому что ей нравится, когда я отвечаю на французском. Следующая открытка от Вика – черно-белое фото трех котов в огромных солнцезащитных очках. В записке – несколько строчек о письмах из колледжа его старшей дочери и унылой дождливой погоде в Северной Вирджинии. У Эддисона – кроме картинки, строго на грани серьезного и забавного – больше ничего.

Почему все три?

Снова смотрю на открытку от Мерседес – лицевая сторона блестит так, что какой-нибудь единорог обделался бы от восторга – и понимаю, что блеск здесь лишний. Основа карточки ровного пастельного тона. Тут и там, однако, засохшие капли блестящего клея образуют что-то вроде маленьких ярких гребней. Просовываю ноготь под один из гребней и осторожно его отрываю. Бумага на изгибе рвется. Секундой позже на пальце у меня комочек клея, а перед глазами – оригинальная картинка.

Мерседес залепила бабочек.

Ее зовут Сорайда Бурре. Сегодня – Пасхальное воскресенье.

Тебе больше нравится Пасха в более традиционных церквях. Когда женщины и девушки надевают белые платья с кружевами и шляпки с ленточками и цветами. Есть в этом что-то особенное, когда сидишь на задней скамье и видишь перед собой целое море пасхальных шляпок.

В этом году ты видишь Сорайду.

Ты, конечно, видел ее раньше. Видел, как она помогала матери с ордой младших братьев и сестер. Ты слышал сплетни и пересуды, которые и не сплетни вовсе, но и не новости. Ее отец служил в полиции и погиб при исполнении, и хотя Сорайде была открыта дорога в колледж и большое будущее, она забросила все свои факультативы и отказалась от шанса на высшее образование, чтобы помогать матери по дому. Никому даже не пришлось просить ее об этом.

Какая хорошая девушка, говорят женщины.

Какая заботливая дочь.

Какая чудесная сестра.

Она совсем не похожа на Дарлу Джин, но в ней есть что-то, что напоминает тебе о ней. С тех пор как Дарла предала тебя, прошел почти год, но ты все еще любишь ее, скучаешь по ней, скорбишь.

Однако Сорайда действительно хорошая девушка. Ты часто следишь за ней и потому знаешь это. Прямо из школы она идет домой, собирая по пути младших. Она дает им перекусить, следит за тем, чтобы те поиграли и сели за домашнее задание, а когда с работы приходит мать, у нее уже почти готов обед. Потом помогает с ванной, укладывает младших спать и только после этого садится за кухонный стол – выполнять свое домашнее задание. Засиживается порой допоздна, но рано утром уже снова на ногах – всех надо разбудить, убедиться, что все позавтракали, помочь одеться и отправиться в школу.

Когда же появляются парни – а они появляются, поскольку Сорайда красивая девушка, и мир освещается ее улыбкой, – она вежливо отправляет их прочь, потому что семья важнее всего.

И потому что она добрая, хорошая девушка.

После службы, когда все уходят, на скамьях остаются забытые ее младшими сестренками симпатичные пластмассовые сумочки. Девочки-близняшки забывают их постоянно, а вспоминают уже по пути домой. Дорога до церкви неблизкая, бензин надо экономить, и тащиться за забытым приходится бедняжке Сорайде. Каждый раз она укоризненно качает головой, но и улыбается, потому что любит близняшек и готова сделать для них все.

Ты знаешь, что должен помочь ей.

Ты должен позаботиться, ради ее же блага, о том, чтобы она навсегда осталась такая хорошая, такая чистая. Ты крадешь сумочки, зная, что сестрички забудут про них, и ждешь возвращения Сорайды. Церковь пустеет быстрее, чем обычно, все спешат домой – на охоту за яйцами, к обеду или семье. Ты сидишь в тени, ждешь, и вот она приходит, обмахиваясь белой шляпкой. Шляпка накрахмалена и оттого жесткая, персикового цвета ленты вплетены в поля и охватывают основание тульи. Белый и персиковый выглядят такими нежными на фоне ее смуглой кожи… Единственное украшение – пурпурная калла, приколотая к платью почти у самого плеча.

Ты подходишь к ней сзади, осторожно ступая по тонкой дорожке, и накрываешь ладонью рот. Резкий вдох, попытка крикнуть, но ты пережимаешь ей горло. Она сопротивляется, бьется, но ты знаешь, сколько нужно сохранять давление, и вскоре девушка падает без сознания на пол.

Такое чистое, такое белое платье… Такое невинное… Тебе невыносима сама мысль, что его придется испортить…

Когда немного погодя в церковь вбегает один из братьев Сорайды, обеспокоенный ее отсутствием, он находит сестру перед алтарем; белые каллы окружают ее голову подобно ореолу, одежда аккуратно сложена на скамье, шляпка сверху и непритязательные туфли с пряжкой рядом. Пересекающий горло разрез выглядит чистой линией, потому что без сознания она сопротивляться не могла.

Ни боли, ни страха.

У нее не будет шанса пасть подобно Дарле Джин; она не испытает соблазна, не совершит предательства.

Сорайда Бурре навсегда останется хорошей девочкой.

В плане украшения квартире Эддисона рассчитывать не на что. Ни домашнего тепла, ни даже обычного уюта здесь не найдешь. С точки зрения эстетики ее, возможно, назвали бы однообразной. Она опрятна – даже тарелки в раковине вымыты, составлены аккуратной стопкой и ждут, когда их загрузят в посудомоечную машину, – но в ней нет ни малейшего отпечатка личности ее владельца. Стены того же бледно-желтого цвета, какими были, когда он въехал. Эддисон добавил лишь шторы на окна – отчасти потому, что жалюзи пропускают слишком много света, отчасти потому, что не хочет, чтобы в окна заглядывали. За исключением обеденного стола с чудовищной, выложенной яркими плитками столешницей, которую Прия и ее мать спасли из закрывавшегося мексиканского ресторана и в шутку подарили ему, мебель в квартире темная и полностью утилитарная. Фильмы и книги живут в шкафчике возле телевизора.

В целом Эддисон предпочитает, чтобы все таким и оставалось. Бывая по делам в чужих домах, видя, как люди обставляют жилье под себя, он доволен тем, что у него есть вполне нейтральное пространство, в центр которого можно поместить себя. Возможно, это отдает паранойей. В органах правопорядка нет, пожалуй, никого, кто не жил бы в постоянном, но обычно скрываемом страхе, что однажды кто-то в отместку придет за твоими любимыми и близкими.

Его любимые не представлены на всеобщее обозрение, ключи к его уязвимости не валяются у всех на виду, даже в его собственной квартире, и потому он чувствует себя в большей безопасности.

Эддисон потерял сестру не потому, что поступил на работу в ФБР – он поступил на работу в ФБР, потому что потерял сестру, – но ему невыносима мысль подвергнуть опасности родителей или многочисленных тетей, дядей, кузенов и кузин, которые все еще поддерживают с ним контакт.

Однако сегодня, проведя целый день за бумажной работой, которая, возможно, затянется до конца недели, Эддисон ясно сознает, что место, называемое им домом, абсолютно стерильно.

Переодевшись, он устраивается на диване с коробкой фастфуда. Жена и мать Вика – вот уж истинно святые люди – много раз предлагали научить его правильно готовить, но лучшее, что получается у Брэндона без причинения увечий, это лапша рамён и макароны с сыром «блю-бокс». И как бы ни высмеивала его Рамирес, дело не в том, что он мужчина, а в том, что ему становится скучно уже на середине готовки.

Эддисон уверен, что домовладельцу вряд ли понравится снова закрашивать пятна копоти на потолке.

Его личные фотографии, все, связанное с ним самим, любимыми людьми или местами, где он бывает, убрано в коробки из-под обуви и засунуто в потайное отделение встроенного шкафа в спальне. Оттуда их можно достать, если захочется посмотреть; всем же остальным найти этот архив нелегко. Некоторые фотографии можно не прятать, и Эддисон предпочитает смотреть на них, а не искать что-то по телевизору.

Он уже не помнит, говорил ли Прие, почему на виду не было никаких фотографий, когда однажды они с матерью пришли забрать его на барбекю к Вику. Тогда они жили в Ди-Си[8]. Брэндон почти помнит, что упоминал об этом в разговоре с ее матерью, хотя и не называл причины. С другой стороны, Дешани Шравасти, женщина представительная и грозная, обладает удивительной проницательностью и пугающей способностью видеть людей насквозь. Скорее всего, она обратила внимание на отсутствие фотографий еще до того, как он сказал что-то о них, и сделала соответствующее предположение на этот счет. Так что, возможно, поделилась своими мыслями об этом с дочерью.

Так начались приключения специального агента Кена. Эддисон не знал наверняка, где именно Прия достала игрушку – он подозревал одну из дочерей Вика, – но она сшила для Кена костюм и темно-синюю ветровку с большими желтыми буквами ФБР на спине. Теперь, куда бы ни направлялись мать и дочь, агент Кен едет с ними и делает собственные фотографии на фоне знаменитых или интересных мест. С десяток снимков Эддисон поместил в рамки и развесил аркой на стене над телевизором.

Его любимая – из Берлина; Кен, согнувшись едва ли не пополам, сидит, уткнувшись носом в стол, рядом с полной на четверть громадной кружкой пива. Из-под ветровки выглядывают крошечные ледерхозены. Брэндон стопроцентно уверен, что Прия – единственная из его знакомых, которая не испытывает ни малейшего смущения, выставляя пьяную куклу для фотосессии в общественном месте. Она не подписывает снимки, не проставляет дату и лишь иногда, когда фон не слишком известен, уточняет локацию. Личное внутри, безличное снаружи.

Безопасно.

На кофейном столике звонит и тут же начинает вертеться его телефон. Эддисон смотрит на него настороженно, потом вспоминает, что Прия собиралась позвонить.

– Ну как? В твоем новом городе есть что-нибудь интересное? – спрашивает он вместо приветствия.

– Интересное – подходящее слово, – соглашается она. – Здешние плазы – пречуднейшее сочетание добрых намерений и уступок слабостям.

– Мне наконец-то удалось прочитать заметку о твоей матери в декабрьском номере «Экономиста», – говорит он. – Солидная статья. Впечатляет.

– Интервью заладилось не сразу; он стал расспрашивать о Чави и папе, а маме это не очень понравилось.

Не очень понравилось в том случае, когда речь идет о Дешани Шравасти, обычно означает, что ее жертве повезло унести ноги и не обмочиться. Судя по тому, как беседа пошла дальше, «Экономист» послал на встречу с ней кого-то покрепче.

– Потом он исправился, перешел на профессиональные темы, – продолжает Прия. – Мама любит рассказывать, как тушит пожары в разных филиалах.

– Рад, что ее заслуги наконец-то начинают признавать. – Брэндон даже вздрогнул, когда, войдя в книжный магазин, увидел Дешани на обложке журнала и наткнулся на ее прямой, испытующий взгляд. Статью дополняли еще несколько фотографий, в том числе в бирмингемском офисе и на диване с Прией.

Эддисон не удивился, увидев набранное мелким шрифтом примечание с благодарностью Прие как автору всех фотографий, на которых не было ее самой.

В разговоре возникает пауза, секундное молчание и колебание, совершенно не свойственное Прие. Эта девочка уже через десять минут после знакомства запустила ему в голову плюшевым медвежонком и порекомендовала не быть таким чертовым трусом. Вот так они и подружились.

Обычно Эддисон предпочитает не задумываться о том, как этот факт характеризует его самого.

– В чем дело, Прия?

– У вас там всё в порядке?

Вроде бы самый обычный вопрос, ничего такого, но по спине вдруг пробегает холодок, и он втыкает в лапшу пластиковую вилку.

– Ты про команду? Да, всё в порядке.

– Точно? Дело в том, что я получила сегодня открытки от всех троих.

Вот же дерьмо.

О том, что Вик собирается посылать открытку, он знать не мог, но про Рамирес помнить был должен. А если б вместо трех пришло только две, было бы это менее заметно?

С другой стороны, Прия – это Прия, дочь своей матери, и ни той, ни другой не нужны все факты, чтобы пройти от пункта А к пункту М.

– Ты не обязан рассказывать мне, что там происходит. Может, не хочешь, а может, не можешь… Понимаю. Я просто беспокоюсь. – Снова пауза, нерешительность, словно проба льда перед первым шагом. – Мерседес заклеила бабочек на своей открытке.

Черт.

Но прошлый вторник – тот день, когда он отправил открытку – и впрямь был нелегким для них всех. Так что удивляться нечему.

– Тогда, с твоего разрешения, я слегка перефразирую вопрос, – продолжает она. – Вы все будете в порядке?

Мгновение-другое Эддисон размышляет, пропуская вопрос через себя, как будто ответ можно найти где-то там. Прия ничего больше не говорит, не торопит, не подталкивает. Ждать она умеет хорошо.

Бабочки тоже умели ждать – одни лучше, другие хуже.

Большинство из оставшихся не годны уже ни на что.

Его не было в Саду, когда выносили тела девушек, погибших как в мгновения перед взрывом, так и непосредственно от него. Он ехал тогда в Куантико, и гнев просачивался в места, опустошенные увиденным. Еще тогда, когда они только-только узнали, что случилось с теми девушками, Брэндон с ужасом осознал, что это дело не отпустит их никогда. Не в том смысле, что оно не будет законным образом расследовано. Будет. В конечном счете. Но оно не из разряда тех, которые можно раскрыть, отложить и перейти к другому. О нем не станешь вспоминать на досуге, оглядываясь назад и раздумывая о собственной карьере.

Это дело было из тех, которые губят, потрясают до основания и ломают навсегда, потому что… как могут люди творить такое?

А поскольку спрашивает Прия, которая лучше многих знает, что значит не быть в порядке, знает, что это нормально – не быть в порядке, он обдумывает, что можно сказать ей, а чего нельзя, и решает, что информация все равно попадет в новости, но делиться она ею не станет.

– Одна из выживших в Саду покончила с собой на прошлой неделе. – Эддисон слышит негромкий звук, не ответ, а реакцию, и продолжает: – Удивляться тут, в общем-то, нечему. Не в этом случае. Удивительно, скорее, то, что она не сделала это раньше.

– Семья?

– Она сломалась, когда еще была там. А семья доломала. Но с ней получается уже…

Она заканчивает за него:

– Трое. Три самоубийства менее чем за четыре месяца.

– Психологи предупреждают о еще двух возможных. Скорее да, чем нет, так они это сформулировали.

– А другие?

– Время покажет. – Ему неприятна эта фраза, но еще больше неприятна заключенная в ней правда. – Некоторые… уже никогда не будут прежними, но выдержат, насколько это возможно. Без боя они не сдадутся. Если сгорать, то уж со всем миром.

– Четыре месяца – не такой уж большой срок.

– Меньше четырех.

– Да, меньше, – легко соглашается она – не потому, что поправка важна, а потому, что для него эта тема все еще больная, и она это знает. После всего случившегося Эддисон еще на удивление крепко стоит на ногах. Он агент ФБР, черт возьми, и пусть он должен быть ранимым, видеть эту ранимость другим вовсе не обязательно.

– Ты об этом вообще когда-нибудь думала? – спрашивает вдруг Брэндон.

– Нет. – Ответ быстрый, но не мгновенный. Не защитный, не рефлексивный. – Чави была большой частью моего мира, но не всем им. Да, я была разбита горем, но я была также и зла. Разница ведь есть, да?

– По-твоему, есть?

– Даже если нет, есть кое-что другое. У меня забрали сестру, но свободу я не потеряла. Я осталась тем, кем была, и не назначила день смерти.

Дата истечения срока годности, так назвала это одна из выживших Бабочек. Как у пакета с молоком.

Эддисон чувствует, как оживают в его животе креветки из съеденного ло-мейна.

– Я потеряла сестру. Ваши Бабочки потеряли себя. Разница, по крайней мере, в этом.

– Мы знали, что она намерена это сделать. Предупредили ее родителей, попросили позволить ей принять предлагаемую помощь. Вик просил.

– И Рамирес, – говорит она, нисколько не смущаясь, потому что он просить не может.

С подозреваемыми Эддисону всегда работалось лучше, чем с жертвами. Еще один факт, говорящий о нем больше, чем следовало бы.

– Когда такое случается, знание не помогает, чувства не меняются.

Так ли? Впрочем, вопрос не из тех, что так уж важен. Убийца ее сестры до сих пор на свободе, и даже если б они знали, кто он, Чави это не вернуло бы.

– Так что, я когда-нибудь встречусь с ними? – спрашивает она.

Брэндон моргает и почти отводит телефон от уха, чтобы взглянуть на трубку.

– С кем?

– С теми, кто, прежде чем сгореть, подожжет мир. Думаю, у меня есть с ними кое-что общее.

Эддисон даже усмехается от неожиданности.

– Вот уж да. И – нет, ни в коем случае. Тебе никогда не позволят с ними встретиться, – твердо говорит он, торопливо продумывая последствия такого заявления. С Инарой и Блисс она точно сошлась бы, тут и сомневаться не приходится. Нет уж, нет уж…

Тихий смех… даже не смех, а выдох; но узел в груди слабеет. Странно, даже противоестественно, что можно одновременно чувствовать себя лучше и хуже.

Но ради своего собственного благополучия, а также ради общего состояния мирового порядка крайне необходимо, чтобы они никогда не встретились.

Утром в среду вырываюсь из сна с паническим ощущением, что из-под меня уходит кровать. Или мне так только кажется… Прыгаю на матрасе, продираю глаза. В комнате темно, но просачивающегося из коридора света достаточно, чтобы различить силуэт мамы, которая стоит, облокотившись на изножья кровати, в позе Супермена. Каркас скрипит от дополнительного веса. Я со стоном падаю на спину и накрываю лицо подушкой.

– Какого черта, мам?

Она смеется и садится рядом. Обнимает меня, и теплое, знакомое дыхание с запахом кофе касается моей шеи.

– Ты, конечно, можешь провести урок в пижаме, но это не освобождает тебя от необходимости вставать в разумно приемлемое время.

– А что, на улице еще темно?

– Да.

– Тогда это еще не разумно приемлемое время.

Мама снова смеется, забирает подушку и целует меня в щеку.

– Вставай, милая. Я приготовлю тебе завтрак.

Вафли у нее получаются восхитительные. Ради таких даже стоит слезть с кровати.

Сразу после завтрака мама уходит на работу, а я провожу остаток утра, стараясь настроить мозг на математику, естествознание и историю во французском варианте.

Так много истории… Мне и в голову не приходило, насколько все закручено вокруг Соединенных Штатов, пока я не стала догонять ребят, в одном классе с которыми окажусь этой осенью. В конце концов голова начинает болеть от языковой перегрузки. Я откладываю все и, закутавшись в восемь или десять слоев одежды, выхожу, чтобы бросить вызов миру за стеной. День ясный, но холодный. Боже, какой же он холодный…

И зачем только ветераны мучаются со всеми этими обогревателями, если можно просто зайти под крышу? Холод такой, что даже возле павильона ничего не стоит отморозить нос, а ведь рядом, едва ли не на расстоянии вытянутой руки, имеются целых три «Старбакса». Но задавать такие вопросы я не собираюсь. Сегодня у меня первая игра с ними, и мне еще только предстоит завоевать себе место. Это относится к любой группе.

– Эй, Синенькая, играешь сегодня со мной, – заявляет красноносый ветеран Вьетнама еще до того, как я делаю шаг на траву.

Другие посмеиваются, но прозвище, которым он меня наградил, сегодня как нельзя кстати. Бинди[9] над переносицей – голубой кристалл в серебре, как и гвоздик в правом крыле носа, а когда я стаскиваю с головы вязаную шапочку, в волосах ярко вспыхивают темно-синие пряди. Красноносый моргает, потом, словно соглашаясь с представленными доказательствами, смеется.

– А мне вас как называть? – спрашиваю я, забираясь на скамейку.

– Зови этого урода Корги, слышь? – кричит сосед красноносого, не обращая внимания на локоть, которым Корги тычет его в бок. Бейсболки у них одинаковые, и я думаю о том, что этим двоим, прошедшим вместе через ад, есть на кого опереться.

Что ж, ад бывает разный, а потеря есть потеря. Мы с мамой тоже держимся вместе, но нам не довелось пройти такую войну, как им.

Пока мы с Корги расставляем фигуры, представляются и некоторые другие: Стивен, Филипп, Хорхе и рядом с Корги Хэппи, который, похоже, уже промочил горло. Остальные сосредоточены на игре. Ганни, сидящий на своем, похоже, привычном месте в углу, улыбается мне, машет рукой и переводит взгляд на доску. Сегодня его противник – тот невзрачный мужчина, с которым я разговаривала в прошлый раз.

Мы с Корги начинаем. Соседи, Хэппи и Хорхе, не столько играют сами, сколько наблюдают за нами и помогают мне советами, часто противоречивыми. Оба демонстрируют образцовое поведение, варьирующееся от крайней и иногда неуклюжей учтивости до невинной грубости, вероятно, отзывавшейся гордостью у их сержантов в былые дни. Вспомнив, что я слушаю, они неловко извиняются, но я смеюсь вместе с ними, и напряжение мало-помалу спадает – они расслабляются и постепенно становятся сами собой, с небольшой, может быть, поправкой на сдерживающее присутствие лица женского пола.

– Ты же вроде бы сказала, что любишь играть. – Корги с сомнением смотрит на меня после своей второй легкой победы.

– Да, но я же не говорила, что играю хорошо.

– Молодец, – замечает Хорхе.

Папа играл настолько плохо, что проиграть ему бывало труднее, чем победить иных случайных противников. Тогда я и поняла, что люди с бо́льшей охотой позволяют мне играть с ними, если не видят угрозы их гордости. Может быть, я не расстаюсь с той нацеленностью на проигрыш в память о папе, а может быть, в такой странной форме выражается мой прагматизм. Ставка на проигрыш дает возможность играть без какого-либо давления или драмы.

Расставляем фигуры для следующей партии. Хэппи обходит столики, чтобы занять мое место, грозя порвать Корги в клочья за некую прошлую обиду. Тот ухмыляется.

Любовь у мужчин проявляется в чудны́х формах.

– Сыграйте со мной, мисс Прия, – приглашает Ганни, возвращая фигурки в исходную позицию.

Все перестраиваются, находят новых партнеров, пререкаются из-за цвета. Занимаю место того безликого парня, но он всего лишь передвигается чуть дальше, чтобы сыграть с относительно молодым ветераном «Бури в пустыне», который называет себя Йелпом.

Я не стала спрашивать Корги и Хэппи, почему они – Корги и Хэппи, но Йелп?[10]

Он корчит гримасу, краснеет и немного застенчиво улыбается.

– Получил кличку в учебке. У сержанта была привычка подкрасться сзади и проорать приказ прямо в ухо. И я каждый раз подпрыгивал чуть ли не на фут. Вот он и прозвал меня Йелпом.

И такого рода прозвища приклеиваются и держатся.

Безликий смотрит на меня с едва заметной улыбкой, но себя не называет. Я и не спрашиваю – есть в нем что-то, а мне не хочется ставить его в неудобное положение.

Ганни явно не хватает сосредоточенности и внимания: он теряет нить игры, забывает, чья очередь делать ход. Время от времени начинает рассказывать какую-нибудь историю, путается и не замечает, что не передвинул фигуру. Стараюсь не напоминать, если только не вижу, что он растерялся. Сказать по правде, я предпочла бы послушать, как Ганни с товарищами упился вином в заброшенном шато и пытался научить корову ездить на лыжах. Трудно представить этого старика таким энергичным, но, с другой стороны, ему было тогда немногим больше, чем мне сейчас.

Йелп то и дело поглядывает искоса на нашу доску и качает головой. Я пожимаю плечами, но в объяснения не вдаюсь. У меня свои причины, и они никого не касаются.

В середине второй партии Ганни начинает засыпать. Один из «корейских» ветеранов, представившийся Пирсом, набрасывает на плечи старику еще одно одеяло, укрывает горло и руки.

– Магазин предлагал нам пользоваться их кафе, – говорит он грубовато, по-видимому, смущенный своей же добротой. – Ганни сказал, мол, он стар, но еще не умер, и мы либо будем здесь, либо не будем нигде.

– В гордости ничего плохого нет, – отвечаю я. – По крайней мере, когда у тебя есть братья, которые могут смягчить ее, добавив чуточку здравого смысла. – Он моргает растерянно, а потом улыбается. – Мне все равно пора уходить, проверить домашнюю работу на завтра. – Я встаю со скамейки, потягиваюсь, и мышцы отвечают ноющей болью. – Если никто не возражает, приду в пятницу.

– Приходи, когда захочешь, Синенькая, – говорит Пирс. Что-то подсказывает, что Прией меня будет называть один только Ганни. – Тебе здесь рады.

В груди как будто разливается тепло. За последние годы меня принимали в разные шахматные сообщества, но здесь, впервые со времен Бостона, мне по-настоящему рады.

Я поправляю пальто, натягиваю шапочку и иду через парковку в «Крогер» – выпить чего-нибудь горячего. С включенными обогревателями в павильоне вполне комфортно, разве что чуточку свежо, но путь домой долог, и я предпочитаю отправиться в дорогу в компании какао.

В кафе выстроилась приличная очередь – результат, как мне кажется, попыток работающей в одиночку новой баристы исполнить постоянно меняющиеся желания группы пожилых женщин в пурпурном и красном. Общество Красной Шапочки?.. Не могу решить, есть ли для этих леди собирательное существительное.

Рядом с очередью, в нескольких футах от меня, кто-то садится на стул и вешает тяжелое пальто на спинку другого стула. Тот самый неприметный тип из шахматного павильона. Из кармана пальто он достает книжку в мягкой обложке, такую потрепанную и помятую, что и названия не разобрать, с загнутыми страницами и потрескавшимся корешком. Открывает книжку, но в нее не смотрит.

Он смотрит на меня.

– Согреться изнутри – самое то, что надо.

Тогда почему бы не стать в очередь?

Я переступаю с ноги на ногу, переношу центр тяжести и на пару дюймов отодвигаюсь от него. Не сказать, что он так уж близко, но есть ощущение навязчивости. А еще, пожалуй, не стоит называть его безликим; сорвется случайно с языка, а потом проблем не оберешься.

– Я, кажется, не расслышала ваше имя.

– А я его и не называл.

Очередь приходит в движение, и я делаю пару шагов вперед. Одна из леди в пурпурно-красном недовольно ворчит, и у баристы такой вид, будто она вот-вот упадет.

– Холодно на улице, – говорит мой знакомый после затянувшегося молчания.

– Февраль в Колорадо.

– Пешком гулять холодновато, – продолжает он, то ли не замечая, то ли игнорируя сарказм. – Тебя подвезти?

– Нет, спасибо.

– Нравится холод?

– Мне нужна физическая нагрузка.

Я не поворачиваюсь, но чувствую его оценивающий взгляд – вниз-вверх.

– Вообще-то не нужна. И так хорошо.

Да что ж это с людьми такое?

Я снова продвигаюсь вперед, так что теперь разговаривать ему уже неудобно, а еще через пару минут подхожу к кассе.

– Горячий шоколад, пожалуйста.

– Тебя как зовут?

– Джейн. – Я расплачиваюсь, получаю сдачу и иду вдоль прилавка к месту выдачи. Леди из Общества Красной Шапочки сгрудились у бара приправ и постепенно смещаются в уголок, где уже сдвинуты все столы.

– Джин! – выкликает бариста. Почти попала.

Я пробиваюсь через остатки пурпурно-красной стаи, беру свой напиток и поворачиваю к выходу.

– Темнеет рано. Точно не хочешь подъехать? – предлагает безликий, когда я прохожу мимо.

– Точно, спасибо за предложение.

– Меня зовут Лэндон.

Вот уж нет, его имя – Мурашки-по-коже.

Я киваю и выхожу за дверь.

Увы, жутковатые типы – неприятный факт жизни. Чави преследовали едва ли не с детских лет – я это видела и сама сталкивалась с этим, еще до того как достигла пубертатного периода. Смельчаков, которые подкатывали бы к маме с непристойными предложениями, не замечала, но уверена, что такое случается. Только, может быть, в более осторожной форме.

Почта, когда я ее проверяю, преподносит только один сюрприз: простой белый конверт с незнакомым обратным адресом. Но все остальное вполне узнаваемо: большие печатные буквы, которыми написан мой адрес – это Вик, – и штамп Куантико. Вхожу в дом, снимаю верхнюю одежду и вешаю в шкаф в передней, потом поворачиваюсь к стоящему у основания лестницы столику с выложенной керамическими плитками столешницей. На четыре плитки раскинулась бабочка с распростертыми крыльями, выполненная в мягких, мечтательных тонах зеленого и пурпурного. Впрочем, бабочка почти полностью скрыта под кругом из желтых шелковистых хризантем, толстой красной свечой и фотографией в рамке.

Здесь теперь живет Чави, в этой рамке и других таких же. Золотой блеск в верхнем левом углу стерся до золотой краски. Мы втроем долго решали, какую карточку вставить. Все хотели одну и ту же, которая в наибольшей степени выражала натуру, характер, суть Чави, но эту же фотографию уже использовали средства массовой информации и полиция, она висела в Сети и была на постерах, обращенных с просьбой к тем, кто что-либо знает, поделиться информацией. В конце концов на ней все-таки и остановились. Это – Чави.

Стандартный, серый в крапинку, фон и немного неловкая – подпертый кулачком подбородок – поза не могут отвлечь от того, что делает ее ею.

Свет в глазах, обрамленных тяжелыми черными крыльями и мерцающими золотистыми и белыми тенями. Ярко-красная прорубь рта в тон прядкам в волосах. Бинди и шпилька в носу – чистые и ясные красные кристаллы в золотой оправе, дерзкие и теплые, как и она сама. Кожа у нее темнее моей, как у папы, и красный смотрится ярче. Но самое главное – Чави совершенно забыла, что в тот день ей было назначено к врачу. Все утро она играла с новым набором масляных красок, потом в спешке собиралась и даже ухитрилась выглядеть безупречно, за исключением радужного пятнышка, оставшегося на подпиравшем подбородок кулачке.

Я выдвигаю из-под столешницы крохотный ящик, достаю коробок спичек, зажигаю красную свечу и, наклонившись, целую тот стертый уголок. Вот так мы удерживаем Чави с нами, сохраняем как часть нашей жизни, и в этом нет ничего жутковатого или безумного.

Фотографии папы у нас нет, но Чави ведь ушла не по своей воле. Папа же – по своей.

Устроившись на диване, кручу в руках конверт, ищу ключи к содержимому. Вообще-то таинственные письма не в моем вкусе; после смерти Чави их было слишком много: люди по всей стране выясняли наш адрес и присылали письма, открытки и цветы. Была и другая почта, письма ненависти; удивительно, сколь многие считают необходимым написать совершенно незнакомым людям и сказать, что их любимая дочь и сестра «заслужила» смерть. Почерк Вика ободряет, но и вызывает беспокойство. Когда речь идет о чем-то большем, чем простая открытка, он обычно предупреждает – будь начеку.

Внутри почерк определенно не Вика и совпадает с тем, которым написан обратный адрес на конверте: буквы элегантные, но простые, читать легко.

Никакого приветствия, сразу к делу.

Виктор Хановериан говорит, что ты знаешь, каково оно, собраться после пережитого ужаса.

Я тоже знаю… или знала. Может быть, знаю и сейчас, для себя, но есть и другие, и я не уверена, что им сказать и как помочь.

Меня зовут Инара Моррисси, и я одна из Бабочек Вика.

Вот же дерьмо.

Пробегаю глазами оставшуюся часть, не вникая в суть, а отыскивая вставку от Вика, хоть какое-то объяснение, почему он решил переслать мне это письмо. Разве это не нарушение правил или чего-то там еще? Мне, конечно, знакомо ее имя – в общенациональных новостях Бабочки держатся почти четыре месяца, – но наши дела связаны только через агентов. В Бюро вроде бы есть какие-то запреты на смешение одних расследований с другими…

Но ведь Вик человек осторожный, разве нет? Мой адрес Инаре он не дал, подписал и отправил письмо сам. Отвечать, давать какую-либо информацию о себе необязательно. Но откуда она знает обо мне?

Возвращаюсь к тому месту, где остановилась.

Несколько недель назад я увидела твою фотографию на столе у Эддисона, вот мне и стало интересно. Эддисон же – тот еще тип. Раньше я думала, что ему вообще никто не нравится. Про тебя, кто ты такая, какой была, когда они с тобой познакомились, мне рассказал Вик. И про то, что ты сестру потеряла, и про серийного убийцу – тоже он. Я сразу подумала: «Ха, все как у меня».

Наверное, я тогда впервые назвала кого-то из девушек «сестрой» и даже удивилась, как оно больно. Терять их снова.

Я не спрашиваю, что с тобой случилось. Могла бы поискать, посмотреть, но не хочу. Честно говоря, мне не так интересно, что с тобой случилось, как то, что ты решила делать потом.

В Саду сильной быть нетрудно. Другие смотрели на меня, и я позволяла им это, потому что знала, как держаться на плаву, и могла поддерживать их, пока они учились. Теперь мы не в Саду, и они смотрят на меня и ждут, что я буду такой же сильной, какой была там. А я не знаю, как это делать, когда все только смотрят. Я ничего этого не знаю. Всегда была сломленной, и меня это устраивало. Чем была, тем и была. Сейчас людям не терпится посмотреть, как я приведу себя в порядок, а я не хочу приводить себя в порядок. И не обязана. Если я хочу остаться сломленной, разве это не мой выбор?

Когда Вик упоминает тебя или просто слышит твое имя, он даже меняется в лице, словно речь идет об одной из его девочек. Эддисону ты, похоже, действительно нравишься, хотя раньше я думала, что он ненавидит всех, в ком бьется пульс. А Мерседес улыбается и немножко грустнеет, и я уже начинаю понимать, что улыбается она всем, но грустит только о людях, которых любит.

Тебя они как бы удочерили, а теперь удочерили и меня, и я не очень хорошо понимаю, как к этому относиться.

Отвечать необязательно. Я ловлю себя на том, что не могу говорить об этом с другими девушками, потому что им важно видеть меня сильной, и я не хочу их подвести. Но Вик улыбнулся, когда я спросила, можно ли написать, так что, надеюсь, идея все же не такая плохая, как мне иногда кажется. Как тебе удается собраться, когда постоянно теряющиеся кусочки тебя – это единственная причина, почему на тебя смотрят?

Хм.

Она спрашивает меня, как сделать что-то, насчет чего я и сама не вполне уверена. Могу только предположить, что именно поэтому Вик и прислал письмо – поскольку она права. Мы не обязаны приводить себя в порядок, если не хотим. Мы не обязаны быть сильными или смелыми, оптимистичными или какими-то там еще.

Мама всегда подчеркивала, что это нормально, когда у тебя не всё в порядке. Мы никому этого не должны.

Надо как следует все обдумать.

Когда, несколько часов спустя, мама приходит домой с сумкой и кейсом в одной руке и пакетами с фастфудом в другой, я сижу над раскрытым дневником, пытаясь выразить, что значили для меня слова Пирса, сказавшего, что мне «всегда рады» в шахматном павильоне.

– Достанешь тарелки? – спрашивает она, наклоняясь, чтобы поцеловать рамку, и едва не касаясь шарфом язычка пламени. Потом роняет все на пол. Причем пакеты с бо́льшей осторожностью, чем сумку с лэптопом.

Выглядит мама в своей рабочей одежде, прямой серой юбке и бескомпромиссно приталенном блейзере, прекрасно и сурово, так что даже лавандовая шелковая блузка и узорчатый шарф не смягчают общего впечатления. Длинные волосы стянуты назад, собраны в тугой твист и беспощадно заколоты. Каблуки достаточно высоки, чтобы внушать авторитет и уважение, и достаточно низки, чтобы дать вам под зад. Неуместными представляются лишь вещи, которые она носит после работы: изумрудно-золотая бинди, шпилька в носу и тонкое золотое кольцо в середине нижней губы.

Когда мы двенадцать лет назад переехали в Америку из Лондона, мама осознанно и решительно оставила в Англии свою семью и едва ли не всю культуру, сохранив только то, что ей нравилось. В основном это вещи, по которым нельзя было сказать, что мы – мусульмане. Она не придавала значения тому, что некоторые считали ее нечестивой, – лишь бы дочерям ничто не угрожало. Бинди, украшения, мехенди – для нас они значили меньше, чем для большинства.

Встаю, достаю тарелки и столовые приборы. Отношу пакет с фастфудом в гостиную, приношу два стакана молока и чистую посуду. Жду, пока мама все разложит. Это тоже для самоконтроля. Я чувствую себя лучше, позволяя ей определять порции.

Она спускается наконец – в штанах для йоги и свободной футболке, носившей когда-то логотип средней школы, в которой училась Чави. Если знать, что там было, и присмотреться получше, то увидишь частички той надписи. Остальное выгорело и стерлось. Заколки убраны, волосы небрежно заплетены за спиной. Вот такая моя мама – ей нравится копаться в земле и помогать расти всему живому, и она всегда была готова присоединиться к дочерям, когда те развязывали войну подушками.

Плюхнувшись на пол, чтобы использовать кофейный столик как обеденный, мама подтягивает поближе коробки и начинает раскладывать еду по тарелкам. Креветки в апельсиновом соусе и лапша ло-мейн – для нее, сладко-кислая курица и белый рис – для меня. Каждое блюдо разделено поровну и разложено по пластиковым контейнерам. Мама кладет мне половину блинчиков с овощами, но не пытается разделить суп-вонтон для меня и яичный для нее. Суп навынос плохо переносит повторное нагревание, так что о нем можно не беспокоиться. Остатки сегодняшнего ужина пойдут завтра на ланч, а что-то – даже на ужин. Бо́льшая часть кухни все еще заставлена коробками, и в ближайшие недели ситуация с этим не изменится. Готовкой там запахнет еще не скоро.

– Как шахматы? – спрашивает мама, отправляя в рот креветку.

– Хорошо. С удовольствием схожу туда еще.

– Тебя все тепло встретили?

– Почти все. – Она вскидывает голову, но я пожимаю плечами и цепляю кусочек покрытого соусом цыпленка. – Тех, кто был исключением, буду избегать.

– Ты берешь с собой баллончик с перцовым спреем? На всякий случай?

– Он у меня на связке с ключами. В кармане пальто.

– Хорошо.

Некоторое время едим молча, но в молчании нет ни неловкости, ни дискомфорта – день перерабатывается и отфильтровывается, чтобы мы могли насладиться вечером. Наконец мама включает телевизор, находит новостной канал, приглушает звук и пробегает глазами заголовки новостей и подписи под фотографиями. Закончив обед, поднимаемся и убираем со стола. Мама уносит недоеденное и прихватывает мусор, мне достаются тарелки и столовые приборы. Наша посудомойка временно блокирована двумя пирамидами коробок, но мы прекрасно обходимся и без нее, ведь нас всего лишь двое. Я ополаскиваю тарелки и приборы и отправляю все в сушилку рядом с раковиной. Потом мама снова садится на ковер, включает «Икс-бокс» и запускает игру «Лего». Я сворачиваюсь на диване с дневником.

Некоторое время единственными словами на странице остаются «Дорогая Чави».

Чави начала вести дневник еще до моего рождения. Брала толстые тетради в переплете – их еще называют тетрадями для сочинений – и украшала обложки, а потом писала в них письма мне, чтобы подготовить будущую сестричку к жизни. Когда я подросла и научилась писать, то решила тоже вести дневник и стала писать письма ей. Я не читала то, что писала она, а она не читала мои письма. Иногда мы копировали какие-то абзацы или читали их вслух. Обычно садились рядышком на одной кровати и тихонько писали уже после того, как папа загонял нас в постель, поскольку считалось, что если устал он, то устать должны и все остальные. Не раз и не два я засыпала, уткнувшись лицом в тетрадь и с ручкой в руке, и просыпалась, когда сестра укрывала меня одеялом.

– Мы оставим Чави? – спрашиваю вдруг я.

Мама останавливает игру и оглядывается через плечо. Потом кладет контроллер на стол и прислоняется спиной к дивану.

– Мы же уедем во Францию, – поясняю я. – А она останется здесь?

Ее прах – в скромной урне, более всего похожей на тубу для вина. Папа хотел держать ее на каминной полке, но мы с мамой оставили урну в коробке, решив, что во Франции рассеем прах на лавандовых полях. Нет, Чави не просила об этом – в семнадцать лет мало кто думает о собственных похоронах, – но нам кажется, что она была бы «за». Раньше, когда мы жили в Лондоне, ей нравились экскурсии в долину Луары.

На самом деле Чави – это не ее прах. Больше ее – в той фотографии в нашем святилище с хризантемами и свечей, да и то…

– А Франция будет нашим домом?

– Ну, этот дом обретает форму… – Мама поворачивается ко мне, обнимает рукой мои колени и устраивается поудобнее, положив щеку на мои колючие носки. – После смерти Чави мы жили в нескольких местах, но настоящего дома у нас не было, правда?

– Дом – ты.

– И всегда им буду, – беззаботно говорит она. – Но ты ведь говоришь о месте.

– Это эгоистично?

– Нет, милая, нет.

Мама поглаживает большим пальцем ложбинку под лодыжкой.

– Смерть Чави – ужасная потеря для всех нас. Эта рана останется навсегда. Знаю, в последнее время со всеми этими переездами мы были как самолет, кружащий в ожидании посадки. Но представь, как она разозлится, когда мы обживемся во Франции и не устроим себе там настоящий дом. Если всегда будем чувствовать себя перелетными птицами…

Ее подбородок упирается в подъем моей ноги.

– Пять лет назад представить жизнь без Чави было невозможно.

– Но сейчас мы живем без нее.

– Но сейчас мы живем без нее, – соглашается мама. – И если мы живем в каком-то месте больше пяти месяцев, если оно наше, мы обязаны сделать его своим. Это наш долг перед собой и твоей сестрой. Сделать место домом. Ужасная мысль, да?

Я киваю. Мир дрожит и расплывается.

– Мы любим ее, а значит, оставить ее где-то невозможно.

Снова киваю.

– Есть кое-что еще. – Я не отвечаю, и два маминых пальца взбегают по моей ноге и тычутся в чувствительную впадинку возле колена. – Прия…

– Этой весной умрет еще одна девушка, – шепчу я, потому что произнести это вслух ужасно. – Он снова убьет, потому что пока его не поймали и он не остановится. А как остановить убийцу?

– Хочешь знать мое личное мнение? Подвесить за яйца и содрать кожу тупым, ржавым ножом. Хотя, как я слышала, полиция такое не одобряет.

И, может быть, именно это в письме Инары и цепляет меня. Вокруг всего, что касается Сада, бушует медийный ураган, и в ближайшее время никаких перемен здесь ждать не стоит. У всех есть какое-то мнение, каждый выдвигает свою теорию. И у каждого свое представление о правосудии. Раньше я думала, что больше всего хочу, чтобы убийцу Чави арестовали, но чем старше становлюсь, тем сильнее меня привлекает мамин подход, прямой и жесткий.

И в таком случае кто же я сама?

Утром в день похорон Эддисон подбирает Рамирес у ее крохотного домика (который она упорно называет коттеджем) и едет к Вику. Время раннее, небо еще даже не посерело, но дорога ждет дальняя – к дому Кобияшисов в Северной Каролине. Он паркуется у тротуара, чтобы не мешать ни Вику, ни остальным.

Передняя дверь открывается еще прежде, чем они поднимаются на крыльцо.

Хановериан-старшая, мать Вика, отступает, пропуская их в дом.

– Вы только посмотрите на себя, – вздыхает она. – Две вороны.

– Это же похороны, Марлен, – напоминает Рамирес, целуя ее в щеку.

– Когда я в конце концов протяну ноги, никто из вас черное не наденет. Прямо сейчас впишу это в завещание. – Она закрывает дверь и тянет Эддисона за пальто, чтобы поцеловать его в щеку. Побрился он всего час назад, так что на этот раз гладок и опрятен. – Доброе утро, дорогой. Проходите в кухню, позавтракайте.

Брэндон уже хочет отказаться – обычно он не ест так рано, чтобы не нагружать желудок и не страдать из-за несварения, – но Марлен до выхода на пенсию держала свою пекарню, и отказываться от ее предложения было бы глупо.

Они заходят в кухню, и Эддисон останавливается как вкопанный – места за столом уже заняты. Две девушки, обеим лет по восемнадцать, смотрят на него. Одна в знак признания дергает губами. Другая улыбается и показывает ему кукиш. Перед обеими на блюдечках булочки с корицей и глазурью.

Эддисон и сам толком не знает, что его так шокировало. Некоторым из выживших хочется присутствовать на похоронах – ничего странного. Для одних это зрелище слишком тяжелое, но другие могли пожелать прийти хотя бы ради того, чтобы убедиться, что бывшая пленница, их подруга по несчастью, упокоилась в земле, а не в смоле под стеклом в коридорах Сада, как большинство других.

– Доброе утро, – настороженно говорит Брэндон.

– Вик предложил подвезти, – говорит та, что повыше. Инара Моррисси – он вроде бы припоминает, что слышал об официальном разрешении для нее сменить имя – в темно-красном платье, которое удивительно сошлось с цветом ее волос и кожи. Элегантная и даже чересчур собранная для раннего утра. – Приехали вчера на поезде.

Сейчас они живут в Нью-Йорке. Инара жила там до похищения, а вот Блисс из Атланты, но после того, как их отпустили, перебралась к Инаре и другим девушкам. Остальные члены семьи эмигрировали в Париж, где получил работу ее отец. Если Эддисон и задается иногда вопросом, помогают или нет такие отношения оправиться после пережитого, спрашивать он не собирается – не стоит будить зверя.

Брэндон знает, что называть ее Блисс не следует – это имя дал Садовник, и оно не только отзывается болезненными воспоминаниями, но и совершенно ей не идет, – однако и Челси называть ее не может. Челси – обыкновенное, нормальное имя, а Блисс – такая озорница… Так что, пока сама не поправит, пусть остается Блисс. Еще она миниатюрная – даже когда они сидят, едва достает Инаре до плеча. Непокорные черные кудри перехвачены сзади гребнем, а платье на ней синее, на несколько тонов гуще почти сиреневых глаз.

Что ни та, ни другая не надели черное, его не удивляет. Вообще-то они этот цвет не избегают. Обе неплохо приспособились к новым условиям (хотя у Брэндона и остаются некоторые сомнения в отношении Блисс) и обе работают в ресторане, где правила требуют носить черное. Однако в Саду их единственная одежда была черной. Черной и с открытой спиной – чтобы были видны крылья. Отказ от черного – своего рода выражение почтения одной из своих. Остается только надеяться, что Кобияшисы не посчитают это грубостью.

Но, опять-таки, Блисс довольно груба. Не в первый уже раз она здоровается с ним таким вот жестом.

– Кто-нибудь еще будет? – спрашивает Эддисон и, руководствуясь здоровой предосторожностью, первой к изогнутой скамье пропускает Рамирес. Обе девушки, конечно, заслуживают уважения за то, что прошли через все и сумели остаться более или менее целыми и невредимыми, но он до сих пор так и не решил для себя, нравятся они ему или нет. Эта неопределенность, эта двойственность взаимна. Каждый раз, когда есть возможность поместить между ними и собой хотя бы одного человека, он так и делает и при этом отнюдь не чувствует себя трусом.

– Данелли и Маренка могут приехать, – отвечает Инара, слизывая с пальца глазурь. Оставшиеся на тыльной стороне ладоней бесцветные пятнышки – единственные следы страшных ожогов и порезов, полученных ею в ту ночь, когда взорвался Сад. – Мы разговаривали с ними в среду, и тогда они еще не решили.

– Опасаются, что Кобияшисы им не обрадуются, – добавляет Блисс. Рамирес вопросительно смотрит на нее, а она рисует в воздухе перед собой бабочку.

Оба агента вздрагивают.

Так получилось, что в целом ситуация развивается не в лучшую, а в худшую сторону. Некоторые девушки – то ли они сломались еще раньше, то ли рассчитывали, что это как-то поможет им бежать, – так добивались расположения похитителя, что он отметил их знаком особой благосклонности: еще одной парой крыльев, уменьшенной копией первой, уже на лицах. Все остальные, выйдя из Сада, скрыть свои крылья могли, а вот Данелли и Маренке, единственным из выживших, кто получил второй набор крыльев, оставалось полагаться только на хороший макияж. И даже если скрыть татуировки удавалось, знавшие о крылышках на лице относятся к этим двоим по-другому. Хуже. Как будто в стремлении прожить дольше есть что-то недоброе.

Эддисон надеется, что они не приедут. Вообще-то обе – и Данелли, и Маренка – ему нравятся. Они спокойнее, уравновешеннее и не такие колючие, как Инара и Блисс. Им же будет лучше погоревать о Терезе – Амико, напоминает он себе, ее зовут Амико, – не навлекая на себя ненависть ее родителей.

Марлена ставит тарелки перед ним и Рамирес, разливает кофе. Час ранний, и на похороны ей ехать не надо, но она полностью одета, а на ее темно-зеленом свитере мягко поблескивает скромная нить жемчуга.

– Бедняжка, – говорит Марлена. – По крайней мере, теперь упокоится с миром.

А вот это в значительной степени зависит от того, во что вы верите, так ведь? Рамирес трогает крестик на шее и молчит. Инара и Блисс откусывают по кусочку выпечки и этим отделываются от комментариев.

Когда дело касается смерти, самоубийства или чего-то еще в этом роде, Эддисон и сам плохо представляет, во что он верит.

На кухню, поправляя узел темно-коричневого галстука, входит Вик. Эддисон и Рамирес одеты к похоронам; Вик же одет к похоронам Бабочки: выбранные цвета, коричневый и слоновой кости, достаточно умеренны, чтобы выказать уважение скорбящим родителям, и достаточно далеки от черного, чтобы не расстраивать выживших. Деликатный, щепетильный, внимательный – список прилагательных можно продолжить. Сам Эддисон на проявление соответствующих качеств не способен даже в свои лучшие дни.

– Сядь, Виктор, и поешь, – говорит ему мать.

Он целует ее в макушку, заботливо держась подальше от аккуратно уложенных и заколотых серебристых прядей.

– Мама, нам пора отправляться. Уже почти…

– Виктор, ты сядешь и поешь. День ужасный, так что начни его как положено.

Он садится.

Инара прикрывает ладонью рот, но ее бледно-карие глаза блестят. Женщина она очень сдержанная, и в первую очередь это касается выражения лица. Исключение делает только для выживших, но его не оставляет чувство, что полностью она расслабляется только в компании девушек, с которыми живет.

– Миссис Хановериан, пожалуйста, признайтесь, вы ведь клали записки в его школьные завтраки?

– Посмотрим… По понедельникам я говорила ему – сделай правильный выбор; по вторникам – сделай так, чтобы я гордилась тобой; по средам… – Она останавливается, с улыбкой наблюдая за девушками, которые, наклонившись друг к дружке, чуть ли не смеются вслух.

– Ты во мне сомневалась, – укоризненно говорит Вик с набитым коричной булочкой ртом.

Смеяться, отправляясь на похороны семнадцатилетней девушки, это как-то странно. Нет, шестнадцатилетней. До ее дня рождения еще несколько недель. Инара перехватывает его взгляд и пожимает плечами:

– Кто-то плачет, кто-то смеется… А вы что предпочитаете?

– Кричать, – коротко отвечает он.

– Я тоже. – Блисс скалит зубы. Между двумя передними у нее застрял кусочек щедро сдобренной корицей булочки.

Но об этом пусть ей скажет Инара, думает Эддисон.

Семичасовая поездка в Северную Каролину проходит спокойно, но не тихо. Рамирес растягивается на самом заднем сиденье и засыпает уже к первому съезду. Так случается каждый раз, когда она пассажир и не загружена бумажной работой.

Инара и Блисс устроились в середине. Радио выключено, что позволяет им разговаривать с Виком, который сидит за рулем. Эддисон слушает, но участия в разговоре не принимает и занят телефоном: пролистывая страницы «Гугла», ищет сообщения о телах, найденных в церквях.

Год только начался, и ждать, что убийца Чави снова нанесет удар, еще слишком рано, но он все равно проверяет. На всякий случай.

Блисс восполняет пробелы в образовании, рассчитывая уже летом получить диплом об общем среднем образовании. Насчет колледжа ни она, ни Инара, похоже, еще не решили. Оно и понятно. Если девушки знают, чего хотят – а они, как ему представляется, еще не знают, – зачем ввязываться во что-то, когда впереди суд, который в любом случае займет немало времени.

Им уже теперь приходится часто отвлекаться на предварительные слушания. Обеих вызовут для дачи показаний, когда дело дойдет до суда – если только им к тому времени не исполнится восемьдесят, – и Инара уже обещала другим девушкам, что будет там, когда придет их очередь.

Сколько бы он ни слышал доказательств особой роли Инары, роли матери семейства, в голове у него это никак не укладывается. Все равно что увидеть питбуля в балетной пачке. Бабочка в боксерских перчатках.

После двух остановок – заправиться и перекусить – подъезжают к церкви. Автомобилей на стоянке немного.

– Мы не рано? – сонно спрашивает Рамирес, протягивая руку за сумочкой – надо успеть привести себя в порядок, нанести макияж.

– Чуточку, – отзывается Вик.

Рамирес еще не совсем проснулась, но Эддисон слышит в ответе кое-что еще: Вик не ждет большого стечения народа. Щелчок – Блисс расстегивает ремень, пряжка глухо ударяется о дверь.

– Я же тебе говорила. Кобияшисы – те еще задницы. Они и похороны не устраивали бы, если б самоубийство не попало в новости.

Эддисон оглядывается. Инара знала Терезу лучше, чем Блисс, но сейчас она смотрит в окно на обшитую белыми панелями церковь.

Все выходят из машины и потягиваются. Вик берет руку Блисс и цепляет за свой локоть. Они вместе идут к двойной двери. Отчасти дело в манерах – Марлена воспитала джентльмена, – но Эддисон готов поспорить на месячную зарплату, что Вик надеется укоротить Блисс, если той вздумается поболтать. Рамирес еще раз смотрится в тонированное окно и спешит вслед за парой.

Брэндон не торопится. Прислоняется к бамперу, оглядывает баптистскую церковь. Если не считать пространства перед дверью, здание окружено клумбами с густыми, темными кустами. Полоса между кустами и пожухлой травой усыпана сосновой щепой. Цветочные клумбы. Да, возможно, церковь выглядит симпатичной – вся в цвету, – но мысли поворачивают к Саду, к тому, как, по словам очевидцев, он выглядел перед взрывом… Черт, есть ли что-нибудь, чего это дело не касается?

Эддисон был на стольких похоронах, что и не сосчитать, и все же каждый раз…

Рядом с ним к капоту прислоняется Инара. С загнутого крючком мизинца свешивается черный с золотом браслет.

– Знаешь, тебе ведь необязательно быть здесь.

– Да я… – Он останавливается, сглатывает рефлексивное возмущение, потому что это Инара. Инара, которая всегда имеет в виду то, что говорит, но обычно не то, что от нее ожидают.

Он действительно вовсе не обязан быть здесь. В Бюро нет ни требования, ни приказа, ни согласованной общей линии, ничего официального, что обязывает его присутствовать на похоронах девушки, покончившей с собой, потому что разорванные в первый раз швы оказались слишком слабы, чтобы сшить все это во второй раз. Сюда его привел некий личный кодекс, тот принцип, согласно которому он встречает лицом к лицу любые ужасы, потому что это правильно.

Таков его выбор.

Брэндон смотрит на нее – и обнаруживает, что и она смотрит на него, но мысли ее глубоко скрыты, и прочитать их невозможно. Инара научилась этому не в Саду и не после. Так было всю ее жизнь.

– Спасибо.

– Осторожно, Эддисон, – дразнящим тоном говорит она и шутливо поднимает руки. – А то ведь кто-нибудь услышит и подумает, что я тебе почти нравлюсь.

– Почти, – соглашается он. Застигнутая врасплох, Инара улыбается.

Эддисон не предлагает ей руку, да она и не ждет от него такого жеста. Оттолкнувшись от машины, они вместе идут в церковь, сознавая, что эти похороны Бабочки почти наверняка не последние, но, возможно, самые трудные.

Для Инары это, может быть, самые тяжелые похороны, точка, – но Эддисон слишком хорошо сознает, что весна уже близко. Убийца Чави Шравасти и других девушек убьет снова, реагируя на триггеры[11], назвать которые ФБР не в состоянии, и для Эддисона, Вика и Рамирес это прощание не последнее. И провожая следующую жертву, он будет в глубине души испытывать облегчение оттого, что это не Прия, и потому чувствовать себя мерзавцем.

Мне понадобилось пять лет, чтобы реальность смерти Чави дошла до самого моего нутра, но воспоминания по-прежнему кровоточат, и я вырываюсь из ночных кошмаров в поту, с надорванным от крика горлом. Прекратится ли это когда-нибудь? Не знаю. Мама трясет меня; я просыпаюсь в ее объятьях, не сразу понимая, что мне ничего не угрожает, что я в своей кровати, в нашем арендованном доме в Хантингтоне, вдалеке от той церкви в предместье Бостона, где я в последний раз видела сестру. Кошмары не укладываются в какую-то схему, угадать, что провоцирует их, невозможно, но случаются они достаточно часто, так что мы выработали определенный порядок действий в таких ситуациях.

Пока я принимаю прохладный душ, мама снимает влажные от пота простыни и спускается вниз, в прачечную, а когда возвращается с двумя чашками чая, я уже сижу в постели в свежей пижаме. Никто из нас не хочет, чтобы после таких снов я оставалась одна, но я знаю, что не усну снова, и не хочу лишать сна ее, так что чаепитие – наш компромисс. Мы смотрим DVD, и мама отрубается уже на середине первой серии одной из программ «Би-би-си нейчур». Я принесла в мамину комнату свой дневник, но писать не тянет. В десятках тетрадей – годы кошмаров, и рассказ о еще одном ничем не поможет.

Разве что рассказать о нем не Чави, а кому-то другому…

Письмо Инары выглядывает из верхней тетради, где оно и обитает последнюю неделю. И, кажется, теперь я знаю, как на него ответить.

Дорогая Инара,

Моя сестра Чави умерла в понедельник, через два дня после моего двенадцатого дня рождения.

Ей было семнадцать.

Мы праздновали весь уикенд. Субботу провели в ближайшем парке. Вообще-то это церковный двор, но церковь запуталась в налогах и неплатежах, потеряла право владения, и наш квартал вроде как… прибрал его к рукам. Все было в цвету, и день прошел весело, с играми и вкусностями. Из нашего квартала пришли не все, но большинство. В воскресенье праздник продолжился в кругу семьи – готовили любимые блюда, смотрели любимые фильмы. Из дома вышли только один раз – мама и Чави отвели меня в молл, проколоть нос. Папа с нами не пошел – в знак протеста. Мои родители родились в Индии и выросли в Лондоне, и он всегда утверждал, что отказ от культурной общности означает также и отказ от ее признаков.

В понедельник мы пошли в школу. Обычно после занятий Чави заезжала за мной, и мы вместе возвращались домой, но в тот день у меня было собрание, а у Чави – семинар. Она пользовалась большей свободой, чем ее одноклассники, потому что никогда ею не злоупотребляла. Всегда ставила маму в известность, когда приходила куда-то или уходила, всегда предупреждала, если ее планы менялись. Всегда.

Когда Чави сообщила эсэмэской, что будет дома к девяти, мы нисколько не сомневались, что так оно и будет, но ни в девять, ни позже Чави не вернулась.

В десять она тоже не пришла.

На звонки и эсэмэски не отвечала, и это было совсем на нее не похоже. Мама стала звонить другим, тем, кто занимался с Чави на семинаре, но все говорили одно и то же: в восемь она вышла из кофейни и поехала на велосипеде в обычном направлении. Один из мальчиков предложил подвезти ее, но Чави отказалась. Она всегда отказывалась, когда этот мальчик предлагал что-то, потому он был в нее влюблен, а она ничего такого к нему не чувствовала. Мы с мамой забеспокоились, а папа над нами смеялся. Говорил, что Чави – обычный тинейджер и никогда больше так не поступит. Но все равно на нее это было не похоже…

На экране телевизора выскакивает меню диска, дзинькает музыка. Вместо того чтобы встать и сменить диск, я выбираю «проиграть все еще раз» и трясу рукой, на которой уже выступают мурашки.

Говорить об исчезновении Чави легко. Дальше – тяжелее. Но кошмары Инары представлены всему миру; мои же, до смерти следующей девушки, живут на странице только для нее. Я смогу это сделать.

Мама позвонила в полицию. Диспетчер выслушал, согласился, что это случай нехарактерного поведения, и начал задавать вопросы. Где ее видели последний раз? Во что она была одета? Какого цвета велосипед? Не могли бы мы выслать по электронной почте ее последнюю фотографию? Мы жили тогда в предместье Бостона. Осенью Чави собиралась в колледж, но ей было всего лишь семнадцать, и она оставалась, в общем-то, ребенком. Диспетчер сказал, что к нам – на случай, если Чави вернется – придет полицейский, но ее поисками займутся уже сейчас.

Однако тут рассердился папа. На Чави – за то, что заставляет людей волноваться. На маму – за то, что подняла шум. И даже на меня – за то, что собралась искать сестру вместе с мамой. Большинство его аргументов я пропустила, потому что мама отправила меня наверх одеться потеплее, но когда я спустилась, полицейский стоял на пороге, чувствуя себя явно неловко, а мама говорила папе, чтобы тот остался дома и ждал, если уж не может встать с дивана ради пропавшего ребенка.

С мамой шутки плохи.

Было уже поздно, и полицейские машины уже не включали сирены. Но мигалки они включили, и многие соседи вышли на улицу, чтобы принять участие в поисках. Посмотреть такое стоило: люди набрасывали на плечи пальто и расходились с фонариками и свистками.

Джозефина – лучшая подруга и девушка Чави, хотя большинство знали ее только в первом качестве – пошла к школе. Руки у нее дрожали так, что она не могла держать фонарик, и его пришлось взять ее матери. Как и мы с мамой, Джозефина знала, что Чави никогда и никуда не пошла бы, не предупредив нас.

Мы с мамой направились к церкви. Собственно, церковью она не была уже тогда, когда мы приехали туда, но все по привычке называли ее так. Несколько членов бывшей конгрегации даже жертвовали деньги на зарплату Фрэнку, ветерану «Бури в пустыне», который жил в студии на церковном участке и поддерживал там порядок. Одна из боковых дверей всегда оставалась незапертой – на случай плохой погоды или потребности в убежище. Может, Чави упала с велосипеда и не смогла добраться до дома… Может, при этом гипотетическом падении у нее разбился телефон, и она не могла позвонить и попросить о помощи…

Сначала мы прошли по парку, но потом мама повернула к деревьям у края участка, а мне сказала подождать у церкви. В теплую погоду под деревьями устраивались на ночь бродяги, и мама не хотела, чтобы я шла туда с ней. Она также пообещала разбудить Фрэнка, чтобы я не осталась одна. Я не пошла за ней, но и ждать никого не стала. Не могла. А вдруг сестра в здании, и у меня есть шанс найти ее? Мне и в голову не пришло, что это может быть опасно. Церковь представлялась местом безопасным, но не из-за какого-то религиозного к ней отношения, а потому что она всегда была безопасным местом. Мы с Чави всегда чувствовали себя там в безопасности.

В солнечные дни мы проводили там по несколько часов. Сестра сидела на полу с альбомом для рисования на колене, окруженная лужицами разноцветного света на серых камнях. Мы были просто влюблены в окна с мозаичным стеклом. Чави постоянно твердила, что у нее не получается, и рисовала снова и снова, а я стояла в сторонке с камерой наготове, чтобы поймать танцующую в солнечных лучах пыль, цвет на камнях, сияющую в этих пылинках и свете Чави. В хорошие дни именно такой я и вижу сестру: свет, цвет и сияние…

Я снова выбираю «воспроизведение» в меню диска и прижимаю к одеялу руку, чтобы не дрожала.

Я смогу.

Мне даже не обязательно посылать это письмо, если оно слишком тяжелое. Но я могу закончить это. Сколько раз Инаре приходилось излагать свою историю совершенно чужим, незнакомым людям?

Она лежала на открытом месте между алтарем и выцветшими участками пола, там, где когда-то стояли скамьи. Абсолютно голая. Но меня привлекло не столько это – в конце концов, я видела ее голой и раньше, ведь она была моей сестрой, – сколько то, что ее аккуратно сложенная одежда лежала неподалеку, в нескольких футах от нее, на церковной скамье. Сама Чави никогда бы так аккуратно одежду не сложила. Но глядя на ее совершенно чистую любимую рубашку, я вдруг обратила внимание на то, как много крови на полу, вокруг нее. Я упала возле нее на колени, толкнула – ну же, очнись, пожалуйста, очнись. Я кричала и кричала.

Никогда еще мне не приходилось видеть столько крови.

Я не слышала, как вошел Фрэнк, но он вдруг оказался рядом, полуодетый и с пистолетом-распылителем. Взглянув на Чави, посерел и обернулся, высматривая того, кто это сделал. А потом обнял меня одной рукой и попытался увести.

Говорил ли он что-то? Не помню, не уверена.

Но уходить я не хотела и отбивалась изо всех сил, а он был так шокирован, что не очень-то и старался. Я продолжала кричать на Чави, дергать ее, тыкать пальцем под ребра – она всегда боялась щекотки и не могла не проснуться, – но моя сестра не шевелилась.

Потом заскрипела дверь, и я услышала мамин крик, резкий, отрывистый, пронзительный. Фрэнк побежал к ней и встал на пороге, не давая ей войти и со слезами на глазах умоляя ее позвать меня.

Увести меня от Чави.

Никогда не забуду цветы – разложенные вокруг Чави и у нее в волосах, – желтые, как солнца, хризантемы.

Вы, конечно, знаете, что каждая большая трагедия или событие ассоциируется с одной, символической и со временем приобретающей статус культовой, фотографией. Такой, которую люди узнают спустя годы и даже десятилетия.

Когда какой-то репортер поведал эту историю, фотографии Чави у них еще не было – только снимок из ежегодника и то, что смогли найти в «Фейсбуке». Поэтому они использовали мою фотографию. Двенадцатилетней девочки, перепачканной кровью, рыдающей и тянущейся к церкви, к сестре, и уводящего ее угрюмого парамедика. На протяжении нескольких месяцев этот снимок был повсюду. Он и теперь будто преследует меня, появляясь заново каждую весну, когда еще одна девушка умирает в окружении цветов и с перерезанным горлом, и кто-то звонит в ФБР, предлагая теорию, что это все дело рук одного человека.

Папе новость сообщили, когда меня не было дома. Наверное, это сделал тот полицейский, что оставался с ним. Папа приехал в больницу, где мне только что дали успокоительное от шока, и двигался он так медленно, словно у него болело все тело. Как будто в одночасье состарился на сто лет.

По-моему, я уже никогда больше не слышала его смех.

Согласно официальному отчету полиции, наша Чави умерла в понедельник, между девятью и десятью часами вечера. Остальные, мы трое, умерли около полуночи, только осознали это позже. Мы с мамой оказались фениксами, каждый из которых возродился по-своему. Папа же горел и горел, пока от него ничего не осталось.

Публика отнимает трагедии у жертв. Знаю, звучит странно, но я думаю, что ты – одна из немногих, кто поймет, что я хочу этим сказать. Все это случилось с нами, с нашими любимыми, но случившееся попадает в новости, и внезапно все, у кого есть телевизор или компьютер, начинают считать, что у них есть право на наши реакции и возрождение.

Но у них нет такого права. Не сразу, но до тебя все же доходит, что ты ничего им не должен.

Наши агенты хороши в том, что касается адаптации отбившихся и заблудших, но вообще-то мы не обязаны допускать их к этому. Конечно, вступление за ними, но право на окончательное решение принадлежит нам. В любой момент мы можем повернуться и уйти, и они ничего с этим не поделают. Приятнее и спокойнее осознать, что нам позволено остаться не уходить.

Что нам позволено быть счастливыми.

Я все еще думаю об этом, а что пока? Нам также позволено оставаться сломленными. И нам не надо этого стесняться.

Напиши, если захочешь. Не думаю, что обладаю и могу поделиться какой-то мудростью, но твои письма – желанные гости.

Она всего лишь на полтора года старше меня.

Думаю, важны не годы.

Через несколько часов, когда мама уходит на работу, я возвращаюсь в свою комнату и заворачиваюсь в покрывало. Я и не сплю – в общем-то, просто дремлю, пока мочевой пузырь не гонит из постели, и оно, наверное, к лучшему, что я не забралась под одеяло. В животе ворочается и скребется голод. Мысль о еде тревожит.

Я знаю это настроение. Начав есть, я не могу остановиться. Не могу даже тогда, когда живот набит под завязку, растянут до предела и болит, но в этой боли больше смысла, чем в ярости и скорби, которые живут и кровоточат под кожей.

Принимаю душ, сушу волосы – надо обязательно попросить маму освежить синие прядки, потому что корни отросли почти на полдюйма – и твердой рукой подкрашиваю губы и подвожу ресницы. В свое время Чави научила меня разным мелким хитростям, которые и разделяют дерзкий вызов, лукавую насмешку и злобный рык. Сама она всегда оказывалась где-то между вызовом и насмешкой, смягчая их мерцающей белой и золотистой пудрой. Обычно я пользуюсь белой и серебристой. Обычно, но не сегодня. Сегодня мой арсенал – черное и красное, и вся злость, на которую только способны эти цвета.

Я одеваюсь, проверяю, на месте ли – во внешнем кармане куртки – баллончик с перцовым спреем, выхожу из дома и беру курс на шахматный островок. Воздух сухой до боли, и что-то подсказывает, что в ближайшие часы запас салфеток в другом кармане сильно уменьшится.

Ступаю на жухлую траву. Корги поднимает голову и встречает меня негромким восхищенным свистом.

– А ты и впрямь наша, а, Синенькая? – Я коротко улыбаюсь, и он кивает. – Ну, тогда пойдем. У Хэппи за неделю ни одной победы. Пусть порадуется.

Сажусь напротив Хэппи. Вид у него серьезный и встревоженный. В середине партии заявляет, что в бесконечном марафоне побед вырвался вперед настолько, что Корги уже никогда его не догонит. Корги играет хорошо, даже против тех, кто знает, что к чему. Если вести счет честно, у Хэппи нет шансов.

Но Корги улыбается, почесывает нос и говорит, что Хэппи не стоит расслабляться.

На дальнем от меня конце столиков начинают партию Лэндон и Йелп. Потом Лэндон идет к Стивену и по пути оказывается рядом со мной. Я уже более или менее решила не рубить сгоряча и допустить, что он, возможно, и не держит в мыслях ничего такого. Может, даже не понимает, что делает, что пугает кого-то. Лучше всего ни во что такое не ввязываться.

Но то вчера. Сегодня, однако, я с удовольствием угостила бы его перцовым спреем, а потому стоит, пожалуй, вернуться к первоначальному плану – избегать. Опершись на плечо Корги, перелезаю через скамейку и потягиваюсь, разгоняя пробравшийся под кожу холодок.

– Ну давай, Корги, покажи как надо.

Они с Хэппи ухмыляются – ухмылки у них почти одинаковые, – и Корги спешит занять опустевшее место. Некоторое время стою у него над плечом, наблюдаю за началом игры – к пятому ходу видно, что Хэппи снова проиграет, – пока игроки на другом краю не начинают шевелиться. Без проблем устраиваюсь напротив Пирса, который обычно держится поближе к Ганни и приглядывает за стариком.

Играю две партии с Пирсом, а потом, пока Ганни в уголке дремлет у него на руках, – одну с Йелпом. Проверить старика подходит девушка с парковки. Я уже знаю, что ее зовут Ханна и она его младшая внучка. В одной руке у нее тест-полоска для определения глюкозы в крови, в другой – устройство размером с куриное яйцо. Устройство считывает показания с полоски, и Ханна заносит их в телефон.

Мне Ханна нравится. Хотя я знаю ее и не очень хорошо – бо́льшую часть времени девушка проводит в машине и выходит, только чтобы проверить уровень сахара в крови Ганни, – она никогда не пытается показать, что это ее тяжкая доля или наказание. Укутавшись, Ханна ждет в машине за книгой или вязанием, время от времени поглядывая в сторону павильона. Другие ветераны вроде бы тоже ей нравятся. Они называют девушку мисс Ганни, и она закатывает глаза и говорит мне, что приличные люди зовут ее Ханной.

Просыпается Ганни внезапно, словно выныривает из сна. Лицо у него еще мягкое. Смотрит на меня.

– На передовой сегодня, а, мисс Прия?

– Так точно, сэр. Такое иногда случается.

– Случается. – Он поворачивает доску, чтобы дотянуться до фигур. Толстые перчатки у меня в кармане, но сегодня еще довольно холодно, и я надела вязаные рукава.

Я отдаю их ему, и в какой-то момент его пальцы смыкаются на моем запястье. Кожа загрубевшая и тонкая, как бумага.

– И все равно ты слишком молода, чтобы оставаться там.

Он не спрашивает. Если не захочу, не скажу, и он ничуть не обидится.

Но я думаю о Фрэнке. Фрэнке, который с трудом вернулся домой после своей войны, но всегда оставался неизменно великодушным и готовым прийти на помощь. В некоторые дни он действительно не мог общаться с людьми, и тогда мы все оставляли его в покое, давали пережить тяжелые времена. После той ночи в церкви таких дней у Фрэнка стало больше.

– У меня не так давно убили сестру, – шепчу я, надеясь, что слух у него остался острым и что мне не понадобится повторять. Йелп и Хорхе рядом полностью погружены в игру. – Ее нашла я. Прошлая ночь была чуть больше… настоящим, чем прошлым.

Он кивает и легонько пожимает мою руку.

– А теперь?

– День все равно плохой.

– Но ты вышла.

– У каждого из вас есть такой плохой день, иначе вас не было бы здесь.

Ганни улыбается, и все его лицо исчезает в складках и морщинах.

– Спасибо, что пришла в плохой день.

Я задерживаюсь, чтобы сыграть с ним полную партию, и лишь потом направляюсь в магазин – выпить горячего перед дорогой домой. Лэндон тянется следом.

Так.

Он становится в очереди за мной, и мой дискомфорт трансформируется в злость, когда я ловлю себя на том, что держу палец на баллончике с перцовым спреем и стискиваю кожаный футляр. Не люблю ощущение смутной опасности. Мне нужна специфическая, определенная угроза, нечто такое, на что можно указать, сказать это, и все поймут, – но не набор впечатлений, заставляющих женщин кивать, а мужчин качать головами.

– Ты сегодня грустная, – говорит он после долгого молчания.

– Я не грустная.

Грусть и печаль – не одно и то же. Поэтому и слова разные. Различие, может быть, тонкое, но слово не задержится в языке, если не имеет собственной цели. Синонимы никогда не бывают полностью равнозначными.

– Точно? – Он становится почти рядом.

– Да.

– На улице уже темнеет.

– Да. – На этот раз так оно и есть: небо прочерчено полосами цвета индиго, температура падает. Я задержалась позже, чем собиралась, но зато мне полегчало. Помогли все, но именно Ганни убедил меня в том, что я не становлюсь для них обузой.

– Тебе не стоит идти домой одной в такую темень.

Я поворачиваюсь к нему вполоборота и улыбаюсь – показываю слишком много зубов и лишь чуть-чуть добродушия.

– В мире много плохих людей.

– Знаю. – До двенадцати лет я воспринимала это отвлеченно. Не думаю, что смогу когда-нибудь забыть это.

Крохотная, как воробышек, женщина за прилавком не спрашивает на этот раз, как меня зовут. Молча принимает деньги и начинает готовить горячий шоколад, добавляя, похоже, слишком много сиропа.

– Что, если тебя кто-то обидит? – продолжает Лэндон, следуя за мной к другому концу прилавка, так ничего и не заказав.

Эддисон иногда шутит насчет того, чтобы подарить мне «Тазер»[12] на день рождения. А я начинаю думать, что может быть стоит поймать его на слове. Не обращая внимания на Лэндона, принимаю от баристы заказ. Ее именная бирка, как всегда, прячется под фартуком. На этот раз я не добавляю ни ваниль, ни сахар, предпочитая горечь общению. Но он все равно не отстает, идет за мной между столиками, и я достаю из кармана связку ключей вместе с баллончиком.

Внезапно Лэндон вскрикивает, и я, обернувшись, вижу, что с его шеи в распахнутом вороте теплой рубашки стекает то, что секунду назад было очень горячим шоколадом. Стоящий рядом с ним высокий мужчина в вязаном свитере рассыпается в извинениях, но звучат они как-то не очень искренне и не слишком убедительно. Салфетка, которой он возит по рубашке Лэндона, ничего не промокает.

– Хватит! – ворчит тот и уходит, роняя капли.

Мужчина в свитере поворачивается ко мне и улыбается. Теперь я узнаю его. Это тот симпатичный парень, что сидит в углу либо с книгой, либо со стопкой бумаг. Изрядно за тридцать, выглядит ухоженным, но без самолюбования и не пытается скрыть седину в темно-каштановых волосах.

– Извините, но он, похоже, досаждал вам.

Я опускаю руку в карман, прячу свой баллончик, но из пальцев его пока не выпускаю.

– Так и есть.

Он достает из кармана с полдюжины салфеток, опускается на колено и собирает то, что не унес с собой Лэндон. Потом вытирает руки, достает бумажник, а из него – карточку.

– Я недавно разработал веб-сайт для городской транспортной службы. Предназначен для тех, кому нужно добраться до магазина, например, или врача. Если почувствуете себя неуютно, не стесняйтесь, позвоните.

Обычная карточка с простым логотипом в верхней части и аккуратно отпечатанной информацией внизу, в том числе номером телефона и адресом веб-сайта. По крайней мере можно навести справки.

– Скажете, что вас прислал Джошуа, – добавляет он.

– Спасибо, буду иметь в виду.

Я выпускаю ключи, беру карточку и засовываю в другой карман, туда, где лежат салфетки. Ищу взглядом Лэндона, но он, должно быть, задержался в туалетной комнате или вообще ушел. Киваю на прощание и иду к выходу.

Проверить карточку попрошу маму позже. Может быть, номер действительно полезный и пригодится, если перемена погоды застанет меня вне дома. Автобусная система в городе есть, но толку от нее никакого, потому что маршрут проходит далековато от нас, а такси представляется уступкой собственной лени.

В этот раз иду домой непривычным путем, держу руку на баллончике и на границе нашего квартала настороженно осматриваюсь.

Осторожности мама учила нас с детского возраста, стараясь сделать так, чтобы здравый смысл не превратился в паранойю. У меня хороший нюх на всякого рода подонков и извращенцев, но она лучше определяет, стоит доверять хорошему.

Чтобы поднять настроение, вытаскиваю специального агента Кена из чемодана, в котором он живет, и ставлю на подоконник, в уголок для завтрака с крошечным пластиковым кофейником. Снег за окном тает и через пару дней, наверное, сойдет совсем, но пока еще он красиво отражает свет уличных фонарей, и в этом отсвете специальный агент Кен выглядит задумчивым и грустным, насколько это возможно для приятеля Барби.

Одет Кен в миниатюрную копию безобразного рождественского свитера, который мы с мамой послали Эддисону в прошлом году. Из двух этих свитеров маленький не так кошмарен – слишком мало места для уродливых деталей.

Щелкаю пару раз камерой – хорошие фотки останутся на будущее – и делаю один снимок телефоном – для Эддисона.

Полчаса спустя, когда я уже в пижаме и готова посвятить школьным заданиям пару часов, до прихода мамы с обедом, получаю сообщение.

Это белое дерьмо не казалось бы ему таким милым, если б он хоть раз в нем прогулялся.

Смеюсь и ловлю себя на том, что в последнее время делаю это нечасто.

Может быть, у Эддисона странное представление о комфорте – и большинству его комфорт вовсе не комфортен, – но когда плохой день признается таковым без нажима, это мне знакомо и близко.

Раньше я часто задавалась вопросом, прекратятся ли кошмары, когда Тройка из Куантико схватит убийцу Чави. Теперь я думаю, что это неважно и что кошмары останутся со мной навсегда.

Пора бы уже и домой. Брэндон Эддисон уже вышел из офиса, оставив позади затянувшийся рабочий день, заполненный сортировкой документов и изучением новой информации по текущим расследованиям дел, связанных с Садом и преступлениями семьи Макинтош. Тяжесть в костях переступает границу обычной усталости, но недотягивает до изнеможения.

Утомляют не столько долгие часы и даже не отупляющее однообразие бумажной работы. Проблема в содержании.

В какие-то дни работа – это просто работа. В другие… Не зря же многие хорошие агенты, что называется, выгорают. Даже не многие, а в конце концов большинство.

Пора бы домой. Заполнить голову чем-то другим, кроме образов мертвых девушек в смоле и под стеклом. Но вместо этого он со стаканчиком свежего кофе из ближайшего магазина возвращается в здание ФБР и поднимается на лифте на свой этаж. Там тихо. Разделенное на крохотные кабинки помещение опустело, и только в одной негромко посапывает кто-то. Эддисона так и тянет разбудить уснувшего, но тот уже сунул подушку между головой и столом, набросил одеяло на плечи и отгородился стулом.

Никто не засыпает вот так, у рабочего стола, если нет причины, не отпускающей домой. Эддисон оставляет коллегу в покое с надеждой, что так или иначе бедолага найдет решение проблемы, какой бы она ни была.

С заднего угла своего стола он прихватывает стопку цветных папок, которые никогда оттуда не исчезают, а зажимы с трудом удерживают собранные в них бумаги и фотографии. Места достаточно и в конференц-зале; там он разложит все шестнадцать папок – по одной на каждую жертву – и еще одну с их заметками по делу в целом. Шестнадцать – слишком много, но впереди, уже на подходе, весна, а значит, если они не найдут чего-то, что приведет к убийце, умрет еще одна девушка.

Эддисон не хочет увидеть семнадцатую.

Он берет первую папку, раскрывает и начинает читать – надо освежить детали, забыть которые напрочь не получится уже никогда. Может быть, вот сейчас он найдет что-то новое, какие-то связи, представляющие всю картину в ином виде… Может быть, сегодня удастся обнаружить след…

– Напрашиваешься на неприятности?

От неожиданности Эддисон вздрагивает и задевает локтем чашку. Она наклоняется и падает, он ныряет за ней, промахивается и…

…и в чашке ничего уже нет.

Господи, да когда ж он появился?

Эддисон поднимает голову – напарник с любопытством смотрит на него – и хмурится.

– Ты что здесь делаешь?

– Вернулся поработать с документами. Увидел свет. – Вик опускается в кресло на колесиках, проходится взглядом по папкам. Они уже расползлись, наехали одна на другую, но общий порядок сохранился. Исключение составляет одна – дело Чави, которая лежит слева от напарника.

– Ты так работаешь с бумагами? С возвращением?

– Я иду домой на обед, провожу какое-то время с девочками. Потом, когда все разбредаются – домашние задания, свидания, кино на диване, – возвращаюсь в офис и работаю. И не говори таким тоном, будто тебя предали.

Неужели он говорит таким тоном? Эддисон задумывается и неохотно соглашается – да, вполне возможно, что так. Было бы неплохо, если б кто-то из более опытных агентов намекнул ему на это раньше.

Вик тянется за ближайшей папкой, собирает фотографии в аккуратную стопку и поворачивает их лицом вниз.

– Неужели ты действительно думаешь, что, просмотрев это все двадцать раз, в двадцать первый увидишь что-то новое?

Вместо ответа Эддисон молча смотрит на папку в руках Хановериана.

– Ты прав, верно подметил. – Подержав папку еще секунду-другую, Вик закрывает ее и кладет на место. – Давай попробуем по-другому.

– В каком смысле?

– Есть вещи, которые мы принимаем как нечто само собой разумеющееся, потому что знаем – эти дела связаны. Уберем эту предвзятость. Итак. Обычный день, аналитик, работающий с ППНП[13], приносит нам эти папки и думает, что серийный убийца уже у нас в руках. – Вик выжидающе смотрит на Эддисона. Тот хмуро смотрит на него.

Хановериан вздыхает, берет папку с заметками и кладет рядом с собой на соседний стул.

– Знаю, тебе не по вкусу ролевые игры, но это полезный, эффективный инструмент. Сделай одолжение.

– Все эти дела подпадают под разную юрисдикцию, – говорит Эддисон, и его напарник кивает. – Каждый раз другой штат. Нет географического кластера. Нет явно выраженной зоны комфорта. Все жертвы в городах или вблизи них, а не в сельскохозяйственных районах, но на карте связать их нечем.

– Ладно. И что же их все-таки связывает?

– Возрастные кластеры. Все они попадают в четырехлетний диапазон – от четырнадцати до семнадцати. Все учатся в школе, все женщины. – Вик встает и, наклонившись над столом, кладет фотоснимки на каждую стопку. В большинстве своем это карточки из ежегодников, хотя есть и те, что сделаны по какому-то другому случаю. Случайные снимки могут рассказать о человеке больше, но постановочные лучше узнаваемы.

– Что еще?

Эддисон пытается притвориться, что не видел эти фотографии, что они не отпечатались у него на внутренней стороне век, что он не знает о них ничего.

– Они не подходят под один тип, – говорит он наконец. – Все молоды и объективно красивы, но цвет волос и кожи, расовая принадлежность – здесь представлен весь спектр. Что бы ни привлекало его в них как жертв, это не внешность. Или не только внешность.

– Копаем глубже.

– Я не ученый.

– Знаю. – Вик стучит пальцем по ярко-зеленой папке. – И знаю, что все это мы делали семь лет назад с Кирстен Ноулз. Кто-то еще связал эти дела, и мы приняли за истину некоторые вещи на том лишь основании, что нам их так представили. А что, если открытие чего-то по-настоящему нового означает обнаружение чего-то такого, о чем мы даже не догадываемся?

– Мне нужен еще кофе.

– Я принесу. А ты думай.

Вик выходит из конференц-зала, а Эддисон берет из папки Чави фотографию и ставит на стол, прислонив к пустой чашке. Это один из ее последних прижизненных снимков, сделанный за два дня до убийства. На двенадцатый день рождения Прии. У всех девочек и женщин, а также наиболее отзывчивых представителей сильного пола на головах красочные короны из проволоки и шелковых цветов, с которых ниспадают, завиваясь, пестрые ленточки. Прия – кожа да кости в свои двенадцать. Скачок роста у нее заканчивается; она вытянулась, но вес не набрала, а бедра и ребра уже с трудом вмещаются в платье. Но лицо с чересчур острыми чертами сияет от радости, а на груди сомкнуты руки обхватившей ее сзади сестры. Фотограф поймал момент движения – темные волосы развеваются, красные и синие пряди похожи на цветные ленточки. У Прии корона из белых роз, у Чави – из желтых хризантем, и длинные лепестки напоминают бахрому. На обеих яркие летние платья и открытые кофточки; обе босые.

Два дня спустя Чави умерла.

Такова версия Прии.

Вик возвращается и вручает ему чашку, на которой написано: Ты – мой супергерой. Шутка? Или Вик просто не обратил внимания? В кухоньке для кофе-брейков находят приют немало заблудших чашек.

Недостаток внимания, решает он, бросив взгляд на руку напарника.

Надпись на чашке у Хановериана гласит: Лучшая мама на свете. Под надписью – изображение куска швейцарского сыра.

– Причина смерти одна и та же в каждом случае, – говорит Эддисон, осторожно пробуя кофе. Крепкий, горький, определенно какая-то муть из микроволновки, но эффект дает мгновенный. – У всех перерезано горло. Разрез в большинстве случаев чистый, глубокий. Неровный, рваный – таких ран немного – скорее всего, указывает на высокий уровень ярости. Многочисленные медэксперты предполагают, что орудием убийства, по всей вероятности, служит охотничий нож. Угол раны меняется в зависимости от роста жертвы, но все указывает на нападение сзади, совершенное человеком, рост которого около шести футов. Направленность слева направо характеризует нападавшего как правшу.

– Пока мы не перешли к положению тел, что еще общего у всех нападений? В физическом плане.

– А вот здесь мы видим два различных профиля жертв. – Эддисон ищет глазами свои заметки, видит, что папка у напарника, и хмурится.

Вик качает головой и показывает чашкой на разложенные на столе файлы.

– Из шестнадцати… одна, две, четыре, семь… нет, восемь были изнасилованы и избиты. Степень побоев разнится. Одежда разорвана и либо оставлена на жертвах, либо брошена кучкой рядом. У других восьми следов сексуального насилия не обнаружено. Синяки на шее указывают на то, что они, возможно, были задушены до бессознательного состояния. Одежда аккуратно снята и сложена на некотором удалении от тел. Чтобы не запачкать? – Эддисон быстро просматривает соответствующие отчеты медэкспертов. – У этих восьми следы физических травм отсутствуют.

– А после смерти? Что он делал с телами?

– Здесь мы сталкиваемся с тем, что и послужило толчком для выдвижения предположения о связи этих преступлений. – Он достает из каждого файла фотографии, все еще чувствуя себя идиотом, выступающим в классе с презентацией, но раскладывает их перед Виктором. – Все жертвы найдены в церкви, даже те, которые не были религиозны или открыто исповедовали христианство. Сами церкви принадлежат различным конфессиям. В медицинских отчетах сказано, что жертв не перемещали. Уложены определенным образом – да, но убиты там, где их обнаружили.

Эддисон думает о белой баптистской церкви, где проходило прощание с Терезой, той ледяной вежливости, с которой Кобияшисы встретили агентов, и откровенной грубости, с которой они отнеслись к Блисс и Инаре.

Блисс огрызнулась, а вот Инара открыла гроб и положила несколько сложенных нотных партитур под скрещенные руки Терезы.

Брэндон проводит ладонью по волосам. Надо бы постричься, волосы отросли, и концы уже начали закручиваться.

– Все жертвы находились примерно в одной и той же части каждой церкви: между алтарем и скамьями. На всех жертвах или вокруг них лежали цветы, каждый раз другие.

– Откуда брались цветы?

Полиция работала с флористами, и протоколы опросов имелись в каждой папке. В одних случаях цветы были местные, сезонные, и убийца мог собрать их сам на природе. В других цветы приходилось покупать, но, вероятно, не в городе – чтобы не навлечь на себя подозрение.

Записи о покупке за наличные ведутся лишь в нескольких местных магазинах, но их совершенно недостаточно, чтобы установить происхождение всех цветов, оставленных на местах убийств. Даже если он покупает что-то в городе, остальное покупается или берется где-то еще.

Однако одно исключение все же было.

– У тела Меган Адамс, жертвы номер четырнадцать, были обнаружены камелии, почти наверняка купленные в магазине ее матери. Наличные, никаких видеокамер, и продавец, сумевший дать лишь такое описание внешности покупателя: «мужчина, высокий, от тридцати до шестидесяти». – Эддисон старается сдержать раздражение. Большинство людей не учат активному наблюдению, не учат замечать и запоминать детали.

– Что еще?

– Убийства происходят в пределах двухмесячного временного промежутка. Самое раннее – в середине марта, самое позднее – почти в середине мая. Есть что-то в этом времени года, в весне, что толкает его к преступлению. – Виктор поднимается с немым стоном, потягивается и берет со стола стаканчик с маркерами. Бо́льшую часть одной из стен занимает белая доска, занятая в данный момент перечнем ключевых моментов семинара на тему сексуальных домогательств.

– Хорошо. Давай порисуем.

Время близится к полуночи, но Эддисон кивает и открывает первый файл. Откашливается и начинает читать вслух.

– Первая известная жертва, Дарла Джин Кармайкл, шестнадцать лет. Убита в южной баптистской церкви в Холируде, штат Техас, неподалеку от Сан-Антонио, двадцать третьего марта. Сорайда Бурре…

Он читает, называет имена и даты, перечисляет характерные детали, а Виктор записывает информацию на белой доске, используя цветовое кодирование. Зеленый – места и даты; синий – детективы и агенты, занимавшиеся делом; фиолетовый – финансовое положение семьи; красный – описания жертв. Они практиковали такое и раньше: собирали все на одной странице в надежде увидеть что-то потерявшееся в шуршании бумаг.

Перед каждой группой в академии инструкторы ставят такой вопрос: почему труднее найти того, кто убивает реже? Ответ складывается из многих частей. Растянутый во времени шаблон труднее идентифицировать. Детали сигнатуры теряются. Импульсивный убийца торопится и оставляет следы. В случае с серийным ждать совершения им ошибки приходится иногда очень долго.

Про себя Эддисон считает, что все сводится к контролю. Чем длиннее временной промежуток между убийствами, тем лучше контролирует себя преступник, тем тщательнее планирует. Тот, кто убивает раз в год, не спешит, его не гонит отчаяние, и у него меньше шансов облажаться. Кто терпелив, тот не тревожится из-за того, что его поймают.

Эддисон нетерпелив. Он уже слишком долго ждет того момента, когда сможет сказать Прие, сказать родственникам жертв, что ублюдок, убивший их дочерей и сестер, схвачен. У него нет ни малейшего желания добавлять к стопке папок еще одну, вносить в список еще одно имя. Вот только он не уверен, что этого удастся избежать.

Ведь уже практически март.

Ее зовут Саша Вулфсон, и в первый раз ты видишь ее, когда она едва не разбивает кабриолет своего дяди. Верх опущен, и свежий весенний ветер треплет волосы и бросает ей в лицо. Она вдруг съезжает на обочину, чтобы собрать их в узел на затылке, и смеется.

Какой чудесный смех…

Дядя тоже смеется, подает ей шарф и терпеливо объясняет, как переходить с одной полосы на другую и встраиваться в поток движения, рассказывает про слепые зоны. Он учит ее вождению.

Неделями ты следуешь за этим смехом – через уроки вождения, пешие прогулки после школы и уикенды, которые она проводит с семьей, занимающейся ландшафтным бизнесом. Как же хорошо у нее получается с цветами! И они всегда с ней, в ее волосах. Родители постоянно поручают ей тонкую, деликатную работу: протянуть тонкие, ломкие стебли через деревянную решетку, пересадить с места на место самые хрупкие растеньица. Больше всего ей нравятся сады с бабочками, иногда она плетет корону из жимолости.

Ты ловишь их аромат, когда она проходит мимо, и крохотные цветки белеют в пламенеющих волосах.

Ее сестра – оторва, это ты знаешь. Учится в колледже и трахает все, что стоит. Бедные родители, вздыхают соседи. Ночные звонки из полиции, наркотики, пьянство, разбитая машина. Но у них хотя бы есть Саша.

Есть хорошая девочка, которой они могут гордиться.

Но ты ведь знаешь, что бывает с девушками, когда они становятся старше. Дарла Джин была хорошей девушкой, пока с ней не случилось такое. Сорайда не поддалась соблазнам и теперь надежно защищена от них, но Ли… Ли Кларк всегда была порочной, и без нее мир стал лучше. Когда Саша получит водительские права и уедет на своей собственной машине, кто знает, какой номер она отколет?

Нет. Пусть ее родители не справились с воспитанием старшей дочери, но с Сашей они все сделали как надо, и она отплатит им тем же. Пусть знают, что Саша навсегда останется хорошей девушкой. Они это заслужили.

Уже почти лето, и сегодня на ее голове пышная корона из жимолости; местами ее волосы сплелись с веточками, и вот корона уже балансирует в рискованном положении между элегантностью и буйством. Но ты ведь читал сказки. Ты знаешь, что придет принц, и вот уже невеста более не невинна. Поцелуи бывают разные: один – чтобы пробудить, другой – чтобы исцелить, третий – чтобы сохранить. Принцессы становятся королевами, и не было еще королевы, которая не заслуживала бы костра.

Огненные волосы, потемневшие от пота, убегают из-под короны и прилипают к шее и горлу. Саша работает на цветочных клумбах возле церкви. Выпрямляется, потягивается, идет к темной, молчаливой церкви – попить и немного остыть.

Ты следуешь за ней, потому что знаешь, что случается с принцессами, когда они не защищены от мира…

Потом ты срываешь цветок с развалившейся короны и кладешь его себе на язык. Сквозь медный привкус крови просачивается сладковатый аромат жимолости.

Март

Погода не столько теплеет, сколько шагает размеренно от бо́льшего холода к меньшему. Такие перемены, в общем-то, и не замечаешь, потому что холод есть холод, пока он не падает ниже точки замерзания или не поднимается до прохлады, а потому не важно, где именно он в этом промежутке. Но цифры упрямы и стоят на своем: действительно теплеет.

Спрятав лицо за высоким воротником пальто, так что видны только глаза, мама твердит, что цифры врут.

Я-то к холоду привыкла – шахматы, прогулки пешком, опыты с камерой. Хотя одежды на мне столько, что я по-прежнему чувствую себя матрешкой, но теперь кончик носа теряет чувствительность не так быстро. Я заворачиваюсь вокруг маминой руки и прижимаюсь к ней, чтобы поделиться теплом.

– Напомни, почему я это делаю? – Мамин голос звучит глухо из-под шарфа.

– Потому что это была твоя идея?

– Ну, это глупо. Ты же умная, почему ты меня не остановила?

– Если я умная, то почему повторяешь это снова и снова на протяжении одной недели?

– Справедливо. Мы – две дурехи. – Она пританцовывает на месте, пока мы ждем, когда же наконец загорится зеленый, и я невольно раскачиваюсь вместе с ней. – Мне недостает зелени.

– Я предлагала тебе домашнее растение.

– Если оно сделано из ткани или пластика, то это не растение. – Мама смотрит на свои толстые перчатки и вздыхает. – Мне снова нужна грязь под ногтями.

– До отъезда во Францию надо запастись семенами. – Хотя, если подумать… – Только сначала выяснить, можно ли на законных основаниях ввозить семена в другие страны.

– Дурацкий закон.

– Инвазивные виды, мам. Это реальная проблема.

– Бархатцы – проблема?

– Бархатцы всегда проблема.

Мы останавливаемся на травянистом островке посредине автостоянки. Павильон на месте, одна сторона брезента свернута, верх порезан. Наверное, какие-нибудь сексуально озабоченные подростки искали уединения и не смогли подлезть. А вот обогревателей и генератора, к которому они были подключены, нет. Сегодня воскресенье, и ветераны не пришли.

– И ты сидишь здесь в такую погоду? – недоверчиво спрашивает мама. – Ты ведь даже одеваться не любишь.

– Пижама – тоже одежда.

– Чтобы выходить из дома?

– Вообще-то нет, но дело не в одежде, а в людях.

– Моя бедная антисоциальная девочка.

– Я не антисоциальная. Я – антиглупая.

– Одно и то же.

– Как у тебя на работе?

– Я умею хорошо лгать.

Я не рассказываю маме мои шахматные истории, потому что ее интерес к игре держится на нулевой отметке. Просто держу ее в курсе, когда и куда ухожу, и на этом данная тема разговора исчерпывается.

А вот про Лэндона рассказываю, поскольку он все еще таскается за мной в «Старбакс». Продолжения, правда, не следует, и это уже кое-что. Мама, похоже, поставила в известность Эддисона, потому что мне вдруг пришла эсэмэска с вопросом, действительно ли голубой – мой любимый цвет, или я просто чувствую, что он репрезентативный, что в нормальных условиях было бы странно, если б за этим не следовал вопрос, остаюсь ли я по-прежнему правшой. Я ответила, что мой любимый – солнечно-желтый, но не потому, что это так на самом деле, а потому, что интересно посмотреть, найдет ли он желтый «Тазер».

– У меня сейчас соски отмерзнут.

Посмеявшись, тащу маму за собой по траве в направлении магазина.

– Ну, тогда пойдем поедим.

После ланча отправляемся в «Крогер» – за покупками. Мама подумывает угостить своих подчиненных в офисе, что вполне нормально, если только мероприятие не потребует использования духовки, тестосмесительной машины, мерных чашечек или консервных банок.

Мы с Чави всегда были близки с мамой. Между мамой и другом всегда пролегала четко проведенная линия, и если ситуация приближалась к этой линии, она всегда и без колебаний становилась на сторону мамы. Но до этой линии могла быть – и была, и есть – и другом, и мамой. После Чави и, может быть, что еще важнее, после папы линия чуточку сдвинулась. Она осталась, она проведена так же твердо и никем не оспаривается, но территория, где мама еще и друг, сестра и заводила, намного увеличилась. Думаю, Вик верит мне едва ли наполовину, когда я утверждаю, что мама и есть самая большая причина моих неприятностей в школе. Говорит, это ее влияние, а не она сама.

Я-то знаю лучше. По меньшей мере в семи из десяти раз именно мама, приходя в школу, устраивала там скандал. Я более склонна спускать оскорбления, но мама не такая, особенно если они идут от учителей.

Но что мне абсолютно нравится в маме…

– Две такие прекрасные леди, как вы, должны улыбаться!

– Мужчина, сующий нос куда его не просят, должен пойти в задницу!

…она терпеть не может пустопорожнюю чушь. Ни от посторонних, ни от себя самой. И дело не в какой-то вредности, хотя она может отшить любого, если сочтет, что нужна именно такая реакция, а в искренности.

Мама – самая большая причина того, что я могу признать себя сломленной и знать, что это нормально.

Мы берем печенье «Ореос», сахар, сливочный сыр, шоколадную крошку, жирные сливки и пергаментную бумагу, потом решаем, что, ладно, можно купить одну новую миску для смешивания и не чувствовать себя при этом глупо из-за того, что не лезем за своей собственной, а потом идем на дальнейший компромисс и прихватываем огромную чашу для попкорна с цветными линиями и точками, придуманную человеком, явно совершившим путешествие за грань сознания. Такой уродливой чаши у нас не бывало, и я добавляю к ней походную керамику.

Изумительно.

Покупаем еще молока, о чем начинаем жалеть сразу же, как только выходим из магазина.

Мама ноет всю дорогу до дома, добавляя в голос пронзительных ноток, что неизменно высекает из меня смешки, и выдавая одну за другой уморительные нелепости. Мне было, наверное, лет восемь, когда она впервые продемонстрировала это в ресторане, где какая-то малышка устроила чудовищную истерику. Папа высказался по адресу родителей девочки, которым следовало бы лучше ее контролировать, и мама устроила такой концерт с притворными причитаниями, что папа сдался и заказал выпивку.

Их брак срабатывал не всегда, но даже когда срабатывал, оставалось загадкой, как это получилось.

Почтовый ящик – выйти и проверить его вчера никто из нас не удосужился – забит по большей части мусором, но в нем два конверта: большой с бумагами из школы, которую я буду посещать в Париже, и обычный от Инары. Второй я сую в карман – прочитаю позже.

Маме о письмах я ничего пока не сказала, потому что она наверняка передала бы информацию Эддисону, и такая новость подтолкнула бы его к нервному срыву.

Когда он сказал, что пара Бабочек, если уж им светит сгореть, подожгут весь мир, я предположила, что одна из этой пары – Инара.

– Прия, посмотри.

Мы останавливаемся как вкопанные. На переднем крыльце – завернутый в ярко-зеленую бумагу букет жонкилии. Цветы разные, одни полностью желтые, другие – желтые с белыми лепестками. Ближе к основанию они перехвачены белой крученой лентой, a выше, где букет расширяется, на нем красуется бант из такой же белой ленты.

Всего стеблей с полдюжины, но объем увеличивается за счет многочисленных бутонов. Цветы появляются у нашей двери не впервые. После смерти Чави их было полным-полно на нашей веранде. Все приносили цветы и еду. Как будто мы могли съесть эти продукты до того, как они испортятся. Бо́льшую часть цветов пришлось выбросить, поскольку даже оставшиеся источали такой густой аромат, что в доме стало трудно дышать. Дышать вообще было трудно в те несколько первых недель, а благоухание только ухудшило ситуацию.

Последние, однако, появились с год назад, в Омахе, когда кто-то у мамы на работе узнал о Чави. Этого человека быстро убедили не обсуждать ни с кем – и прежде всего со мной и мамой – данную тему. Но здесь в курсе дела только Ганни, а у него нет моего адреса. К тому же, думаю, он и не стал бы посылать цветы. А до Омахи был… Сан-Диего. И тоже жонкилии.

– Мам, подожди.

Она останавливается с уже протянутой рукой и вскидывает брови, когда я достаю из кармана телефон.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

Мама отступает и машет рукой – мол, валяй, – позабыв, что держит в руке пакет с молоком и бакалеей. Бакалея аккуратно падает на дорожку. Я стягиваю перчатку, чтобы сделать несколько фотографий, а потом подхожу ближе и приседаю перед букетом. Между стеблями кто-то положил карточку. И даже не карточку, а небольшой, грубовато вырезанный картонный прямоугольник. Не снимая перчатку, вынимаю карточку из букета. На ней всего лишь одно слово – Прия. Написано ярко-синими чернилами. Почерк выглядит незнакомым, но буквы как будто слегка вдавлены в бумагу и поблескивают, что ассоциируется у меня с дешевыми ручками вроде тех, которые покупаешь по три бакса за дюжину с тайной надеждой, что они потеряются или достанутся какому-нибудь воришке.

Ярлычок доставки отсутствует. Когда флорист отправляет цветы, к ним прикладывается карточка или ярлычок с инструкциями о доставке.

Именно по такой карточке мы идентифицировали отправителя в Омахе. Держа карточку перед букетом, делаю еще несколько снимков, потом собираю цветы и продукты. Мама растерянно молчит. Мы проходим в кухню, где я и показываю ей карточку.

Лицо ее застывает. Отодвинув продукты, она молча раздумывает, потом говорит:

– Итак, он здесь.

– Может быть, – неуверенно соглашаюсь я. – Жонкилии мы и раньше получали.

– Да, в Сан-Диего. – Она вскидывает бровь. – Ты ведь, конечно, хорошо помнишь, что еще случилось в Сан-Диего.

Я хмуро смотрю на нее.

Мама лишь пожимает плечами. Такт она приберегает для работы и то лишь тогда, когда без этого никак не обойтись. В личной жизни такая мелочь нисколько ее не волнует.

– Мы получали их и в Бостоне, – напоминаю я. – После того как Чави связали с другими делами, нас засыпали ранними цветами.

– Так ты полагаешь, что это какой-то поклонник убийцы?

– Полагаю, нам нужно допустить такую возможность.

Она смотрит исподлобья на цветы, которые я вместе с оберткой отправляю в раковину.

– Скажем об этом Тройке из Куантико?

– А уже есть что сказать? – Я провожу пальцем по ребру телефона, обдумываю имеющиеся варианты. Как в шахматах, где думаешь не только о том ходе, который собираешься делать. Думать надо вперед – на три, пять, восемь ходов, как они войдут в контекст всей игры. – Мы не знаем, значат ли они вообще-то что-нибудь.

– Это может быть Лэндон?

– Может быть. Не исключено, что жонкилии – простое совпадение.

– Тебе не кажется, что это было бы расширенным толкованием понятия «совпадение»?

– Твою дочь убили менее чем в миле от дома.

– Принято, – вздыхает мама и начинает разбирать покупки, взяв время на раздумья. Маме почти всегда есть что сказать, но когда появляется возможность сделать паузу перед ответом, она пользуется ею.

– Скажи Эддисону, – говорит мама, убрав одни покупки и поставив другие возле плиты. – Это либо сталкер[14], либо убийца. Так или иначе, ФБР придется вмешаться. Если они окажутся здесь с самого начала, всем будет только лучше.

Я прислоняюсь к ней, кладу голову ей на плечо, как на подушку, и жду.

– Если это он, если он действительно нашел нас снова… Одно дело – оставлять вопрос нерешенным, когда за него взялись другие…

– Почему ты думаешь, что сейчас решить вопрос можем мы?

– Пока еще я так не думаю, но если это все же он, то у нас есть шансы. Шансы даже выше, если ФБР будет в курсе дела. Отчасти в курсе, – добавляет мама. – Вообще-то я уверена, что им необязательно знать все.

Для мамы наилучшим решением проблемы было бы увидеть убийцу Чави мертвым, у ее ног. В моем представлении присутствует фраза «вы арестованы», после которой ублюдку зачитывают его права.

Обычно так.

Некоторой осведомленности о других делах было не избежать – отчасти из-за вопросов, которые задавали нам агенты ФБР, отчасти из-за средств массовой информации, придерживавшихся того мнения, что мы должны быть в курсе.

Потом случился Сан-Диего.

Наверное, мы могли бы продолжать изображать неведение, но на тот момент это было не только глупо, но и вредно. Поэтому мы с мамой взялись за изучение других убийств, старательно отделяя правду от теорий диванных детективов или фанатов.

Дело не в том, что мы скрывали что-то, что узнали от наших агентов, а скорее… Ладно. Они всегда были очень осторожны в своих вопросах. Они так старались не обременять нас информацией о других смертях…

Чави была нашим грузом, и мы несли его, но так просто в случаях с серийным убийцей чувствовать, что ты носишь на сердце всю нить жертв… Так просто ощущать вину за смерть каждого, кто ушел после твоего любимого и близкого… Когда о Чави сообщили в общенациональных новостях, мы получили открытки от семей Сорайды Бурре, Мэнди Перкинс и Кирстен Ноулз. И тогда же возникло это чувство, иррациональное, но сильное: почему я не могу предоставить информацию, которая помогла бы поймать его? Не столько что такого я сделала, из-за чего убили мою дочь или сестру, сколько что я сделала не так, из-за чего его не остановили.

Чувство вины бессмысленно, оно просто есть.

Я ношу имена тех, других жертв, но не из чувства вины, а скорее печали и ярости. Наши агенты старались защитить нас от лишних ран, неизбежных в случаях с серийными убийствами, но не из-за них мы сломлены, не из-за них не всегда реагируем так, как от нас ждут.

– Как ты собираешься это сыграть? – спрашивает мама.

– На самом деле неважно, какие именно это цветы; тот факт, что доставивший их знает, где мы живем, – вот проблема.

– Значит, ты намерена сказать правду. Это что-то новенькое…

Только мама может считать, что поделиться порцией имеющейся информации означает сказать правду.

Я отбираю самые четкие фотографии, на которых есть и мы обе, и цветы, и отсылаю Эддисону с припиской: Это было у нашей двери, когда мы вернулись домой после прогулки.

Ответа нет, и мы с мамой переодеваемся и идем на кухню – делать трюфели из «Ореос». Примерно через час, когда мы уже сидим на диване и ждем, пока все остынет, чтобы продолжить, звонит мой телефон. Рингтон особенный, закреплен исключительно за Эддисоном. «Плохая репутация» Джоан Джетт – звучит вполне подходяще.

– Привет.

– Это жонкилии? – спрашивает он. Запыхался.

Бросаю взгляд на маму и включаю громкую связь.

– Да, они. А это важно?

– Может быть.

– Ты тяжело дышишь.

– Бежал. Тебе раньше кто-нибудь присылал жонкилии?

Он говорит тоном агента. То есть задает вопросы, и только потом я могу попытаться что-то прояснить. Тон этот нравится мне не всегда, но я понимаю, почему это важно.

– Сан-Диего и Бостон.

– Какие-то другие цветы в Сан-Диего ты получала?

Мы с мамой переглядываемся.

– Да. Но какие именно, уже не помню.

Мамины брови сдвигаются на дюйм вверх, но она молчит. Никогда раньше я не говорила Эддисону заведомой лжи. И, думаю, мне это не нравится.

– Ты писала об этом Чави?

– Писала, но надо просматривать дневники.

– Поищи, пожалуйста, когда будет возможность. И ярлычка доставки не было?

– Только карточка. Брала в перчатках, – добавляю я.

– Я направлю к тебе кого-нибудь из денверского отделения. Пусть заберет цветы. На всякий случай. Ты ведь не выбросила их, нет?

– Лежат в раковине.

– Раковина сухая?

Мама фыркает.

– Ну конечно. Как будто мы посуду не моем.

Короткая пауза. Наверное, Эддисон решает, нужно или нет отвечать на это. Не отвечает. И правильно делает.

– Сколько, по-твоему, тебе понадобится времени, чтобы найти нужный дневник?

– Не знаю. Дневники в нескольких коробках, и порядок там не ночевал.

– На то есть какая-то особенная причина?

– Мы с Чави перечитывали их время от времени, а потом клали куда попало. Некоторые тетради держали под рукой. Я до сих пор так делаю.

Похоже, я только что разбила его страдающее сердце, на что указывает затянувшаяся пауза. Я видела его рабочий стол – как и столы Мерседес и Вика, – и пусть эти коробки не в полной мере те адские создания, которых рождает Мерседес, они и недалеки от них.

– Постарайся найти побыстрее, – говорит он наконец. – Если успеешь прислать список полученных ранее цветов до возвращения агента, это может помочь. Если нет, просто отправь его мне поскорее.

– Теперь-то скажешь, в чем дело?

– Пять лет назад ты говорила, что не хочешь ничего знать о других делах? Все так и осталось?

Мама сжимает мою ногу под лодыжкой. Немного слишком сильно. Но я не возражаю.

Даже не знаю, почему колеблюсь, – разве что опасаюсь, что, сказав немного, выдам все, а есть вещи, знать которые ему совершенно необязательно. Есть вещи, которые мы с мамой должны понять, планы, которые должны составить, и мы думали, что у нас будет больше времени.

Мы предполагали, что что-то случится – может быть, даже надеялись на это, – но не ждали, что это случится так скоро после нашего приезда.

– Дай мне поговорить с Виком, – говорит Эддисон, не дождавшись моего ответа. – Ему в любом случае надо знать об этом новом повороте. А ты подумай и, как будешь готова, сообщи мне. Если решишь, что хочешь знать, поговорим лично.

– Понятно, – шепчу я, изображая напуганную девочку, какой и должна быть. И была бы, возможно, – будь я чуть сообразительнее.

– Как только узнаю имя агента, которого к тебе посылают, сразу же сообщу. Обязательно проверь его удостоверение. И найди тот дневник.

– Мы думали на одного мальчишку в Сан-Диего. – Мне самой неприятен этот тонкий голосок. – Я занималась кое с кем, и он вроде как запал на меня. Мы посчитали, что цветы – его рук дело, он отказывался, а когда мы переехали, все прекратилось. Мы не придали этому значения и не видели никакой связи…

– Прия, я ни в чем тебя не обвиняю. – Тон мягкий, заботливый, хотя Эддисон и клянется, что неспособен на нежности. – Ты и не могла знать, что это может что-то значить. Но я очень рад, что ты рассказала об этом. Мне надо позвонить Вику и в денверское отделение. Имя сообщу эсэмэской, о’кей? И позвоню сегодня попозже вечером.

– Хорошо.

Разговор заканчивается, и какое-то время мы с мамой остаемся на диване и смотрим в телефон; там какой-то фильм с тонущим Леонардо Ди Каприо. Потом мама качает головой; волосы выскальзывают из ее растрепавшейся косы и падают, обрамляя лицо.

– Прия, любовь моя, пора принимать решение. А пока давай перенесем коробки вниз и разберем их по порядку. Если они даже и не попросят копии, им во всяком случае понадобятся даты доставки.

– Что, по-твоему, мне нужно сделать?

Мама долго молчит. Потом встает с дивана, тянет за собой меня и обнимает так крепко, что мы покачиваемся, стоя на месте, чтобы не задохнуться.

– Я не стану принимать решение за тебя. Ты – моя дочь, и я всегда буду поддерживать тебя, соглашаться с тобой и давать советы, но не указывать, как быть. Ничего подобного. Ты – самостоятельный человек, и тебе придется самой делать выбор, с которым можно жить.

– Думаю, прежде чем решать, нам надо точно знать, что все это значит. Цветы могут означать многое другое.

– Тогда подождем. – Она целует меня в щеку, почти в ухо. – Соберем всю информацию, какую только сможем, а потом уж решим.

Сталкеры бывают разные, и тот факт, что я надеюсь встретить среди них убийцу, вызывает волнение, для которого у меня нет даже определения.

Он ощущает на себе взгляд Вика, тяжелый, озабоченный и задумчивый, с самой малой толикой интереса. Какой бы серьезной ни была ситуация, Хановериан будто находит что-то забавное в том, как он меряет шагами комнату.

Однако Вик и сам не может сидеть спокойно, когда какая-то важная деталь занимает – или почти занимает – свое место в мозаике. Он замирает, а Эддисон продолжает кружить.

Рамирес постукивает ручкой по столу, и эта безумная дробь начинает громыхать прямо в его чертовом мозгу.

Достигнув стены, он разворачивается, чересчур резко, и видит, как Мерседес сжимается и осторожно кладет ручку рядом с блокнотом. Потом ему еще станет неудобно за то выражение, которое отпечаталось на его лице. Может, он даже извинится. А пока хорошо уже то, что стук прекратился.

Они все в конференц-зале, ждут ответ из денверского отделения. Эддисон в футболке с пятнами от пота и тренировочных брюках, ветровка брошена на спинку стула. Вик в джинсах, более непритязательных, чем обычно, но заляпанную краской фланелевую рубашку сменил на чистую поло буквально за пару минут до появления в офисе. Рамирес…

Черт, ей можно посочувствовать. Она совершенно явно была на свидании, пусть даже и дневном, когда позвонил Вик. Должно быть, и волосы завила – видно, что естественная волнистость сражается с аккуратными завитками, – и платье надела, и туфельки на шпильках, которые никогда не носит на работе, даже если в этот день им положено лишь заниматься бумажной работой да отвечать на телефонные звонки. Впрочем, жаловаться Рамирес не стала и вообще не упомянула о сорванном свидании – сорванном, может быть, лишь из-за чересчур тревожной реакции Эддисона.

Пожалуйста, пусть это он, обжегшись на молоке, дует на воду.

Телефонная консоль на середине стола пронзительно звонит. Вик наклоняется, тычет пальцем в кнопку.

– Хановериан.

– Вик, это Финни. Они в порядке. Немного потрясены, чуточку раздражены, если я правильно понял, но в порядке.

Все трое облегченно выдыхают. Конечно, они в порядке. Угрозы еще нет, есть только возможность таковой. И, если подумать как следует, не приходится удивляться, что мать с дочерью немного раздражены.

– На что это похоже? – спрашивает Вик. Он хорошо знаком с Финни, когда-то они были напарниками. Эддисон об этом не знал, но как только Шравасти сообщили, что переезжают в Хантингтон, Хановериан ввел в курс дела Такаси Финнегана, имея в виду, чтобы рядом был кто-то, кто может помочь, если понадобится.

Теперь ясно, что такого поворота никто не предвидел.

– Карточка чистая, отпечатков нет. На оберточной бумаге, с внешней стороны, тоже ничего, – докладывает другой агент. – Сейчас бумагу развернули и исследуют в лаборатории. Цветы могли прийти откуда угодно: от флориста, из бакалейного, из частной оранжереи, другого города – кто знает. Проверь почту, там фото ее дневников.

Рамирес разворачивает свой лэптоп к Вику. Эддисон обходит стол и наклоняется к экрану. Фотография загружается.

– Вот дерьмо, она не шутила, – бормочет он. Видеть столько тетрадей в одном месте ему еще не приходилось.

– И это только ее, – говорит Финни, и даже Вик тихонько присвистывает. – Дневники сестры сложены отдельно.

– То есть списка других цветов, которые она получала, у тебя нет, – делает вывод Вик.

– Нет, но она приводит дневники в порядок. Уж и не знаю как. Все тетради выглядят по-разному, никаких ярлычков я не видел. Дат тоже нет, кроме первой для каждого года.

– Датирована не каждая тетрадь?

– Нет, только те, где начинается новый год.

– Мы можем поставить камеру над входной дверью? – спрашивает Рамирес и трогает ручку, но тут же смотрит на Эддисона и кладет руку на колено.

– Мисс Шравасти придется обратиться за разрешением. Домом владеет и сдает в краткосрочную аренду ее компания. Для внесения каких-либо изменений требуется согласие собственника. Пока в доме имеется стандартная система с датчиками на окнах и двери. Начнут пользоваться ею.

– Начнут? – эхом отзывается Вик.

– Они живут в районе с низким уровнем преступности. Люди там чувствуют себя в безопасности и вполне довольствуются замками. У меня есть сотрудник из Хантингтона – попрошу его зайти к Шравасти и подключить систему. Он же поможет с установкой камеры, если они получат разрешение.

Хановериан откашливается в руку.

– Будь осторожен, когда обратишься с этим предложением к Дешани.

– Уже обратился, – усмехается Финни. – Арчер, пока учился в колледже, работал в «Гик скуод»[15]. Любую систему устанавливает быстрее, чем другие прочитывают до конца инструкцию. Ты сам говорил, что Шравасти прошли через ад и все еще держатся. Склонен полагать, они на многое способны. – Агенты в Куантико слышат щелканье клавиш, короткий звонок, извещающий о поступившем сообщении. – В следующий раз, когда пойдет к шахматистам, Прия постарается сделать снимок того парня, что к ней привязался. А мы его сразу проверим. Надеюсь, выясним фамилию и соберем кое-какие сведения.

– Посмотри, не бывал ли он поблизости от Сан-Диего, – сухо говорит Вик, и Финни усмехается.

– Мозги у твоих дам работают. Впечатляет.

Хановериан улыбается и качает головой.

– Пожар они не устроят, но поплясать вокруг огня, чтобы погреться, не откажутся.

– Дешани и пожар устроит, – в унисон поправляют его Эддисон и Рамирес.

Праведное негодование их напарника тонет в очередном приступе астматического смеха из громкоговорителя.

– Знаешь, у меня такое же впечатление. Страшная женщина, и она это знает.

Потерев ладонями щеки и лоб, Эддисон опускается наконец в офисное кресло. Соленый пот, выступивший после долгой пробежки, въелся в кожу, и лицо раздражающе зудит.

– Тебе нужно, однако, кое-что знать. – Финни переходит на серьезный тон.

Вик тяжело вздыхает.

– После этой фразы ничего хорошего уже не бывает.

– Разумеется, не бывает, поэтому я и использую ее как предупреждение. – В громкоговорителе шуршит бумага.

– Ладно, выкладывай поживее.

– Сегодня я ввел мяч в игру, потому что воскресенье и спрашивать разрешения не понадобилось, но завтра мне влетит по первое число и дорогу нам серьезно перекроют.

– Почему?

– Я, случайно, не упоминал, что у нас несколько недель назад сменили шефа отдела?

– Какое отношение…

– Это Марта Уорд.

– Вот дерьмо.

Эддисон и Рамирес вопросительно смотрят на старшего напарника. Ругается Вик далеко не каждый день, даже на работе, – просто перестал, когда дочери подросли и стали, в своей детской невинности, повторять всякие интересные слова.

– Ладно, – вздыхает он. – Поговорю с нашим шефом. Может, удастся подтолкнуть.

– Думаешь, что-то получится?

Хановериан колеблется с ответом.

– Ладно, буду держать вас в курсе, – говорит Финни. – Удачи.

Разговор окончен. Некоторое время все трое молча сидят в наступившей странной тишине. Наконец Рамирес поднимает руки и начинает выделывать нечто удивительное со своими волосами, которые в результате оказываются аккуратно уложены на затылке и скреплены карандашом.

– Марта Уорд? – ненавязчиво спрашивает она.

Вик кивает.

– И что? Может помешать? Из того, что о ней говорят, следует лишь, что она за словом в карман не лезет. Говнистая баба.

– Луженая задница, – поправляет Вик. – Марта Уорд – луженая задница, а профайлинг для нее – религия, и никакие отклонения от шаблона недопустимы. А шаблон во всех случаях один и тот же.

Первым, бормоча под нос проклятия, точки над «i» расставляет Эддисон. Не дождавшись внятного объяснения, Рамирес бросает в него маркер.

– Наш убийца никогда не присылал цветы до убийства, и то, что Прия уже получила их, – отступление от стандарта. Убедить Уорд в том, что это наш убийца, будет непросто.

Вик, помрачнев, снова кивает.

– Четырнадцать лет назад мы с Финни расследовали одно дело – исчезновение детей в Миннесоте. Возраст разный, мальчики и девочки, но у всех каштановые волосы, карие глаза и смуглая кожа. Найти удалось лишь троих.

– Мертвыми?

– Все завернуты в плотный полиэтилен и одеяла и частично присыпаны землей. Одеяла подоткнуты, как если б они спали, и рядом лежали мягкие игрушки.

– Раскаяние в содеянном?

– Вот и мы так посчитали. Наша первая теория сводилась к тому, что похититель пытался создать семью, – все дети были похожи и, по-видимому, удерживались где-то какое-то время. Такой профиль предполагает скорее женщину, но делать определенный вывод оснований не дает.

– Уорд настаивала на гендеризации профиля?

– Не совсем. В то время она занималась совсем другим, но схожим делом. Пропадали светлокожие брюнетки за тридцать, по одной зараз. Позже их находили мертвыми на ближайших стройках.

– Связь была, да? Что-то же их объединяло.

Много чего повидавшая в жизни Рамирес остается оптимистом. Эддисон – нет.

– Уорд такую возможность не исследовала, да? – с полной уверенностью в своей правоте предполагает он. – Вам пришлось действовать через ее голову.

– Ничего другого не оставалось. – Вик опускается в кресло, хмурится, вспоминая события давних дней. – Уорд упорно стояла на своем: дела совершенно разные и одно с другим никак не связаны. Наш субъект определенно был женщиной, ее – мужчиной; с одной стороны – дети, с другой – взрослые женщины; совершенно различные причины смерти и посмертные ритуалы.

– Умершие дети были случайными жертвами, он просматривал женщин, да? Старался найти идеальную жену для своей идеальной семьи. – Вик кивает, и Рамирес вздыхает. – Значит, чтобы выйти на него, нужно расследовать совпадающие зоны.

– Пока мы спорили с Уорд, произошло несколько событий: одну женщину полиция нашла убитой, другая пропала без вести, двух детей похитили, а третьего обнаружили мертвым. Мы с Финни обратились к более высокому начальству, минуя Уорд, получили разрешение взять ее дело и закрыли его. Чего мы не учли, так это того, что босс нашего босса был другом Уорд. Он ее и продвинул наверх. Финни перевели в Денвер, а через три дня Эддисон вышел из академии с репутацией задиры и моей фамилией на своих бумагах.

Брэндон лишает Вика удовольствия увидеть на его лице краску смущения.

– Хочешь сказать, я был твоим наказанием?

– Вовсе даже нет. Тебя назначили к нам раньше. Наказанием был перевод Финни. Уорд пользуется своими политическими связями и продолжает наступать. Если у нее появится возможность испортить нам жизнь, она с удовольствием это сделает. Финни сильно не повезло, что ее назначили шефом его отдела.

– Другими словами, она накажет Прию, только чтобы навредить вам обоим?

– Сказать по правде, на Прию ей наплевать. С таким же успехом можно ждать сочувствия от дохлой рыбы.

Рамирес склоняет голову набок.

– Уорд против Дешани – чья возьмет?

Вик моргает, задумывается и пожимает плечами.

Немногое может согнуть Хановериана, но то, что может, Эддисон знать не хочет.

Стопка разноцветных папок на столе, возле лэптопа Рамирес готова принять свежие материалы. Одна, пустая, открыта. Имя на ярлычке, возможно, напишет Вик: у Родригес почерк слишком красивый, а каракули Эддисона сразу и не разберешь.

ПРИЯ ШРАВАСТИ

Интересно, это только совпадение, что папка голубая?

Красных в стопке нет вообще, у Чави – ярко-желтая. Брэндон думает о «Тазере», о том, не обманывает ли Прия с цветом, и трет ладонями глаза, словно так, давя на них, можно остановить мысли. Хотя бы на секунду. Со времени пробежки прошло несколько часов, а чувство такое, что он никак не может отдышаться.

Эддисон опускает руки, поднимает голову и натыкается на внимательный взгляд Вика.

– Обязательно сделаем тебе гибкий график.

– И как я объясню, что людям, отвечающим за ее безопасность, мешают политики.

– Вот так и объясни. Выскажи догадку.

– Ей это точно не понравится.

– Вот и хорошо. Если Прия и Дешани разойдутся не на шутку, может, дело дойдет и до босса Уорд.

Брэндон вспомнил, как увидел в первый раз Прию и какое ощутил облегчение, когда понял, что она злится, а не плачет, потому что уже не мог к тому времени терпеть плачущих девчонок. Но познакомились они пять лет назад, и, хотя наблюдать за рассерженной Прией весьма любопытно, фокусировать ее гнев ему не хочется. Он знает, чего стоит ей переход от раздражения к гневу. Знает, как плохо она отходит от этого гнева, как сильно выматывается и как долго это может продолжаться.

Эддисон пообещал, что никогда не станет ей врать, даже если от вранья ей же будет лучше, а она сказала, что не хочет ничего знать о других девушках, однако с течением времени соблюдение этого обещания давалось все труднее и звучало все фальшивее. Брэндон заметил эту фальшь два года назад, но продолжал хранить молчание, потому что и она не хотела знать, и он не хотел пугать ее. Тем более что к тому времени ее гнев и ярость начали постепенно терять силу.

Вик касается его лодыжки мыском разбитого лофера.

– С ней все будет в порядке. Она всегда в порядке.

Но Эддисон лучше Вика знает, с чем борется Прия, когда старается все осмыслить и поместить убийство сестры на правильное место в большой картине. Поскольку Хановериану забот уже хватило, он держит это в секрете для Прии и Дешани и никогда не упомянул о проблемах с перееданием, когда девочка сидит, скорчившись, на полу в ванной и ее выворачивает наизнанку оттого, что сестры больше нет и осознать это невозможно. Когда похитили Фейт, Эддисон начал курить – не вопреки предупреждению главного врача службы здравоохранения, а из-за него, потому как знал, что медленно убивает себя, и в этом был смысл. Он даже не пытался остановиться, пока пару лет назад Вик не взял его под свое крыло, а окончательно бросил после того, как Прия, наморщив нос, заметила, что от него воняет хуже, чем в мальчишеской раздевалке в их школе.

Брэндон спросил, откуда ей известно, как пахнет в мальчишеской раздевалке, и, задавая вопрос, позабыл дотянуться до сигареты. А вот сам жест остался, как осталась и потребность в сигарете, а иногда и сама сигарета, но теперь это уже не то же самое. Может быть, из-за Прии. А скорее, потому что увидев, как этот импульс проявляется в другом, Эддисон уже не ощущал прежнего удовольствия. А значит, все-таки из-за Прии.

Теперь его пинает Рамирес. Пинает осторожно, даже бережно, потому что острый мысок ее туфельки бьет чертовски больно, особенно если она вдобавок еще и качает ногой. Пинает и кивает. Карандаш, удерживающий сложный узел волос на затылке, сдвигается, но сооружение не разваливается.

– Как бы трудно им ни приходилось, сколько бы раз кто-то ни ломался, у каждой всегда есть другая. Если Прия и рассыплется, Дешани соберет осколки воедино.

Что там сказал ему Вик в ноябре? Одни, сломавшись, так сломанными и остаются; другие же складывают себя по кускам, пусть даже кое-где и выступают острые углы.

Он имел в виду Инару, но это верно и в отношении Дешани и Прии.

Глубоко вздохнув, Эддисон достает из кармана ветровки телефон и открывает цепочку поступивших от нее входящих. Никаких «Ореос», о’кей? Попробуешь? Минутой позже приходит ответ: Мы все их измельчили, делаем трюфели. Лучше/хуже? И я постараюсь.

Еще через минуту – чему он даже не удивляется – телефон звонит снова. Теперь на экране высвечивается номер Дешани. Буду держать ушки на макушке. В ее комнате ничего съестного нет. Если ночью попробует пробраться в кухню, я услышу.

Она услышит, потому что, скорее всего, просидит всю ночь на полу в своей комнате, прислонившись спиной к двери и ловя ночные звуки: скрип лестничных ступенек, шорох шагов по ковру… Дешани, наверное, и есть тот образец, с которого Бог сотворил мать-защитницу, мать-берегиню.

– По законам Колорадо, граждане, не достигшие восемнадцати лет, не имеют права владеть или пользоваться электрошокером, – говорит он наконец, и оба его напарника смотрят на него слегка недоверчиво, не вполне понимая, куда это может завести. – Баллончик с перцовым спреем у нее есть, что еще мы можем предложить?

– Бейсбольную биту? – подает голос Рамирес.

Вик трет переносицу и медленно качает головой.

В первый раз ты видишь Либбу Лафран, когда она сидит на капоте машины, задрав вечернее платье и открыв плечи юнца, лицо которого скрыто у нее между бедрами. Одной рукой она придерживает пышную, многослойную юбку, другой вцепилась в волосы мальчишки, и ее громкие, хриплые крики наполняют ночь, как будто они не в общественном месте, как будто их никто не видит и не слышит. Как будто никому нет до них дела.

Платье такое ярко-розовое, что почти светится в ночи, но на запястье запутавшейся в волосах руки ты видишь цветочный корсаж белой гвоздикой, кончики лепестков которой темно-красные, словно их окунули в кровь.

В церкви она держит его за руку, и они стоят на положенном расстоянии друг от друга, но их руки постоянно тянутся одна к другой каждый раз, когда кто-то делает шаг в сторону. Ты наблюдаешь за ними, когда они сидят в кинотеатре, когда идут в школу и из школы.

Они трахаются в гамаке и хохочут, когда едва не вываливаются из него. Они любят друг друга так сильно, как это только доступно их пониманию в столь юные годы. Заканчивая каждый разговор по телефону, они шепчут в трубку эти слова. Никто из них, похоже, не замечает никого другого.

Может быть, в этом что-то есть, да только ее оно не спасет. Хорошие девочки, как бы ни были влюблены, так себя не ведут. Непочтительно, неправильно. Она, конечно, молода, но спускать такое, делать вид, что ничего не происходит, нельзя. Ты не можешь допустить, чтобы ее друзья считали, что такое поведение простительно и приемлемо.

Лишь когда их ловят на горячем – ее мать приходит домой на несколько часов раньше ожидаемого, а голая парочка предается утехам на заднем дворе, – ты узнаешь, какая же она юная.

Четырнадцать лет – и уже шлюха.

Всхлипывая и причитая, не обращая внимания на крики дочери за спиной, мать гонит полуодетого юнца через двор, прочь от дома. Ты стоишь по другую сторону забора, слушаешь лекцию несчастной женщины, которая вместе с мужем учила дочь совсем другому.

Тебя нисколько не удивляет, что той же ночью Либба выскальзывает из дома и спешит к своему мальчику. Она хочет любить, хочет жить.

Этого ты допустить не можешь.

Возможно, юнец обращается с ней мягко, но она еще слишком юна, чтобы знать, на что способны мужчины, так что тебе придется преподать ей урок. Показать, чем она станет для мужчин, когда не будет хорошей девочкой. В конце концов, это не то, что можно, потеряв, вернуть.

Ты оставляешь ее там, на полу в церкви, но потом вспоминаешь, что ей всего лишь четырнадцать, накрываешь ее же собственным рваньем и кладешь сверху гвоздики.

Белые, с лепестками, окрашенными кровью, которая по венам цветов просачивается ей в сердце.

Ты помнишь.

Около часа ночи мама загоняет меня в постель. Я сижу на кровати, и тени от электрической свечи перед фотографией Чави танцуют на стенах. Фотография та же, что и внизу, только здесь рамка сделана из осколков цветного стекла и кусочков металла. И хризантемы такие же: желтые, шелковые.

Мой дневник, вместе с прицепленной к обложке ручкой, лежит в ящике прикроватной тумбочки. Обложка тетради украшена довольно жутковатым коллажем из разбитых каменных голов американских президентов, и все, кроме одной, фотографии – напоминание об экскурсии, на которую мы с мамой взяли Эддисона, когда жили в округе Колумбия. Исключение составляет крошечная, едва заметная в расщелинке между Кеннеди и Тафтом голубая ящерица с зажатым в зубах плакатом – римские цифры на сером фоне. Каким-то образом эта ящерица появляется на всех моих дневниках. Иногда на внешней стороне обложки, иногда на внутренней, а бывает, что и на полях страницы.

Привести в порядок дневники Чави легче, она была более последовательной. На каждой внутренней стороне обложки, в левом нижнем уголке, всегда имелось мое изображение с датой – страничкой из календаря. Каждая тетрадь начиналась с первого дня очередного года. Чтобы сложить их по порядку, требуется лишь посмотреть на календарь в нижнем уголке обложки.

Спать я не собираюсь.

Жду, пока в своей комнате – через коридор – уснет мама, и осторожно спускаюсь по лестнице. Одна ступенька, если не наступить на нее слева от середины, обязательно выдаст тебя скрипом, а вот следующая застонет, если шаг придется не справа от центра. Я берусь за перила и переношусь через обе.

Свеча перед фотографией потушена. Последний, кто ложится спать, гасит ее, чтобы не спалить случайно весь дом. Хочу – и даже больше, чем просто хочу – зажечь ее снова, но все же удерживаюсь. Света от уличного фонаря, просачивающегося через дверное стекло, вполне достаточно, чтобы разглядеть дату; бледно-желтый, он дотягивается до стен и даже до лестницы, разбивается о потолок в холле и бежит, играя, вверх.

По дороге проносится машина. На секунду, прежде чем я успеваю закрыть глаза, по перилам пробегает тень, и на мгновение кажется, что с них, раскачиваясь, что-то свисает.

Сердце гулко бухает, и я, пригнув голову, прохожу через холл в гостиную. Что-то касается плеча, и я сжимаюсь внутри, а потом кляну себя последними словами – дура! дура! дура! – поняв, что это всего лишь мои собственные волосы. Каждый раз мы проверяем дом снизу доверху, а потом включаем сигнализацию.

Кроме нас с мамой, здесь никого нет. Я могла бы составить целый список причин, почему тишина бывает такой тревожной. Могу назвать каждую из них – считается, что такое помогает, – но где-то между немым вопросом, кто умер и не наблюдает ли за домом чужак, таится воспоминание, слишком живое сегодня.

Когда папа повесился на лестнице дома в Сент-Луисе, за два дня до первой годовщины смерти Чави, его ноги не коснулись моего плеча. Я не приблизилась настолько, чтобы проверить, достанут они или нет.

В тот день я пришла домой из школы, открыла переднюю дверь и, еще не успев наклониться и поцеловать фотографию сестры, увидела его. Я остановилась и посмотрела на него снизу вверх, но он провисел, должно быть, уже пару часов и был определенно мертв. Мне даже не пришлось дотрагиваться до его щеки. За несколько недель до этого папа купил веревку, чтобы повесить гамак, но так и не довел дело до конца.

Я не закричала.

До сих пор не могу объяснить почему, но я так и осталась стоять, глядя на мертвого отца и не чувствуя ничего, кроме усталости. Или, может быть, онемения.

Я вышла, заперла дверь, позвонила маме и услышала, как та звонит в полицию по рабочему телефону. Домой мама примчалась раньше копов, но заходить не стала. Когда они приехали, почти одновременно со «Скорой» – возможно, согласно какому-то протоколу, соблюдать который уже не было смысла, – мы сидели на крыльце.

Я все еще держала в руке почту, в том числе яркие конверты с поздравительными открытками от Тройки из Куантико. Они пришли как раз вовремя.

Ту ночь мы провели в отеле и только-только улеглись, зная, что не уснем, как в дверь постучали. Это был Вик, и в руке у него была сумка, и в сумке были фэбээровские рубашки с длинным рукавом и флисовые пижамные штаны, а также туалетные принадлежности и полгаллона мороженого.

К тому времени я знала Вика почти год и уже относилась к нему с уважением, но полюбила из-за того, что он не стал поздравлять меня с днем рождения. Даже не упомянул ни о нем, ни об открытках. Хотя сомневаться в самоубийстве не приходилось, он все-таки прилетел в Миссури, чтобы поговорить с нами, убедиться, что мы в порядке. При этом Вик ни разу не спросил, как мы себя чувствуем.

Он ушел около трех часов ночи – искать себе ночлег, – но прежде достал из сумки и вручил мне одну вещь. Это был неуклюже завернутый в оберточную бумагу пакет для продуктов, из которого, когда я открыла его после ухода Вика, на кровать посыпались «Ореос», двенадцать пакетиков для сэндвичей, по три печенюшки в каждом, с числом и датой, выведенными колючим почерком Эддисона.

Признание потребности, распределение импульса.

В тот день я прониклась теплым чувством и к Эддисону, ставшему кем-то вроде члена семьи или друга. Потому что появление «Ореос» было признанием того, что я не в порядке, а распределение говорило, что я справлюсь.

Папины фотографии у нас не представлены. Чави остается с нами, но не он. Отчасти потому, что Чави оставила нас не по своей воле, но есть и кое-что еще. Если папа чувствовал, что должен уйти, если думал, что самоубийство – единственное, что принесет ему облегчение, мама поняла бы. В любом случае сработал их брак или не сработал, такой вариант по крайней мере допускался. Но он покончил с собой так, что первой найти его гарантированно должна была я. К тому времени мы прожили в Сент-Луисе лишь несколько месяцев, и я специально не записывалась ни в какие клубы и не участвовала ни в чем, что задерживало бы меня после школы. Мама возвращалась с работы только к вечеру, так что, не считая каких-то сверхисключительных обстоятельств, я в любом случае увидела бы его первым.

Почти при всех прочих вариантах мама могла бы простить и оплакать, но она никогда не простила бы ему то, что он предоставил мне найти его.

Если честно, мне кажется, что отец и не думал об этом. К тому времени он уже не мог ни о чем думать. Кроме как о том, что деревом в заднем дворе воспользоваться нельзя, что его может увидеть сосед и в последнюю минуту перерезать веревку и спасти, оставить в живых, когда спасать было уже нечего. В глубине души я твердо верю, что он так зациклился на этом, что ничего другого просто не пришло ему в голову.

С этим мама не смирится никогда.

Мы не сожгли его фотографии, их просто никто не видит. Все аккуратно сложено и убрано с глаз, но сохранено, потому что когда-нибудь я захочу взглянуть, даже если мама не посмотрит на них никогда.

Его родным мы позвонили на следующий день. Уезжая из Лондона, родители порвали с обеими семьями. Или, может быть, уехали, потому что порвали. Я не знаю, что именно случилось, только ни отец, ни мама не любили об этом говорить. Каждый отрекся от семьи, религии и, возможно, веры, так что впервые после переезда в Америку мы поговорили с родственниками, когда не стало Чави. Они, конечно, обвинили папу и маму за то, что те увезли нас с собой в страну, где царит насилие и у каждого есть оружие, и для них не имело значения, что ее убили ножом в квартале, куда более безопасном, чем любой из тех, в которых мы жили в Лондоне. Мои родители были виноваты уже потому, что уехали.

Мы не общались целый год, а потом пришло время сообщить им о папе, и снова так получилось, что виноватыми оказались мы. Если б мама не увела его из семьи, он получил бы заботу и поддержку, в которых нуждался. Если б мама не была язычницей, он нашел бы утешение и покой, которых ему недоставало. Моя мама положила трубку еще до того, как папина мама разошлась по-настоящему. Пусть знают, что он умер, а на большее она не подписывалась. Вот так и получилось, что родственников вроде бы много, а на самом деле есть только мы с мамой да немножко Чави.

Немножко – это и те двести с небольшим тетрадей, заполненных ее крупным, легким почерком и сложенных покосившимся штабелем у стены в гостиной. Если я не могу уснуть, нужно по крайней мере заняться полезным делом и рассортировать дневники, найти те, что из Сан-Диего, но я не могу сделать это при выключенном свете. Включать верхний, резкий, слишком поздно – или слишком рано, – а розетки рядом с кучей тетрадей, к которой можно было бы подтащить стол с лампой, нет.

Выхожу в кухню, включаю мягкий, приглушенный свет над плитой и вижу пакетики с шоколадной крошкой, так и оставшиеся на столе. В холодильнике на картонных подносах лежат комковатые шарики из размельченных «Ореос», сливочного сыра и сахара. Беру пакет с жирными сливками, выливаю в кастрюлю и включаю горелку. Сливки нагреваются медленно, оставлять их без внимания нельзя – перекипят или свернутся. Когда у стенок собираются маленькие пузырьки, я добавляю и размешиваю сахар, потом высыпаю шоколад, накрываю кастрюльку крышкой и убираю огонь – дальше шоколад расплавится в сливках сам.

Подносы аккуратно выстроены на столе. Рядом коробочка с зубочистками. Открываю. Беру несколько зубочисток, чтобы воткнуть по одной в каждый шарик, и замечаю, как дрожат руки.

С минуту смотрю на них, пытаясь решить, в чем дело, – в раздражении, страхе или усталости. Или во всем вместе взятом, потому что… черт.

Но ответ, похоже, другой: дело в потребности. Потому что я знаю, что случилось в Сан-Диего и что случилось после того, как мы уехали; потому что схема редко повторяется случайно; потому что папа сдался, а я не такая сильная, как мама; потому что смерть Чави – боль, не имеющая смысла, и у меня здесь подносы с тем, что поможет ощутить боль чуточку реальнее…

Снимаю с кастрюли крышку и перемешиваю все. Обкатываю шарики в шоколаде, а руки все еще дрожат. Знаю, что меня будет тошнить, что физическая боль не облегчит эмоциональную, но это неважно. Знаю, знаю, знаю, что это не поможет, – неважно.

Главное – ощутить то, что до́лжно.

Все шарики в шоколаде. Я убираю подносы в холодильник. Жаль, что дверцей холодильника не хлопнешь. Приятно было бы сознавать, что по крайней мере на мгновение я не поддалась соблазну, устояла, ведь так?

У двери, тяжело опершись о косяк, стоит мама. Судя по ее позе, по тому, как устало прислонилась виском к дереву, понимаю, что проснулась она не сейчас.

– Сколько осталось шоколада? – Голос немного хрипловатый и чуточку ниже, чем обычный.

– Осталось. Немного.

– Есть еще пара бананов. – Мама переступает с ноги на ногу, поджимает пальцы на холодной плитке. – Получится мучнистее, чем ты любишь, но не смертельно.

– Ладно.

С посиделками на полу в гостиной покончено. Мы окунаем бананы в кастрюлю с шоколадом и расставляем по столам дюжину толстых белых свечей. Два с половиной банана исчезли; никакого магического заклинания, чтобы сделать больше, я не знаю, и, пока придумываю, что бы еще окунуть в кастрюлю, мама ставит ее в раковину.

– Думала, трюфелей не останется, – говорит она, возвращаясь и грациозно усаживаясь на ковер.

– Тебе следовало остановить меня после двух-трех.

– Да. Но я не остановила.

– Мне от этого не легче.

– Ты ведь никогда об этом не думаешь.

На это у меня ответа нет, поэтому я берусь за край нижней тетради и подтягиваю к себе ближайшую стопку. Нахожу ящерицу, вцепившуюся в опору Эйфелевой башни, и показываю маме на дату.

– Ты начала это в пять лет? – бормочет она.

– В девять. До этого наклеивала оберточную бумагу от подарков, но переделала все, когда решила, что мне нравятся ящерицы.

К тому времени, когда мама поднимается наверх, чтобы приготовиться к работе, у нас рассортировано пять с половиной месяцев, относящихся к Сан-Диего. Зная маму, предполагаю, что ее новый проект будет иметь целью привести в порядок и аккуратно разложить по коробкам остальные дневники.

Захожу на сайт моей виртуальной школы и пытаюсь выполнить домашнее задание. Получается не очень, мне недостает концентрации, но выгляжу я, должно быть, так, словно только что вырвалась из ада, потому что инструктор, проводящая занятие по «скайпу», прощает меня за невнимательность. Говорит, чтобы я не беспокоилась и что мы встретимся в среду, а если понадобится дополнительная консультация, нужно только сказать ей.

К одиннадцати я сделала все, что собиралась. Забрасываю дневники в рюкзак, которым не пользовалась уже несколько месяцев, тщательно проверяю и укладываю в футляр камеру и отправляюсь в шахматный клуб. Баллончик с перцовым спреем напоминает о себе успокаивающей тяжестью в кармане.

Вообще-то никаких неожиданностей я не ожидаю. Жонкилии… это только начало… гамбит. Как ни странно это звучит, но время есть. В шахматах самая скорая из возможных побед называется «дурацкий мат», или «мат в два хода». Но в том-то и дело, что все зависит от белых, которые должны проявить необычайную глупость.

Человек умеренно глупый может уйти от преследователей, если каждое убийство происходит в области ответственности другого правоохранительного органа, но этим делом ФБР занимается уже семь лет; в таких условиях оставаться на свободе способен лишь человек не только просто терпеливый, но и сообразительный.

Самые интересные партии разыгрывают те шахматисты, которые хорошо знают друг друга. Знают, чего стоит ожидать от противника и что этому противопоставить, а следовательно, каждый старается навязать собственный гамбит.

Каждый ход требует от обоих игроков полной переоценки ситуации на доске. Как при сборке кубика Рубика. Я не знаю, кто убил мою сестру, но мне известно о нем не так уж мало. Убийства рассказывают собственную историю. Он не повторяется с цветами. Не дразнит жертву.

Что бы ни значили жонкилии – если, конечно, они от убийцы, – это только первый ход.

Если же цветы не от убийцы… что ж, значит, кому-то известно, где я живу. Прятаться в собственном доме или продолжать выходить и вести прежний образ жизни – на моей безопасности это никак не скажется.

Снова и снова напоминаю себе об этом, пока иду к автомобильной стоянке. И даже почти в это верю.

Подходя, вижу Корги, идущего через парковку к павильону с двумя пенопластовыми стаканчиками кофе. Кофе не из «Старбакса», а та бесплатная бурда, что раздается бесплатно в бакалейном – для пожилых людей. Увидев меня, он удивленно останавливается и едва не проливает напиток на перчатки.

– Господи, неужто Синенькая? Бурная выдалась ночка?

– Мы это так и называем, – киваю я. – А что, совсем плохо?

– Не хотел бы я встретить тебя в темном переулке. – Он оглядывает меня сверху донизу, качает головой и отпивает из стаканчика. – Да и в светлом тоже.

– Как насчет автостоянки?

– Слышал, мы, солдаты, люди смелые. Или были такими когда-то. – Корги ухмыляется. Нос у него действительно как у хоббита из фильма, но глаза ясные, незамутненные. Я видела его после тяжелого дня и на протяжении всей последующей недели. Теперь он в порядке.

В павильоне все на месте, включая Хэппи, сильно страдающего от похмелья. Я не спешу садиться. Откашливаюсь.

– Никто не против, если я пощелкаю немножко?

Мужчины непонимающе переглядываются. Потом поворачиваются ко мне.

– Пофотографирую. Я этим вроде как на жизнь зарабатываю. Если все согласны, я бы поснимала – на память, чтобы не забывать, когда мы уедем. Позировать не надо, ничего такого, потому что получается неестественно. Просто сниму всех, как есть.

Хэппи печально смотрит в стаканчик с кофе, словно ответы на все загадки вселенной где-то там, да только сил, чтобы найти их, взять неоткуда.

– Давай уж сегодня, – вздыхает он. – Нет, не сегодня. Когда-нибудь.

– Щелкай уж, Синенькая. – Пирс расставляет на доске фигуры. – Вид у тебя такой, что доску взглядом подожжешь, если долго смотреть будешь.

Некоторое время наблюдаю за игрой, но камеру пока не достаю, жду, когда все придут в норму. Здесь это обычное дело, когда кто-то не может сосредоточиться на игре и ходит между столами, поглядывая на доски, а кому-то назначено к доктору или что-то еще, так что лишний есть всегда.

Вскоре все вкатывается в привычную колею.

Я достаю камеру, смотрю в видоискатель, и мир сразу становится резче, входит в фокус. Нет, все, что есть ужасного, не исчезает даже здесь, но между мной и всем остальным появляется стеклянный барьер. Как будто я позабыла дышать, а кто-то ткнул меня в бок, и я сразу хватила ртом воздух. Снимаю в черно-белом и цветном, особенно стараюсь выбрать правильный угол для Лэндона. По фамилии я знаю только Ганни, а спрашивать не рискую – боюсь, что кому-то это покажется странным.

Когда смотришь в камеру, проясняется многое. Я вижу, например, как Корги посматривает одним глазом на доску, а другим – на Хэппи. Вижу, как трясутся руки и туманятся глаза у Йелпа. Как незаметно наблюдает за ним Хорхе. Обычно тот делает ходы с молниеносной быстротой, будто втыкает фигуру в доску, и тут же, словно боясь поймать пулю, отдергивает руку, – но сегодня у него все получается медленно, и фигуру он тащит по доске, не отрывая от полированного дерева. Когда Филипп тянется к слону Стивена, рукав чуточку сползает вверх, обнажая дорожку швов поверх давней раны – широкую, белую линию с точками по обе стороны.

Ганни выглядит старее, если такое вообще возможно. Мягкие складки кожи кажутся глубже, рубцовая ткань у виска натянулась еще сильнее. Несколько раз щелкаю Ханну: когда она подходит проверить дедушку и когда сидит над вязаньем в машине. На заднем сиденье у нее вязаные детские одеяла. Отвечая на мой вопрос, Ханна объяснила, что отдает их в местную больницу, в отделение для новорожденных, так что каждый малыш отправляется домой с хорошим одеяльцем. Я тогда впервые спросила, почему она проводит столько времени за вязанием. Прозвучало странно, но мне приятно думать, что человек, только что появившийся на свет, совершенно невинный, едет домой под чем-то, сделанным с любовью.

Поснимав, отправляюсь выпить горячего. Впервые за все время иду с заказом к столику и сажусь. У них новое, с восхитительным запахом печенье, а я так ничего и не ела после бананов, но держусь: знаю, что мама, будь она здесь, меня остановила бы. Сил после бессонной ночи почти не осталось, так что на себя полагаться нельзя.

Стоило только устроиться – под рукой стопка дневников, – как входит Лэндон. Останавливается, озирается. Чтоб его… На улице хотя бы можно просто пройти мимо. Неужели я такая легкая добыча?

– Не против, если составлю компанию?

Поднимаю голову. Почти у меня за спиной стоит Джошуа. Смотрит на Лэндона. Когда я пришла, он уже был здесь, сидел за столиком, уткнувшись носом в книжку и ничего вокруг не замечая. Иногда наши пути пересекаются, и тогда мы перебрасываемся парой слов. Приятный парень, не назойливый, ничего такого. Компания мне сегодня не нужна, но…

– Конечно.

Столик на четверых, но он садится напротив и бросает куртку на соседний стул. Я сдвигаю свою на последний. Теперь место рядом занято. Смотрю на Джошуа настороженно. Чего ждать? Разговора ни о чем? Но нет, он всего лишь открывает свою книжку, берет кружку и погружается в чтение.

Вот и ладно.

Лэндон устраивается неподалеку, через несколько столиков. Открывает обшарпанную, без обложки книжонку – то ли ту, что читал в прошлом месяце, то ли другую, подвергшуюся такому же обращению. Не могу доверять людям, которые так обходятся с книгами. Но он листает страницы и, если не считать выстреливаемых в мою сторону взглядов, уходить не спешит, так что я кладу ключи на стол, в пределах близкой досягаемости, почти под руку, и, зная, что баллончик с газом под рукой, достаю и открываю первую тетрадь.

Проблема с дневниками в том, что в них нет никакой последовательности. Я пишу почти каждый день, но не каждый день, и начало может быть почти любым: от все хорошо, ничего нового до страниц, заполненных инфодампом[16]. Когда папа впервые наказал Чави (за то, что взяла за руку мальчика на катке, куда их восьмой класс ходил покататься на роликах), она разразилась эпической тирадой, которая заняла четырнадцать часов и полтетрадки. Мы обе записывали все, что приходило в голову, разную ерунду, – поэтому там и рисунки, и фотографии, и карты, и телефонные номера, и адреса, и списки покупок и срочных дел, и результаты контрольных. И это все перемешано с комментариями того, что мы делали и что чувствовали в тот или иной день. Вступление можно пропустить, но за мыслью не поспеешь – она перескакивает с одного на другое без остановки, без предупреждения, без всякой последовательности.

Вчитываясь в первые строчки, я вспоминаю, как вопреки всему и прежде всего вопреки себе самой действительно была счастлива в Сан-Диего. Там у меня были друзья.

Да.

Там у меня был друг. И другие, с кем я тоже была дружна.

Цветы появились в мае, вот так, как сейчас, и начались с букетика жонкилии. Я не знала тогда о цветах, о том контексте, в который они были вписаны. У меня не было никаких причин считать, что они не от мальчика, с которым я занималась, который заливался краской каждый раз, когда я смотрела на него, и мог говорить только шепотом. Цветы как цветы, вот только мальчик мог бы дать их мне в руки, а не оставлять под дверью.

После жонкилий пришли каллы, потом букетик гипсофилы, которую называют еще «Дыханием ребенка», венок жимолости, веточка фрезии. Последними стали гвоздики, белые, с красной, словно кровоточащей, каймой. Они есть в дневнике, лежат между распухшими страницами. Гвоздики появились за два дня до перевозчиков мебели, а на следующей неделе мы были уже в Вашингтоне, округ Колумбия.

Через неделю у меня не было больше друга в Сан-Диего. Вопросы пошли по новому кругу. В глазах Тройки из Куантико, когда они смотрели на меня, лежали новые тени, и я решила, что следующие смерти смогу расследовать сама, а не спрашивать с агентов, у которых эти тени залегали только глубже и глубже. Когда Эддисон поинтересовался, хочу ли я знать, почему они спрашивают о цветах, я ответила, что не хочу.

Он даже выдохнул облегченно.

Читать про то, как счастлива я была в Сан-Диего, больно, потому что это ненормально. Больно – и я злюсь. Злюсь с тех пор, как умерла Чави. И я просто… хочу…

Как же я устала.

Закрываю последнюю тетрадь. Скребу лицо ногтями, словно хочу содрать слои ярости и горя. Джошуа давно ушел, но, к счастью, нет и Лэндона. Однако там, где сидел Джошуа, лежит сложенный листок с тем же номером телефона, который он дал мне несколько недель назад. Транспортная служба его друга.

Записку выбрасываю – его карточка у меня в бумажнике.

Иду домой. Холодно, и еще холодает, потому что закат уступает место темноте. Наверное, и маму не придется долго ждать. Чтобы не обращать внимания на холод, повторяю перечень намеченных на вечер дел: отсканировать фотографии из дневников, загрузить те, что сделаны сегодня в павильоне, и переслать агентам.

На крыльце ничего. Наверное, это и к лучшему. Похоже, я уже не умею распознавать хорошее.

Вообще-то он никогда об этом и не думал. Подтрунивания Рамирес стали частью общей динамики группы с тех пор, как она присоединилась к ним, но ему недостает их, когда она бывает чересчур восприимчивой и обидчивой. Смешно, конечно, что он всегда держит под рукой свой личный телефон и вздрагивает каждый раз, когда слышит поблизости звонок. Он стал дерганней, чем тот длиннохвостый кот на веранде «Крэкер баррел», и у напарницы есть свежий повод подкалывать его на этот счет. Но, конечно, она знает, почему он такой дерганый. Знает и принимает. Так что высмеивать не будет, даже если б ему это и не помешало, потому что ей и самой требуется вся выдержка, чтобы не стучать карандашом по чертову столу.

Сейчас Мерседес на ланче, что можно считать чем-то вроде извинения перед девчонкой из контртеррористического отдела за сорванное в воскресенье свидание, а Вик отправился в офис окружного прокурора – оказать моральную поддержку Данелли, которую вызвали для нового раунда интервью.

Данелли, учитывая обстоятельства, держится спокойно, понимает, в каком кошмаре живет, и готова ждать и надеяться на лучшее.

Звонит рабочий сотовый. Эддисон вздрагивает и проверяет личный, хотя по мелодии понятно, что звонят по делу. Хмуро смотрит на дисплей.

– Привет, Инара.

– Эддисон? Вик еще с Данелли?

– Да. Что случилось?

– Мы с Блисс не приедем в этот уикенд, как планировали. – На заднем фоне слышны гудки машин, шум ветра – звуки города. Может, Инара на площадке пожарной лестницы или даже на крыше. В любом случае она не в помещении, и его ничуть не удивляет, что девушка не хочет говорить в присутствии соседок по комнате. – Я оставила сообщение на голосовой почте Хановериана, но он не торопится с ее проверкой, если нет второго звонка.

– Что-то случилось?

– Вроде того. У Блисс тот еще денек.

– Да пошла ты! – ворчит кто-то неподалеку от Инары. Брэндона так и подмывает спросить, чем тот еще денек отличается от других дней, но он сдерживается. Взрослеет. Или что там еще.

– Какая-то особенная причина?

– Да. Ее родители давят, хотят, чтобы приехала. Им не нравится, что она не готова.

Блисс не было дома почти два с половиной года. Через год после исчезновения вся семья переехала в Париж, где ее отцу предложили преподавательскую работу. Даже у тех девушек, чьи семьи никогда не теряли надежды, никогда не сдавались, возникали трудности с адаптацией, а как восстановить отношения с родными, которые уехали в другую страну?

– Они даже продолжают называть ее Челси, – продолжает через секунду Инара, и Эддисон снова слышит вдалеке проклятие, хотя и помягче.

– Но ведь это же ее имя, – напоминает он, руководствуясь чувством долга.

– Нет. Назови меня Майей – я и глазом не моргну, а назовешь Самирой – порежу на кусочки.

Эддисон невольно смеется, потому что знает – она не шутит, а говорит совершенно серьезно. Несколько лет она делала так, чтобы имя Самиры Грантайр не значило ничего, сделалось призраком маленькой девочки, брошенной задолго до того, как от нее отказались физически. Имя Инара она выбрала сама, Майю принимала, потому что его дал Садовник. Она хотела жить, и она слишком прагматична, чтобы споткнуться о такую вещь, как выживание. И пусть Майя – шрам, чернила на спине, но Самира – это рана, которая может зарасти только в том случае, если забыть и никогда не вспоминать.

Брэндон прокашливается, избавляясь от остатков смеха.

– Но она же, конечно, не хочет вечно оставаться Блисс?

– Не особенно. Считает пока, что это забавно. Однако список возможностей у нее есть.

– И что за варианты?

– Лично мне нравится Виктория, – сдержанно говорит Инара. – Думаю, Вику польстило бы, а?

Эддисон фыркает и, не выдержав, снова смеется. Да, Вику польстило бы, это точно, но не повеселило бы.

– Господи…

– В общем, Блисс чувствует себя хрупкой и уязвимой, а это значит, что ей не стоит находиться рядом с хрупкими людьми.

– Знаю, в отношении друг дружки у вас и ваших подруг есть свое, особенное понимание, кого можно считать хрупкими; но стоит ли в таком случае останавливаться у родственников?

– Нет, потому-то мы и собираемся заехать на пару дней в отель. Уже и на работе договорились, что не выйдем. Пусть шумит и бушует, и не чувствует себя виноватой перед теми, кто ни в чем не виноват.

– Не уверен, что мы такие уж невинные. Или хрупкие.

– Я про дочерей Вика. Блисс никогда не простит себе, что сделала им больно. – Говорит Инара негромко, вероятно, понижая голос, чтобы ее не слышала Блисс. – Знаю, девочки у него сильные. Мы обе это знаем. Но они невинны, несмотря на его работу, и это… это плохая идея.

– Что еще происходит? – спрашивает Эддисон.

Вопрос тянет за собой долгую паузу, заполняемую ветром и едва слышными проклятиями Блисс, но это нормально. Может, Брэндон и не самый терпеливый человек в Бюро, но он знает, когда нужно подождать ответа, который есть на другом конце линии.

Инара наконец отвечает; в голосе ее слышится боль, а слова выходят медленно, с неохотой.

– Я получила еще одно письмо от Десмонда.

– Письмо от… подожди, еще одно?

– Это – четвертое. Приходят на адрес ресторана, а обратный адрес – его юридическая контора. Наверное, это и объясняет, как он узнал, где я работаю.

– И что в письмах?

– Не знаю, я их не открывала. – Инара вздыхает. – Они все у меня, и я их вам передам. Хотела рассказать еще после первого, но тогда у Равенны случилась неприятность с матерью и у меня из головы вылетело. Потом пришло второе, и я снова собралась. Правда.

– Но ты привыкла держать все в секрете. – Эддисон даже гордится собой – как спокойно, нейтрально и беспристрастно это у него прозвучало. Возможно, даже с сочувственной ноткой.

– Третье я получила, когда в новостях сообщили о самоубийстве Амико.

– Ее ты называешь тем именем, которое она получила от родителей.

– Ее я, как и до́лжно, проводила в последний путь. – В ее подаче аргумент несет большее, чем, возможно, следовало бы, значение, но спорить с ней из-за этого он уж точно не намерен.

– И вот теперь четвертое.

– Конверты толстые. Судя по всему, кроме бумаг, там ничего нет. Но бумаг, похоже, много.

Не будь все настолько запутано, Десмонду Макинтошу не следовало бы контактировать с Инарой, потому что он – обвиняемый, а она – свидетель и жертва похищения, совершенного его отцом.

– Если я введу в курс дела наше нью-йоркское отделение, ты сможешь, прежде чем спрятаться в отеле, забросить нам письма от Десмонда?

Человек, которому не случилось станцевать с Инарой в комнате для допросов, наверное, и не заметил бы легкой заминки, предшествовавшей согласию.

– Если у вас еще нет определенного места, сходите на пляж, – предлагает Эддисон. – Туристов там нет – холодновато еще. Вреда не будет.

– Да?

– Место открытое, безграничный простор.

Инара задумчиво мурлычет, и Брэндон знает – она стремится постичь все грани мира, потому что Сад был ограничен, чист, ухожен, искусственен и содержался в образцовом порядке, а океан дик, неукротим и огромен настолько, что рядом с ним чувствуешь себя крохой. Он сам по себе. Там нет фасада, нет маски, нет блеска.

Он просто есть, и Эддисон думает, что Блисс не единственная, кто сможет найти там покой и умиротворение.

Хотя ни он сам, ни Блисс, ни Инара в этом потом не призна́ются.

– Я скажу Вику, что у вас изменились планы, – говорит Брэндон, давая ей возможность принять решение самой.

– Передай мне имя агента, к которому нужно будет обратиться. Его и спрошу.

Он мнется и не вешает трубку, хотя напрямую его это не касается.

– Если что-то нужно…

– Эй, ты что-то размяк, а? Какой ужас.

Вроде бы ничего особенного, но ему становится легче.

Она оправится. И Блисс тоже. Все будет в порядке.

Когда-нибудь.

В четверг, отправляясь в павильон, обнаруживаю на ступеньке букет пурпурных калл и понимаю – чего бы мы с мамой ни пытались достичь в Хантингтоне, это будет намного сложнее, чем представлялось вначале. Фотографирую, смотрю на карточку – снова только Прия – и оставляю все на месте для полицейских, или агентов, или кого там пришлют в ответ на мою эсэмэску Эддисону и имейл агенту Финнегану.

Даю себе пять минут на принятие решения – убедиться, что смогу жить с этим дальше, – и посылаю Эддисону вторую эсэмэску.

Расскажи остальное.

Если игра продолжится, уклониться от нее будет невозможно. Нисколько не сомневаюсь, что он скажет нам не все, а мы с мамой сделаем вид, что не догадываемся об остальном. Время раскрывать секреты пока еще не настало.

Жизнь не была еще столь сложной.

Минут через десять получаю ответ – время и номер рейса, – который передаю маме. Она предложит забрать его по пути, а он откажется, потому что в роли пассажира чувствует себя неуютно, если только за рулем не сидит Вик. К тому же в Хантингтоне он, вероятно, будет за час до нее.

В результате у меня на руках почти целый свободный день, который надо чем-то заполнить. Идти в павильон рискованно – меня переполняет злость.

Еще несколько минут, и у меня звонит телефон – пришел имейл от агента Финнегана с именами двух его коллег, посланных забрать цветы. От Денвера сюда примерно час пути. Они прибывают через сорок минут, помигав фарами черного внедорожника. Я на кухне. Сижу в уголке у окна, размешиваю в чашке замороженную овсянку. Обычное дело. Агенты молодые, наверное, только-только из академии. Девушка – симпатичная блондинка, которой наверняка придется сильно постараться, чтобы заслужить уважение коллег; ее напарник – широкоплечий афроамериканец, должно быть, пробе́гавший весь колледж по футбольному полю.

– Прия Шравасти? – спрашивает парень, предварительно постучав в дверь. – Я – агент Арчер, со мной агент Стерлинг. Нас прислал агент Финнеган.

Смотрю в окно и вижу, что агент Стерлинг уже склонилась над цветами, на руках у нее синие неопреновые перчатки. Еще раз проверяю имейл с именами и направляюсь к двери.

– Вы, ребята, показали хорошее время.

Агент Арчер улыбается, тепло и естественно, но все же профессионально.

– Финни – агент Финнеган – сказал, что сочтет личным одолжением, если мы не станем злоупотреблять вашим временем.

Хорошие у Вика друзья, думаю я.

Арчер задает несколько вопросов: прикасалась ли я к цветам, видела ли или слышала что-нибудь и чувствую ли себя в безопасности, оставаясь дома одна. Обо всем этом я уже написала Финнегану, но понимаю – наверное, лучше большинства людей, – что у них своя работа, которая может порой показаться излишне дотошной. Так что на вопросы отвечаю терпеливо, даже когда он умышленно повторяется, чтобы проверить, не изменятся ли мои ответы.

Пока мы разговариваем, Стерлинг тщательно исследует букет, стараясь сохранить все как есть. Оберточная бумага та же самая, бодрого цвета весенней зелени, возникшие при первоначальной упаковке складки отчетливо видны. Закончив с осмотром, она осторожно опускает букет в большой пакет и запечатывает его. Писать на пластике неудобно, и надписи на пакете и печати получаются немного неуклюжими. Наверное, было бы легче сначала подписать ярлычок, а потом наклеивать его. С другой стороны, от них, вероятно, требуют гарантии совпадения содержимого пакета с тем, что указано на ярлычке, что труднее, если он наклеен заранее.

Стерлинг несет пакет с букетом к машине, открывает багажник и кладет пакет в специальный сейф. Потом достает раздвижную лестницу и пару инструментальных ящиков.

Я смотрю на Арчера. Тот снова улыбается и убирает блокнот в карман куртки.

– Финни сказал, что компания твоей матери не возражала против камер, и мы установим их, пока находимся здесь.

– Коробки там. – Я показываю на нишу для одежды. – Той самой фирмы, которую рекомендовал агент Финнеган.

– Передняя дверь, задняя… еще есть?

– Нет.

Я веду Стерлинг через комнаты к задней двери. Честно говоря, мы с мамой совсем забыли про нее, пока Финнеган не попросил проверить, нет ли цветов у задней двери. Цветов не было, и проникнуть незаметно на задний двор трудновато из-за ограждения, но поставить там камеру все же представляется разумным.

На всякий случай.

Из ящичка с инструментами Стерлинг достает свернутый органайзер, который аккуратно, как венок, вешает над дверью. В органайзере множество кармашков, так что все инструменты, когда она поднимается по лестнице, у нее под рукой. Простенько, но гениально.

Арчер остается внизу. У него такого органайзера нет, так что я надеваю куртку и выхожу вслед за ним на крыльцо, и, когда он указывает на тот или иной инструмент, подаю ему. Наш кухонный стул достаточно прочен, чтобы выдерживать маму или меня, но под агентом протестующе скрипит каждый раз, когда тот меняет положение.

– В академии я изучал дело твоей сестры, – говорит Арчер, сматывая свисающие с пальцев провода.

Наверное, стоит ответить… по крайней мере, как-то отреагировать.

Я молчу.

Его это не останавливает.

– Нам давали нераскрытые дела, чтобы мы, прежде чем приступить к оперативной работе, знали, что не всё в наших силах. Передай, пожалуйста, плоскогубцы. Те, с длинными губками.

Передаю.

– Тебе, должно быть, очень ее не хватает.

– Я не люблю об этом говорить.

Рука на мгновение повисает в воздухе.

– Да, конечно. – Некоторое время агент работает молча. Одна из наших соседок тащит к машине двух малышей и приветливо машет мне рукой. Я машу ей в ответ, хотя она уже не смотрит – из-за мальчишек. Арчер негромко откашливается. – Извини.

– За что?

– Мне не следовало переходить на личное. Я пытался завязать разговор.

– Разговор, агент Арчер, это погода или дорога. Предсезонные игры[17]. А есть у вас фотографии моей голой сестры или нет, я знать не хочу. – Смотрю вслед выезжающей на дорогу соседской машине. Один из близнецов прижался к заднему окну и неудачливо пытается показать язык. Машу ему отдельно. – Я знаю, что в академии наш случай используют как учебное пособие. Агент Хановериан предупреждал нас об этом еще несколько лет назад.

– Но кто-то же из вас дал разрешение… ты или твоя мать.

– Никакого разрешения мы не давали. У нас никто его и не спрашивал. ФБР разрешено использовать свои дела для обучения агентов и обходиться без разрешения жертв или их родных. Предположу, что дело показалось вам интересным, и вы рады, что получили возможность поработать с ним?

– Вроде того.

– Получается, вы радуетесь чужому несчастью.

– Хановериан время от времени читает лекции в академии. По-вашему, он тоже радуется? – Арчер указывает на универсальный гаечный ключ.

– А вы хорошо его слушаете?

– Финни не говорил, что вы такая колючая.

Задумчиво смотрю на стул, но решаю не выбивать его из-под ног Арчера, чтобы не пострадать самой. Вик расстроится, если я выведу из строя агента, а Эддисон разозлится, если я покалечусь сама.

– Пойду посмотрю, как там Стерлинг.

Осторожно открываю заднюю дверь. Стерлинг бросает на меня быстрый взгляд и качает головой.

– Я говорила ему, чтобы не трогал эту тему.

– Так вы тоже читали?

– Однажды, когда я еще училась в средней школе, мы с моей лучшей подругой пришли к ней домой и стали свидетелями того, как ее отца арестовывают за серию убийств. Потом мы изучали его дело… он такое вытворял с женщинами… Меня тогда всю ночь рвало, потому что иногда, раз или два в неделю, я оставалась у них ночевать. А ей так и не рассказала.

– Почему? – Разве есть какая-то разница в том, от кого услышать неприятную новость?

– На ее жизни это отразилось очень сильно, с какой стати сыпать соль на раны? – Стерлинг вытирает руки, снимает органайзер и спускается по лестнице. – Думаю, тебе приходится переживать случившееся с сестрой каждый день. Хочешь, чтобы я поговорила с ним?

– Не сегодня. Посмотрим, не последует ли продолжение.

Отказываюсь, но все же приятно, что Стерлинг готова помочь. На вид совсем еще молодая, очевидно, лишь недавно из академии. Работает с напарником старше ее, а это нелегко.

– Давай посмотрим, подключены ли камеры к компьютеру, и, если да, больше мы тебе докучать не будем. – Она сдержанно улыбается и протягивает визитную карточку. – Здесь мой сотовый и адрес электронной почты. На случай, если что-то случится, а Финни будет занят.

– Все будет хорошо, агент Стерлинг.

Арчер уже все подключил, но она показывает мне, как просматривать запись и выделять временные отметки, а также как выбирать из видеопотока скриншот и, не сохраняя предварительно, прикреплять его непосредственно к почте. Я повторяю все за ней, и агенты, убедившись, что у меня получается, собирают оборудование.

– Знаешь, – внезапно говорит Арчер, когда Стерлинг берет сумку и идет к внедорожнику, – если ты собираешься прятать голову в песок насчет других дел, то хотя бы будь признательна людям, которые их изучают. Бюро подключилось не только потому, что кто-то присылает тебе цветы. Они имеют какое-то значение.

– Цветы мне никто не посылает, – говорю я, чувствуя на себе пристальный взгляд Стерлинг. – Их доставляют к моей двери. Если б я не думала, что они имеют какое-то значение, я никогда о них не упомянула бы.

Сразу после полудня агенты уезжают. Эддисона раньше шести ждать не стоит – в зависимости от движения из Денвера, – так что на руках у меня куча времени и совсем немного домашней работы.

С каллами связано одно обстоятельство: они лежали вокруг головы второй из известных жертв, Сорайды Бурре, образуя что-то, напоминающее арку на картинах Мухи[18]. А в скрещенных на груди руках лежала еще одна калла.

Тот или иной цветок был у каждой жертвы, и он, несомненно, имел какое-то значение, связывавшее его, по представлению убийцы, с девушкой. За два дня до смерти Чави носила корону из шелковых хризантем, и когда я нашла сестру, в волосах у нее были хризантемы настоящие.

Утром в день Пасхи, когда Сорайда помогала собрать младших братьев и сестер для общей фотографии, в корсаже ее белого платья была калла.

Не знаю, что для ублюдка означают цветы, но знаю, что Эддисон не испугался бы так, если б другие семьи получили такие же подарки. Кем бы ни был даритель, поклонником или убийцей, цветы как-то связаны со мной.

Вот чего не понимает в своей самоуверенности – я изучал дело, поэтому могу быть экспертом – агент Арчер.

Эддисон понимает, и мне интересно, упомянет ли он об этом.

На ланч нагреваю банку супа и переливаю его в кружку-термос. На прошлой неделе одна леди в «Старбакс» громко рассказывала кому-то по телефону о том, какие красивые мозаичные окна поставлены недавно в их церкви. В тот раз я не особенно прислушивалась к разговору, но тема интересная и вполне подходящая, чтобы заполнить образовавшееся свободное время.

За жонкилиями были каллы. Говорить о последовательности на основании двух случаев вряд ли возможно, но пока порядок поступления цветов повторяет порядок убийств и последовательность доставок в Сан-Диего. Никто не начинает модель с намерением отказаться от нее на полпути. Если со мной что-то случится, то не раньше, чем последовательность будет доведена до конца. А пока я в безопасности, даже в церкви. Вешаю на плечо сумку с камерой, забиваю адрес в телефон и выхожу из дома, прихлебывая на ходу суп. Заканчиваю с ланчем ровно к тому моменту, когда впереди появляется уродливое сооружение с желтым фасадом. Это одна из тех церквей, которые пожертвовали характером ради размера, – огромная, угрюмая, совершенно бездушная. Я не христианка и вообще не религиозна, но представление о том, какие чувства должно внушать такого рода заведение, имею, поскольку выросла неподалеку от небольшой, сложенной из серого камня церкви в Бостоне.

Окна здесь высокие, узкие и совершенно бесцветные. И о чем же тогда говорила та женщина в «Старбакс»?.. Какое-то время стою на автопарковке. Температура чуть ниже нуля, мне вполне комфортно, и остается только удивляться, когда это я успела так привыкнуть к здешней погоде.

– Заблудилась, милая? – спрашивает женщина у боковой двери; бледный дымок тянется вверх от зажатой в пальцах сигареты.

– Может быть. – Я направляюсь к ней. – Слышала, кто-то говорил, что здесь вроде бы поставили новые окна, и…

– А, так это там, в часовне. – Она машет рукой, нечаянно направляя струйку дыма мне в лицо. – Я покажу тебе. Одному из основателей церкви сильно не понравилось новое здание, поэтому он оставил деньги с тем условием, что нынешние владельцы сделают традиционную пристройку. Модернизация пришлась ему сильно не по вкусу.

Женщина ведет меня через комплекс – иначе не скажешь – зданий, облицованных ужасным желтым камнем, но за парковочной площадкой и полянкой открывается отодвинутое к лесу небольшое здание из красного кирпича и стекла, причем стекла в нем едва ли не больше, чем кирпича.

Я потрясена, и моя проводница, довольная произведенным впечатлением, толкает ладонью дверь.

– Здесь открыто, милая. Посмотри, если хочешь, и не спеши.

Я ставлю пустую кружку на первую ступеньку, достаю камеру и обхожу часовню по периметру снаружи. Едва ли не каждое окно выше и шире меня, но при этом они узорчатые и грациозные и не теснятся в соперничестве за пространство. Я привыкла к церквям с картинами и статуями на библейские сюжеты или чем-то совершенно абстрактным, но здесь в основе всего – природа. Одно окно заполнено горами и растянувшимися вдаль облаками. В другом сквозь разноцветье голубого и зеленого проступают бурливые завитки белого, в третьем водный поток уступает место высоченным деревьям, а четвертое заставлено огромными охапками цветов.

Между большими окнами, словно составленные вертикально по три, расположены маленькие, лишь вдвое больше моей головы, окошки-розетки. В калейдоскопе цвета они смотрятся чуть более традиционными, но привлекают тщательной отделкой деталей. Даже когда я переключаюсь на черно-белый режим, богатство красок не теряется полностью.

Обойдя здание не знаю сколько раз, я забираю наконец кружку и вхожу внутрь. Там, где солнце разливает по полу палитру цвета, все выглядит хаотичнее; краски из северного и западного окна перекрываются слоями и как будто стираются в осколках чистого света. Ни стульев, ни скамеек здесь нет, только четыре сделанные из какого-то темного дерева и подбитые бархатом скамеечки.

Чави эта часовенка с мешаниной цвета и света и понравилась бы, и не понравилась. Нахожу непривычные углы, те, где пыль сверкает и танцует и где свет выглядит осязаемым; места, где краски стекаются на полу в лужу и образуют формы, распознать которые способны только такие странные существа, как люди.

Я опускаюсь наконец на обитую бархатом скамеечку, откидываю голову, прислоняюсь к дереву и впитываю то ощущение, которое напоминает о неустанном стремлении Чави запечатлеть свет и краски на бумаге. Терпя раз за разом неудачу, она никогда не опускала руки, не отказывалась от поисков своего Грааля, потому что иногда дорога к нему исполнена смысла, но не ведет к награде.

Наклоняюсь, чтобы положить камеру в кармашек сумки, и в кармане что-то хрустит… Ах да, письмо от Инары. Недельной давности. Из-за всей этой суеты я совершенно о нем забыла. Надо бы, наверное, извиниться.

Дорогая Прия,

Спасибо, что ответила. Должна признаться, теперь я уже не кажусь себе такой идиоткой, как еще недавно. Не чувствую себя обузой. Хотя все еще дергаюсь.

Притом что широкой публике известно о Саде многое, – столь же многое, и даже больше того, ей до сих пор не известно. Могу предположить, что кое-что вскроется на суде и некоторые вещи вызовут неоднозначную реакцию.

Юристы Садовника постараются настоять на выдвижении обвинений против меня. Побег из дому преступлением не считается, а вот предъявление поддельного удостоверения личности при приеме на работу – это уже правонарушение; а если им удастся доказать, что я после смерти бабушки украла деньги из ее дома, они и к этому прицепятся.

Удивительно, как они еще не утверждают, будто это я убила бабушку, словно женщина, которая ничего не делала, а только пила и курила перед телевизором, не могла взять и просто умереть сама по себе, без посторонней помощи.

Так все и будет. Я – сильный свидетель. Я умею формулировать мысли, не слишком эмоциональна и могу выступить от имени девушек, которые сами ничего уже не скажут. Все, что будет делать защита, чтобы дискредитировать меня, бросит тень и на каждую из нас.

Тебе не кажется, что поп-культура постоянно нам лжет?

Каждый раз, когда я читаю репортажи о Саде или вижу какие-то его фрагменты на экране, Инара всегда выглядит абсолютно спокойной и хладнокровной. У нее не случается резких поворотов в разговоре, с интервьюерами она выдержанна и не допускает высказываний, которые могли бы их смутить.

Интересно, откуда эта откровенность, отказ от самоконтроля? Может, ей просто потребовалось выговориться, и она отпустила тормоза, позволила себе расслабиться, пока не придет время снова взять себя в руки?

Мне это знакомо.

Кино и телевидение будто помешались на системе правосудия. Создается впечатление, что все происходит быстро, в один момент, что расследование и суд практически неразделимы, а копы в самый решающий миг добывают и предъявляют обвинению решающую улику, поворачивающую ход дела и приводящую к драматической развязке. С их подачи все выглядит так, словно обвинительный приговор зависит только от жертв, и они предъявляют его, когда нужно перейти к траурным процедурам.

Чушь, конечно, но до последнего времени я и не подозревала, насколько это все далеко от правды. Преступления совершались на протяжении тридцати лет, и если у мерзавца есть деньги и хорошая адвокатская команда, причин для задержки процесса может быть сколько угодно. Разрушение Сада – мне и в голову не приходило, что из-за этого могут возникнуть осложнения. Для нас оно было выходом. Взрыв также разрушил двери с кодовым замком, и теперь защита утверждает, что мы не были пленницами и всегда могли уйти, но предпочли остаться.

Обвинение намерено установить имена всех жертв, но тела некоторых сгорели при взрыве, а тела других были обнаружены не на территории Сада, а за пределами участка. Но разве имеющихся тел недостаточно?

Вик изо всех сил старается поддержать нас, не дать нам скиснуть и пасть духом, но недавно предупредил, что шансы встретить годовщину побега до начала судебного процесса все еще велики.

Доказательств для вынесения справедливого решения в отношении хотя бы выживших вполне достаточно, но проблема в другом. Эддисон говорит, что на стороне защиты целая когорта докторов и психиатров, готовых продолжать тактику затягивания и проволочек. Он даже отругал меня однажды за высказанное вслух желание, чтобы Садовник погиб при взрыве. По его словам, суд – это возможность для нас всех добиться справедливости.

Так ли? Какая справедливость? Девочки постоянно в центре внимания и уже боятся выходить из дома. Их третируют на работе, в школе и в лечебных учреждениях.

Неужели показания мальчишки, клянущегося в любви, избавляют его от всех грехов? Неужели он может избежать пожизненного тюремного наказания, спрятавшись навсегда в дорогой частной лечебнице?

Все только и повторяют: наберись терпения и жди правосудия. И даже если его осудят, даже если он получит пожизненное без права на условно-досрочное освобождение – разве это справедливо? Снова и снова нам приходится открывать кровоточащие раны и показывать их каждому, прекрасно сознавая, что он сделал с нами. И разве признание его виновным изменит что-то из этого?

И что же это за правосудие, если двенадцатилетнюю девочку заставляют стоять перед залом, перед судьями и камерами и рассказывать, как ее изнасиловали?

Если они найдут того, кто убил твою сестру, как думаешь, тебе это поможет? Или я просто такая вот циничная? Я стараюсь, честное слово, стараюсь поверить в эту штуку, правосудие, но ничего не могу с собой поделать и думаю, насколько легче и правильнее было бы, если б все трое Макинтошей погибли в ту ночь.

Если для Чави вопрос правосудия уже не важен, почему это должно быть важно для нас, оставшихся? Что нам делать с ним?

Мне нечем ответить Инаре, у меня самой нет ответа даже для нас. Но иногда я спрашиваю себя: если б в тот вечер умерла я, а Чави, с ее драгоценной идеей милосердия, осталась, чтобы помнить, скорбеть и жить дальше, было бы этого достаточно, чтобы сохранить ее веру в справедливость?

Эддисон въезжает на автомобильную стоянку, бросает взгляд на каменную часовню и поеживается. Наверное, ему никогда не понять, почему Прия не возненавидела церкви после того, как нашла в одной из них безжизненное тело своей сестры. Он знает, что то здание в Бостоне – здание бывшей церкви – ассоциируется у нее с приятными для обеих воспоминаниями, что глядя на окна, она думает о солнечных деньках с Чави, но у него в голове не укладывается, почему она по-прежнему любит маленькие церквушки с большими окнами.

Прия выходит в своем длинном зимнем пальто, неизменно вызывающем смех у ее матери и купленном исключительно потому, что в нем она напоминает диснеевскую злодейку, эффектно метущую по́лами ступеньки. Отношения этой пары, матери и дочери, выходят далеко за рамки его понимания.

Она ныряет в открытую дверцу, кладет на пол сумку с камерой и стальной кружкой-термосом и устраивается на сиденье.

– Добро пожаловать в Колорадо. Население: замерзло.

– И чем же здесь хуже, чем в Ди-Си?

– Горами. – Прия откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза.

Брэндон наблюдает за ней.

– Ты в порядке?

– Устала. Кошмары. – Прия крутит головой, потом поворачивается почти спиной к окну, чтобы посмотреть на Эддисона. – Начинаю злиться.

Он кивает.

– «Ореос»?

– Вообще-то я была в порядке, – говорит Прия, но лежащие на коленях руки никак не находят покоя. – Соблазнилась, да, но пока в порядке.

– Страшно?

– Да.

Честный ответ. Эддисону нравится ее откровенность.

Симпатичный домик, который снимают Шравасти, ничем не отличается от других таких же симпатичных домиков, заполнивших всю улицу. Некоторые из соседей стараются добавить индивидуальных черточек, флагов или статуй; жилище же Шравасти являет миру унылый обезличенный фасад.

Эддисон в общем-то и не удивлен.

Прежде чем последовать за ней в дом, он задерживается на крылечке, смотрит вверх и видит камеру, установленную с расчетом на максимальный охват. Контрольного огонька на камере нет, и определить, включена ли она, невозможно. Незаметность сейчас только на пользу.

– Чужаком он здесь не выглядит. – Прия стягивает пальто и вешает его в шкаф.

– Ты о ком?

– О том, кто оставляет цветы. Оба раза это произошло среди белого дня, а значит, он не бросается в глаза и выглядит своим в этом районе. На улице постоянно есть люди, кто-то работает, не выходя из дома, но за чужого его не приняли. Здесь он свой.

– Ты сказала об этом Финни?

– Нет, только Стерлинг и Арчеру. – Прия протягивает руку за его курткой. Брэндон стягивает перчатки и шарф, засовывает их в карман и лишь потом отдает куртку. – Кофе?

– Я сам. – Эддисон уже пил приготовленный Прией кофе и пришел к выводу, что такой вкус получается только у тех, кто никакого кофе не пьет. Желания повторить эксперимент нет.

– Ладно, я буду в гостиной. – Она наклоняется, выдвигает ящичек высокого, изящного столика и достает коробок со спичками. Чиркает не глядя, подносит огонек к фитилю красной квадратной свечи и прижимается губами к потертому уголку золотой рамки с фотографией Чави.

Прия поднимается наверх, а Эддисон смотрит на фотографию. Чави была заметно темнее Прии и Дешани, почти такая же темная, как ее отец, но все равно похожа на сестру. Или, точнее, Прия похожа на нее. Он видел, как Прия накладывает макияж, пользуясь одной только крохотной пудреницей, как уверенно подводит ресницы черной тушью или накладывает на лицо мягкий блеск, голубой, серебристый или белый. Может быть, это потому, что из зеркала на нее смотрит старшая сестра?

Качая головой, Эддисон идет в холл, кладет на диван сумку с лэптопом и поворачивает в кухню. Пусть Прия и не любит кофе, но ее мать подсела на него как на наркотик, и из всех кухонных принадлежностей кофеварка – самый почитаемый прибор. Ему приходится немного повозиться, разбираясь в режимах, поскольку Дешани против классического варианта, но в конце концов машина берется за дело. Он слышит, как по лестнице спускается Прия.

Эддисон входит в гостиную – и едва не роняет чашку. Прия растянулась на ковре, темные волосы разлились лужей вокруг головы, ноги скрещены в лодыжках и лежат на подлокотнике дивана. Руки сложены на животе. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, отгоняя лезущие в голову картинки из файлов, запавшие в память после неоднократных просмотров.

– Голубое, – говорит Прия.

– Это еще что?

– Чави нравилось красное, а мне – голубое.

Эддисон открывает глаза, ищет голубое в ее волосах, вокруг глаз. Ищет голубые искорки в кристаллах в носу и блестках между бровей. Ее красная помада на несколько тонов темнее той, что сохранилась на фотографиях Чави, но она вся – синее с серебром, а не красное с золотом. Может быть, какой-то особой разницы быть не должно, но она есть, и это помогает. Он садится на диван и тянется за сумкой, но Прия качает головой.

Подождем маму. Какой смысл делать это дважды.

Следующий час проходит за разговорами о Рамирес и девушке из контртеррористического отдела, которую Мерседес не называет пока подружкой; о Вике и его страхе за старшую дочь, уезжающую осенью в колледж. Они говорят о предсезонных играх, гадают, кто может пробиться в Мировую серию[19]; эту любовь к бейсболу, цифрам и сумасшедшей статистике привил ей он.

Дешани возвращается домой в половине восьмого. Бросает пакеты на кофейный столик, бормочет что-то под нос и устало тащится вверх по лестнице.

Эддисон поворачивается к Прие.

– Переоденется и станет более человечной, – отвечает она, пощипывая полосатые пижамные штаны. – Дома ей всегда хочется быть в настоящей одежде.

– Вы – единственные из всех, кого я знаю в Америке, кто считает пижаму более настоящей одеждой, чем деловой костюм.

– Это потому, что ты предпочитаешь галстук футболке?

На это у Эддисона ответа нет. Или, вернее, ответ есть, но толку от него мало.

Прия перекатывается на четвереньки, поднимается и идет на кухню за тарелками и приборами. Возвращается еще и с миской, а в ответ на вопросительный взгляд пожимает плечами.

– Всё сложили, осталось только две тарелки.

– Дикари.

– В буквальном смысле.

Эддисон фыркает, но все же берет одну из тарелок. К тому времени когда к ним присоединяется Дешани – в леггинсах и футболке с длинными рукавами, – Прия успевает разложить еду по тарелкам. Приятная процедура, к которой они успели привыкнуть за те семь месяцев, что живут за пределами округа Колумбии. Дешани начинает ужин с рассказа о своем помощнике-женоненавистнике, который с трудом переносит необходимость отчитываться перед женщиной и которому она с радостью предложила понижение в должности, если он предпочтет босса-мужчину.

Слушать ее одно удовольствие, и Эддисон не может избавиться от чувства, что единственная причина, по которой придурок еще остается на своем месте, состоит в том, что он забавляет Дешани.

И это немного тревожно.

Только когда посуда убрана и Прия ломает печеньку с сюрпризом вместо того, чтобы съесть ее, Дешани вздыхает и смотрит на видавший виды черный кейс.

– Ну ладно. Что там за плохие новости?

Господи.

Брэндон откидывается на спинку дивана и трет лицо, пытаясь собрать и привести мысли в некое подобие порядка.

– Когда в Сан-Диего убили Эми Браудер, мы пришли к выводу, что там имело место некое жуткое совпадение.

Прия закрывает глаза, слишком нарочито, чтобы это можно было счесть за моргание, но Эддисон все равно чувствует себя бестолочью. Возможно, начать разговор следовало как-то по-другому, лучше, – но будь он проклят, если знает как.

– Вы не заметили ничего сомнительного и неуместного, никого, кто напоминал бы знакомого по Бостону, а мы не смогли отыскать никаких связей. Вы удивились, обнаружив, что связаны со второй жертвой. Но при этом ничто не указывало на то, что это было чем-то бо́льшим, чем игра случая.

– У вас наверняка были какие-то подозрения? – резко спрашивает Дешани.

– Да, но они ничем не подкреплялись.

– Однако ситуация изменилась с доставкой цветов.

Он нехотя кивает. Не хотелось бы огорчать или пугать Прию, но заявление ее матери требует однозначного ответа.

– У вас не было причин придавать им какое-то значение, поскольку вы не знали некоторых деталей других случаев.

– Почему цветы имеют значение? – негромко спрашивает Прия, прислонившись к согнутым ногам матери. Глаза ее закрыты, и Дешани мягко перебирает пальцами ее черные, с синими прядями волосы.

– Вы знаете, что рядом с Чави нашли хризантемы, но не знаете, что те или иные цветы находили возле каждой жертвы. Рядом с первой девушкой лежали жонкилии, со второй – каллы…

– А у Эми?

– Амарант.

Прия негромко вздыхает.

– Ее мать выращивала амарант. У нее был сад на крыше веранды, и она выращивала его в кулинарных целях. Эми каждый день тайком срезала цветок-другой и украшала им волосы. Мать постоянно бранила ее, делала серьезное лицо, но сердиться по-настоящему не могла, и каждый раз дело заканчивалось смехом. Знаешь, что означает «амарант»?

Он качает головой.

– «Отрицающий смерть»[20].

А, черт.

– Значит, тот, кто приносит цветы, копирует порядок убийств, – заключает ее мать и, нахмурясь, измеряет ногтем рост корней до основания окрашенных прядей. – Здесь надо подкрасить.

– Все собираюсь попросить.

Эддисон откашливается.

Дешани в ответ вскидывает бровь.

– Мы пока еще не знаем, кто это – наш убийца или местный подонок, вычисливший, кто вы, и пытающийся вас терроризировать. Присутствие цветов в Сан-Диего и сходство в карточках позволяют предположить первый вариант, но подкрепить его нам пока нечем.

– Что может быть подтверждением?

Эддисон замирает, и мать с дочерью поворачиваются и смотрят на него.

– Ох, – выдыхает Прия.

– Ох? – эхом откликается Дешани и легонько дергает дочь за синюю прядку. – В каком именно смысле?

Эддисон кивает.

– Пока он не попытается напасть. Или пока мы не поймаем его при доставке цветов. По-другому не получится. Сами по себе цветы мало что значат.

– Мало что значат?

– Они не представляют непосредственной угрозы, – объясняет Прия. – Без доказательств противного они могут быть как подарком, так и угрозой.

– Тогда почему делом занимается ФБР?

Почему он приехал один, без Вика? Вик разбирается во всем этом намного лучше.

– Эддисон? – Брови Дешани взлетели так высоко, что, кажется, еще немного, и они совсем исчезнут в волосах. – Глядя на вас, не могу избавиться от мысли, что мы только что вызвали палача. С чего бы это?

– Кто бы ни оставлял цветы, дело все равно ведет ФБР. Оно перешло границы штата, а значит, уже наше.

– Но?..

Брэндон вздыхает и выдает им тщательно отредактированную версию истории Вика и Финни с начальницей отдела Мартой Уорд и ее весьма ограниченным взглядом на правовую ответственность. Они слушают настолько внимательно и сосредоточенно, что другой, не знающий их так хорошо, как он, мог бы почувствовать себя не в своей тарелке и даже испугаться. Дослушав агента до конца, мать и дочь переглядываются, но лица их остаются непроницаемыми.

– Ясной картины нет, – говорит наконец Дешани. – Насколько высоки шансы, что она помешает агентам приехать сюда?

– Не очень, если это будет случаться эпизодически, – признаёт Эддисон. – Финни не любит вмешиваться в политику и не хочет уходить с оперативной работы, но если до этого дойдет… В Бюро он почти так же долго, как Вик, и если захочет ей врезать, ударить может больно. Полагаю, если поездки не будут отнимать много времени, она вмешиваться не станет.

– Пока они не станут более частыми? – Прия качает головой, и ее глаза застилает тень чего-то такого, спрашивать о чем он не решается. – Пока проведение лабораторных исследований букетов не станет отнимать больше времени и средств, чем она готова одобрить?

– Прия…

– Так что, мы застряли в этом крепко?

– Может быть. – Эддисон оставляет без внимания негромкие проклятия Дешани, но сохраняет зрительный контакт с Прией, всеми силами стараясь транслировать уверенность. – Вик и Финни не в том положении, чтобы вот так вот прикатить и заняться этим делам. Они будут драться за тебя. И мы должны схватить того парня раньше, чем дело дойдет до драки.

– А пока моя дочь остается беззащитной перед лицом человека, который знает, где мы живем, и, возможно, убил ее сестру.

Внутри у Брэндона все сжимается.

– Так что именно вы делаете сейчас?

– Финни занимается Лэндоном. У нас нет фамилии, и это сильно затрудняет работу.

– Вы считаете его возможным подозреваемым?

– На данном этапе скорее можно говорить, что он представляет для нас определенный интерес. Посмотрим, куда это приведет.

– А нам все ждать да ждать? – негромко спрашивает Прия.

– Есть пока есть, а как не будет, так и нет. – Эддисон криво ухмыляется. – Но вы это уже знаете.

– Что ж, подождем.

– И вы проделали такой путь, чтобы сказать нам вот это? – склонив голову набок, спрашивает Дешани. Пальцы ее барабанят по подъему ноги, отбивая повторяющийся, но неузнаваемый ритм. – Здесь нет ничего такого, что нельзя было бы передать по телефону. Почему?

– Потому что я хотел, чтобы вы видели мое лицо, когда я пообещаю, что не позволю этому ублюдку тронуть вас.

Под их долгим, изучающим взглядом на лбу у него, под самыми волосами, появляется капля пота. Вышибить из человека пот способна каждая из них по отдельности. Вдвоем – это уже слишком.

Потом Прия шумно прыскает – получается что-то похожее на смех.

– Ему нужно было видеть наши лица. Слышишь, мам? Мы – семья, и он хочет убедиться, что у нас всё в порядке.

Кровь бросается ему в лицо, но причиной тому вовсе не сдавленное хихиканье Дешани.

Он и сказал бы, что она не права, но не может.

На следующее утро, пока я занимаюсь по «скайпу» с преподавателем во Франции, Эддисон приносит свежие пончики и устраивается на диване со стопкой бумаг. Вопреки всему происходящему, с заданиями я справляюсь, и преподаватель уверен, что осенью я без проблем вольюсь в нормальную школьную жизнь.

Мы с мамой уже думали о том, чтобы окончить школу здесь, в Штатах, и постараться поступить в университет, но такое решение отдавало безрассудством, как прыжок в воду со скалы: волнительно, да, но прожить всю жизнь на адреналине, наверное, не самый благоразумный вариант. В школе, с которой сотрудничает мой преподаватель, много иностранных учащихся, и поэтому у них там выстроена хорошая система поддержки для ребят, испытывающих трудности с переходом на все французское.

Поработав и чувствуя себя едва ли не образцом добродетели – Эддисон за это же время по меньшей мере вдвое увеличил собственный вес за счет выпитого кофе, – мы одеваемся потеплее и отправляемся в шахматный клуб.

– Так вот и ходишь каждый день? – спрашивает он, когда мы останавливаемся у пешеходного перехода и ждем, когда сменится свет.

Я качаю головой:

– В среднем получается раза три в неделю. Хожу, когда есть желание.

– Какую-то модель выработала?

– Вторники обычно пропускаю – они у врачей особенно популярны.

Эддисон кивает, молча повторяя слова, и я почти вижу, как он записывает их в блокнотик у себя в голове. Настоящий, в молескиновой обложке, лежит у него в заднем кармане, и агенту стоит немалых усилий сдержаться и не выхватить блокнотик.

Сегодня довольно тепло, и моя толстая зимняя куртка осталась дома, но толстовка, надетая поверх футболки с длинными рукавами, со своей обязанностью не справляется. Вокруг шеи замотан шарф, конец которого спрятан под «молнию»; перчатки, шапочка и ботинки – на месте. Но все же сейчас в Колорадо середина марта, и в воздухе начинает попахивать весной. Фотографии, которые я сделала в павильоне, у Эддисона с собой, однако он хочет посмотреть на любителей шахмат вживую, составить собственное мнение. И в особенности, хотя он и не говорит об этом, его интересует Лэндон.

Мы идем через парковку, когда меня окликает Хэппи.

– Синенькая! Пойдем, сыграешь со мной, а то я всем продуваю.

Эддисон негромко хмыкает.

Качая головой, ступаю на травянистый островок и приветствую всех присутствующих. Ганни дремлет, и щеки прикрыты «ушами» шапочки, которую Ханна вязала не далее как на прошлой неделе. Лэндон, как обычно, сидит в дальнем конце павильона. По-моему, Ганни не очень-то ему доверяет, но пока и не прогоняет.

– Мой друг, Эддисон, – сообщаю я. – Пробудет в городе пару дней.

Эддисон кивает. В длинном, рыжевато-коричневом пальто вид у него довольно грозный, и даже неоново-зеленый шарф не работает в пользу смягчения образа.

Пирс, потирая нос, оглядывает Эддисона с ног до головы.

– Коп? – спрашивает он наконец.

– Более-менее.

Некоторые из мужчин кивают, и на этом представление заканчивается. Отправляя фотографии имейлом, я сопровождала каждую подписью с именем. Толку от таких, как Йелп, Корги и Хэппи, немного, но, по крайней мере, для начала уже что-то.

Сажусь напротив Хэппи – так лучше слушать разговоры вокруг. Эддисон прохаживается между столами, поглядывает на доски. Представившись «копом, более или менее», он мгновенно расположил ветеранов к себе. Приняв за своего, на него уже никто не обращает внимания.

Точнее, никто, кроме Лэндона.

Тот ерзает и суетится больше обычного; взгляд его мечется по сторонам, как будто он пытается определить, как все реагируют на вторжение чужака, хватает фигуры и бросает их, не сделав ход. Одна ладья так сильно ударяется о доску, что оставляет на ней вмятинку.

Эддисон устраивается на самом краешке скамьи, рядом с Лэндоном, и легко и ненавязчиво заводит разговор с сидящими поблизости. Наблюдать за ним в этой его другой ипостаси, когда он не ходит на цыпочках вокруг впечатлительного ребенка, весьма интересно. Мужчины рассказывают о своих кварталах и проблемах с безопасностью, совершенно не сознавая, что выкладывают информацию о том, где живут и что вокруг них происходит. Они сами называют ему свои фамилии – Эддисон не прилагает к этому ни малейших усилий, – а он смешит их байками о физподготовке в академии ФБР. Его перебивают рассказами о веселых эскападах из лагерной жизни.

Исключение – Лэндон. Свою фамилию он держит при себе – да и имя тоже, хотя последнее кто-то уже произнес, – и на протяжении всего разговора не отрывает глаз от доски. Эддисон берет на заметку каждый взгляд, каждый жест Лэндона, и я готова держать пари, что в голове у него уже сложилась карта Хантингтона с метками тех кварталов, где тот может жить.

Не прибегая к откровенному запугиванию, Эддисону удается держать Лэндона в полнейшем ужасе. И это вообще-то тревожно, потому что, да, Лэндон – мерзкий тип, но и мерзкому типу нечего так бояться, если только он не скрывает чего-то.

А еще мне весело, потому что, оказывается, у Эддисона и мамы намного больше общего, чем я думала. Уверена, скажи я об этом, он счел бы себя оскорбленным.

Лучше приберечь это на будущее, для какого-нибудь особенного случая.

Обычно – я говорю о тех днях, когда бываю здесь – Лэндон уходит из павильона только после меня и потом идет за мной в супермаркет. На этот раз он едва выдерживает час, после чего прощается, невнятно бормоча что-то под нос, и быстро уходит.

Стивен, один из ветеранов «Бури в пустыне», смотрит ему вслед, отмечает задумчивую ухмылку Эддисона и поворачивается ко мне.

– Ты бы сказала, если он тебе докучал.

– Не хотела вмешиваться – у вас тут свои правила.

– Безопасность важнее.

Но они – старые солдаты, и иногда люди по-разному понимают, что такое подобающее поведение в отношениях между мужчинами и женщинами.

Мне они нравятся, ветераны с неуклюжим благородством, но это не означает, что я придерживаюсь одних с ними взглядов.

– Эддисон в городе по работе, – говорю я. – Заодно решил посмотреть, склонна я к паранойе или нет…

Стивен поворачивается к Эддисону, который как раз устраивается на освободившемся складном стуле.

– И что?

– В смысле, параноик она или нет? – уточняет Брэндон и, получив утвердительный кивок, пожимает плечами. – Нет. Никто не убегает вот так, как он, если только не сознает, что замышляет нехорошее.

– И что с этим делать?

– За мысли арестовать нельзя, но вероятность перехода от мыслей к действиям меньше у того, в ком жив страх Господень.

Все согласно кивают, потому что он сделал свое дело, и я бы, наверное, оскорбилась, не будь это все так забавно.

На уровне моря и в горах холод воспринимается по-разному, даже если температура и тут, и там теоретически одна и та же. Продержавшись час, Эддисон начинает дрожать и стучать зубами. И это при включенных обогревателях. Чмокаю Ганни в щеку, чем вызываю одобрительный свист и уханье остальных, – и веду Эддисона в магазин.

Увидев вывеску «Старбакс», он недовольно кривится. Похоже, имеет что-то против фирменного кофе, а потому считает каждое заведение, где за большущую чашку черного требуют больше доллара, заслуживающим вечного проклятия. Когда мы жили в Ди-Си, любимым развлечением Мерседес было наблюдать за тем, как Эддисон и мама вместе готовят кофе.

Пока он пытается поджечь вывеску взглядом, я оглядываюсь и вижу, как Джошуа, перекинув через руку бушлат, встает из-за столика. Похоже, он питает слабость к рыбацким свитерам; их запас у него неиссякаем. Тот, что на нем сейчас, цвета жухлого вереска, прекрасно идет к его седеющим каштановым волосам. Заметив меня, он улыбается, поднимает чашку в шутливом приветствии, но по пути к двери не перестает разговаривать.

Держа по стаканчику кофе, возвращаемся домой в покойном молчании. Останавливаемся и смотрим на пустое крыльцо.

– Даже не знаю, хотел я их увидеть или нет, – говорит через минуту Эддисон.

– Знакомое чувство. Со мной такое тоже бывает.

Убедившись, что я в безопасности за запертой дверью, Брэндон уезжает в Денвер – поговорить с Финни и уже оттуда лететь на восток. Я понимаю, как сильно ему пришлось растянуть границы дозволенного – ради меня и, наверное, ради себя самого тоже. Предполагалось, что я стану частью дела, но не частью его жизни, – а вот прошло пять лет, и мы, во многих отношениях, ближе кровных родственников. Я не жалею об этом, и он, думаю, тоже, хотя из-за этого ему подчас приходится принимать трудные решения.

Следующие несколько часов посвящаю домашней работе и выполняю задания наперед, поскольку, как мне представляется, именно так поступают ответственные люди; потом перебрасываюсь с мамой эсэмэсками – спорим насчет обеда (она побеждает, но только лишь потому, что мы действительно не ели карри с тех пор, как уехали из Бирмингема), – после чего наконец достаю письмо Инары. Почему не сказала о письме Эддисону? Сама не пойму. Он ее знает, хотя так и не решил до сих пор, нравится она ему или нет (в разговорах выдает больше, чем ему кажется). С другой стороны, приятно держать кое-что при себе.

Кладу письмо на свой текущий дневник и беру из стопки на полу первый вашингтонский. Все остальные по-прежнему внизу, но Сан-Диего – это город, где все изменилось, а Ди-Си – то место, где я поняла, сколь многое изменилось; ничего не могу с собой поделать и просматриваю в обратном порядке, ищу какие-то ключи, зацепки.

Два года назад в Сан-Диего у меня появился друг. Точнее, подруга. Эми Браудер. Она была без ума от всего французского. Появилась Эми даже вопреки моему намерению ни с кем не сближаться. Она постоянно находилась рядом, но при этом не была назойливой и бесцеремонной, не лезла в чужие дела. Она уговорила меня ходить во Французский клуб, в кино и просто гулять, а иногда я даже сидела вечерами у двери ее балетной студии и делала домашние задания под звуки классической музыки, негромкие указания преподавателей и глухой стук, которым заканчивались удачно исполненные прыжки.

Вопреки всему она стала моей подругой, и когда мы с мамой собрались переезжать в Ди-Си, я спросила Эми, сможем ли мы поддерживать связь. И мы действительно переписывались – примерно полторы недели. Я даже не стала беспокоиться, когда она замолчала; в то время мы обе были очень заняты. Эми всегда отвечала, когда появлялась возможность.

Потом мне позвонила ее мать. Она так плакала, что передала трубку мужу, и уже он сказал, что Эми умерла.

Их дочь, мою подругу, убили, и как только он упомянул о церкви и цветах, я поняла, что это как-то связано с Чави. Ни о каком совпадении не могло быть и речи.

Та ночь была не первой, когда я наелась до тошноты. Далеко не первой; к тому времени это продолжалось три года. Но та была худшей. Я так налопалась, что даже плакать было больно, и хватала ртом воздух, чувствуя, что вот-вот тресну по бокам. Мама уже собралась тащить меня в больницу, чтобы промыть желудок, и тут у меня случилась настоящая истерика.

Я не хотела, чтобы Эддисон узнал, насколько все было плохо. И, уж конечно, не хотела, чтобы обо всем стало известно Вику и Мерседес.

Они позвонили мне из Сан-Диего, задавали вопросы об Эми, спрашивали о вещах, необходимых для расследования, пусть даже эти расспросы были противны им самим. Я слышала их обеспокоенные голоса и, хотя меня выворачивало наизнанку, хотела еще и еще – именно потому, что все было так плохо, так больно…

Прошло несколько дней, прежде чем я снова смогла есть, да и то маме пришлось меня заставлять. Желудок сжимался от одного взгляда на еду.

Чтобы отвлечься, я начала изучать другие убийства, потому что не могла отделаться от чувства, будто Эми погибла из-за моего неведения. Мама, заглядывая мне через плечо, делала вид, что ее это не касается, но именно она заметила, что цветы, лежавшие вокруг убитых девушек, совпадают с теми, которые были в букетах, появлявшихся на нашем крыльце в Сан-Диего.

Желтые и белые жонкилии для Дарлы Джин Кармайкл, убитой еще до моего рождения.

Пурпурные каллы для Сорайды Бурре, найденной в семейной методистской церкви в пасхальное воскресенье.

Гипсофилы, «Дыхание ребенка», для Ли Кларк, дочери проповедника в Юджине, штат Орегон.

Венок из жимолости для Саши Вулфсон, двоюродная сестра которой рассказала, что Саша срывала цветы, чтобы попробовать их сладость на язык.

Яркие брызги фрезии для Мэнди Перкинс, строившей сказочные деревушки в садах лечебницы около Джексонвилла, штат Флорида.

Белые гвоздики с красными прожилками и краями, словно их окунули в кровь, для Либби Лафран. Ей едва исполнилось четырнадцать, когда ее изнасиловали и убили неподалеку от Феникса.

Однако ни в Ди-Си, ни в Атланте, после нашего переезда в ноябре, никаких цветов не было. Не появлялись они в Омахе и Бирмингеме – кроме тех, которые присылал идиот-коллега в Небраске. Никаких загадочных букетов, о которых стоило бы рассказать моим агентам.

Если б мы не уехали из Сан-Диего, к нашей двери положили бы колумбины для семнадцатилетней Эмили Адамс из Сент-Пола, штат Миннесота, не имевшей ничего общего с более поздней жертвой, Меган Адамс. Судя по тому, что мы читали в статьях и на посвященных ее памяти страницах в социальных сетях, она была музыкантом и пела как ангел, особенно фолк-песни, а еще прекрасно играла на любом попадавшем ей в руки инструменте.

За несколько дней до смерти Эмили организовала митинг в ответ на стрельбу в школе в Коннектикуте; в память о десятках жертв она прикрепила к гитаре пару голубых колумбин.

Зарезав Эмили, убийца, чтобы скрыть зияющую рану, прикрыл ее горло лентой из цветов. Эта деталь упоминалась в паре статей о трагедии, но на веб-сайтах, посвященных настоящим убийствам, помещались и фотографии с места преступления.

Это примечательно, учитывая, что ФБР подключилось к расследованию только с десятой жертвы, которой стала Кирстен Ноулз.

Даже после проведенных нами с мамой изысканий в нашем распоряжении имеется менее половины той информации, которой владеет Бюро, но, на мой взгляд, к разгадке мы так же близки, как и они. Среди всех собранных фактов нет ничего такого, что вело бы в определенном направлении. И даже если я когда-нибудь узнаю имя и личность того, кто убил Чави и других, принесет ли это знание покой? Если дело дойдет до суда и его признают виновным, восторжествует ли справедливость?

Смотрю на сложенные страницы письма Инары, потом беру ручку и лист бумаги.

Дорогая Инара,

Моя мама пожалела как-то, что люди умирают только однажды; что она хотела бы вернуться в наш кошмар и убивать его снова, снова и снова – по разу за каждого убитого им и еще раз за нас.

Не знаю, больше или меньше в этом справедливости, чем в тюремном заключении или официальной казни.

Раньше я думала, что это будет что-то значить. Я мечтала о том, что буду сидеть в зале суда, когда старшина жюри присяжных зачитает вердикт «виновна», и неизвестный со смазанным лицом за столом защиты заплачет. Заплачет навзрыд, роняя слезы и сопли, так что все замрут от отвращения. Он сломается, а мы с мамой будем смеяться, хохотать до головокружения, а потом обнимемся.

Мы будем счастливы.

Нам больше не будет больно.

И в какой-то момент до меня дошло, что Чави это не вернет. И ничто не вернет.

Внезапно сама мысль о любом решении, оставляющем подонка в живых, плачущим или нет, стала невыносима.

У меня нет ответов.

Я не обладаю мудростью.

Есть только здоровое чувство злобы и решимость научиться когда-нибудь делать то, что называется жизнью. Может быть, в этом и есть какая-то справедливость.

Никакой причины, которая заставила бы его сменить место назначения с округа Колумбия на Нью-Йорк, нет, но Эддисон, водя пальцем по темному экрану телефона, где дремлет сообщение от Вика, именно так и делает. Тревога и беспокойство еще не улеглись, и углубляться в собственную мотивацию не хочется. Что-то не дает ему покоя, грызет изнутри, и это что-то связано с тем, как приняли Шравасти новость о сталкере. Объяснения этой озабоченности у него нет.

Брэндон так и делает, зная, что может потом воспользоваться поездом и поработать несколько часов с бумагами, за что сам себя похвалит. В любом случае поезд намного удобнее самолета.

Подземку Эддисон не любит, не любит возвращаться на метро домой, но этот вариант намного лучше варианта с такси, при котором придется выбросить пятьдесят баксов только за то, чтобы попасть в город. Он стоит возле стойки, на безопасном расстоянии от сваленных в кучу пакетов, багажа и вытянутых ног, считает остановки и слушает привычные переливы телефонных звонков, разговоры на дюжине языков и просачивающуюся из наушников музыку.

Маленькая девочка, сидящая на колене у дедушки, ловит взгляд Эддисона, хихикает и сжимает кулачками вязаный шарф почти такого же безобразно яркого зеленого цвета, как и его собственный. Он чуть заметно улыбается, и она снова хихикает – и тут же прячет лицо, уткнувшись в дедушкино плечо. При этом по-прежнему смеется, и Брэндон видит, как дрожат два пушистых «хвостика» у нее на затылке.

Эддисон знает – чисто теоретически, – что где-то в этом паршивом районе живет Инара. Именно так, откровенно, она и высказалась, когда они опрашивали ее в первый раз. После выхода из больницы Инара сразу же сюда и вернулась. Агенты нью-йоркского отделения, когда нужно увидеть ее или Блисс, предпочитают нанести визит в ресторан.

Знают, что это совсем другое.

Выйдя из метро, Брэндон останавливается, делает глубокий вдох и давится от хлынувших из переулка в легкие запахов отбросов и мочи. Через минуту-другую обоняние приспосабливается к вони – при его профессии доводилось дышать и кое-чем похуже, – и Эддисон аккуратно застегивает пиджак и плащ, чтобы прикрыть оружие на бедре. Он, конечно, чувствовал бы себя увереннее, если б мог достать его быстрее, но привлекать к себе внимание таким вот образом нежелательно, поскольку, строго говоря, в данный момент никаких служебных обязанностей он не исполняет.

Эддисон находит нужное здание, безобразное кирпичное строение с болтающимися у крыльца остатками кованых ворот. Слева от двери – интерком, приглашающий гостей испрашивать разрешения на вход, но это, похоже, не более чем благое пожелание. Сейчас уже не определить, ударил ли первым паровой молот или сначала прибор поразили свинцовые пули, – так или иначе звонок не работает. В крохотном фойе висят почтовые ящики, половина которых вскрыта. Конверты и рекламные проспекты разбросаны по полу. На одном затоптанном конверте виднеется оттиск какого-то официального штампа.

Почтовый ящик девушек выгодно отличается от прочих свежей серебристой краской, которая почти совпадает по цвету с потускневшим металлом под ней, и пестрыми наклейками. Над ящиком к стене пришлепнута полоска бодрящей розовой бумаги. Эддисон узнает почерк Блисс – буквы большие и округлые, почти анимированные, и только одно нарушает общий настрой. Возьмешь нашу почту – заберу твои яйца. Или яички – я в детали не вдаюсь.

Господи.

Вместо подписи – смайлик, ухмыляющаяся физиономия.

И бумага, и чернила немного выцвели, а сам ящик цел и невредим, так что тон для предупреждения в отношении жильцов и гостей дома выбран верный. Перенеся вес пакетов на спину, Эддисон ступает на лестницу. Шахта лифта в здании есть, но кабина отсутствует. Как и дверцы.

Девушки живут на предпоследнем этаже, так что к концу подъема Брэндон слегка запыхался и уже подумывает о том, чтобы внести в режим физических нагрузок упражнения на стадионе. По ровной поверхности пробежать милю-другую нетрудно, а вот со ступеньками, как ни странно, могут возникнуть проблемы.

К счастью – или нет, – вспоминать номер квартиры не нужно. Достаточно увидеть лежащего на полу неподвижного пьянчугу. Судя по всему, бедолага спит давно, и девушки, жалея несчастного, не прогнали его и даже не вызвали полицию, а на крышу поднимаются по пожарной лестнице и через свое большое окно.

Эддисон, однако, не таков, а потому пинает спящего достаточно сильно, но не тратя попусту энергии.

– Давай, приятель, найди себе другое местечко.

– Это свободная страна, – бормочет пьяница, сворачиваясь вокруг бутылки.

Не тратя лишних слов, Эддисон наклоняется, берет бродягу за лодыжку и, оттащив на несколько шагов, оставляет у стены между двумя дверьми.

Из квартиры Инары высовывается голова с взлохмаченными рыжими волосами, образующими нечто напоминающее золотистый ореол.

– Эй, вы зачем тревожите нашего пьяницу?

– Только передвинул. – Эддисон разжимает пальцы, выпуская ногу. Нежеланный гость пристраивается к стене, сопит и заливает в себя напиток из бутылки. – Вы – Уитни?

– А вы?

Ее откровенная подозрительность отзывается в нем необъяснимым облегчением.

– Специальный агент Брэндон Эддисон. Мне нужна Инара. Она дома?

Лицо Уитни светлеет. Ей около тридцати, один глаз заплыл серой мутью.

– Подождите, сейчас позову.

Долго ждать не приходится, и вскоре в коридор, кутаясь в толстовку, выходит заспанная Инара. Волосы в беспорядке, на ногах – тапочки-ушастики.

– Эддисон?

– Если поднимемся на крышу, не замерзнешь?

Она кивает, возится с «молнией» на худи, потом, так и не застегнув ее до конца, останавливается и пытается убрать волосы. По лестнице поднимается первой, пряча пальцы в рукава и протирая сонные глаза. Крыша заставлена мебелью: от шезлонгов до поместившегося под самодельным тентом и накрытого пластиковой пленкой дивана, похоже, начинавшего жизнь как пара гамаков.

Инара проходит от одного края крыши до другого, где они усаживаются на брезентовые складные стулья у переднего карниза. Если наклониться, можно увидеть площадку пожарной лестницы, на которой курят и смеются две соседки Инары по комнате.

– Вы понимаете, что сейчас три часа дня? – спрашивает он.

Она сонно хмурится – получается очень даже мило, совсем на нее не похоже – и ворчит, как рассерженный котенок.

– Кегс устраивал вечеринку после закрытия, – бормочет Инара, подавляя зевок. – Мы вернулись только в восемь утра. А потом еще помогали Ноэми подготовить презентацию для урока.

– А на работу вам…

– В полпятого надо отправляться. – Она подтягивает ноги на стул. – А что случилось?

– Судья Меррил наложил судебный запрет на все контакты с вами, – отвечает Эддисон. – Любые дальнейшие попытки контакта приведут к выдвижению обвинений против Десмонда.

Тут Инара наконец просыпается, смотрит на него с секунду, и ее блеклые, почти янтарные глаза расширяются. Потом моргает, какое-то время задумчиво молчит и наконец кивает.

– Быстро.

– Защита просто не смогла предоставить аргументов против. Десмонд имел право писать, и в этом не было ничего противозаконного, но воспринималось как нечто неуместное, и судье не нравилось содержание писем.

– Содержание?.. Черт. Ну конечно, тебе же пришлось их прочитать.

Эддисон откашливается.

– Читали Вик, судья и адвокаты.

Инара подтягивает колени к подбородку, и у него возникает неприятное чувство, что она видит в его словах смысл, которого там нет. Боже… Брэндон вдруг понимает, что его психическое и физическое здоровье зависит от того, встретится она со Шравасти или нет. В сложившейся ситуации Прия и Дешани понимают его слишком хорошо; чего ему не надо, так это того, чтобы они учили чему-то Инару. В конце концов, мужчине необходимо сохранять способность к самообману.

– Думаю, ты вряд ли нашел что-то интересное в письмах сексуально озабоченного простофили, – только и говорит она.

Эддисон фыркает и откидывается на спинку стула.

– Насколько я понимаю, проблем по этой части не было.

– Проблем?

– Судя по тому, что говорит Вик, выпрашивая прощение, Десмонд несколько раз обращался к вам с просьбой не давать показания против него и его отца. Понять и…

Инара щурится.

– Просить прощения – это одно, даже если он все еще не вполне сознает свою роль в этом деле. Просить же не свидетельствовать – совсем другое. Таким образом он оказывает на вас давление всем грузом вашей истории… Это попытка повлиять на свидетеля, серьезное дело.

– Все еще уверяет, что любит меня?

– Да. А вы ему верите?

Эддисон скользит взглядом по крыше и замечает черные отметины там, где, по рассказам Инары, процветало предприятие по выращиванию марихуаны. Тут и там стоят корзины с игрушками и валяются трубы, из которых кто-то пытался соорудить качели. Сам бы он никогда таким качелям ребенка не доверил, но вечеринки с ними, возможно, становились чуточку интереснее.

Инара вздыхает, и ему требуется сделать над собой усилие, чтобы не посмотреть на нее. Некоторые истины открываются легче, когда никто не смотрит.

– Он верит, что любит меня, – медленно говорит она. – Верю ли я в то, что он меня любит… не знаю. Может быть, он пошел в отца, другой любви он не ведает, но я… я не хочу верить в то, что любовь бывает настолько оторванной от действительности.

– Может быть, ему необходимо верить, что это любовь. – Краем глаза Эддисон замечает ее кивок.

– Допускаю. Если у него все по-настоящему, то, может быть, это отчасти освобождает его от ответственности. Многие восторгаются тем, что люди совершают ради любви.

– Но вы полагаете, что здесь есть и кое-что еще.

– Если это была не любовь, то что тогда?

– Насилие, – рубит он напрямик.

– В том-то и дело, что мальчишка вроде Десмонда не хочет видеть в себе насильника.

– Почему вы не читали письма?

На этот раз Инара молчит так долго, что Эддисон поворачивается к ней. Она опускает голову, смотрит на свои тапочки, поглаживает пальцами клочки черного меха на головах ослика Иа. Тапочки смешны и нелепы, совершенно не в ее духе, и она никогда не стала бы их носить, но, возможно, именно поэтому кто-то и подарил их ей.

– Чтобы выжить в Саду, – говорит Инара едва слышно, – чтобы преуспевать в нем, нужно было понимать Садовника. Понимать его сыновей. Я уже не в Саду и не хочу ничего понимать. Не хочу больше жить в этом. Знаю, ему нужны объяснения, но я не желаю их слушать. Я не обязана нести этот груз. Я… – Она сглатывает, в ее глазах блестят слезы, но Эддисон подозревает, что девушка не столько печалится, сколько злится. – Я не обязана слушать его заверения в любви ко мне.

Есть тут что-то, что, может быть, распознал бы и к чему смог бы изящно воззвать Вик.

– Знаешь, его чувства – не ваша вина.

Обходительностью Эддисон не отличается.

Инара шмыгает носом, смаргивает слезы и злость и возвращается на более удобную для себя территорию язвительности и насмешки.

– Я давно научилась не требовать ответственности за чувства мужчин ко мне.

– Тогда ты уже знаешь, что каковы бы ни были его чувства к тебе, что бы ни думал он об этих чувствах, тебе не нужно винить себя за ту боль, которую они причиняют ему.

– О’кей, магистр Йода.

Скрип металла предупреждает их за полсекунды до появления головы над пожарной лестницей.

– Инара! Ну же, представь нам своего агента!

– Твоего агента? – одними губами спрашивает он, повернувшись к ней.

Она пожимает плечами:

– Это лучше, чем ручной агент.

Ну, слава богу.

– Идемте. – Инара соскальзывает со стула. – Познакомитесь, а потом прогуляетесь с нами. Квартиру вы видели, а теперь проверите наш маршрут.

– Вы всегда ходите одной и той же дорогой?

Она закатывает глаза и спускается по лестнице.

Большинство молодых женщин уже знакомы ему по рассказам о них Инары. После коротких представлений четверо одеваются и уходят; их форма уже в ресторане. В вагоне метро они смеются и треплются о том о сем, убирают волосы и ловко, несмотря на отсутствие зеркала, наносят макияж, хотя вагон качается и постоянно останавливается. А еще они обмениваются приветствиями с пассажирами, которые, похоже, часто ездят этим же маршрутом.

Эддисон достаточно часто делит с Рамирес номер в отеле, чтобы проникнуться трепетным благоговением к процессу нанесения полной боевой раскраски, но Мерседес делает это, обычно сидя перед туалетным столиком с разложенными на всю его ширину инструментами и многочисленными зеркалами. Наблюдая за ухищрениями женского квартета, Брэндон преисполняется радости и благодарности судьбе, определившей ему быть мужчиной, которому для выхода на работу нужно лишь побриться, да и это отнюдь не обязательно.

Учитывая, где живут девушки, заведение под названием «Вечерняя звезда» производит гораздо лучшее, чем ожидалось, впечатление. Даже в костюме Эддисон чувствует себя немного неудобно, недостаточно нарядно.

– Идемте, познакомитесь с Джулианом, – говорит, подталкивая его, Инара. – Да и Блисс обидится, если узнает, что вы были здесь, а с ней не поздоровались.

– Обидится? Или обрадуется?

– У нее возможны оба варианта.

Джулиан – крупный, крепко скроенный мужчина с редеющими рыжими волосами, которые, отступая к макушке, находят убежище в щетинистых усах, скрывающих бо́льшую часть нижней половины лица. Рукопожатие у него крепкое.

– Благодарю, что помогли Инаре безопасно добраться домой, – торжественно говорит он, левой рукой хлопая агента по плечу.

Инара посмеивается за спиной, и Эддисон прекрасно понимает, что если выглядит хотя бы вполовину столь неловко, как чувствует себя, то ее хихиканья совершенно оправданы.

Блисс – пять футов рыка и позы, а рот готов поглотить весь мир, но когда она скалит зубы, получается что-то более близкое к улыбке, чем обычно ему доставалось.

– По-моему, здесь стало тоном тише. – Ее курчавые черные волосы собраны сзади в замысловатый твист, подальше от пищи, и лишь когда она становится рядом с другими официантками, Эддисон замечает, что ее форма немного отличается.

Все официанты – в смокингах, официантки – в черных, без бретелек, вечерних платьях со съемным воротником и белыми накрахмаленными манжетами, на шее – черные бабочки. Но у Блисс – и, он готов держать пари, Инары – стиль иной, закрывающий спину, а воротничок пришит, так что татуировки не видно.

Эддисон смотрит на Джулиана, стоящего у двери в кухню, и владелец ресторана, он же шеф, кивает.

Неудивительно, что Инара вернулась на прежнюю работу.

Блисс пинает его в лодыжку – не больно, но неприятно, – и ему совсем не трудно представить на ее месте маленькую тявкающую кучерявую собачонку.

– Пожалуйста, скажите мне, что он не может писать ей больше, – тихо говорит она.

– Не без последствий.

– Он понимает последствия не так хорошо, как следует.

– Возможно.

– Другая ваша подопечная в порядке? – Брэндон стонет, и ухмылка Блисс растягивается еще больше и становится почти дружелюбной. Почти. – Вик упомянул, что вы уехали по делу. Немножко странно, что там не было ни его, ни Мерседес.

– Вы же знаете, мы проводим индивидуальные консультации.

– Она в порядке?

– Пока в порядке, – вздыхает Эддисон. Наверное, в какой-то предыдущей жизни он сотворил что-то ужасное, если в этой окружен столь опасными женщинами.

– Если Джулиан предлагает стол шефа, соглашайтесь, – советует она. – Он нечасто это делает.

– Это не в кухне?

– Ага.

– Вы все ошиваетесь на кухне, когда не присматриваете за клиентами?

Блисс отвечает громким, непристойным смехом. Другой, человек более мудрый, возможно, извинился бы. И уж определенно ушел бы. Но Джулиан пригласительным жестом открывает дверь в кухню, и Эддисон, сам того не желая, согласно кивает. Какого черта! Часто ли выпадает возможность поесть в приличном ресторане?

Цветы, «Дыхание ребенка», выглядят на этот раз иначе. Оберточная бумага не зеленая, как в прошлый раз, а голубая, и ленточки, перехватившие замерзшие пучки, тоже голубые. А вот карточка такая же, и я послушно посылаю фотографии Финни и Эддисону и только потом иду в дом – проверить, есть ли у нас пара чистых чашек.

Вскоре прибывают мои новые агенты. Арчер с несколько растерянной улыбкой принимает предложенный кофе, а Стерлинг застенчиво спрашивает, есть ли у нас чай.

Боже мой, да всегда.

Проверив букет, они начинают задавать вопросы, причем Арчер то и дело посматривает на меня как-то странно, словно ожидает, что я буду злиться из-за прошлого четверга. Таить злобу мне обычно не хватает сил, но если это заставит его попотеть, пусть остается при прежнем своем мнении.

Стерлинг присматривает за напарником, причем так ненавязчиво, что Арчер, наверное, даже не замечает этого. Я и сама, пожалуй, не заметила бы, если б она, прежде чем повернуться к нему, не перехватила нарочно мой взгляд.

Странно, но мне становится спокойнее.

Переношу на свой лэптоп отрезок записи с камеры наблюдения, начинающийся через полчаса после ухода мамы на работу. Получить хорошее изображение того, кто принес цветы, трудно – еще темно, – и я не уверена, что столь раннее время выбрано намеренно. Неизвестный предположительно среднего роста, но это все, что можно определить, и даже когда Арчер начинает хитрить с фильтрами, чтобы выделить какие-то детали, лучше не становится – незнакомец укутался от холода так, что видны только глаза и кончик носа.

– Узнаешь его? – спрашивает Арчер. Стерлинг просматривает запись еще раз, но начинает с более раннего времени.

– А почему вы уверены, что это он?

– Присмотрись к тому, как он идет, как стоит, – рассеянно отвечает Стерлинг, не отрывая глаз от экрана и высматривая, не появится ли что-нибудь необычное до прихода загадочного незнакомца.

Арчер откидывается на спинку дивана.

– Итак, с опознанием ничего не выйдет.

– Теперь я понимаю, почему вам дали этот красивый, блестящий жетон.

Стерлинг маскирует смех под сдержанным кашлем.

– Мы опросим твоих соседей, попробуем выяснить, не видел ли кто, откуда он пришел и куда ушел. Может быть, его кто-то знает.

– А ваша леди-босс дала добро на такие действия?

– Мы делаем свое дело и не собираемся останавливаться только из-за того, что нам могут скомандовать отбой, – беззаботно отвечает Стерлинг.

– И как вы объясните соседям, что происходит, если те станут спрашивать?

– Думаете, они уже не знают, кто вы такие? – Стерлинг бросает на напарника сердитый взгляд, но Арчер только качает головой. – Каждую весну в каждом городе, где есть жертва, расклеивают афиши с фотографиями и просьбами поделиться новой информацией, если она у кого-то есть. О твоей матери рассказывалось в «Экономисте», и там же говорилось, что вы уезжаете в Хантингтон. Люди знают, кто вы, Прия. От этого не убежишь.

– Если вы изучили дело до мельчайших деталей, это еще не значит, что с ним знакомы все остальные, – возражаю я. – Большинство людей не обращают внимания на то, что не касается непосредственно их.

– Когда новые соседи притаскивают за собой серийного убийцу, это всех очень даже касается.

Эми это коснулось, но, конечно, никто из нас не предвидел такой возможности. А потом было уже поздно. И все-таки Арчер – задница. Мог бы и не тыкать мне этим в нос.

– Вы даже не знаете, убийца ли он, – говорю я, и Стерлинг кивает.

– А кто еще это может быть?

– Посмотрели б вы на письма и подарки от диванных детективов и психологов-любителей… А сколько таких, кто согласен, что посылать нам хризантемы – дело естественное…

В наступившей гнетущей тишине звякает пианино. Стерлинг бросает взгляд на телефон и хмурится.

– Финни. Я сейчас. – Она идет в кухню. – Сэр?

– Вы когда уезжаете в Париж? – спрашивает Арчер.

– В мае.

– Хмм. – Он мнет манжету, пальцы пробегают по едва заметной линии стежка. – Знаешь…

– Еще нет, но думаю, сейчас узнаю.

– Финни не предупредил, какой у тебя острый язычок.

– А откуда Финни может знать? – Я одаряю Арчера милой, непорочной улыбкой и допиваю чай.

Он долго смотрит на меня, потом с видимым усилием берет себя в руки.

– Ты знаешь, что если это убийца, то у нас сейчас, может быть, единственный шанс поймать его? Мы, может быть, никогда больше не узнаем, в каком городе находится убийца до убийства.

– Надеетесь на карьерное продвижение, агент Арчер?

– Надеюсь отдать в руки правосудия человека, убившего шестнадцать девушек, – бросает он. – Поскольку одна из них – твоя сестра, я считаю, что ты могла бы отнестись к моим словам с большим вниманием.

– Вы их считаете?

Слышно, как он скрипит зубами.

– Финни сказал, что вы живете здесь, в Хантингтоне, – говорю я после недолгой паузы; тепло от пустой кружки проникает в мои пальцы. – Насколько я понимаю, вы проезжаете здесь каждый день, на работу и с работы.

– Да, проезжаю.

– Тогда вы в лучшем положении, чем мы. В конце концов, если б он хотел, чтобы я или мама увидели его, то просто постучал бы в дверь или позвонил в звонок. – В ответ на его взгляд исподлобья я пожимаю плечами. – Полагаю, вы собирались предложить мне стать наживкой, но тут есть проблема – ограниченная ценность наживки, если охотник не знает, что его время ограничено.

– Но если вы уедете раньше, чем кончатся цветы…

– А кто-то из его жертв получал цветы до смерти?

– Этого мы установить не смогли, – отвечает Стерлинг с порога кухни, откуда задумчиво наблюдает за нами. При этом она подбрасывает на ладони и ловко ловит телефон. – А ты что думаешь?

– Думаю, мы знаем слишком мало, чтобы гадать о намерениях того, кто их присылает, – отвечаю я. – Если это убийца, то он ломает модель. Если это не убийца, мы не можем ожидать, что он последует модели, которую не создавал. Узнать, пройдет ли он весь путь до конца, невозможно. – Я знаю, во что готова поверить, но они – федеральные агенты и не имеют права делать выводы на основании одного лишь инстинкта. – Наживка может быть полезной лишь тогда, если вы знаете, какой будет реакция.

– Никто и не собирается предлагать тебе стать наживкой, – резко возражает Стерлинг.

Мы обе смотрим на Арчера, который, по крайней мере, делает виноватую мину.

– Мы нужны Финни в Денвере, – продолжает Стерлинг после короткого молчания. – Но вечером вернемся и поговорим с соседями. Надеюсь, поймаем кого-нибудь дома после работы. Потом, когда закончим, я к вам еще заеду.

– Захватите термос. Мы сделаем вам чай на обратную дорогу.

Она улыбается, широко и открыто, по-настоящему, и от улыбки все ее лицо как будто вспыхивает.

Агенты уезжают в серый, сырой понедельник под противным ледяным дождем. Тащиться под колючей моросью в шахматный павильон нет ни малейшего желания. А вот проверка крыльца уже вошла в привычку, даже когда никаких планов вылезать из дому я не строю.

Отправляю сообщение Тройке – как обещано, держу их в курсе последних событий – и решительно берусь за уроки, посвящая им несколько часов. После ланча с оставшейся пиццей устраиваюсь в гостиной с дневниками и пустыми коробками. Последнюю неделю дневники так и лежат здесь кучками. Кучками вполне аккуратными и упорядоченными, благодаря маминым стараниям, но все кучками. Пора бы их убрать. Я даже свои дневники переношу в мою комнату.

И все же, добравшись до тетрадок из Сан-Диего, иду с ними на диван и усаживаюсь поудобнее. Раньше я лишь пробежала их глазами, отыскивая упоминания о цветах, а мама потом сделала сканы для наших агентов. Теперь хочу прочитать по-настоящему.

Какое-то время чувствую себя так, словно сижу рядом с Эми. Я не настолько наивна, чтобы думать, будто ее смерть – моя вина; она – мое бремя. Мой долг – помнить ее не только как жертву, но и как друга.

Эми была милой, прелестной девушкой, и это не стоило ей никаких усилий. Она вообще не придавала таким вещам никакого значения и, хотя не считала себя уродиной, не обращала внимания на то, что там в зеркале, – лишь бы волосы были в порядке. В пору цветения амаранта Эми прикалывала к ленточке красно-розовую кисть, и тогда мать дразнила ее, говоря, что она крадет пищу. Она занималась в балетной студии и руководила Французским клубом. Любовь ко всему французскому передалась ей от матери, которая в свое время уехала на учебу из Мексики во Францию и там влюбилась в американца. В школе мы вместе ходили на французский и были, наверное, единственными, кто рассчитывал пользоваться этим языком всерьез, а не только для сдачи экзаменов или получения стипендии. До сих пор не понимаю, как ей удалось затащить меня во Французский клуб, разве что обещанием ничего не требовать. А еще, может быть, мне было тогда одиноко. Я помню, что всегда была социально активной; не помню только, что подтолкнуло меня к этому.

Эми была не только милой, но и доброй, и никогда не спрашивала, что со мной случилось, а мне не приходилось объяснять. В моей жизни появился человек, который ничего не знал о Чави и прежней Прие, и, следовательно, не мог сравнить меня нынешнюю со мной прежней и сделать вывод не в пользу нынешней. Эми видела мои колючки и никогда не пыталась сказать, что их у меня быть не должно.

Спросить у нее, можем ли мы оставаться на связи, было, наверное, самым смелым моим поступком. Я не могла решить, какой ответ хочу услышать. Сохранить друга казалось столь же ужасным, как и потерять его. Она была со мной и в тот день, когда я нашла на крыльце те цветы, «Дыхание ребенка». Посмеялась, сказала, что кто-то забыл добавить цветы. Я приколола их ей к ленточке и получилось что-то вроде колючей короны, как у феи. А когда рассказывала об этом Чави, воспользовавшись блестящими розовыми чернилами – чтобы поднять настроение, – то призналась, что случившееся напомнило мне тот последний день рождения, цветочные короны и венок из белых роз, который и сейчас в моем туалетном столике.

Мысли об Эми вертятся в голове, пока я складываю дневники в картонные коробки. Складываю аккуратно, по порядку. Через дневники мы с сестрой решали споры, поправляли сбившиеся воспоминания или просто бросались в прошлое. Заканчивалось все тем, что тетради, ее и мои, снова перемешивались. Но теперь в каждой коробке только мои, а три последние законченные тетради лежат на уже заклеенных коробках.

За обедом мама указывает на стопки дневников Чави, и с одной из палочек, которыми она неосторожно жестикулирует, соскальзывает и едва не падает ролл.

– Ты подумала о том, что делать с этими?

– А что с ними делать?

– Мы забираем их с собой?

Весь дом – один сплошной беспорядок. Мы окончательно просматриваем коробки, решая, что точно берем с собой во Францию, о чем еще нужно как следует подумать и с чем расстаться – выбросить или отдать благотворительным организациям. О дневниках я даже не задумывалась.

– Я не предлагаю их выбросить, – продолжает мама, помолчав, и смотрит на меня настороженно, словно боится, что я взорвусь. – Может быть, тебе стоит перечитать их и решить, что делать дальше?

– Ты не будешь против, если я сохраню их?

Она переворачивает палочки, чтобы щелкнуть меня по носу чистыми концами.

– Ты знаешь, я не люблю держаться за прошлое, но в этом случае решать не мне. Дневники Чави – не просто ее дневники, но и ее письма тебе. Хочешь оставить их – оставь. Что бы ты ни решила… – Мама с силой выдыхает и, высунув язык, проводит им по верхней губе, чтобы поймать прилипшее к золотому кольцу рисовое зернышко. – Франция может стать для нас новым стартом, но никогда, никогда не предложу оставить Чави в прошлом. Я лишь хочу убедиться, что мы сохраняем их, потому что ты так хочешь, а не потому что считаешь это своим долгом.

Ладно, это я понять могу.

Пока мама воюет в кухне, проклиная ящики с кастрюлями, тарелками и прочим хозяйством, я забираюсь на диван с первой стопкой любовных писем от моей сестры. До сих пор я видела только то, что Чави показывала мне сама.

Самые ранние написаны цветным карандашом, буквы огромные и некоторые выглядят как-то странно, правописание совершенно жуткое и простительное лишь в случае, если возраст пишущего обозначается одной цифрой. Ее радость и волнение били ключом, она обещала быть лучшей на свете старшей сестрой, любить меня вечно и даже клялась делиться со мной игрушками. Особенно трогательно письмо, написанное через два дня после моего рождения. Хмурое, плаксивое настроение пронизывает каждую строчку, так что слезы чуть ли не капают с листочка бумаги.

Пятилетняя Чави так и не поняла, что ее младшая сестричка будет совсем еще малышкой и, следовательно, не сможет сразу же стать партнершей в ее играх.

Режим дня устанавливается вполне комфортный. Я встаю утром, проверяю крыльцо, выполняю домашнее задание и иду либо в павильон, либо в магазин, а вернувшись, просматриваю свои вещи, занимаюсь уроками, обедаю, помогаю маме с коробками, а в оставшееся время читаю дневники Чави.

В пятницу на крыльце появляется коробка из-под торта, а в ней, на ложе из голубой оберточной бумаги, – венок из жимолости.

Понедельник начинается с букетика фрезии, настоящего взрыва цвета – розовый и голубой, белый, фиолетовый и ржаво-оранжевый – распустившихся бутонов.

Среда приносит гвоздики, бордовые кончики которых истекают кровью через вены белых лепестков. На этом они и остановились в последний раз. Вместо агентов Стерлинг и Арчера – последнего я вижу, лишь когда он проезжает по нашей улице – посмотреть на гвоздики прибывает агент Финнеган.

– Вы в порядке? – Он уже натянул перчатки и теперь изучает прямоугольную картонную карточку.

– Конечно. – Я стою, прислонившись к дверному косяку, с чашкой горячего какао у рта, чтобы пар от напитка защищал лицо от ветра. Дни становятся теплее, в последние пару дней температура по утру поднимается к десяти градусам, и метеоролог бодрым тоном предсказывает плюс двадцать на следующей неделе. Мне не холодно даже в пижаме, и хотя куртка висит рядом, в нескольких футах, надевать ее нет особой необходимости. – Хотелось бы знать, чего ожидать дальше.

– Коломбин, – рассеянно отвечает он, опуская карточку в отдельный пластиковый пакетик. – Видели такие?

– Голубенькие? Про них, по-моему, песенка есть. – Мой вопрос был, в общем-то, не о цветах, но ответ, как ни странно, звучит обнадеживающе, словно ему и в голову не пришло не ответить.

Еще не выпрямившись, Финнеган смотрит на меня.

– О вашем знакомце не так-то легко что-либо узнать.

– О Лэндоне?

– Эддисон сократил список возможных мест проживания, но его там никто не знает. К тому же никакой информации мы о нем пока не нашли. Ни по аренде, ни по ипотеке. На почте и в отделе транспортных средств ни о каком Лэндоне тоже не слышали. Мы расширяем поиски, однако работа идет медленно.

– Но человек на записи с камеры безопасности – не Лэндон, – напоминаю я. – Форма глаз другая.

Финнеган хмурится и снова смотрит на меня.

– Арчер вам не сказал? Мы нашли того, кто на камере.

– Что?

– Студент Хантингтонского университета. Подрабатывает в службе доставки. Один из ваших соседей опознал его на фотографии с фрезиями. Мы поговорили с парнем. По его словам, цветы положили в машину вместе с конвертом, где были деньги, адрес и время доставки.

– И он всегда оставляет машину открытой, чтобы желающие могли анонимно доставлять через него вещи? – недоверчиво спрашиваю я. – Звучит как-то…

– В высшей степени нелепо, – соглашается Финнеган. – Парень наверняка загремит в тюрьму, если помогает в доставке нелегальных грузов. Обещал связаться с нами, если будет что-то новое.

– Значит, либо он решил не выходить на связь, либо на этот раз цветы были доставлены другим способом.

– Совершенно верно. Что касается вашего неуловимого друга Лэндона, то в шахматном клубе он сегодня утром не появился – я проверил по пути сюда. До конца недели мы в суде. На следующей неделе кто-то из нас – я или Арчер – проводит вас в павильон, и тогда, надеюсь, мы сможем поговорить с ним или даже проследить за ним до дома.

– Я не видела его с тех пор, как здесь был Эддисон. То есть… полторы недели, да?

– Совсем не видели?

– Совсем.

– А другие? Ваши ветераны его видели?

– Не спрашивала. – Агент снова хмурится, задумчиво трет пальцем о палец. – Вы обеспокоены.

Финнеган тянется к волосам, но вовремя останавливается. Родословная смешалась в нем необычным образом: тонкое лицо и дородное, плотное тело, бледная, густо усыпанная светло-коричневыми веснушками ирландская кожа и темные, шелковистые волосы.

– Моим наставником был Виктор Хановериан. Мы работали вместе, пока я не получил свою команду, а ему достались Эддисон и Рамирес. Я собственными глазами видел его в ситуации с заложниками и под перекрестным огнем – и у него ни один мускул на лице не дрогнул. Сейчас же он каждый день шлет мне имейлы, спрашивает, есть ли новая информация. Да, я обеспокоен. Потому что вижу, как дергается он, и у меня от страха полные штаны.

Я не жду откровенности от человека, которого вижу впервые в жизни, но благодарна ему за нее.

– Он ведь боится того, что случится, когда цветы совпадут с теми, которые были у последней прошлогодней жертвы, так?

– Или того, что случится, если вы уедете прежде, чем они завершат цикл, – говорит Финнеган. – Вы уезжаете, а что, если он уезжает тоже? Дело уходит из рук ФБР.

– Но вы ведь можете передать все материалы Интерполу?

– Можем и, если до этого дойдет, передадим. Но отнесутся ли к нему со всем вниманием?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не стали преуменьшать опасность. – Я пожимаю плечами. – Если б я после смерти Чави не спрятала голову в песок, то, может быть, рассказала бы о цветах в Сан-Диего. И тогда все было бы по-другому, и у вас не было бы проблем с боссом. И Эми, возможно, была бы жива, и та, другая девушка после нее.

– Вот уж нет. – Финнеган выпрямляется. Одно его колено болезненно хрустит, но агент только едва заметно морщится. Он чуточку ниже меня, но держится так, будто выше, причем не прилагает к этому никаких усилий. – Не думайте так.

– Но ведь правда же?

– Этого мы знать не можем. Посмотрите на меня, Прия. – Глаза у него темные, радужка почти неотличима от зрачка, но ресницы такие длинные, что у мужчины смотрятся почти нелепыми. – Нельзя так думать, – твердо повторяет он. – Вашей вины нет ни в чем. И мы не можем знать, что случилось бы, если б в Сан-Диего сложилось иначе. Вы делаете все, что можете.

– Хорошо.

Вид у него расстроенный, и я уже думаю, не ждать ли в ближайшее время звонка от Эддисона или Вика. Агент Финнеган, человек очень добрый, не знает меня настолько хорошо, чтобы успешно отстаивать свою позицию.

– Давайте посмотрим, что там поймала камера.

На этот раз перед нами женщина в толстом, плотном свитере, надетом поверх красно-желто-черной рубашки поло, какие носят служащие автозаправки, что в нескольких кварталах от нас. Саму женщину я не знаю, но удивляться тут нечему: в магазин я захожу, только если из-за холода нужно срочно попасть в туалет, чтобы отправиться потом домой. Когда такое случается, я всегда покупаю что-нибудь, кофе или шоколадный батончик, показывая, что я не только пользователь туалета, но и покупатель. Вот только бывает такое не настолько часто, чтобы знать тех, кто там работает.

– Я схожу туда и посмотрю, смогут ли опознать ее, – говорит, уходя, Финни. – И вот что, Прия… максимум того, что вы можете сделать, это то, что вы уже делаете. Не переживайте из-за бремени, нести которое должны не вы.

Колумбины являются в многообразии красок и выглядят словно два разных, сложенных вместе цветка: белый, с пятью лепестками, на фиолетовом, с лепестками более длинными и тонкими. В пятницу цветы – синие и пурпурные – приносит смущенный до крайности почтовый служащий, который обнаружил их на пассажирском сиденье своей машины.

О синих колумбинах пела за несколько дней до смерти Эмили Адамс. Возможно, именно поэтому ленточка на букете не пластиковая, а белая атласная, с черными музыкальными нотами. Не просто цветы ее смерти, но и что-то из ее жизни.

Рамирес в Делавэре проводит контрольную консультацию по закрытому в феврале делу. Вот только своей типа подруге она об этом не сказала, потому что на ее рабочем столе лежит огромный букет подсолнечников.

Парню из службы доставки пришлось ждать, пока Эддисон сдвинет бумаги и освободит для цветов место. Рамирес нравятся подсолнечники, и он это знает. Но сейчас у него на уме совсем другие цветы, а потому доставка не вызывает никаких чувств, кроме раздражения.

Тем не менее, как и подобает напарнику, Эддисон фотографирует букет и посылает файл по назначению, чтобы Рамирес смогла должным образом поблагодарить ту самую подругу из контртеррористического отдела.

В загон, как они называют свое рабочее место, входит Вик. В руке у него половинка сэндвича с салатом из курицы, на лице – страдальческое выражение.

– Одевайся, – бросает он. – Едем в Шарпсберг.

– Шарпс… Кейли?

– На нее напали. Инара с Кейли и ее родителями в больнице.

– Инара в Мэриленде? – Брэндон уже берет пальто, свое и Вика, оружие и жетоны, чтобы разобраться со всем этим потом, когда Хановериан окончательно разделается с ланчем. Прихватывает на всякий случай и стоящие под столом сумки. До Шарпсберга недалеко, так что вероятность остаться там на ночь невелика, но зато, потратив секунду, можно застраховаться от непредвиденной ситуации.

– Кейли там на весенних каникулах, вот и попросила Инару приехать на пару деньков.

Наверное, оно и к лучшему, что Инара работает в таком классном ресторане, учитывая, сколько отгулов ей приходится брать.

Вик доедает сэндвич уже в кабине лифта и, забрав жетон и оружие, вешает их на ремень.

– Последнюю информацию получим по пути.

Не считая этой самой последней информации – им сообщают, в какой больнице находится Кейли и что нападавший арестован, – дорога в Шарпсберг занимает два часа, которые проходят в гнетущем молчании. Отвлечься не получается, и воображение снова и снова рисует самое худшее.

Реабилитация Кейли проходила… наверное, так, как и можно было ожидать. Девочку похитили в ее двенадцатый день рождения, жестоко изнасиловали и избили. Очнулась она уже в Саду, но провела там лишь несколько дней, причем под защитой и опекой Инары и других девушек. Впрочем, по словам самой Инары и даже Блисс, именно те дни оказались едва ли не самыми страшными на их памяти. Потом был взрыв, спасение, огласка… В общем, на долю Кейли выпало столько испытаний, сколько не должно достаться никому из детей ее возраста.

Местная полиция называет больницу, куда поместили Кейли, и стоит агентам показать значки, как их направляют в отдельную палату возле отделения экстренной медицинской помощи.

Отец Кейли беспокойно расхаживает по коридору, то и дело потирая ладонью лицо. Инара наблюдает за ним, стоя у двери и сложив руки на животе. Защитный ли это жест или так она спасается от холода, сказать трудно – на ней один лишь топик, а кондиционер гонит довольно-таки холодную струю воздуха. На изгибе плеча виднеется краешек татуировки, крыла бабочки.

– С ней там мать и женщина из полиции, – говорит Инара вместо «здравствуйте».

– Информации у нас мало, – отвечает Вик. – Что случилось?

– Мы были в торговом центре и решили задержаться и перекусить. Родители устроились в другой части фудкорта. Кейли выбрала столик для нас, и я пошла за едой. Услышала шум, обернулась и вижу, как какая-то женщина нападает на нее с ножом, обзывает шлюхой и кричит, что изнасилованием ее Бог покарал.

– А потом?

– Все от изумления как будто застыли. Я к этой гадине пробилась и на пол свалила. Может, нос ей сломала. Нож она выронила, а тут и охранники подоспели, наручники на нее надели, а я к Кейли подбежала.

– Насколько все плохо?

Эддисон сбрасывает пальто, передает его Вику и стаскивает тяжелый черный свитер. Утром, собираясь провести весь день в офисе за столом, он предпочел блейзеру рубашку с галстуком и теперь рад этому. Инара, принимая свитер, благодарно улыбается.

– Спасибо. Я свою толстовку Кейли отдала – укрыться, чтоб не узнали. Люди только на нее и смотрели. – Свитер велик, горловина слишком широка и не прикрывает ключицы, но она уже не складывает руки на груди, а сует их в карманы. – Порезы неглубокие и в основном на руках – Кейли защищалась. Есть рана на щеке – ее осмотрит пластический хирург, его уже вызвали.

– Торговый центр, случайно, не тот же самый, где ее похитили?

– Тот. И она там не в первый раз. По рекомендации терапевта.

– Значит, нападавшая знала Кейли.

– А как не знать? – сухо говорит Инара. – Нас ведь во всех новостях показывали. А Кейли здесь живет.

Отец пострадавшей, проходя мимо, молча кивает, но тут же поворачивается на каблуках и идет в другую сторону.

– Они очень старались не опекать ее сверх меры, – объясняет Инара. – И сами же предложили, чтобы мы поели вдвоем, без них.

– Будем выяснять, кто виноват? – мягко спрашивает Вик.

– Нет, – фыркает Инара. – Спасибо, с меня хватит. Думаю, он просто сгоняет напряжение, прежде чем зайти к дочери.

Вик бросает взгляд на Эддисона, потом стучит в дверь.

– Кейли? Это агент Хановериан. Мне можно войти? – Дождавшись глухо прозвучавшего ответа, он толкает дверь, входит и осторожно закрывает ее за собой.

Эддисон прислоняется к стене рядом с Инарой. Некоторое время оба наблюдают за расхаживающим взад-вперед отцом девочки.

– Вы ее только один раз ударили? – спрашивает агент.

– Да.

– Завидую вашей выдержке.

– Я, наверное, и добавила бы, если б охранники не подбежали. А может, и нет… Посмотрела бы на ее поведение. Если б она снова на Кейли полезла, врезала бы точно.

Мистер Рудольф заканчивает еще один круг и заворачивает на очередной.

– Слышала, они говорили о переезде в Балтимор. Он может перевестись, а у ее матери там родители. Считают, что для Кейли будет лучше уехать из Шарпсберга.

– А вы как думаете?

– По-моему, в Балтиморе картина будет такая же, – вздыхает Инара. – Не знаю. Может, я не самая лучшая судья, ведь я вернулась в ту же квартиру и на ту же работу.

– Восемнадцать не двенадцать, разница есть.

– Неужели? А я и не догадывалась…

Эддисон усмехается, а поскольку они стоят рядом, притворяется, что она этого не видит.

– Вы совсем не пострадали?

Инара поднимает левую руку с перевязанной ладонью. Выглядит не так страшно, как тогда, при первой их встрече, но похоже.

– Сама виновата. Хотела схватить ее за руку, а хватанула нож. Но зато получила рычаг для удара. Наложили парочку швов, так что шрама почти не будет видно.

А вот ожоги после взрыва в Саду шрамы оставили, и ей, чтобы сохранить гибкость, нужно делать специальные упражнения на растяжку.

– Удивительно, что вы здесь, а не там, с ней.

– Я была там, но когда у нее брали показания, она постоянно поглядывала на меня, так что я сама предложила выйти, чтобы полицейские точно знали, что на нее никто не влиял.

– И вы остались здесь, потому что?..

Инара бормочет проклятие, неуклюже достает из левого кармана телефон и неловко трогает экран. Сообщений много, и Эддисон узнает имена других Бабочек. Она пропускает большинство и выбирает то, что пришло от Блисс. На секунду Брэндон замирает, увидев скриншот онлайновой заметки, появившейся, судя по временно́й отметке, менее часа назад. Под заголовком-приманкой открывается фотография Инары. Кейли почти не видно, она скрыта толстовкой, но топик старшей из двух девушек сполз вверх, обнажив нижнюю часть спины с крыльями Древесницы западной.

– Меня называют по имени. И знают, в каком ресторане я работаю. Блисс хочет предупредить Джулиана, чтобы напомнил всем: никаких ответов ни на какие вопросы, не связанные с едой.

– Кейли упоминают?

– Да. Кейли Рудольф из Шарпсберга, штат Мэриленд. Даже школу называют. Ее чертову школу.

– Может быть, Балтимор – не такая уж плохая идея. Ее могли бы зарегистрировать там под фамилией матери.

– Мы выжили и не должны прятаться.

– Не должны.

– Ей там нелегко. Некоторые одноклассники буквально проходу не дают. На шкафчик постоянно наклеивают бабочек. Оставляют самодельных бабочек на ее столе. И даже одна учительница поинтересовалась, выбрал ли Садовник бабочку для нее.

– Инара…

– Я привыкла к дерьмовой жизни. Это значит, что я благодарна всем моим друзьям, но это также значит, что я привычна ко всему жуткому и страшному. А вот она не привыкла. И не нужно ей ни к чему такому привыкать. Кейли – хорошая, добрая девушка, и родители готовы сделать для нее все.

Эддисон откашливается.

– Это несправедливо.

– Что?.. Это просто неправильно. – Она убирает телефон, закрывает глаза и осторожно стучит головой в стену. – Шрамы поблекнут. Но не исчезнут. Это неправильно. Мы живем с воспоминаниями, но почему мы должны жить еще и со шрамами?

Ответа у него нет.

И даже если б он попытался его дать, Инара не приняла бы.

Так что они наблюдают за расхаживающим по коридору отцом Кейли, прислушиваются к неразборчивым голосам за дверью и ждут.

Ее зовут Лейни Тестерман, и шелковистый гибискус, каждый день появляющийся у нее за ухом, – возможно, единственный наряд, который она носит с желанием.

Ты и вправду никогда не видел ничего подобного, но нынешняя небывало жаркая для Миссисипи весна дает ей повод раздеваться при каждой возможности – даже тогда, когда делать это не следует. Ты еще не видел таких коротких шортов, из-под которых выглядывают мягкие изгибы ляжек.

Если она не в школе, то в бикини, каждый раз в другом и каждый раз меньше предыдущего. Когда ее оставляют в няньках, она выводит детей на улицу – побегать по лужайке между спринклерами и шлангами или поиграть в бассейне, и она никогда не заставляет их переодеться в купальники. Ничуть не таясь, у всех на виду она говорит девочкам, что они могут раздеться до белья и прыгать в воду, зачастую на глазах у мальчиков или даже вместе с ними. Прямо перед домом, чтобы видела вся улица.

Ты уже подумывал о том, чтобы убить бесстыдницу, но после такого все сомнения отпадают. Нельзя допустить, чтобы она развращала других девочек.

Ты не хочешь, чтобы это произошло на глазах у детей, а Лейни если только не в школе, то с ними. Ты знаешь, что она собирает деньги на машину, слышал, как она расписывала подруге возможности, которые появятся, когда у нее будет собственная машина. Она так занята, что застать ее одну почти невозможно. Но однажды поздно вечером Лейни выходит из дома, едет на велосипеде к городскому бассейну и, хотя ворота закрыты на замок, перелезает через ограду. Бросает на стул сумку и полотенце, а потом и купальник и ныряет в воду, грациозная и голая, как в тот день, когда появилась на свет.

В волосах ее, даже в туманном свете уличных фонарей, поблескивает заколка.

Ты слышишь, как снова дрожат ворота, и видишь какого-то парня. Он бросает полотенце и трусы рядом с ее вещами, но нырять не спешит. Садится на краю бассейна, опускает в воду ноги и наблюдает за ней. В воде она быстра и ловка, у нее сильные и чистые гребки, и ты знаешь, что она выступает на соревнованиях за школу.

Знай они всё, оставили бы ее в команде?

Заметив парня, Лейни смеется, подплывает и кладет руки на его разведенные колени.

Так соблазнительно покончить с этим в тот же вечер, но у тебя нет цветов. Ты знаешь, где их найти – в конце концов, ты же следишь за ней, – но тебе понадобится еще один день. Дело требует бо́льших, чем обычно, усилий и времени, но в городе проходит Фестиваль гибискуса. Как удачно все совпадает…

Ты кладешь по бутону на каждый сосок, прикрывать которые должен был бы топ. Кладешь букетик между ног, в то место, которое Лейни так часто являла без стыда, и еще один бутон, самый яркий и пышный, какой только смог найти, – в ее похотливый рот.

Во вторник, проводив Стерлинг и Арчера с очередной доставкой – на этот раз бархатцами, – отправляюсь в павильон, точнее, бегу из дома от коробок и дневников. Бархатцы любит мама, а у папы на них была аллергия – по крайней мере, так он говорил. В действительности же просто не терпел их и ссылался на аллергию, чтобы мама не приносила цветы в дом и не высаживала у дома. В результате она посадила бархатцы вдоль всей стены старой церкви, и ему, чтобы поддерживать свою выдумку, приходилось делать крюк.

Но сейчас, когда мы подходим к годовщине смерти Чави – а значит, и к годовщине его смерти, – сегодняшнее появление бархатцев отдается болью чуть более острой, чем обычно, и бередит рану чуть сильнее.

День вполне теплый для джинсов и флиса, но на всякий случай я все же заматываю шарфом горло. Куртку раньше носила Чави, и она не в моем стиле, но почему-то я чувствую себя в ней комфортно. Она красная, как моя помада, а шарф темно-зеленый, изумрудный – любимый мамин цвет, – и получается, что я несу по кусочку от них обеих.

Только, конечно, не в духе Эда Гина[21], нет.

Ветераны долго переглядываются, а потом все же делегируют из своих рядов того, кто должен выяснить, в чем дело. Пирс неуверенно прокашливается и, упершись взглядом в доску между нами, спрашивает:

– Ты в порядке, Синенькая?

– Приближается пара тягостных дат, – отвечаю я, потому что это правда, а еще потому что дальше я сейчас заходить не желаю.

Ганни знает, что у меня убили сестру. Все они знают, что я упоминала мать, но не отца. У каждого из нас свои шрамы, и иногда боль – такой же факт, как и память.

– Лэндон не вернулся.

Я роняю руки.

– Мне за это надо извиниться?

– Нет! – вопит Ганни, и Хорхе со Стивеном качают головами. – Нет, – уже спокойнее добавляет он. – Мы лишь хотели убедиться, что он нигде больше тебе не досаждает.

– Я его не видела. – Мне вдруг вспоминается Финни и его озабоченность по поводу Лэндона. – А вы?

Теперь уже все качают головами.

Продвигаю ферзя по диагонали, туда, где его легко съедят, и снова кладу руки на колени. Пирс смотрит на меня недоверчиво, но жертву принимает. Неплохой способ сменить тему.

– Ты еще долго с нами будешь? – спрашивает Корги.

– Чуть меньше шести недель. Мы сейчас заняты по горло, собираем вещи. Избавляемся от того, что таскаем с собой с места на место, сами не зная зачем.

– Женщины такие сентиментальные, – вздыхает Хэппи.

Йелп толкает его локтем в бок.

– Не столько сентиментальные, сколько ленивые, – с улыбкой поправляю я. – Мы так часто переезжаем, что даже и не распаковываем некоторые ящики, а раз так, то зачем рыться в коробках?

– Но если чем-то не пользуешься, зачем это что-то хранить?

– Затем, что некоторые важные вещи перемешаны с обычным барахлом, и выбросить целый ящик просто нельзя.

– Не спорь с женщиной, Хэп, – говорит Корги. – Даже с молоденькой. У них своя логика, не такая, как наша.

Все смеются, и от смеха просыпается Ганни. Моргает, прогоняя дрему, и улыбается мне.

– Вы – бальзам для этих усталых душ, мисс Прия.

– А вы – бальзам для меня, – бормочу я, и это правда. Если не считать Лэндона, павильон – вполне безопасное место. Я чувствую, что не просто принята этими людьми, но что мне здесь рады – со всеми моими шрамами, жутковатыми улыбочками и прочим.

С треском продув Пирсу – он по этому поводу нисколько не переживает, – расписываю неспешную партию с Ганни, а потом брожу по павильону с камерой в руке. Бюро свои снимки получило – пусть пользуются, а мне нужны свои, на потом, когда уеду.

С камерой на шее подхожу к «Крогеру» и вижу уходящего Джошуа. В очередном рыбацком свитере и без куртки. Щелкаю пару раз – он был добр ко мне и не навязывался. Заметив меня, Джошуа улыбается, но не останавливается. Лэндона не видно, и я, подкрепившись, отправляюсь домой. По привычке посматриваю по сторонам, но того ощущения дискомфорта, которое появляется, когда на тебя кто-то смотрит, не возникает.

Посылаю Финни и Стерлинг сообщения о том, что Лэндона никто не видел, возвращаюсь к списку контактов, прокручиваю до Эддисона и нажимаю «позвонить». О нападении на Кейли мне уже известно, я видела фотографию Инары, но пока еще не определилась, написать ли ей или дать возможность решать самой, что с этим делать.

– Даже не знаю, хорошая это новость или нет, – говорит он, выслушав мою информацию о Лэндоне. – С одной стороны, я рад, что он тебе не надоедает, а с другой, искать его теперь намного труднее.

– Почему ты так уверен, что это он?

– А почему ты так уверена, что это не он? – вопросом на вопрос отвечает Эддисон.

– Разве он не произвел впечатления человека достаточно умного?

– Социальная некомпетентность не означает недостаток интеллекта.

– Она означает, что его заметили бы. Будь ты девушкой-тинейджером, тебя не тянуло бы встретиться с ним ночью?

– Будь я девушкой-тинейджером, – эхом отзывается он, – меня мучили бы кошмары от таких мыслей.

– Тогда вот тебе еще один кошмар, – бормочу я, поднимаясь по ступенькам. – Очередная доставка за последние два часа.

Он негромко ругается – густая цепочка резких, отрывистых слогов выдает стресс.

– Что там?

– Не знаю. Что-то тропическое… По-моему, им самое место на бутылочке от загара. Цветы большие, лепестков около дюжины, тоже большие, загибаются на кончиках и напоминают жабо. Тычинка очень длинная. Лепестки темно-пурпурные в серединке с резким переходом к ярко-оранжевому и желтому по краям. – Переключаю Эддисона на громкую связь, чтобы сделать и отправить ему снимок.

– Гибискус, – откликается он через минуту хриплым от усталости голосом. – Ты чувствуешь себя в безопасности?

– В доме, по-моему, никого.

– Прия…

– Это тебя Вик заражает.

– Ты. Чувствуешь. Себя. В безопасности.

– В общем… да. Обещаю, что запру двери. Буду держаться подальше от окон. И возьму нож побольше.

– Ты хотя бы знаешь, где ваши ножи?

– Конечно. Мама нашла их вчера, и сейчас они лежат на столе, ждут, пока мы наберем вещей для еще одной коробки.

На другом конце линии связи слышен мягкий шлепок, и я подозреваю, что Эддисон хлопнул себя по лбу.

– Хорошо. Финни останется с тобой до возвращения с работы матери. Или Стерлинг и Арчер появятся… И не спорь. Придут и останутся.

– Я и не собиралась спорить. – Учитывая, как быстро ездят агенты, на дорогу от денверского отделения до Хантингтона у них могло уйти менее часа. Мама будет дома не раньше чем часа через три. Может быть, им стоит передать дело местной полиции, а потом забрать лабораторные отчеты, думаю я. Впрочем, у них там свои, не известные мне правила.

– Сейчас свяжусь с Финни. А ты, если что, звони мне, договорились? Чтобы я знал, что у тебя всё в порядке, ладно?

– А я проверю запись.

– Хорошо.

Устраиваюсь на диване, кладу один нож на подлокотник, другой – на кофейный столик и открываю лэптоп. Меня не было часа два, может быть, два с половиной, так что найти момент доставки должно быть нетрудно.

Должно быть.

Единственный человек, которого я вижу на записи после отъезда агентов, – я сама. Прихожу и ухожу. Никакой доставки как будто и не было. Просматриваю повторно, медленнее и внимательнее, и нахожу десятиминутный интервал, в течение которого запись останавливается. Замирает на одном кадре. Камеры подключены к вай-фай, считающемуся надежной сетью, взломать которую невозможно.

Проверяю временную отметку и… Боже! Цветы положили на крыльцо перед самым моим возвращением домой.

Нож у меня в руке – и когда только я успела его схватить? – пальцы сжимают рукоятку с такой силой, что побелели костяшки. Ни пешеходы, ни мотоциклисты мне по дороге не попадались, значит, тот, кто положил цветы, приехал на машине.

Не знаю почему, но это пугает меня даже больше, чем если б в момент доставки я была дома одна. Может быть, потому что на улице я чувствую себя уязвимой. Здесь у меня есть оружие – ножи, тупые предметы, софтбольная бита Чави, – а там только баллончик с перцовым спреем.

Пока не кончились цветы, я должна быть в безопасности.

Если повторять это и повторять, то можно и поверить.

Апрель

Джоффри Макинтош содержится в тюремной больнице. Состояние здоровья не позволяет перевести его в камеру. Джоффри постоянно держат на кислороде, поскольку легкие были обожжены при взрыве оранжерейного комплекса. Пластиковая трубка канюли закреплена за головой таким образом, что высвободить ее и причинить вред себе самому он не может. Или же, как подозревает Эддисон, чтобы этот вред ему не причинил кто-то другой. Нападение на Кейли попало в общенациональные новости.

Когда-то он был симпатичным, представительным мужчиной. Садовник… Его фотографии есть в деле и в Интернете. Приятный, харизматичный, за пятьдесят, глаза цвета морской волны, темно-русые волосы, всегда безупречно одетый. В средствах не стеснен – что-то получил по наследству, что-то заработал, немалые суммы тратил на благотворительность.

И, конечно, на оранжерею. На свой Сад.

Таким был Джоффри Макинтош.

У человека на больничной кровати вся правая сторона туловища покрыта волдырями и незаживающими ранами. Пальцы распухли и не сгибаются. Провалившееся горло в оспинах, рот стянут в одну сторону едва ли не до подбородка, обнажая местами зубы и кости. Глаз практически исчез. Череп покрыт ожогами. Левая сторона выглядит лучше, но и ей тоже досталось. Боль прочертила глубокие морщины у рта и глаза. Некоторые ожоги сопротивляются лечению и гноятся, заражая пересаженную кожу.

Этот несчастный совсем не похож на человека, в течение тридцати лет похищавшего, убивавшего и державшего при себе юных девушек, составлявших его коллекцию Бабочек.

Испытывая какое-то извращенное чувство, Эддисон жалеет, что не может сфотографировать Садовника и показать снимки выжившим. Поддержать их. Придать им уверенности.

И испытать тот же мстительный восторг, который наверняка вспыхнет в глазах Блисс.

Адвокат Макинтоша – точнее, один из нанятой им команды – сидит слева от кровати, там, где его видит оставшийся глаз больного. Высокий, худой, в дорогом, но не слишком хорошо скроенном костюме, как будто ему не хватило терпения подождать, пока портной сделает все по правилам. В результате костюм словно поглощает человека, и без того испытывающего явный дискомфорт в больничной палате.

– Ваше посещение моего клиента оправдано какой-то причиной? – резко спрашивает адвокат… Редлинг? Рид?

Вик прислоняется к изножью кровати. Прочесть выражение его лица не может даже Эддисон. Впечатление такое, будто он опасается, что может проступить, если ослабить самоконтроль.

Это Эддисон понимает.

– Можете назвать это добротой, – обманчиво мягким тоном произносит Вик. – Мистер Макинтош, полтора часа назад ваш сын Десмонд обнаружен мертвым в своей камере. Он порвал брюки, смастерил из них петлю и повесился. Сломать шею не получилось, но поступление воздуха прекратилось. Время смерти – пять часов пятьдесят две минуты.

Если не считать всплеска на кардиомониторе, Макинтош никак не реагирует на новость, и только взгляд его мечется по палате между агентами, адвокатом и тем уголком на кровати, где, как говорит медсестра, иногда сидел его сын.

– Самоубийство? – Адвокат тянется к телефону. – Они уверены?

– После проверки прошлым вечером в камеру никто не входил. Его нашли лишь сегодня утром. Он оставил записку.

– Мы можем ее увидеть?

Записка уже лежит в пакете для вещественных улик. Среди подписей на ярлычке Вик третий, но он поворачивает пакет так, чтобы текст был виден. Впрочем, там всего четыре слова. Написанные в одну строчку черными чернилами буквы слегка наклонены, как будто автор послания спешил: Скажите Майе: мне жаль.

Адвокат бросает взгляд на своего клиента, но Макинтош не выказывает эмоций и как будто не замечает самой записки.

Подошедшая медсестра смотрит на монитор и касается рукой здорового плеча заключенного.

– Сэр, вам нужно дышать.

– У него только что умер сын, – негромко говорит адвокат.

– Ему нужно дышать, если только он не желает присоединиться к сыну, – резонно замечает медсестра.

Секунду-другую Вик молча смотрит на больного, потом поворачивается к адвокату:

– Нам ничего от него не нужно. И вопросов у нас нет.

– Это все ваша доброта?

– Он услышал новость от того, кто не злорадствует. От того, у кого тоже есть дети. Это и есть доброта.

Прежде чем выйти вслед за Виком, Эддисон в последний раз смотрит на человека на кровати. Он ничего не говорит. И не собирался. Он здесь ради Вика и, возможно, ради выживших.

Ради Инары, которая понимала отношения между отцом и сыном, пожалуй, лучше, чем сами Макинтоши. Ради Инары, которая будет знать, что Десмонд наконец сдался. Что вызвав полицию, он не явил смелости, не поступил как следовало, а просто сдался.

Они выходят из тюрьмы, получают назад оружие, забирают машину, и все это время Вик молчит. Говорить приходится Эддисону, но он знает, как общаться с охраной. Это не то что с жертвами, – тут никакого дискомфорта не испытываешь.

Они сворачивают на дорогу к Куантико, а Вик все еще погружен в свои мысли. Эддисон достает телефон, просматривает сообщения, отвечает. Они уже подъезжают к гаражу, когда Брэндон получает то, которое ждет. Он набирает номер, и звонок принимает автомобильный «блютус». Услышав рингтон, Вик искоса смотрит на него.

– Ну ты и мерзавец, звонишь до полудня, – сонно ворчит Инара.

В другой раз он поиздевался бы над ней, но не сегодня.

– Хотел, чтобы ты услышала это от нас. – Он бросает взгляд на Вика – тот кивает. – Остальные еще спят?

– Конечно, спят. Сейчас же только начало девятого.

– За вашей дверью стоит коробка. Возьми ее, захвати телефон и поднимайся на крышу.

– Чего ради?

– Пожалуйста, Инара. – Есть в голосе Вика что-то такое – печаль, усталость, – из-за чего Эддисон ерзает на сиденье. Судя по шуршанию ткани, на Инару его тон тоже подействовал.

– Блисс, давай, – шепчет она. – Надо подняться.

– Да рано ж еще, – жалобно стонет Блисс. – Зачем?

– Можешь спать.

– А, черт… Значит, что-то важное. Куда идем?

– На крышу.

Шорох простыней и одежды, шлепанье ног по полу – девушки встают. Интересно, кому из них выпала бессонная ночь, думает Эддисон. В Саду, когда такое случалось, девушки искали утешения друг у дружки.

Фоном идут другие звуки: сонное сопение – одно мягкое, тихое, другое способно заглушить бензопилу, а еще мелодичный звон. Дверь закрывается, и в трубке слышится еще один стон – это Блисс.

– Господи, ну и тяжелая ж коробка… Какого дьявола, Эддисон?

– Ты меня поражаешь, – сухо говорит он. – Такое красноречие с утра…

– Да пошел ты…

Эддисон усмехается. Вик лишь качает головой.

– Возьми телефон, – слышится голос Инары. – А я возьму коробку.

Глухой стук, связь обрывается.

Эддисон снова нажимает кнопку вызова.

– Заткнись, – отвечает Блисс. – Координация по утрам ни к черту.

Бранится она постоянно, и ее сквернословие звучит подтверждением стабильности и устойчивости мира. Это как рассчитывать на прилив.

– Ну вот, мы на крыше, и здесь охренительно холодно. Что происходит?

– Ты на громкой связи?

– Да.

– Инара?

– Здесь, – говорит она, похоже, подавляя зевоту.

– У нас для вас новости.

– Хорошие или плохие?

– Думаю, просто новости. Как быть, решайте сами. – Эддисон вздыхает. Ну почему это приходится делать ему, а не Вику? – Десмонда нашли мертвым сегодня утром в его камере.

Долгая пауза, на линии только щелчки. Слышно, как свистит ветер, как где-то далеко сигналят машины.

– Покончил с собой, – говорит наконец Инара.

Блисс фыркает прямо в телефон.

– А может, кто-то пришил отморозка?

– Нет, он сам. Сам, да?

– Сам, – подтверждает Эддисон, и Блисс бормочет под нос проклятие. – Коробка для тебя, если захочешь что-то разбить. Попросил друга закинуть.

– Если захочется… Эддисон… – Но он уже слышит негромкий смех и понимает, что Инара открыла коробку.

Брэндон знает – поскольку к ним имеет отношение его кузина, – что коробка набита отвратительными, безобразнейшими дешевыми чашками, раскрашенными настолько дико, что остается только удивляться, как кто-то вообще покупает такое, пусть даже и за четвертак.

Кузина покупает их оптом и использует в терапевтических целях в женском приюте, которым сама же и управляет. Польза от них в том, что, разбивая такое уродство, испытываешь истинное удовольствие и облегчение.

– Если понадобится больше, дай знать. Могу связать.

Треск разбитой керамики… Вик вздрагивает.

– Это Блисс, – сообщает Инара. – Как он это сделал?

В этом-то вся штука: разговор с Инарой как хождение по кругу. Даже когда у нее нет такой цели, даже когда все делается не нарочно, она имеет обыкновение ходить вокруг да около того или иного предмета, пока не найдет для подхода наиболее подходящий угол. Нужно лишь подождать.

– Пытался повеситься, – отвечает Вик, – а в результате задушил сам себя.

– Мудак, – ворчит Блисс, – даже это не смог сделать как следует.

– Инара…

– Всё в порядке, Вик, – мягко говорит Инара, и, как ни странно, Эддисон ей верит. – Садовник на суде может попытаться взять наглостью и дерзостью в расчете на недостатки системы и собственное чувство превосходства. У Десмонда такой уверенности никогда не было.

Вик ведет машину одной рукой, а второй трогает карман, где лежит предсмертная записка Десмонда. Эддисон качает головой.

– Садовник? Ему сказали?

– Мы только что из тюремного лазарета.

– И ты сам ему это выложил?

– Нет. Вик, как отец.

Реакция на данное заявление разная: резкая, с одной стороны, понимающая – с другой.

– Звонили из офиса прокурора, – говорит Инара. – Спрашивали насчет содержания писем. Они считают, что его состояние дестабилизировалось после смерти Амико.

– Ты говорила, что их связывала музыка.

– Узнал, что я передала письма, не читая… да еще этот запрет на контакты… в общем, удивляться не приходится, да?

– Тем не менее удар сильный, – говорит ей Вик.

– Верно. Но… но все оказалось не так плохо, как я думала.

– Не так плохо, что умер он?

– Думала, вы звоните, чтобы сообщить о смерти еще одной из наших девушек.

Черт. О такой возможности Эддисон определенно не подумал. Вик, судя по болезненному выражению лица, – тоже.

Ну и утречко выдалось…

На другом конце линии вдребезги разбивается еще одна чашка.

– Да, похоже, твой контакт скоро понадобится.

– Инара… Если вы расстроились, если опечалены его смертью, в этом нет ничего плохого.

– Я не знаю, Вик. Не знаю, что делать. – Она невесело смеется. – Наверное, я не хочу, чтобы он претендовал на мое время или внимание. Он этого не стоит. Но ведь так нельзя, да? Так несправедливо.

– Что? – спрашивает Брэндон, не успев как следует подумать.

Инара фыркает, и в этом звуке эхо больничного коридора, расхаживающего беспокойно отца и испуганной девочки.

– Мы берем сегодня отгул. Может быть, снова выберемся на тот пляж.

– Помогло?

– Там можно бегать и бегать, не боясь, что налетишь на стеклянную стену.

Значит, помогло.

– Постарайтесь никому больше пока не рассказывать. Они хотят проконтролировать, как это попадет в новости.

– Спасибо, что рассказали. И за эти долбаные чашки тоже спасибо.

Слышно, как грохается еще одна.

Эддисон не выдерживает и прыскает в руку.

– Я дам тебе имя моего контакта; она скажет, где берет их сама.

– Нет, Блисс, нет, только не с крыши!.. – Связь обрывается.

Но Вик уже чуточку улыбается, лицо смягчается, жуткая мрачность рассеивается.

– С ними ведь все будет в порядке, да?

– Думаю, Инара помучается пару-тройку деньков, попереживает, но в целом, да, они справятся. Думаю, ей даже станет легче – такая ноша с плеч…

Звонок сотового, оба вздрагивают. Эддисон ощущает вибрацию у ремня и достает телефон. Сердце сжимается – на экране высвечивается имя Прии.

– Прия? Ты в порядке?

– Петунии на крыльце. – Голос резкий, почти надрывный, и тонкий, хрупкий. – Мама позабыла что-то дома и вернулась, не выехав даже из города, а они уже были там. И камеры ни черта никого не увидели.

Пятничная запись на протяжении получаса показывает помехи, статические разряды вместо доставки петуний. На этот раз картинка не застывает как прежде, цифры на таймере продолжают бег, да только сама картинка – непрерывный снежок. Но так продолжается лишь полчаса, потом запись возобновляется в обычном режиме. Арчер предполагает, что причиной временных помех является генератор электромагнитного импульса ближнего радиуса действия. Найти такой генератор нетрудно, а изготовить в домашних условиях еще легче.

Такие вот достижения техники.

Пока Арчер возится с камерами, Стерлинг спорит по телефону с начальником отдела, пытаясь получить разрешение на поиски Лэндона в тех кварталах, которые Эддисон счел наиболее вероятными. Разговор складывается не слишком удачно, и сразу после него Стерлинг звонит Финни. Снять ограничения, наложенные начальником отдела, тот не может, и в его раскатистом голосе слышатся отзвуки тех же, что и у Стерлинг, чувств. Насчет камеры Арчер оптимизма не испытывает.

– Будем надеяться, экран защитит ее от еще одного импульса, – говорит он, прикручивая крышку.

– Будем надеяться? – Мама еще не переоделась, и ее голос не обещает ничего хорошего. – Это же обычная камера для системы домашней безопасности; неразрушимой ей быть не положено. – Она хмурится, сердито поглядывает на камеру и бормочет что-то под нос.

В воскресенье мы ездили в Денвер – предположительно за покупками, а на самом деле, чтобы отдохнуть от Хантингтона. Мама показывала здания, где работает, но войти не предлагала. После Бостона она решительно разделила работу и дом, и даже если б я захотела познакомиться с ее коллегами, тратить время на это не стала бы.

Первые два года компания посылала ее наводить порядок в отделах кадров оказавшихся в тяжелом положении филиалов. Мамина задача состояла в возвращении ситуации к тому состоянию, в котором эта ситуация и должна быть. Сразу же после переезда в Сан-Диего ей предложили место директора по кадрам в парижском отделении. Нынешний директор собирался уйти в отставку в ближайшие годы, но женщину, которую он готовил себе на смену, сманила немецкая промышленная фирма. Теперь руководство не только бросало маму то сюда, то туда тушить пожары в разных офисах здесь, в Штатах, но и готовило ее к работе на европейских площадках, где требовались иные подходы.

Наверное, именно это и сблизило меня с Эми, потому что в других местах я старалась избежать дружеских отношений. Узнав, что мне предстоит жить в Париже, она пришла в восторг – Франция была ее мечтой. И если другие в классе довольствовались минимумом, которого хватало для окончания школы, то мы с Эми сводили учительницу с ума, требуя большего и большего.

Едим в более приятном, чем обычно, заведении – а почему бы и нет? – и все время пока мы там, злость внутри меня расползается, растекается, грызет, жадно требуя больше и больше, чем лежит на тарелке, потому что петунии не выходят из головы.

Все, знавшие Кирстен Ноулз, говорили о ее смехе. Смеялась она всегда, ее смех заполнял всю комнату, и ты сам присоединялся к нему, не успев еще обернуться и посмотреть, что там такого забавного. Кирстен Ноулз была созданием радости. Была до того дня, когда ее тетя – и самая лучшая подруга – погибла под колесами автомобиля, которым управлял пьяный водитель.

Кирстен умолкла.

А сразу после похорон смерть настигла и ее саму. Все отправились на поминальный прием, а она сказала отцу, что хочет немного задержаться, побыть наедине с тетей, проститься с ней. Когда отец, обеспокоенный долгим отсутствием дочери, вернулся в церковь, Кирстен лежала на полу, рядом с гробом тети, обложенная букетиками петуний.

Страшная картина. Я видела эту фотографию в онлайне, как видела и другую, которая не должна была ни попасть в материалы дела, ни вообще стать достоянием мира: допущенный наконец к дочери и упавший на колени отец, опирающийся одной рукой о гроб сестры и протянувший другую к цветам в волосах дочери.

Есть и фотография матери Эми, которая со слезами на глазах вырывает цветы амаранта в саду на крыше их веранды. Сильные, эмоциональные экспрессивные фотографии, шанс сделать которые выпадает один на миллион. Как та, на которой я тянусь к сестре, лежащей на носилках парамедиков.

Эти снимки присутствуют повсюду, потому что наша культура очарована преступлением, потому что мы считаем частную боль семьи достоянием публики.

Дело Кирстен стало первым, которое расследовало ФБР. Один из фэбээровцев – я читала об этом в какой-то статье – дружил с братом Мэнди Перкинс и в разговоре со своим боссом упомянул о сходстве преступлений. Мэнди Перкинс была жертвой номер пять – за пять лет и пять смертей до Кирстен, – той самой, которой нравилось устраивать в саду волшебные деревни.

Мерседес еще только оканчивала колледж и еще даже не поступила в академию, когда убили Кирстен, но есть фотография, на которой запечатлены Вик и Эддисон, беседующие возле церкви с женщиной-полицейским в форме. Вик выглядит спокойным, компетентным, полностью контролирующим все вокруг. У Эддисона вид человека крайне раздраженного.

Возвращаемся домой. На дверной ручке нас ждет стянутый проволокой венок из клевера; сверху, с того места, где должна находиться камера, свисают проводки.

Несколько минут мы с мамой стоим молча, глядя то на венок, то на проводки. Клевер – цветок Рейчел Ортиз, убитой на Ярмарке Ренессанса[22]. Имя Клевер носила ее персонаж, глупая пастушка, повсюду танцевавшая и носившая с собой корзинку с розовыми и белыми цветами, которые раздавала детям. Лиф ее платья украшала оловянная булавка со словами «тюремная наживка», обозначавшая, что она – несовершеннолетняя и, следовательно, ее нельзя обижать.

Рейчел нашли в крохотной деревянной часовне, где проводились венчания, изнасилованную, с лежащим рядом платьем с булавкой.

Мама предлагает позвонить Финни и Эддисону, так что я сердито поднимаюсь наверх и переодеваюсь в пижаму. Арчер будет через несколько минут – он местный; Стерлинг и Финни приедут из Денвера попозже и привезут новую камеру. Арчера мы видели на дорожке сегодня утром, перед тем как он уехал в Денвер. Возможно, организовав патрулирование, Финни и Вик почувствуют себя лучше, но для моего душевного равновесия этого точно недостаточно.

Вниз я не спускаюсь. Дать им мне нечего. Финни, войдя, окликает меня, но я не отвечаю, а немного погодя слышу негромкий голос мамы. Он, конечно, надеется увидеть меня собственными глазами, убедиться, что я в порядке, и сообщить об этом Тройке из Куантико.

Вместо этого я иду в гардеробную, нахожу наверху коробку из-под обуви, где когда-то, когда я участвовала в конкурсах, лежали мои фотоленты, и стаскиваю ее вниз. Ленты я давно переложила в другую, стоящую неподалеку коробку. Сказать по правде, их здесь я храню так давно, что маме и в голову не приходит проверить ее на спрятанный запас «Ореос». Руки дрожат, целлофан шуршит и рвется. Первую печеньку роняю дважды, а потом сжимаю двумя пальцами так, что с нее сыплются темные крошки.

Вкус, как у золы, но я проглатываю ее и тут же сую в рот следующую, быстренько пережевываю и тоже глотаю.

Не надо мне было знакомиться с другими делами. Я говорила себе, что так нужно, что мой долг перед Эми – хранить их имена в своем сердце, и вот теперь я вижу их так ясно, поскольку знаю, что говорили о них друзья и родственники, поскольку у меня такое чувство, словно и я знала их.

Потому что теперь, закрывая глаза, я вижу не только Чави, лежащую в окружении желтых хризантем, лепестки которых окаймлены кровью. Я вижу Эми, руки которой, сложенные на плоской, как у всех балерин, груди, держат букетик амаранта. Вижу Дарлу Джин Кармайкл, его первую девушку, разрезанное горло которой усыпано белыми и желтыми жонкилиями. Вижу Ли Кларк, изнасилованную так жестоко, что она, возможно, не выжила бы, даже если б ей не перерезали горло. Вижу Натали Рут, голова которой, как на подушке, покоилась на толстых голубых, пурпурных и белых стеблях гиацинта…

«Ореос» укладываются поверх и без того плотного обеда, но остановиться невозможно, потому что я вижу окоченевшее лицо папы, когда он встретил нас в больнице, его застывшие в шоке глаза. Я до сих пор слышу плач Фрэнка, пытавшегося оторвать меня от Чави, все еще чувствую холодную и липкую кровь на руках, щеке, груди, кровь, пропитавшую всю мою одежду так, как она не пропитала одежду Чави, потому что моя сестра лежала на церковном полу голая. Перед моими глазами фотография Инары с искаженным яростью лицом, когда она пыталась защитить ребенка от еще одного бессмысленного нападения.

Желудок тяжело и протестующе ворочается, но, закончив первый пакет, я принимаюсь за второй и проталкиваю внутрь чертовы печенюшки вопреки поднимающейся тошноте.

Все это совершенно бессмысленно, и я не могу понять и объяснить, почему они это выбрали – моя Тройка из Куантико, Финнеган, агенты Арчер и Стерлинг. Как они могут заниматься этим день изо дня, встречаться с этим лицом к лицу. Неважно, что это случается с незнакомыми людьми. Кирстен Ноулз, Джули Маккарти, Мэнди Перкинс – никого из них я не знала, – но вижу теперь: под петуниями, фрезией и георгинами, вижу в крови, на церковном полу и…

– Прия! Нет, милая, нет…

Я прижимаю к себе пакет с печеньем, прежде чем мама успевает его отобрать. Она хватает коробку из-под обуви, видит в ней еще два пакета и выскакивает за дверь – вышвырнуть все на лестницу. Потом опускается рядом со мной на колени, берет меня за руки и накрывает вскрытый пакет, чтобы я уже ничего не могла достать.

– Прия, хватит… не надо…

Она плачет.

Моя мама плачет.

Но она же сильная, она всегда в порядке, даже когда не в порядке (и особенно когда не в порядке), так как же она может плакать? Это открытие шокирует меня до такой степени, что я опускаю пакет, и она, воспользовавшись этим, тут же выбрасывает его, не обращая внимания на рассыпавшиеся по серому ковру крошки. Ее пальцы сжимают мое запястье будто тисками.

Горит горло. Я больше не засовываю в рот «Ореос» и чувствую, как поднимается тошнота.

– Идем, милая.

Мама поднимает меня на ноги – сил у меня всегда больше, чем может показаться, – и мы ковыляем через холл к ее ванной, потому что в свою я заглянуть не могу, боюсь увидеть там разбросанные вещи Чави. Мамина ванная чистая и аккуратная, все сложено, все на своем месте: в контейнерах, в чашечках или за зеркалом. Пока она роется в шкафчике, я опускаюсь на мягкий коврик между ванной и туалетом. Он бледный и отсвечивает золотом, как зажженная свеча.

По лбу и лицу стекают и падают капельки пота. Дрожь поднимается от пальцев по рукам и распространяется по всему телу.

– Два стакана, – говорит мама, опускаясь на пол рядом, и протягивает первую чашку с соленой водой. Вкус отвратительный, и я давлюсь чаще, чем глотаю, но когда все же выпиваю, она дает мне вторую. Меня выворачивает, рвет, и это всегда больно и противно, но лучше сделать это сейчас, чем потом, когда оно пойдет само собой.

И все равно плохо.

Мама стягивает на затылок мои волосы, завязывает их в растрепанный хвостик и убирает с влажного лба под свой махровый ободок разлохмаченные прядки. Чашка для маникюра стоит у нее на коленях, сложенное полотенце лежит в прохладной воде. Ничего такого со мной не случалось уже несколько месяцев, но дело-то знакомое. После одного, особенно сильного спазма меня рвет в туалет. В промежутках между спазмами мама меняет воду, отжимает полотенце и вытирает мое потное лицо. Даже когда судороги вроде бы прекратились, неприятное ощущение все равно остается, и я не тороплюсь выходить из ванной.

В груди больно, так что даже каждый вдох дается с трудом, во рту сильный кисловатый привкус, горло дерет, как наждачной бумагой, и я начинаю плакать, хотя от этого только хуже.

Мама сворачивается рядом, поглаживает мои волосы, горло; пальцы у нее прохладные и влажные от полотенца.

– Все обойдется, – шепчет она, прижимаясь губами к моим волосам. – Прорвемся.

– Я только хочу, чтобы все прекратилось, – хриплю я. – Но…

– Что?

– Мы сами сказали ему, где нас найти. Сказали, куда поедем, и сами пригласили его. Бросили вызов.

– Бросили вызов? Нет. Упросили, – твердо говорит мама. – Но если ты сомневаешься, мы остановимся. Прямо сейчас.

Когда мама предложила вернуться в Бирмингем, все выглядело так просто. Если убийца действительно следит за нами, если его появление в Сан-Диего не было совпадением, он почти наверняка обратит внимание на профиль в «Экономисте». Скажи ему, где будешь, и он тоже будет там, предположила мама. И для него это будет самый лучший шанс попасться.

Может быть, да только мы ни фига не можем его найти.

Кто же мог предвидеть, что денверское отделение ФБР получит начальника прямиком из ада. Мы должны были догадаться, что он обойдет камеры; небрежность и беспечность не помогли бы ему так долго оставаться на свободе. Каким блестящим казался нам обеим этот план, хотя и по разным причинам. Мама хочет найти ублюдка и убить. Я хочу передать его нашим агентам.

Хотела.

Теперь же я хочу… Не знаю. Плохо думается, когда боль стягивает живот, когда чувствуешь себя загнанным в угол. Нет, я знаю, что не одна, но логика – плохой помощник, когда тебя одолевает страх, когда сознаешь, что ФБР ставит подножку собственным агентам и что страдаем от этого мы.

– Мы не сдадимся, – бормочу я.

– Милая…

– Он будет убивать, пока его не остановят. Разве не так они всегда говорят? У тех, кому это сходит с рук, нет причин останавливаться.

– Прия…

– Своих дочерей потеряют другие матери.

– Другие сестры – своих сестер… – она вздыхает. – Знаешь, мне так и хочется отослать тебя куда-нибудь на каникулы. Или отправить в Париж подготовить наш дом.

– А он продолжит убивать.

– Если чтобы остановить его, нужно потерять тебя, то оно того не стоит.

Я смотрю, как мама встает и выходит. Знаю, далеко не пойдет. Может быть, в мою комнату – прибраться и подмести крошки, пока они не привлекли каких-нибудь насекомых… Недолго урчит пылесос, а потом мама возвращается с моей зубной щеткой.

Во рту погано, и я не уверена, что стоит лезть туда со щеткой, но послушно чищу зубы и сплевываю, а когда угроза нового приступа проходит, мама помогает мне умыться. Еще рано, особенно для нас, и мы ложимся на ее кровати, ставшей слишком большой после смерти папы. Она включает телевизор, пробегает по каналам и наконец останавливается на документальном фильме о природе. Ведущий – мужчина с глубоким, умиротворяющим голосом.

Мама говорит, что из всего лондонского ей недостает лишь Би-би-си.

Не знаю, засыпает ли кто-то из нас по-настоящему, – скорее, мы просто дремлем, эмоционально измотанные и отпевшие. В ответ на звонок будильника мама бросает его через комнату.

Будильник продолжает звонить.

Тычусь лицом в ее плечо.

– Из розетки не вытащишь.

– Знаю.

– Он не остановится, пока ты его не остановишь.

– Молчи.

Проходит еще минут пять, прежде чем каждый из нас чувствует, что готов предпринять попытку подняться, но и тогда все заканчивается тем, что мы стаскиваем одеяло вниз и заворачиваемся в него на диване. Мама держит телефон в руке, и я слышу, как она постукивает ногтем по экрану, набирая какое-то сообщение. Скорее всего, своему боссу.

Или, может быть, Эддисону.

Надо бы, наверное, сообщить ему о моем инциденте с печеньем, но желания нет. Не потому, что он огорчится – Эддисон понимает, – а потому, что новость его встревожит.

Вот дерьмо.

В конце концов желудок у мамы начинает урчать, так что волей-неволей ей приходится вылезти из нашего теплого гнездышка. Есть хочется, но при мысли о еде мне становится нехорошо. Она приносит тарелку с овсянкой и бананами – для себя – и вручает мне смузи. Хороший компромисс. То, что нужно моему организму, но не отяжелит его. К тому же еще и напиток. Не знаю, существенна ли разница между тем, что можно выпить, и тем, что нужно кусать и жевать, но у меня в голове она есть.

– Может, тебе станет легче, если сходишь к шахматистам?

Принадлежность к воинскому братству – не единственная причина того, что ветераны держатся вместе. Для тех, кто видит в других своих собственных демонов, это место безопасно. Там тебе разрешается быть не в порядке. Ты идешь к своим братьям (и сестрам), и они не только присмотрят за тобой, когда ты сам явно не в состоянии это сделать, – они никогда не скажут тебе быть кем-то другим, не самим собой, даже если в этот конкретный день ты – живая развалина.

– Может быть, – говорю я после паузы.

– Тогда прими душ и оденься. Я пойду с тобой.

Мама сталкивает меня с дивана.

Когда я снова, развозя по губе ярко-красный блеск, спускаюсь в холл, мама уже стоит у лестницы полностью одетая. Пока я запираю дверь, она проверяет, на месте и работает ли новая камера.

Учитывая, с какой легкостью он отключил и демонтировал камеру в прошлый раз, новая тоже не станет для него проблемой.

Но сейчас мы запираем двери, как бы убеждая себя, что укрепляем свою безопасность, поэтому я жду, когда мама закончит возиться, а потом первой иду по тротуару. В конце улицы она останавливается, оглядывается через плечо и качает головой.

Ступаем на травянистый островок – с приходом весны он заметно посвежел, – и половина ветеранов, увидев мою мать, неловко поднимается на ноги.

Хэппи и Корги выражают свое восхищение свистом.

Мама отвечает им обворожительной улыбкой.

Свистуны замирают, раскрыв рты, а Пирс громко смеется.

– Так вот где Синенькая научилась своим штучкам, – хрипит он, держась рукой за грудь.

Мама устраивается напротив дремлющего Ганни и бросает взгляд на меня.

– Синенькая?

– Кстати, нам действительно пора подкраситься. Мои корни вот-вот достигнут совершеннолетия.

Самое странное в этом мамином походе в павильон – точнее, одна из странностей, учитывая, что сейчас середина рабочего дня – то, что она терпеть не может шахматы. Не играет сама, не любит смотреть, как это делают другие, и даже слышать о них не может. Однажды даже отменила на неделю нашу подписку на кабельное телевидение, чтобы папа не смог заставить ее посмотреть документальный сериал о знаменитых играх и игроках. То, что она сидит сейчас за столом и с едва скрываемым изумлением наблюдает за ходом партий, объясняется не проснувшимся вдруг интересом к игре, а заботой обо мне.

Мама – не наседка, не надзирательница, но иногда человеку необходимо знать, что те, кого ты любишь, в порядке, что они рядом, и ты даже можешь протянуть руку и дотронуться до них.

Через некоторое время после того, как Ганни, проснувшись, представился маме, неподалеку от павильона останавливается полицейская машина с темно-синей полосой. Все без исключения ветераны выпрямляются, сидевшие спиной к автостоянке оборачиваются. Из машины выходят двое в пухлых черных жилетах поверх формы и с горчичным кантом на брюках.

Некоторые из ветеранов узнают их и расслабляются.

– Пирс, Хорхе, – говорит старший из двоих, полицейский с совершенно седыми волосами. – Вы как сегодня?

– В порядке, тепло да сухо, – отвечает Хорхе. – А вы, Лу? Вас-то каким ветром сюда занесло?

Лу достает из заднего кармана блокнот размером с ладонь.

– Слышали от кое-кого из соседей, что у вас тут Лэндон Бернсайд бывает.

Бернсайд?

Мама тычет меня кулаком в бедро.

Корги потирает нос.

– Ну да, верно, бывает у нас один Лэндон. Фамилии, правда, не знаем. Обычный такой парень. Вежливый, ничем не примечательный.

Напарник Лу показывает фотографию, и на ней, да, Лэндон, хотя иного никто и не ждал.

Корги кивает. Некоторые из стоящих рядом его поддерживают.

– Точно, он. Что натворил? – На меня Корги не смотрит, но другие, Йелп и Стивен, поглядывают.

– Прошлым вечером нашли мертвым дома.

В голове у меня вспыхивают белые огоньки, но яснее не становится, а мигание только слепит. Мама тычет меня пальцем в ребра. Я закашливаюсь. Из моргающих цветных пятен проступает, возвращаясь в фокус, мир.

– Как его убили? – спокойно спрашивает мама. – Можете сказать?

Полицейские обмениваются взглядами и пожимают плечами.

– Пока не ясно. Нашли его не сразу, он уже пролежал какое-то время мертвым. Судмедэксперт пытается выяснить, что с ним сделали.

– Что с ним сделали, – повторяет мама. – То есть вы подозреваете преступление.

– Да, мэм.

Она постукивает меня пальцем по запястью и, когда я поворачиваюсь, кивает в сторону парковки.

– Я расскажу им, а ты пока позвони.

– Мэм? У вас есть информация по мистеру Бернсайду?

– Могу лишь сказать, что ФБР разыскивает его в связи с проводящимся ими расследованием. – Голос у нее сильный, ровный и уверенный, как на работе.

Встаю из-за стола и, стараясь оставаться в поле зрения полицейских, отхожу на несколько шагов в сторону. Руки дрожат, и телефон дважды едва не выскальзывает из пальцев, пока я не беру его удобнее.

Минутой позже из трубки слышится грубоватый голос Эддисона.

– Привет. Проверяешь?

– Фамилия Лэндона – Бернсайд.

– Фамилия? Отлично. То есть… черт, Прия, как ты узнала его фамилию?

Я давлюсь смехом.

– Его убили. Нашли мертвым вчера вечером.

– Кто? Местные копы?

– А кто ж еще?

– Передай, пожалуйста, им трубку.

Полицейские смотрят на меня, хотя Лу при этом внимательно слушает маму. Я подхожу к ним и протягиваю трубку.

– Это специальный агент Брэндон Эддисон. Хочет поговорить с вами.

Напарник Лу настороженно смотрит на меня, потом бережно, словно боится, что я рассыплюсь от его прикосновения, берет телефон и отходит на несколько шагов. Наверное, он представляется, но этого я не слышу. Сесть не успеваю – мама протягивает мне свой телефон.

– Позвони агенту Финнегану. На всякий случай.

Я киваю, снова удаляюсь от столов и набираю номер, который дал нам агент Финнеган. Отхожу. Обычно я связываюсь с ним по электронной почте, хотя в последнее время о каждой новой доставке цветов сообщаю эсэмэской. В ожидании ответа считаю гудки.

– Агент Финнеган, – резко, почти отрывисто бросает он.

– Сэр, это Прия Шравасти. Человек, преследовавший меня, Лэндон, найден мертвым вчера вечером у себя дома.

Он роняет себе под нос с полдюжины китайских ругательств.

– Вопрос покажется вам грубым, но, поймите, я обязан задать его и…

– Полиция не знает, когда он был убит, поэтому я не могу сказать, где мы тогда находились.

– Вы проинформировали Хановериана?

– Один из местных копов разговаривает сейчас по телефону с Эддисоном.

– Хорошо. Я получу у него контактную информацию, и мы попросим разрешить нам допуск к телу и на место преступления. Вам ничто не угрожает?

– Мы с мамой в шахматном павильоне. – Последнее заявление не совсем верно, поскольку не является в полной мере ответом на вопрос. Но ничего другого я предложить ему не могу.

– Как только полицейские отпустят вас, возвращайтесь домой и оставайтесь там. Если не уверены в своей безопасности, поезжайте в Денвер и остановитесь в отеле, только сообщите мне, в каком именно.

– Есть, сэр.

– Прия?

– Да, сэр?

– Мы вам поможем. – Голос твердый, но теплеет, и в других обстоятельствах, я бы, наверное, прониклась к нему доверием и даже позволила бы себя убедить.

Вот только руки у него связаны.

Возвращаю телефон маме и сажусь. В животе тяжестью давит смузи, и теперь мне приходится то и дело сглатывать, чтобы не вырвало.

– Значит, этот человек преследовал вас? – спрашивает полицейский постарше.

– Может быть. – Я едва ворочаю языком. – Он определенно уделял мне чуть больше внимания, чем принято. – Смотрю на маму – та кивает. В любом случае, так или иначе, они об этом узнают. – Я получаю цветы, что соответствует аналогичной картине в серии не раскрытых до сих пор убийств. Учитывая внимание ко мне Лэндона, фэбээровцы предположили, что он может иметь к этому какое-то отношение. Они хотели поговорить с ним, но он перестал приходить в шахматный клуб, а найти его бумажный след у них не получилось.

– Удостоверения личности у него не было; имя и фамилию нам сказал домовладелец.

Его напарник возвращается к столу и протягивает мне мой телефон.

– Везет вам, мисс Прия.

– Извините?

– Я как раз служил в Бостоне, когда погибла ваша сестра. – Акцент у полицейского тягучий, техасский. Неудивительно, что смотрел так пристально – наверняка узнал. – Мы с женой переехали сюда из-за болезни ее отца, но вашу семью мне не забыть. Такая трагедия… Скажу вот что. Вы такая же милая девушка, какой была она.

Я таращусь на него и не могу ничего с собой поделать. Будто окаменела. Мама встает, подходит и становится между нами.

– Если вы считаете возможным разговаривать с моей дочерью в таком духе, то больше вы с ней говорить не будете, – ледяным голосом произносит она. – С нами пообщается ваш напарник, а вы проваливайте к чертям.

Пока полицейский сбивчиво бормочет извинения, Корги наклоняется и стучит меня по колену.

– Учись у своей мамы, Синенькая, – шепчет он. – Вместе вы вполне можете привить миру хорошие манеры.

Я пожимаю ему руку, потому что не могу даже улыбнуться.

– Позвони капитану, – говорит напарнику Лу и, проводив его взглядом, поворачивается к нам: – Примите мои извинения. А с ним я поговорю.

– Напомните мне его имя. – Тон у мамы скорее командирский, чем просительный.

– Майкл Клэр. А я – Лу Хэмилтон. Прошу извинить; знаю, время у вас нелегкое, но в свете новой информации вынужден задать несколько вопросов. Обещаю, что буду только спрашивать. – Он кивает в сторону «Крогера» и обращается к внимательно наблюдающим за происходящим ветеранам. – Полагаю, джентльмены, под крышей вам будет удобнее. Клэр тоже задаст вам несколько вопросов, имеющих отношение к мистеру Бернсайду. Если вы не возражаете.

– Мы подождем его, – кивает Ганни. – Будьте осторожнее, мисс Прия.

В кафе Лу усаживает нас за столик и идет за напитками. Неподалеку, через два столика от нас, читает книгу Джошуа. Бариста за прилавком приветствует полицейского как хорошего знакомого.

Я не помню Майкла Клэра. Сказать по правде, не помню никого из людей в форме, которых встретила в тот вечер, когда убили Чави, или пару дней спустя. Первыми из посторонних, кто запомнился, была Тройка из Куантико. И вот теперь, пятью годами позже, Майкл Клэр вспоминает меня. Хотя я никогда и не думала всерьез, что за доставками цветов стоит Лэндон, в самом факте подтверждения этого есть что-то ужасное.

Если цветы приносил не он, то кто?

– Итак, Финни, ты копаешь уже целую неделю, так расскажи что-нибудь хорошее.

Беспомощный смех звучит не очень-то обнадеживающе.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, мы потеряли единственного подозреваемого.

– Теперь, когда мы знаем о нем больше, похоже ли, что он причастен к предыдущим убийствам? – спрашивает, вытянувшись в кресле на колесиках, Вик. Опершись локтем о пластиковый подлокотник, он вонзил два пальца другой руки в висок и, похоже, отражает приступ головной боли.

Ручка Рамирес выстукивает на столе милю в минуту, но это не помогает.

Вот почему Эддисон предпочитает расхаживать за спиной Вика.

– Лэндон Бернсайд жил в тени. Ни удостоверения личности государственного образца, ни автомобиля, ни кредитной карточки, ни банковского счета, ни недвижимости. Выполнял разовые работы за наличные, снимал за наличные квартиру у друга.

– Но?..

– Друг на самом деле оказался родственником, и имя нашего парня на самом деле Лэндон Купер. Отсидел два с половиной года из семи за изнасилование несовершеннолетней и другие преступления. После освобождения из тюрьмы ему полагалось зарегистрироваться, но вместо этого он уехал из штата и обосновался в Колорадо. Результаты по анализу ДНК пришли сегодня утром и подтвердили его личность.

– Есть шанс, что он побывал в Сан-Диего два года назад?

– Нет, тогда был еще за решеткой. Вышел четырнадцать месяцев назад. Сидел однажды, но под судом был еще дважды, и несколько дел просто не дошли до суда. Любит девочек-подростков больше, чем девочки любят его. Когда убили Эми Браудер, отбывал срок в мичиганской тюрьме.

– А если его убили, чтобы защитить Прию?

Рамирес и Вик одновременно поворачиваются и смотрят на Эддисона. Умолкает даже говоривший по телефону Финни.

Брэндон пожимает плечами.

– Спрашиваю серьезно. Что, если ублюдок убил Лэндона, потому что тот досаждал Прие?

Мерседес по-прежнему смотрит на него молча, и вид у нее нездоровый, но Вику такая мысль определенно приходила в голову.

– Излагай, – предлагает он.

– Цветы можно было бы считать издевкой, если б их получал кто-то другой. Другой член семьи, другая жертва. Но их получает Прия. Цветы имеют отношение к ней, а не к убийствам. Если считать их подарками…

– Он ухаживал за ней, а когда она уехала, убил Эми, потому что она была самым близким другом Прии, – говорит Рамирес.

– Что бы ни мотивировало его, это не секс. Из всех жертв изнасилована только половина, и даже в этих случаях важнее не секс, а наказание. Он видит в них что-то еще, и что бы это ни было, Прия, на его взгляд, лучше. Она нужна ему для чего-то, для чего другие не годились. Она значит для него так много, что он ищет ее не один, а целых два раза. И находит.

– Итак, он снова начинает ухаживать за ней, – подхватывает Рамирес, как бывало в тысячах других обсуждений, когда от шуточек отказываются в интересах дела, когда они все заодно и ведут одну игру. – Цветы, карточки… Но есть еще Лэндон. Если убийца наблюдает за Прией, то знает, что Лэндон досаждает ей.

– Как? – спрашивает Финни. – Откуда?

– Он тоже наблюдает. Знает, когда Шравасти нет дома. Знает, когда доставить цветы или заказать их. У Дешани дневной график был более или менее постоянный, а у Прии изменения зависят от настроения. И мы знаем психологию такого рода подарков: он захочет увидеть реакцию на них.

– Он видит Лэндона, потому что уже следит за Прией.

– И вот тут-то Лэндон и переступает ту черту, которую провел этот парень. Тот считает Прию своей, а Лэндон посягает на чужое.

– Результаты официального вскрытия будут готовы только через несколько дней, – добавляет Финни, и его голос выливается из громкоговорителя с шумом и треском, – но хантингтонский медэксперт готов поделиться своими соображениями. К тому моменту, когда его нашли, Лэндон был мертв примерно три недели, то есть со времени визита Эддисона. Отопления в квартире нет, и разложение замедлилось из-за холода, но потом запах все же стал распространяться по дому, и родственник отправился посмотреть, в чем дело. Сначала Лэндону нанесли несколько ударов, лишив возможности сопротивляться, потом чем-то связали. Возможно, веревкой. Связанного кастрировали.

Эддисон знает об этом от местного лейтенанта полиции, но все равно поеживается.

– Аккуратностью убийца не отличался, – продолжает Финни. – Хотел сделать побольнее. После кастрации еще долго бил, а уже в конце добрался до горла. Там всё в крови. Видно, что убийца был сильно зол.

– Нож во всех случаях один и тот же?

– Установить невозможно. Слепки сделают, но толку от них мало, потому что процесс разложения зашел слишком далеко. Достаточно уверенно можно лишь говорить, что раны очень сходные.

– И никаких улик. После себя убийца ничего не оставил.

– Ничего, только Лэндона. Даже веревку унес.

– Почему же он не попытался проникнуть в дом Прии? – спрашивает Рамирес. – Справиться с камерами, как мы убедились, ему ничего не стоит, но свидетельств того, что он пытался это сделать, даже когда Прия была дома одна, нет. Почему?

Эддисон трет лицо, ворчит и указывает подбородком на стопку ярких папок по делу.

– Ответ где-то здесь. Что-то такое, что мы просмотрели. Что-то, что он видит, а мы – нет.

– Финни? – подает голос Вик. – У тебя глаз незамыленный. Глядя на эти дела, что-нибудь бросается в глаза?

В громкоговорителе щелкают кнопки и шуршит бумага. Финни просматривает копии отчетов и собственные пометки.

– Может быть.

Троица ждет продолжения, но тот не спешит с ответом.

Когда молчание уже невыносимо, Рамирес бросает в громкоговоритель ручку.

– Ну что?

– На основании чего он решает, насиловать или нет?

– Этого мы не знаем, – машинально отвечает Эддисон.

– Посмотрите на Ли Кларк, – говорит Вик. К папке никто не тянется – все фотографии из нее агенты видели не раз и не два. – Нападение на нее было самым жестоким. Даже если б она каким-то чудом выжила, то только от изнасилования не оправилась бы до конца жизни. Что такого особенного было в ней, из-за чего он потерял контроль?

– Родители в своих показаниях говорили не всё, кое о чем умалчивали и не хотели отзываться о дочери плохо. Но большинство соседей упоминали, что Ли была настоящей ото́рвой. Секс, сигареты, наркотики… Может быть, избыточная жестокость была наказанием?

– С Сорайдой Бурре обошлись мягче; горло ей перерезали, когда она была без сознания, но не от удара по голове, а от частичной асфиксии. – Вик барабанит пальцами по столу. – Согласно всем имеющимся показаниям, она была хорошей девочкой – семья прежде всего, никаких свиданий, все время проводила дома.

– Но Натали Рот девственницей не была, – напоминает Эддисон, – однако ж ее он не насиловал.

– Рейчел Ортиз, – добавляет Рамирес. – Ее изнасиловали, но медэксперт утверждает, что она почти наверняка была девственницей до нападения.

– Но факты остаются фактами; в каждом случае решение основывается на его восприятии девушек.

– Начинаю понимать, почему ваше начальство никак не хочет разделять вас, – сухо замечает Финни. – Но давайте подумаем: если он, чтобы сложить мнение о девочках, наблюдал за ними, то видел Прию пять лет назад. Сестры были невероятно близки, а значит, присматриваясь и оценивая Чави, он много раз видел и Прию.

– И влюбился в нее.

– А мы не передергиваем? Тем более что сами же говорим, что дело здесь не в сексе.

Рамирес качает головой.

– Я говорила о любви, а не о вожделении. Подобно куртуазной любви, ей полагается быть непорочной, чистой. Подумайте сами, Прия не ходит на свидания, не водится с мальчиками. Она занята уроками, играет в шахматы с ветеранами, по вечерам остается дома с матерью… Если он ценит чистоту, то лучше Прии ему не найти.

– Тогда почему он не напал на нее после того, как там побывал я? – спрашивает Эддисон, и боль сжимает его грудь.

– Ты не остался на ночь.

– Не остался, но мы несколько часов, до возвращения Дешани, провели в доме одни. А на следующее утро вместе пошли в павильон.

Некоторое время все молчат, потом Финни откашливается.

– Ты оберегал ее. Расспрашивая о Лэндоне, оберегал Прию. Возможно, он рассматривал тебя как своего союзника.

Рамирес бросает взгляд на коллегу, и уголок ее рта слегка подпрыгивает.

– И всякий, кто видел вас вместе, не мог представить вас иначе как родственниками.

Эддисон не отвечает, но показывает ей кукиш, хотя она и права.

– Так что дальше? Что случится в следующий раз? – спрашивает Финни. – Думаете, он подойдет еще ближе? Нападет на нее?

– Она уезжает через месяц.

– Подруга Чави, Джозефина… – Рамирес пролистывает желтую папку. – Говорит, что на весеннем фестивале, за пару недель до убийства, видела какого-то незнакомого мужчину. Ничего страшного, жуткого, просто был внимателен к девушкам, особенно к Чави и Прие.

– К обеим?

– По словам Джозефины, он говорил, что у него есть сестра. И еще ему понравилось, что девочки так близки. – Родригес закрывает папку и снова выстукивает пальцами ритм, знакомый только ей самой. – Чави и Джозефина близко общались только с матерями и Прией. Дешани говорила, что ее муж взвился бы от ярости, если б узнал об этом, но девочки были лучшими подругами с тех пор, как Шравасти приехали в Бостон, так что никто ничего не подозревал.

– Следовательно, в его глазах Чави была хорошей подругой и отличной сестрой.

– Джозефина… – Пощелкав клавишами, Финни издает негромкий триумфальный вопль. – Она сейчас в Нью-Йорке. Изучает право в Колумбийском.

– Могу съездить, – предлагает Эддисон. – Прихвачу сделанные Прией фотографии, покажу ей; может, увидит знакомое лицо. Конечно, прошло пять лет, но мало ли что, вдруг звоночек звякнет…

– И привези еще кружек от своей подруги, – вставляет Вик. – Инара говорит, что у нее почти все кончились.

– Все кончились? За полторы недели? В ящике было три дюжины!

Рамирес падает лбом на стол и разражается негромким истеричным смехом.

– Днем звонила Прия, – говорит Финни, когда все более или менее успокаиваются. – На крыльце, когда вернулась домой после прогулки, лежали желтые хризантемы. Ходила смотреть мозаичные окна с одним из ветеранов и его внучкой. Первые цветы более чем за неделю.

Желтые хризантемы в темных волосах Чави, словно солнечный всплеск.

– А Прия… – Эддисон умолкает, не зная, как сформулировать вопрос к Финни в присутствии Вика и Родригес.

– Она попросила у меня номер телефона Уорд – сказала, что ее мать хотела с ней поговорить. Кстати…

– Молчи, – жалобно просит Вик.

– Уорд отклонила просьбу выделить охрану дома Шравасти, а потом еще отчитала мне за нецелевое расходование ресурсов Бюро – мол, этим делом занимается местная полиция, и к нам оно не имеет никакого отношения.

– Как это не имеет? – вспыхивает Эддисон.

Вик устало вздыхает.

– Ясно. По ее логике, наш убийца не убивает мужчин – так сказано в его профиле, – и сталкером тоже быть не может, потому что склонности к насилию за ним не замечено. Чистое совпадение.

– Примерно так, и босс ее поддерживает. Хантингтонская полиция ведет себя на удивление вежливо и не предъявляет никаких претензий из-за того, что мы не поставили их в известность о проводимом нами расследовании. Полагаю, за это нужно благодарить Дешани. После того как она отчехвостила их капитана за неподобающее поведение Клэра, они согласились держать меня в курсе их дела.

– На Стерлинг и Арчера Уорд пока еще не давит?

– Сейчас ее главная мишень – я, и хорошо, если б так продолжалось и дальше, но скажу честно, Вик, если она прижмет меня к стене, я, конечно, сделаю все возможное, но…

– Понял. Завтра встречаюсь с одним из помощников директора. Теплых чувств к Уорд он не питает, но и вмешиваться в дела других агентов не любит. Как сложится разговор, не знаю.

– Обе Шравасти дали показания относительно своих передвижений в те дни, когда ориентировочно был убит Лэндон, – сообщает через минуту Финни. – Никаких временных дыр, которые позволили бы местным предъявить им обвинения, не обнаружено. Это уже кое-что.

– Вот как? – Мягкий голос Вика не выдает какого-то особенного чувства. – А по-моему, мы игнорировали тот факт, что Дешани стопроцентно способна убить человека, угрожающего ее дочери.

– Она действовала бы тщательнее, – говорят в унисон Эддисон и Рамирес.

– Ужасная женщина, – вздыхает Финни. – Дайте мне знать, если вытащите что-то из Джозефины.

Разговор заканчивает Рамирес; протянув руку, она выключает громкоговоритель.

– Прия и Дешани очень осторожны, – шепчет агент. – Умны, наблюдательны, ничего не упускают. Если внутренний голос говорит, что что-то не так, они его послушают. Если они никого не заметили, как заметим мы?

Мужчины даже не пытаются ответить.

Никто из них не напоминает, что в списке для доставки осталось всего лишь четыре цветка.

После четвертого за утро громыхания мама переходит на проклятия, навсегда, казалось, оставленные в Лондоне и приправленные индийскими ругательствами. Бросив взгляд в окно, убеждаюсь в том, что грузовой контейнер снова бросили на середине подъездной дорожки, а не справа от нее, как нужно маме для беспрепятственного выезда из гаража. Мне даже становится жаль перевозчиков – маме пришлось снова пропускать рабочий день, чтобы расписаться за доставку, поскольку мою подпись не примут, так как я несовершеннолетняя. Один раз такое проходит, но четыре…

И вот, из-за ее плохого настроения, а еще из-за гиацинтов на ступеньках я надежно укрылась в своей комнате с одним из дневников Чави, чтобы не болтаться под ногами и никому не мешать.

Я не читаю дневники от начала и до конца – слишком уж их много, – но беру первые попавшие под руку и быстренько пробегаю глазами. Если в моих тетрадях полным-полно фотографий, выполняющих роль своеобразных закладок, то у нее повсюду рисунки и наброски, зачастую на самих страницах. Иногда они появляются там, где Чави потеряла нить мысли или не нашла подходящие для выражения этой мысли слова. Читать эти записи я не решилась даже после ее смерти – они казались мне слишком личными.

Чави той последней весенней поры в равной степени переживала как волнение, так и страх. Она была счастлива с Джозефиной, счастлива до головокружения от свиданий с ней, но также и боялась реакции папы, когда рано или поздно ему все откроется. Не потребует ли он порвать все контакты между ними после окончания школы? Да и что дальше? Чави уже приняли в колледж Сары Лоуренс, а Джозефина собралась в Нью-Йоркский университет, так что они были бы недалеко друг от дружки, но Чави, с нетерпением ожидая начала новой жизни, в то же время сильно переживала. Я пропускаю вступление – как они с мамой дарили мне бинди, в основном потому, что это сводилось к дискуссии о тампонах, прокладках и прочему. Теоретически, проводя столько времени рядом с сестрой и мамой, я была готова к первым месячным, но все же… Мне тогда не исполнилось и двенадцати, и урок на тему использования тампонов способен обескуражить и оглушить.

Ближе к концу дневника появляются наброски, засунутые между впечатлениями о весеннем фестивале. Разного рода мероприятия устраивались в старой церкви довольно часто: иногда чтобы собрать денег на ее ремонт, иногда чтобы втайне от Фрэнка поднять для него зарплату, иногда – на благотворительность, а порой – просто так, повеселиться. Все два дня Чави рисовала забавные личики и карикатуры, а я помогала детям помладше плести цветочные гирлянды и носиться по лабиринту из старых простыней.

Тогда же, глядя на детвору, бегающую с цветами и стелющимися по воздуху пестрыми лентами, у меня появилась идея и для собственного дня рождения.

Оставив ноутбук, я соскальзываю с кровати и выдвигаю средний ящик туалетного столика, предназначенный, по-моему, для носков или чего-то еще. У меня этот ящик выстелен бархатом, и в нем лежат цветочные короны с моего дня рождения. У Чави корона была из шелковых хризантем и походила на бахромчатый ободок, мамина представляла собой колючий, угловатый венок из лаванды, в котором она напоминала смуглокожую Деметру, а на мою пошли белые розы, тяжелые и в полном цвету, переплетенные синей лентой пяти различных оттенков. Корона и сейчас еще тяжелая, но уже слишком маленькая. В перерыве Чави гонялась за мной по лабиринту, и мы обе хохотали чуть ли не до упаду, а когда я выскочила из него, то попала в руки Джозефины, и та, схватив меня за руки, кружила и кружила, пока в нас обеих не врезалась с разбегу Чави. Мы так смеялись, что не могли подняться, и катались по земле, задыхаясь от смеха и счастья.

Я не хотела терять контакт с Джозефиной, но, наверное, мы обе знали, что это случится. И пусть для меня она была второй сестрой, между нами появилось пустое место с острыми, режущими до боли краями.

С маленькой, грозящей соскользнуть с макушки короной из роз я снова плюхаюсь на кровать и продолжаю читать.

Чави пишет о втором дне, когда папа устроил маме такую сцену из-за съеденного бургера, что она пошла и купила два хот-дога – просто назло ему. Тон меняется. Помню, как мы сидели с Джозефиной в тени, на расстеленном на траве одеяле, предпочтя его раскладным столикам и павильонам. Мы с Чави взяли за привычку съедать бургеры первыми, чтобы папа их не увидел. Как и мама, он не был религиозен и не соблюдал никаких предписаний, но чувствовал себя виноватым из-за этого. В отличие от мамы, принявшей открытый агностицизм с явным облегчением.

Читая записи Чави, припоминаю, как какой-то незнакомый мужчина, подойдя, спросил, не сестры ли мы. Я сидела у нее на коленях, и хотя была в свои почти двенадцать худышкой, еще не набравшей вес и только ждущей скачка роста, вопрос показался мне глупым. Да, конечно, Чави была темнее меня, но и я выглядела заметно темнее любого из наших белых соседей. Незнакомец был какой-то печальный. Не знаю, почему я так подумала, но это впечатление осталось в памяти. Да, он улыбался нам, но при этом выглядел грустным.

Спустя неделю, после завтрака в кафе по случаю Дня сестры, Чави снова упоминает его. Мы пошли тогда в кино – по воскресеньям там крутили черно-белую классику на больших экранах, – и, пока я была в туалете, Чави отправилась купить чего-нибудь сладкого. Вернулась она немного возбужденная, а когда я поинтересовалась, в чем дело, ответила, что какой-то придурок из их школы попросил у нее номер телефона.

Письменная версия, однако, отличалась от устной. Чави заметила то, чего не заметила я, – кто-то следил за нами в кафе. Когда я была в туалете, она подошла к нему и пригрозила пожаловаться полицейскому, если он не оставит нас в покое.

Он поблагодарил ее.

Чави пишет, что вся эта ситуация чертовски ее смутила, но он действительно поблагодарил ее, сказал, что она хорошая сестра, и сразу же вышел из кинотеатра.

Больше о нем не упоминается.

А через неделю ее не стало.

Вот же черт… Ничего больше я о нем не помню. Кроме того, что у него была сестра. Сама я о нем не писала, а после смерти Чави какое-то время только читала и перечитывала записи последних недель с ней. И даже теперь я перечитываю этот дневник чаще, чем какой-либо другой.

– Прия! – кричит снизу мама. – К нам Арчер!

Арчер, наверное, только-только приехал в Денвер, когда мы отправили эсэмэску Финни, и ему пришлось разворачиваться и катить назад.

Спускаюсь. Он стоит у крыльца, рядом с завернутыми в бумагу гиацинтами. Взглянув на меня, строит гримасу.

– Стерлинг просит сообщить ей, если я поведу себя неподобающим образом, – она сделает мне больно на следующем занятии в спортзале.

– Мне нравится Стерлинг.

– А мне жаль, что необходимость в такой защите возникла из-за меня.

– Почему?

Арчер отвечает не сразу и, опустившись на корточки, фотографирует нетронутые цветы.

– ФБР использует нераскрытые дела в учебных целях на занятиях в академии. Цель таких занятий – показать, что не каждое преступление раскрывается, – говорит он наконец. – Предполагается, что они учат нас прагматизму.

– А чему учат на самом деле?

– Знаете, я привык считать, что преступления остаются нераскрытыми только из-за недоработок и лености следователей. – Агент опускает цветы в пакет для вещественных улик, запечатывает его и подписывает, а выпрямившись, прислоняется к стене, показывая, что готов поговорить. – Я был самоуверенным идиотом. Мы в академии, бывало, хвастали, что за нами нераскрытых дел не останется.

– А потом узнали, что жизнь – штука грязная?

– Я вырос в небольшом городке в Южной Каролине, где гордостью нашей школы был генерал-конфедерат. Я считал, что знаю про жизнь все. Теперь же люди смотрят на меня – в костюме и со значком – и думают, что я чужой.

– И вы хотите доказать, что они не правы.

– Да, хочу. Но не могу пользоваться для этого другими людьми. Видя, под каким напряжением вы живете… Я поступил невероятно глупо, предположив, что тебе следует стать наживкой. Я многого не понимал и теперь искренне прошу извинения.

– Принято.

Арчер удивленно смотрит на меня.

– Если вы на самом деле хотите покаяться, могу передать вас маме; она лучше знает, чего требовать в таких ситуациях.

Он усмехается, стягивает неопреновые перчатки и сует их в карман.

– Ну, ты и вправду та еще штучка.

После отъезда Арчера отправляю Стерлинг эсэмэску: Лишать мужского достоинства не требуется. Он даже извинился.

В ответ получаю: Хорошо, но я все-таки попробую. Чтобы урок лучше запомнился.

Грузовой контейнер установлен наконец в нужном маме месте, и она, освободившись, отправляется в Денвер – провести в офисе хотя бы несколько часов. До отъезда три недели, и маму, чтобы убедиться в ее готовности, вовсю загружают работой. Я, со своей стороны, тоже готовлюсь и теперь сажусь за урок.

Около четырех – стук в дверь.

Замираю и смотрю на дверь так, словно, если постараться, ее можно пронзить взглядом. Открываю рот – спросить, кто там, – но не издаю ни звука. Сползаю с дивана, беру софтбольную биту, с которой теперь не расстаюсь. Ножи пришлось упаковать. Бита плотная и тяжелая, и в руках ее держать удобно.

– Мисс Прия? – Голос мужской. – Мисс Прия, вы дома?

Это же… Тот полицейский, Майкл Клэр?

Включаю подключенный к камере монитор. Так и есть. Клэр стоит на крыльце, шляпа в руке. Акцент определенно техасский. Отвечать ему я ни в коей мере не собираюсь, а представившейся возможностью пользуюсь, чтобы понаблюдать за ним. Лет, наверное, за сорок. Лицо усталое, ничем не примечательное. Пытаюсь вспомнить, не мелькало ли оно среди лиц полицейских на месте убийства Чави. Что-то смутно знакомое есть, но с чем-то конкретным оно не связано. Если Лэндон не вызывал вообще никаких отголосков, то Клэр не пробуждает мгновенного яркого воспоминания.

– Если вы дома, мисс Прия, – повысив голос, говорит он через дверь, – то я хочу извиниться за вчерашнее. Загляну как-нибудь в другой день.

День извинений.

Теперь у мамы есть контактная информация для Хэмилтона. Я отправляю ей сообщение о визите Клэра. Почему он пришел один, без напарника, в дом, где ожидал застать только несовершеннолетнюю девушку? Одно дело, когда так поступает Эддисон – он свой, почти член семьи, и чтобы стать своим, ему потребовались годы. Может быть, учитывая все происходящее, у меня паранойя, но появление здесь Клэра мне совсем не нравится.

Мама присылает три ряда огненных эмоджи.

Ее зовут Чави Шравасти, и таких, как она, больше нет.

Когда ты видишь ее в первый раз, она рисует лица на весеннем фестивале. Прошли годы, но ты до сих пор помнишь двуличие, лживость и зло Ли Кларк. Какой милой скромницей казалась дочь проповедника, однако то была лишь маска, скрывавшая ее истинную сущность.

Но в Чави есть что-то другое. Она смеется и шутит с детьми, и изводит взрослых до такой степени, что они позволяют ей раскрашивать их лица. Она талантлива, и обычные карнавальные символы превращаются у нее в маски, детально проработанные портреты. Как большинство девочек – и многие из мальчиков, – она носит на темных волосах корону из крохотных матерчатых роз.

Ты не уверен, что понимаешь ее. Она дружелюбна, но не флиртует с парнями и мужчинами, лезущими из кожи вон, чтобы заслужить ее внимание. Судя по поведению, она хорошая девочка, но ее внешность… ярко-красные ленты в волосах, белые, золотистые и черные полосы на лице, бросающиеся в глаза губы… В носу и между глаз яркие блестки…

Потом появляется ее сестра, нескладный худющий ребенок с открытой улыбкой и звонким смехом. В волосах у нее тоже ниточки лент, только не ярких, а темно-синих, и макияж ее приглушеннее и мягче, и губы более сдержанного оттенка розового. Вполне уместно для девочки ее возраста. Заинтригованный, ты оглядываешься в поисках их родителей. Найти их нетрудно; в этом квартале люди с такой смуглой кожей бросаются в глаза. В волосах у матери никаких украшений, но даже издалека ты видишь ее темно-красные губы, золотое кольцо в нижней губе и искрящиеся кристаллики в носу и между глаз.

Какой-то мальчишка сменяет Чави у столика с красками, и девочки, взявшись за руки, смеясь и пританцовывая, убегают. Ты следуешь за ними, наблюдаешь как зачарованный издалека. Даже после перерыва, когда все возвращаются на свои места, девочки не теряют друг дружку из вида, постоянно переглядываются, обмениваются улыбками. Чави такая хорошая сестра… Наблюдая за ними две недели, замечаешь, что Прия – ты наконец-то узнал имя младшей – все фотографирует, а Чави постоянно рисует. У каждой свой круг общения, но ты никогда еще не видел сестер, которые с такой радостью проводили бы время вместе.

Прия не замечает тебя, но Чави…

Чави замечает, и ты не знаешь, что делать. Ты привык оставаться незамеченным, но она смотрит на тебя каждый раз, когда ты неподалеку от нее или ее сестры. И это совершенно необычно. У Чави истинно творческая душа, способная замечать то, что пропускают другие.

Ты устраиваешь так, чтобы она видела тебя у небольшого каменного строения, которое то ли было церковью, то ли снова ею будет. Церковь в лимбе, в этом есть что-то забавное, ведь правда?

Ты на празднике по случаю дня рождения. Веселится едва ли не весь квартал, повсюду цветы, настоящие, расцветшие вокруг серой церквушки и в любовно обустроенных клумбах, и искусственные, шелковые и пластмассовые на головах у большинства. Девочки Шравасти тоже здесь – в летних платьях и открытых кофточках, бегают босые по весенней траве.

Милая Прия, с белыми розочками в темных волосах.

Живая, пылкая Чави, с желтыми хризантемами, почти такими же яркими, как и ее улыбка.

Гуляние в субботу, но ты наблюдаешь за ними и в воскресенье, когда семья празднует вместе. Они уходят и возвращаются. Прия трогает нос с новым пирсингом. Вообще-то такие вещи не в твоем вкусе, но с ней вся семья, а значит, для них это что-то значит.

В понедельник, следуя за сестрами в школу, ты слышишь, как Чави напоминает Прие, что не сможет встретить ее после занятий. Ты провожаешь Прию сам, идя за ней на безопасном расстоянии. Шравасти живут в спокойном районе, богатом пригороде, где люди знают друг друга и готовы присмотреть за детьми и помочь при необходимости. Но ты-то лучше многих знаешь, как трудно распознать зло, даже если оно таится на виду.

После встречи в клубе Прия сразу же возвращается домой, останавливаясь по пути только для того, чтобы перекинуться парой слов с соседями.

Ты гордишься ею. Такая хорошая дочь.

Такая хорошая сестренка.

Вечером Чави идет в церковь, такая пылкая, страстная, полная любви к сестре… Ты уже почти не хочешь ее убивать, не хочешь отбирать ее у Прии, но осенью Чави уезжает в колледж, а ты видел, что колледж может делать с людьми, как он пожирает хороших девочек, оставляя только шелуху.

Ты веришь в ангелов и хранителей и знаешь, что это к лучшему. Чави останется хорошей и всегда будет оберегать свою младшую сестру.

И Прия будет слушать ее, потому что Прия – хорошая девочка.

Ты кладешь хризантемы на ее волосы, и они как солнца в космосе. Так и должно быть, думаешь ты. Как ярко пылает Чави…

– Ешь.

Эддисон вздрагивает от неожиданности и машинально хватается за стол, тем самым спасая себя от падения на пол.

– Господи, Рамирес, носи колокольчик.

– А ты мог бы практиковать ситуационное восприятие. – Мерседес кладет на стол перед ним большой бумажный пакет и садится чуть поодаль, сбоку, так, чтобы видеть его и не находиться постоянно на виду. – А теперь ешь.

Эддисон ворчливо раскрывает пакет и достает еще теплый контейнер с говядиной и брокколи.

– Сколько у нас сейчас?

– Почти три.

– Господи… А ты что здесь делаешь?

– Кормлю тебя, приношу еду из единственной в Куантико китайской забегаловки, открытой после полуночи.

Он постоянно забывает, что Рамирес в нерабочее время одновременно мягче и жестче, чем Рамирес при исполнении. Мягче, потому что остроугольные костюмы, туфли на каблуках и макияж в стиле «а-ну-попробуй-тронь» меняются на джинсы, свободный свитер и пушистый «хвост», отчего подойти к ней уже не кажется рискованным предприятием. Но при этом жесткость никуда не исчезает и даже, пожалуй, проступает еще явственнее, потому что в отсутствие боевого макияжа ничто не скрывает ее шрамов – длинных бледных полос, тянущихся от левого глаза через щеку под челюсть.

Эти шрамы – напоминание о том, что она – настоящий боец, со значком, пистолетом и абсолютной готовностью вышибить дерьмо из кого угодно, если только это поможет спасти ребенка. Большего от напарника нельзя и просить.

– Так ты даже не станешь притворяться, что удивлена? Не станешь делать вид, что не ожидала застать меня здесь?

Она отмахивается.

– Прия получила вчера камелии, а сегодня – амарант. Остался всего один цветок. Учитывая, что ничего толкового там ты не сделаешь, где еще тебе быть, как не здесь?

– Ненавижу тебя. Немножко.

– Продолжай повторять, mijo[23], и однажды сам поверишь… Ладно. Что просматриваешь?

– Данные почтового учета, – отвечает Эддисон с набитым овощами ртом. – Если он наблюдает за жертвами, то вряд ли просто проездом, вот я и просматриваю адреса для пересылки корреспонденции.

Мерседес кивает и тут же хмурится.

– Я вижу здесь по меньшей мере две проблемы.

– Он не оставляет адрес для пересылки корреспонденции.

– О’кей, уже три.

Эддисон смеется и пожимает плечами.

– Так какие две у тебя?

– А если он живет не в самом городе, а где-то поблизости, и приезжает…

– Чем меньше городок, тем заметнее там приезжий. Люди знают друг друга лучше, и для него останавливаться в таких местах рискованнее. К тому же я просматриваю не города, а штаты.

– Слишком большой объем информации.

– Ивонна показала, как сделать, чтобы бо́льшую часть работы выполнял компьютер.

– Покажешь мне?

Брэндон указывает на белую доску, половина которой занята пошаговой инструкцией, как установить параметры поиска во внутренней сети Бюро. Команда Вика предпочитает работать с Ивонной, которая, как их технический аналитик, знает сильные и слабые стороны каждого агента в том, что касается компьютеров.

Включите компьютер – это, пожалуй, перебор, но, надо отдать должное, он поймал ее уже на пороге.

– А вторая проблема?

– Что, если он не переезжает непосредственно из пункта А в пункт Б? Прия и Дешани прожили в Бирмингеме лишь четыре месяца, а в Чикаго – меньше трех. Они не единственные, кто так живет.

Эддисон бросает на стол пустой контейнер.

– Тогда как же мы его найдем? Как найдем, если он чертов призрак?

– Если б я знала, разве мы здесь сидели бы?

Ярость клокочет под кожей, рвет когтями мышцы. Ярость и страх. Сегодня после полудня Вику позвонила Дешани; спросила, что делать Прие, если мерзавец приблизится к ней. Не зная, что сказать, Вик посоветовал сохранять спокойствие, отвлечь его разговором и позвать на помощь. Они знают, что мерзавцу нужна Прия, но для чего?

Он убил, оберегая ее, но он же ее самая большая угроза.

– Идем, – говорит вдруг Рамирес и поднимается из-за стола.

– Мне надо…

– Компьютер делает свое дело и оттого, что ты на него пялишься, быстрее работать не станет. Обещаю, что позволю тебе вернуться, но сейчас – идем.

Видя, что Эддисон не проявляет должной, по ее мнению, живости, Рамирес выхватывает из-под напарника стул и толкает его самого к двери. В последний момент Брэндон спотыкается и тем спасается от встречи с дверным косяком.

– Прекрати. Я уже встал и иду, – возмущается Эддисон.

Вместо ответа она берет его за локоть и тащит за собой к лифту. В конце концов они оказываются в спортзале, пол которого уложен толстыми матами. Одна стена выложена тяжелыми мешками. Мерседес указывает на них.

– Вперед.

– Рамирес…

– Эддисон. – Она отпускает его локоть и складывает руки на груди. – Ты устал, вымотался. Ты зол, тебе страшно, у тебя путаница в голове, ты не способен думать логически. Ты упускаешь очевидное и закапываешься все глубже, отчего толку мало. В таком состоянии, как ты сейчас, уснуть не получится – так что давай, бери мешок и выбей из него всю дурь.

– Рамирес…

– Вперед. Врежь ему.

Брэндон бормочет что-то насчет командирш, сующих нос куда надо и не надо, но она только ухмыляется, и он сдается и идет к мешкам. Закатывает рукава, принимает исходную стойку и… смотрит в никуда.

– Черт тебя дери, Эддисон! Включайся! Бей!

Он бьет, и с первым же джебом тугая, скручивающая внутренности пружина лопается. На мешок обрушивается град удар. Эффективность и точность не важны; он колотит и молотит со всей злостью, всей силой, всей жестокостью. Мышцы протестуют против внезапной активности, но Брэндон не замечает боли и полностью сосредоточен на движении подвешенного мешка и выборе места, в которое должен попасть кулак.

Мало-помалу движения замедляются, а потом Эддисон и вовсе останавливается, прислонившись к мешку и тяжело дыша. Руки пульсируют болью, и он даже немного боится посмотреть на незащищенные пальцы. С другой стороны, Брэндон действительно чувствует себя лучше: более собранным и сосредоточенным.

Рамирес берет его левую руку и осматривает костяшки пальцев.

– Ничего не сломано, – мягко говорит она. – Синяки и припухлости не помешают, а содранная кожа осталась на мешке.

– Ты почему не напомнила, чтобы я обмотал кулаки?

Мерседес тянется за другой рукой и вместе с тем смотрит на него из-под ресниц.

– Мне показалось, тебе нужна боль.

Ответа у него нет.

– Идем, перевяжем твои раны. У тебя дома есть чем сменить перевязку завтра утром?

– Кое-что есть. Чего нет, куплю… – Эддисон умолкает, словно потеряв от усталости нить мысли. Рамирес ждет, задумчиво глядя на напарника. – Как думаешь, много ли вблизи Хантингтона мест, где продают георгины?

– Что?

– Георгины. Вообще-то их не так легко найти. Когда в прошлом году убили Джули Маккарти, мы целую неделю искали, откуда взялись ее георгины. Флористы держат их нечасто.

– О’кей.

– До сих пор мы пытались играть в догонялки, а почему бы не попытаться его опередить? Если он хочет дойти до конца списка, то должен отыскать где-то георгины. А не попробовать ли связаться со всеми флористами…

– Со всеми флористами в штате? Эддисон, это…

– Согласен, список большой, да; так составим список, возьмем агентов, технических работников да ребят из академии, и пусть звонят. Цветы при доставке всегда свежие, значит, он покупает их за день, самое большее за два. Продажа цветов более редких и запоминается лучше. Может быть, нам даже удастся получить фотографию покупателя георгинов или составить словесный портрет по показаниям продавца.

– Ну… Вообще-то идея не такая уж плохая, – соглашается Мерседес. – Хотя заниматься этим должна бы Ивонна.

– Что?

– Даже получив от нее инструкции, мы с такого рода поиском можем не справиться. Масштаб слишком большой.

– Хорошо, тогда…

– Вызывать ее на работу в четыре часа утра мы не будем, – твердо говорит Рамирес. – Сначала займемся твоими руками. Потом поднимемся наверх и запишем все это, чтобы в подходящее время ввести Вика в курс дела и получить добро на привлечение Ивонны к сверхурочной работе. И только потом вызовем саму Ивонну. Ты уже знаешь, что будешь делать до звонка Вику?

– Буду делать, что скажешь, а не то ты заставишь меня пожалеть, да?

– Вот видишь, mijo? – Она берет его под руку и тянет к двери. – Ты уже соображаешь лучше.

Ее зовут Эми Браудер, и она – Божий дар. Ты беспокоился из-за Прии. Ты уже уехал из Бостона – больше шести месяцев ты в одном месте не задерживаешься, – но когда вернулся с визитом, Прии там не было. Времени, чтобы найти девушку, понадобилось немало. В конце концов ее имя всплыло в одном журнале как имя финалистки конкурса на лучшую фотографию. Ты сразу же отправился в Сан-Диего – убедиться, что она в порядке.

Но Прия не в порядке. Да, она по-прежнему та же хорошая девочка, какой ты ее помнишь, но ее тепло ушло, ее свет погас. Она такая хрупкая, такая одинокая…

А потом она находит Эми.

Будто зачарованный, ты наблюдаешь, как Эми терпеливо вытягивает Прию из ее боли, щебеча с ней на французском и пританцовывая вокруг нее на ходу. Иногда буквально – она такая грациозная, Эми, и проводит так много времени на занятиях… Даже по дороге из студии поздно вечером, едва держась на ногах от усталости, она выглядит такой счастливой, такой влюбленной в танец, что ты не можешь отвести глаз.

И ты видишь, как Прия начинает расцветать, улыбаться, иногда даже смеяться и говорить о французском кино, опере и балете.

Эми знакомит Прию с мальчиком, который берет у нее уроки, и ты сразу видишь, что парнишка влюблен в нее по уши. Ты не винишь его, но внимательно наблюдаешь, чтобы, если понадобится, вступить самому. Однако такой нужды не наступает. Прия знает, чего сто́ит, знает, что значит быть хорошей, и не поощряет мальчика, не дает ему ни малейшего повода, не позволяет даже сидеть ближе, чем положено, и не принимает приглашений погулять.

Мать Эми добавляет в готовку амарант, который растет на крыше их передней веранды. Ты никогда раньше не думал, что у цветов может быть иное предназначение, кроме как служить украшением, кормить пчел и что там еще, – но ты слышишь, как Браудеры подтрунивают друг над дружкой, дразнят этим самым амарантом, который и в кухне, и в волосах у Эми. Женщины легко и неспешно перебрасываются шутками на смеси французского и испанского, отец время от времени бубнит на немецком, которого никто не понимает, но который неизменно всех смешит. Они привязались к Прие почти так же, как Эми, и ты благодарен им за это; благодарен людям, которые вернули ей свет. Ты посылаешь Прие цветы, стараешься показать, что ценишь ее доброту, и на сердце у тебя теплеет, когда ты видишь, как она смеется над «Дыханием ребенка», как прикалывает цветы к волосам своей подруги, словно венчает ее колючей сказочной короной.

А потом Прия исчезает. Ты уезжал на несколько дней, искал нужные цветы в ближайших городках, чтобы никто не связал букеты между собой или с тобой. Ты не смог бы делать это столько лет, если б не был осторожен. Всего несколько дней, но ты пропустил и машину транспортной компании, и прощания, и отъезд. Ты так долго ее искал – и вот…

Эми тоже скучает по Прие; ты видишь это еще до того, как она говорит об этом своей матери. Ты видишь, как она вертит в руке гроздь амаранта, как смотрит на нее с печальной улыбкой, а потом прикалывает к волосам. Ты собираешь амарант столько, сколько можешь, чтобы только сад ее матери не оголился совсем. И ждешь. Ты наблюдал за ней долго и знаешь, что, когда не спится, она не беспокоит ни родителей, ни брата или сестру. Она выскальзывает из дома и бежит за три улицы к церкви, дверь которой всегда открыта, и танцует там. Раньше она шла сначала в другом направлении, узнать, не хочет ли Прия присоединиться к ней, и тогда они проводили в церкви по несколько часов – Эми танцевала, а Прия фотографировала мозаичные стекла и танцующую грацию в лунном свете.

Для Эми ты делаешь это безболезненно. Ты делаешь это не только ради нее, но и ради Прии. Она такая хорошая девочка, такая хорошая подруга для Прии… Ты окружаешь ее темно-розовыми пучками амаранта, сидишь с ней рядом какое-то время, смотришь на окна и думаешь о Прие.

Она была такой хорошей младшей сестрой… Достойной защиты. Она совсем не такая, как Дарла Джин. Прия останется хорошей и будет благодарна, когда узнает, как сильно ты любишь ее.

Ты найдешь ее снова – и тогда не остановишься, пока она не узнает о твоих чувствах. Ты ждешь не дождешься, когда она скажет, что любит тебя.

Георгины появляются во вторник. Три цветка, каждый величиной с мою руку. Они такие темно-пурпурные, что кажутся черными. Почти год назад в одной из церквей Шарлотты, Северная Каролина, была изнасилована и убита четырнадцатилетняя Джули Маккарти. Три выложенные в линию георгина – рот, грудь, промежность – словно обезумевшая карта чакр.

Мой первый звонок не Эддисону, не маме и не Финни, а Ханне Рэндольф, внучке Ганни. После того как мы узнали об убийстве Лэндона – точнее, после того как в клубе узнали об обстоятельствах его смерти, – ветераны категорически потребовали, чтобы я приходила в павильон и уходила домой только в сопровождении кого-то из них. Ханна предложила подвозить меня, учитывая, что ей в любом случае приходится все время сидеть в машине. Поскольку за Ганни присматривали другие, она могла легко сделать крюк в полторы мили к моему дому.

Они явно готовились спорить со мной, если я откажусь, и немало удивились, когда услышали «да» и «спасибо». Решение действительно здравое, и мне остается только поблагодарить всех. Перед тем как отправиться в павильон, я звоню Ханне и сообщаю, что собираюсь выходить. Или, как в сегодняшнем случае, предупреждаю, что остаюсь дома.

– Не против, если я посижу у тебя? – тут же спрашивает Ханна. – Хотя бы до приезда агентов? Представляю, как ты там одна, и мне это не нравится.

– Ганни…

– За ним прекрасно присмотрит Пирс. А уж если что-то случится, до павильона пять минут езды.

– Мне бы, конечно, было спокойнее, – признаю́сь я. – Спасибо.

– Отлично, уже еду. Звони своим агентам.

Отправляю эсэмэску Эддисону, готовлю горячий шоколад и звоню Финни.

Приехав, Ханна осторожно, чтобы не коснуться цветов, поднимается по ступенькам, принимает с улыбкой чашку и кивком указывает на телефон у моего уха. Я просматриваю запись с камеры, а она усаживается с вязаньем в кресле.

Думаю, мне тоже следовало бы научиться вязать – похоже, это занятие прекрасно успокаивает нервы.

– Что показывает камера? – устало спрашивает Финни.

– Отрубилась в девять тридцать восемь, – отвечаю я. – После – ничего.

– Снежит?

– Вообще ничего. Такое впечатление, что она просто не принимает сигнал, но сеть в порядке.

– Тыльная камера?

– У нее все хорошо, следит за белкой. Такую толстуху я еще не видела.

– Вы чувствуете себя в безопасности? Продержитесь до нашего приезда? Могу, если хотите, попросить местный отдел полиции прислать кого-нибудь.

Перед глазами возникает навязчивый Клэр, и мне становится не по себе.

– Со мной здесь Ханна.

– Хорошо. Мы постараемся приехать побыстрее.

Минут десять проходят в уютном, насколько это возможно в данных обстоятельствах, молчании. Степенно звякают спицы, и в самом этом звуке есть нечто умиротворяющее и настраивающее на созерцательность.

В дверь стучат.

Агенты так быстро добраться не могли. Даже с учетом их манеры езды.

Господи! А если это…

– Мисс Прия? Мне сказали, у вас могут быть проблемы…

Тот самый полицейский, Майкл Клэр. Взял привычку заворачивать в шахматный павильон, причем один, без напарника. Говорит, что проверяет, всё ли у меня в порядке. И Лу, и капитан уже сказали ему больше так не делать и оставить меня в покое, но его никакие предупреждения не останавливают. Когда мы сталкиваемся, говорит, что идет в магазин или на ланч.

– Мисс Прия, я знаю, что вы дома. Вижу машину мисс Рэндолф. Я лишь хочу, до приезда федералов, убедиться, что у вас все хорошо.

Ханна бережно откладывает вязанье.

– Я его спроважу, ладно?

– Пожалуйста, – шепотом прошу я.

Она идет к двери, приоткрывает ее ровно настолько, чтобы показаться, и при этом закрывает меня от посторонних глаз.

– Мы в порядке, – вежливо говорит Ханна. – Никаких проблем. И, пожалуйста, отойдите от улики.

– Я могу остаться с вами и…

– Спасибо за заботу, но в этом нет необходимости.

– Я был там, вы же знаете. Был там, когда она потеряла сестру. Бедняжка… Иногда думаю о своей сестре, и… Девочек нужно беречь и охранять.

– В данный момент никакой помощи от вас не требуется. Пожалуйста, уходите.

Клэр повышает голос.

– Мисс Прия…

Открываю журнал звонков, нахожу капитана полиции, вызываю. Ответ строго официальный, никаких «здравствуйте» или «добрый день».

– Капитан, это Прия Шравасти, и…

– Только не говорите, что вам опять досаждает Клэр, – рычит полицейский.

– Он у моей двери и отказывается уходить.

– Приношу извинения, мисс Шравасти. Я позабочусь, чтобы он вам не надоедал. – Пробормотав что-то вроде «ну я тебе задницу поджарю», капитан дает отбой.

Ханна в конце концов захлопывает дверь перед носом незваного гостя, закрывает ее на оба замка и, подумав, накидывает цепочку – не помешает.

– По-моему, он не совсем прав, что так зацикливается на тебе, – говорит она, возвращаясь в кресло, к вязанью.

– Вероятно, дело в особенном характере этого случая, – вздыхаю я. – Мерседес как-то объяснила мне его психологию. Если в жизни человека происходит что-то неладное, он может застопориться в чрезвычайной ситуации. Некоторые одержимы преступлением и думают лишь о том, как его раскрыть. Другие постоянно озабочены безопасностью семьи…

– В Бостоне было то же самое?

– Я ничего такого не помню, но если Клэр был в то время в Бостоне, это могло проявляться у него намного менее явственно.

– Если? – эхом отзывается Ханна.

– По словам Мерседес, вовсе не редкость, когда в расследование втискивается детектив-любитель. Она сейчас проверяет его биографию.

Ханна качает головой:

– Люди, конечно, чудны́е создания, но это, по-моему, уже чересчур.

Долго ждать Финнегана и Стерлинг не приходится. Финни выходит из машины не совсем уверенно и со слегка позеленевшим лицом. Сидящая за рулем Стерлинг пытается выглядеть скромницей, но гордость проступает изо всех ее пор.

– Поиграли с сиреной и мигалкой? – спрашиваю я.

Она самодовольно ухмыляется и тут же натягивает непроницаемую маску профессионала.

– Потеряли время из-за дорожной аварии; не хотелось заставлять вас ждать.

Финни картинно закатывает глаза и, повернувшись к Ханне, протягивает руку.

– Спасибо, что побыли с ней, мисс Рэндолф.

Она отвечает на рукопожатие.

– Мне остаться? На потом? Когда вы уедете?

– Вообще-то… – Он смотрит на меня. – Ваша мать просила привезти вас в Денвер, если, конечно, сами вы не против. Думаю, ей будет спокойнее, если она сама сможет присматривать за вами.

– Отлично. А вам, Ханна, огромное спасибо.

– Всегда пожалуйста. – Она коротко обнимает меня. – Береги себя.

Так, вместо «до свидания», всегда говорит ее дедушка, только он называет меня «мисс Прия». Как хорошо, что Клэр ничего в этом смысле не испортил! Кстати… Рассказываю Финни о визите полицейского, поднимаюсь в свою комнату, бросаю в сумку кое-какие вещи. Есть ли у мамы в офисе вай-фай, я не знаю, так что уроки как вариант не рассматриваю.

– Отключил камеру, а потом снова перекусил провода, – говорит Стерлинг, когда я спускаюсь.

– И что теперь?

– Сейчас мы отвезем вас к матери, – отвечает Финни. – А варианты защиты рассмотрим позже.

Варианты защиты в данном случае означают, что в течение дня компанию мне составляет Арчер, а на ночь в доме остается Стерлинг, и все молятся за то, чтобы начальник отдела Уорд не перекрыла финансирование. Формально все это проходит как личное одолжение, что само по себе чревато проблемами. Если что-то все-таки случится, агентам влетит по первое число.

Неделя растягивается в бесконечность, и это впечатление только усиливает постоянная ротация. От своего присутствия агенты освобождают нас только в рабочее время – считается, что мамин офис дает некоторую гарантию безопасности.

Я устраиваюсь в углу почти стерильно чистого кабинета и открываю лэптоп. Надо бы заняться уроками – пароль от локальной сети мама мне дала, – но вместо этого я просматриваю фотографии из церкви, которую показали Ганни и Ханна. Чудесный выдался денек, а интересные окна стали приятным бонусом. Сцены писались прямо на стеклянных панелях полупрозрачной краской, но свет, просачиваясь сквозь стекло, менял их удивительным образом.

Женщина, выполняющая обязанности церковного старосты – лет ей побольше, чем Ганни, – знала историю каждого окна и имя каждого жертвователя. Когда я упомянула, что интересуюсь окнами, она дала мне карточку с описанием крошечной часовни, находящейся примерно в часе езды от города.

– Некоторые говорят, что Бог дал нам творческий талант, чтобы мы могли прославлять его, – с улыбкой сказала она. – Любуясь окнами в часовне Шайло, в это легко поверить.

Сильно сомневаюсь, что когда-нибудь доберусь туда.

Со вздохом разочарования опускаю крышку лэптопа. Думала, фотографии меня взбодрят, а получилось наоборот. Сую руку в сумку и достаю письмо, попавшее в наш почтовый ящик. На конверте – аккуратный почерк Инары.

Дорогая Прия,

Десмонд Макинтош умер. Мертв уже почти месяц, а я никак не разберусь в своих чувствах. Все считают, что я должна быть в печали, потому что мы были «обреченными любовниками». Такую чушь несут обычно люди, не вполне понимающие истинный смысл выражения.

Или они думают, что я должна быть счастлива, потому что «эй, вы только посмотрите, один из моих мучителей покончил с собой»; словно, видя, как обрывают свою жизнь девушки, я должна преисполниться радости из-за того, что та же участь постигла и его.

И все же по большей части я испытываю облегчение – и что, черт возьми, это за реакция такая? Мне легче оттого, что я не вижу его в зале судебных заседаний, не ощущаю на себе его взгляд, когда даю показания против него и его отца. Легче оттого, что передо мной не маячит часами его лицо с выражением побитого щенка. Оттого, что его судьба решена, и мне больше не надо тревожиться из-за него.

Я всегда знала, что вообще-то я человек ужасный, но теперь осознала это неожиданным образом.

Думаю, я была бы так благодарна, если б Садовник умер от своих ранений или чего-то в этом роде… Я не чувствую в себе потребности убить его; мне даже не нужно, чтобы он убил себя.

Суд не начнется, вероятно, до осени, и хотя я не настолько пессимистична, чтобы думать, что его признают невиновным, варианты могут быть всякие. Я не хочу, чтобы его определили в психиатрическую лечебницу или дом инвалидов. Я хочу, чтобы его поместили в клетку, раздели догола и насильственно переделали бы во что-то ужасно хрупкое.

Но больше даже, чем этого, я просто хочу, чтобы он умер. В варианте с клеткой есть своя притягательность, но у него все еще достаточно денег, чтобы сделать ее комфортной – по крайней мере настолько комфортной, насколько это возможно при его повреждениях. Не хочу, чтобы ему было комфортно. Хочу, чтобы он умер. Но на меня смотрят так, словно я должна быть выше таких мыслей и желаний, словно я должна подняться, – а я, черт возьми, не хочу подниматься. Он не заслужил такой милости. Если тебе, Прия, выпадет шанс, просто убей его, если сможешь. Самозащита – и все кончено.

Да.

Спасибо, Инара, вот теперь я взбодрилась. Однако, раз уж делать что-то, то делать это нужно правильно, поэтому я открываю лэптоп. У всех жертв моего ублюдка есть памятные странички в «Фейсбуке». Даже у тех, у кого никакого «Фейсбука» при жизни не было. Активность на них заметно возрастает весной. С приближением той или иной годовщины люди постят воспоминания или молитвы, хотя встречаются и сообщения ко дню рождения. Обычно комментарии всяких придурков оперативно удаляются модераторами.

Начинаю с Джули Маккарти и двигаюсь назад, читая новые и новые истории. Есть и новые фотографии, помещенные друзьями, родными и одноклассниками. Страничку Чави пропускаю. Я никогда не заглядывала туда после ее смерти. И ничего не имею против людей, которые заходят туда, – многие из них настоящие ее друзья. Модератор – Джозефина, так что волноваться не из-за чего. Если это помогает им скорбеть и двигаться дальше, мое им благословение. Я лишь не хочу, чтобы воспоминания о Чави других людей вторгались в мои собственные.

Дойдя до Дарлы Джин – первой жертвы, – нахожу пост, помещенный ее матерью, Юдорой Кармайкл, и датированный последней годовщиной смерти Дарлы Джин. Юдора рассказывает, каким светом и радостью для всей семьи была ее дочь, как легко звучал ее смех. Упоминает она и своего пропавшего сына, так и не преодолевшего гибель сестры. После молитвы о справедливости помещен семейный портрет с последней Пасхи.

Дарла Джин – вся прелесть блондинки на белом лице, – и рядом с ней Юдора, пухлая, приятная женщина с добрыми глазами, которые перешли от нее к дочери. Позади них – ее сын, и, вот же хрень, я узнаю́ это лицо сквозь семнадцать лет.

Я знаю его.

– Мам! – Голос вырывается из горла с хрипом.

Она вскидывает голову.

– Прия? Все хорошо?

– Подойди. Взгляни на это.

– Прия?..

– Мам, пожалуйста, посмотри.

Она медленно поднимается и пересекает комнату. Садится рядом со мной на твердый, как камень, диван. Переводит взгляд с меня на экран.

– Судя по твоему выражению, это что-то важное, но я не понимаю, что.

Я открываю папку с фотографиями, сделанными этой весной, щелкаю по порядку, пока не нахожу ту, которую ищу. Подгоняю под нужный размер и переношу к фотографии семьи Кармайклов.

Секунду-другую мама смотрит на снимки, и на ее скуле проступает желвак. Это он, и она тоже это знает. Тот, кто убил нашу Чави и кто, почти наверняка, оставляет для меня подарки на крыльце.

Мама с усилием сглатывает и моргает, стирая блеск непролитых слез. Потом снова смотрит на меня.

– Ты не взяла телефон. Это от шока или еще сомневаешься?

Мама знает меня слишком хорошо.

– Сомневаюсь.

– Почему? – Тон не обвинительный – ей просто нужно знать. И к телефону, чтобы позвонить самой, она тоже не тянется.

Протягиваю ей письмо Инары и вижу, как бегают по странице ее глаза.

– Думаю, Инара могла бы мне понравиться, – замечает мама, дойдя до конца страницы.

– Думаю, ты только что описала персональный ад Эддисона.

– И все-таки это точка зрения Инары – а твоя?

Перевожу дыхание, беру паузу – обдумать все по-настоящему. Бывают моменты, когда я понимаю, насколько нетрадиционны наши с мамой отношения. Порой приходится признавать вероятность наличия у нее социопатических тенденций и тот факт, что она просто предпочитает не использовать свои силы ради чрезмерного зла.

А ведь я пошла в мать.

– По-твоему, у них много доказательств? – спрашиваю я наконец. – За семнадцать лет его так и не поймали – ясно, что не идиот. Мы называем его имя ФБР – и как по-твоему, обнаружат ли они что-то важное, какие-то существенные, а не косвенные доказательства? А если б он имел желание признаться, то сделал бы это давным-давно.

– Другими словами, ты полагаешь, что для предъявления обвинения материала может и хватить, а для признания виновным – вряд ли?

– Представь, что его судят и оправдывают. Судить повторно за одни и те же убийства нельзя. Никто из девушек, от Дарлы Джин до Джули Маккарти, правосудия не дождется. И Чави тоже.

– Лэндон, – задумчиво бормочет она.

– Лэндон был педофилом. И правосудие для Лэндона меня не интересует.

Ее губы кривятся в горделивой улыбке.

– Что помешает ему отправиться за нами во Францию? – спрашиваю я.

– Так чего ты хочешь? Заманить в ловушку и выудить признание в прошлых грехах, чтобы записать его? Подкрепить предъявленное в суде обвинение?

– Нет.

Доходит не сразу, но быстро. Еще и потому, что такой, по-настоящему свирепой, я еще не была.

– Вижу, ты настроена серьезно, – произносит мама.

– Хочу с этим покончить, – негромко, почти шепотом, говорю я. – Не хочу до конца жизни оглядываться через плечо или думать, кого он убил. Не хочу переезжать и таскать вот это за собой. Хочу со всем покончить.

Мама глубоко вздыхает. Сцепляет руки на колене. Костяшки пальцев белеют от напряжения.

– Тогда как мы это сделаем?

Я обнимаю ее за плечи. Лэптоп соскальзывает с колен и глухо падает на пол.

– Люблю тебя.

– Но?..

– Но сделаю это я, а не мы.

Одна бровь у нее опасно наклоняется.

– Объясни.

– Если это сделаю я – получится самозащита. Если ты – пойдешь под суд. Может быть, тебя даже оправдают из сочувствия, но свою работу ты потеряешь и уже вряд ли где-то устроишься. Если ты окажешься там, Тройка из Куантико никогда не поверит в случайность.

– Думаешь, они поверят тебе?

– Если я окажусь совершенно одна? Нет, это будет очевидная ловушка. – Я достаю из сумки открытку с изображением часовни в Шайло. – Но что, если со мной будет агент Арчер и в какой-то момент я останусь совсем одна?

– То есть ты все же позволишь ему использовать тебя как наживку?

– Да.

– Ты ему доверяешь? Полагаешь, он не скажет другим?

– Черта с два. Нет, конечно. Поэтому и я не скажу ему ничего. – Мама смеется, и я невольно улыбаюсь. – Извинялся он вполне искренне, а значит, действительно чувствует себя виноватым.

– А когда хороший человек чувствует себя виноватым, он хочет не просто извиниться, но и как-то загладить вину.

– Попрошу Арчера отвезти меня в часовню. Ты отвезти меня не можешь, потому что будешь работать с бумагами, наверстывать упущенное. А в субботу у меня день рождения. Ублюдок перебрал все цветы, а значит, следующий шаг – это то, что он задумал, и ему только нужна лишь благоприятная возможность. Вот такую возможность мы ему и предоставим.

– Господи, хорошо же я тебя научила, да?

– Ты находишься здесь, чтобы тебя не коснулась и тень подозрения, и он, если внимательно за мной наблюдает, последует за наживкой.

– А твой юный, восторженный Арчер увидит для себя шанс поймать с поличным серийного убийцу, закрыть дело и показать себя. Тебя он оставит одну, но далеко не уйдет.

– А значит, у меня будет поддержка на тот случай, если поджилки затрясутся или что-то пойдет не так. Риск сводится к минимуму.

Некоторое время мы сидим молча, переваривая открывающиеся варианты.

– Если с тобой что-то случится, ты знаешь, для Брэндона это будет удар.

Я смотрю на нее недоверчиво.

– Впервые слышу, что ты называешь его Брэндоном. Его никто не называет по имени.

– Его это раздавит. Ты должна это знать.

– Знаю. Поэтому Арчер и представляется мне хорошей идеей.

Маму это тоже раздавит, но об этом мы с ней не говорим. Может быть, она даже расколется по граням, но потом эти грани сойдутся, окрепшие и острые, выкованные из более чистой стали, потому что одного нельзя сделать с Дешани Шравасти – ее нельзя победить. Что бы ни произошло, мама никогда не даст миру сломать себя совсем.

У Брэндона Эддисона, однако, есть то, чего нет у мамы: зияющая, кровоточащая рана по имени Фейт. И пусть он ищет ее в лице каждой встречной блондинки под тридцать, в его памяти она остается той же девочкой с косичками и щербатой улыбкой, милой чудачкой, не видевшей разницы между принцессами и супергероями.

И до тех пор пока ее не найдут, рана не затянется, не залечится. Думаю, там я и живу, и всеми моими кусочками обложено это ужасно хрупкое сердце. Я защищаю его от этой язвы, но из-за меня же его сердце кровоточит. Достаточно сильный удар по мне – и то, что еще осталось от Фейт, рассыплется в пыль. Ни за что я не сделаю ему больно, но и жить той жизнью, которую показала Инара, я не могу. Мне нужна справедливость, а не надежда на нее; но еще больше мне нужно, чтобы все это закончилось.

– Так ты поговоришь утром с Арчером?

Я киваю.

– Проверь все как следует. Если в чем-то не уверена, отступи. Помни, что мы еще можем отдать его ФБР.

– Знаю.

На следующее утро, когда я, справившись с уроками, спускаюсь вниз, Арчер уже сидит на диване перед разложенными на кофейном столике компонентами одной из камер.

– Доброе утро, соня.

– Я не спала, а занималась.

Бреду на кухню соорудить запоздалый легкий завтрак в виде смузи.

Арчер следует за мной.

– Какие на сегодня планы?

Делаю вид, что задумалась.

– Как насчет сходить в шахматный павильон?

– Только при условии, что я пойду с тобой.

Разлив смузи в два термоса, протягиваю ему один и салютую другим.

– Только сумочку заберу.

Выходим. Его глаза в постоянном движении. Машина на подъездной дорожке, но я хочу прогуляться, и он уступает. Есть время собраться с мыслями. С интересом наблюдаю, как Арчер подмечает все вокруг и каталогизирует.

– Эта ваша защита какую свободу действий допускает? – спрашиваю я, когда мы проезжаем мимо заправки. – Если ты или Стерлинг со мной, насколько далеко от города мы можем уехать?

Он бросает на меня любопытный взгляд.

– Имеешь в виду что-то конкретное?

Достаю из сумочки открытку с видом часовни Шайло и подаю ему.

– Питаю слабость к окнам. Точнее, сестра ими увлекалась, а я увлекаюсь тем, чем увлекалась она.

– Немного сложновато, а?

– Ну… В субботу у меня день рождения, и мы с мамой собирались туда съездить.

– Собирались?

– У нее работа. Перевод все ближе, и директор парижского управления кадров чуточку нервничает. По правде сказать, я очень хочу немного пофотографировать перед отъездом, и если б все было как обычно, отправила бы маму на работу и съездила одна, без нее.

– Да, одной тебе нельзя.

– Вот и я про то. Поддержите меня, Арчер.

Он отрывисто смеется и немного расслабляется.

– Значит, ты хочешь, чтобы я съездил с тобой к часовне и ты там пофотографировала окна?

Я снова опускаю руку в сумочку и достаю свое секретное оружие: любимые фотографии из стоящей под кроватью коробки под ярлычком «Чави и церкви». На самом верху лежит та, что нравится мне больше других. Снимок сделан в одной из самых больших католических церквей в Бостоне, с высокими потолками, создающими ощущение легкости и даже невесомости, как будто все плавает внутри безграничного пространства. Пока Чави сидела в главном проходе с блокнотом для рисования, я сделала несколько десятков снимков сестры, интерьера и окон под едва ли не всеми возможными углами.

Но потом я поднялась на хоры, прислонилась к перилам, там, где обычно стоит кантор, и увидела ее силуэт на фоне пламенеющего окна с кружащейся, подобно ореолу, пылью вокруг ее головы. И если на более поздних фотографиях раскрывалась ее личность, то здесь была ее душа, яркая и чудесная.

– Чави всегда пыталась запечатлеть все на бумаге, – тихо говорю я, понимая, что использую для манипуляции ее память. Держись, Прия. – Это чувство цвета, эта его насыщенность, фильтрация. Иногда мне кажется, что если продолжить делать снимки этих потрясающих окон, она и сама придет посмотреть на них.

Агент пролистывает остальные фотографии. На его лице какое-то удивительно сложное выражение. Сложное – это хорошо. Сложное – это значит, что его мысли идут туда, куда я и надеялась их направить. Мы уже приближаемся к шахматному павильону, когда он наконец отвечает.

– Конечно, мы можем туда съездить. Тем более что у тебя день рождения.

– Правда?

– Ну, это ты мне только что сказала, – защищается он и смеется, когда я хлопаю его по руке. – В память о твоей сестре.

– Спасибо. Большое тебе спасибо. – Я собираю фотографии и кладу их в наружный кармашек сумки. – Если ты предпочитаешь подождать в кафе, иди, а я обещаю, что никуда не уйду из павильона. – Он колеблется, и я вопросительно вскидываю бровь. – Кем бы ни был этот подонок, ему не придет в голову нападать на меня в присутствии десятка мужчин.

– Ладно, но пусть кто-нибудь сопроводит тебя потом, когда закончишь, в кафе.

– Договорились.

Оставив меня одну в часовне, Арчер, конечно, навлечет на свою голову кучу неприятностей. Надеюсь, это послужит ему уроком и поможет стать хорошим агентом. Может, тогда я не буду чувствовать себя такой виноватой.

Ганни просыпается, едва я ступаю на шахматный островок, и улыбается мне с другой стороны доски, на которой сражается с Хорхе. Я улыбаюсь в ответ мягкой и теплой улыбкой, в которой нет никаких острых краев и которая предназначена только для него.

Если я и научилась чему-то у мамы на работе, куда она берет меня время от времени, так это тому, как искать сдвижку в разговоре и незаметно подталкивать собеседника в нужном тебе направлении. Мама в этом деле отвратительно великолепна.

Играя с Йелпом, даю ему возможность раздумывать над каждым шагом и даже брать уже сделанный ход назад, а сама тем временем прислушиваюсь к разговорам вокруг. Кто-то вспоминает, что записался на прием, кто-то обсуждает фильм и шлет проклятия по адресу садящихся за руль идиотов, а потом Пирс сообщает, что сестра приглашает его отметить Первое мая с семьей.

– Кто-то из ее внуков запасся этими дурацкими хлопушками, ну, вы знаете… Шуму от них много, а вот пламени не очень. И даже когда я… – Он замолкает, угрюмо взирая на доску.

– Возьми с собой вот это, – предлагает Хэппи, толкая локтем Корги; в пластиковом стаканчике у него плещется жидкость, в которой виски больше, чем кофе, и мы все делаем вид, что ничего такого не замечаем. – От такой безобразной чашки кошмаров будет больше, чем от каких-то там хлопушек.

– Тупой урод, ты даже не представляешь, насколько сам безобразен, – вполне миролюбиво отвечает Корги. – От твоего уродства зеркала трескаются.

Странная у мужчин дружба.

– У кого еще какие планы на уикенд? – спрашиваю я, спасая от нависшей опасности ладью.

К Йелпу приезжают дочери. Он видится с ними раз в месяц, потому что договор об опеке оформляли в трудное для него время, и он пока не чувствует, что может добиться каких-то изменений. Когда он говорит о дочерях, лицо его смягчается и руки дрожат не так сильно. Думаю, они могли бы ему помочь, но он сам не хочет взваливать на их плечи такую обузу, которой становится в плохие дни.

У Стивена впереди свидание, и все тут же начинают подтрунивать над ним. Он принимает шуточки с глуповатой улыбкой.

– Она – вдова морпеха, – объясняет Стивен, – так что все это ей знакомо.

Ганни собирается в Денвер на балетное представление правнука. Сопровождать его, как всегда, будет Ханна.

– Надеюсь, не усну, – жалуется он. – В последнее время становится все труднее и труднее.

– Накажи Ханне, чтоб разбудила перед выступлением мальчишки, – советует ему Филипп. – Тебе главное – парня посмотреть, а остальное и пропустить можно.

Ганни кивает, берет пешкой ферзя и поворачивается ко мне:

– А вы, мисс Прия? У вас планы есть?

– Маме в субботу на работу – дел много. – Йелп забирает у меня одного из двух слонов и грозит уже через несколько ходов разгромить все мое воинство. – Агент Арчер согласился свозить меня в Роузмонт.

– А что в нем такого, в Роузмонте? – спрашивает Хорхе.

– Очень красивая часовня с восхитительными окнами. Мне про нее староста в церкви Ганни рассказала. Люблю фотографировать мозаичные окна.

– Это ж почти час езды, – замечает Стивен. – Ради окон? Стоит ли?

– Такие стекла очень любила моя сестра, – тихо говорю я, и мужчины переминаются и ерзают на стульях, как птички на проводе. – Может, это как попрощаться перед отъездом…

– В Париже, слыхал, тоже красивых окон хватает. – Корги чешет нос, и вокруг лопнувшей вены расцветают красные пятнышки. – Париж – это где Нотр-Дам, да?

Я сдерживаю улыбку – в версии Корги Нотр-Дам звучит как «Но-тре Дейм».

– Ага. Словами такое не выразишь… Чави те окна тоже видела. Мы, когда помладше были и жили в Лондоне, несколько раз летали в Париж.

– Ты жила в Лондоне?

– До пяти лет. Там и родилась. – Я пожимаю плечами, заметив удивленные взгляды. – Маме предложили отличную работу в Бостоне. – А еще ей так хотелось отделиться океаном от наших родственников… Но этого я сказать не могу – ведь меня слушают мужчины, которые больше всего на свете тоскуют по своим семьям, но не могут быть с ними каждый день, потому что сломлены и разбиты. Не все, но многие.

– По тебе и не скажешь.

– Вы просто не видели меня после Лондонского марафона. – Еще одна моя ладья покидает поле сражения. – Акцент я потеряла в начальной школе, потому что надо мной там дети смеялись. Ну и мама помогла. Вот когда устану, тогда он заметнее.

– У меня с невесткой из Миннесоты такая же картина, – смеется Хорхе. – Тоже краснеет от смущения.

Хэппи начинает жаловаться на телефоны «горячей линии», и я умолкаю. День чудесный, ясный, с ветерком и почти теплый. Хорошо бы провести здесь еще пару часов, но Арчер ждет, и я действительно чувствую себе спокойнее дома. Через автомобильную стоянку, возле кулинарии, идет полицейский Клэр в гражданской одежде. Я нисколько не сомневаюсь, что он сейчас подойдет к столикам и спросит обо мне.

Ханна провожает меня до бакалейного и задерживается, пока нас не замечает Арчер, после чего уходит, чмокнув меня в щеку на прощание.

– Что будешь? – спрашиваю я у агента. – Угощаю.

– Черный кофе, тройной, и спасибо.

– Выспаться на следующую неделю не планируешь? – Я отступаю и поворачиваюсь, чтобы встать в очередь, и наталкиваюсь на кого-то. Сумка падает на пол, и из нее выскальзывают фотографии, открытка и бумажник. – О нет! – Я наклоняюсь, но меня опережают чьи-то руки.

Поднимаю голову и вижу перед собой Джошуа. Он протягивает мне фотографии и открытку. Его чай и книжка неподалеку. За воротом легкого свитера – очки для чтения в тонкой оправе. Прежний, рыбацкий свитер убран – должно быть, до осени.

– Спасибо. Извините, что налетела на вас.

– Всё в порядке. Хорошо, что с вашими фотографиями ничего не случилось.

Он кивает Арчеру, который отвечает тем же.

Кладу фотографии и открытку на стол.

– Так, наверное, надежнее. И, да, Арчер, спасибо, что подвезли. Угощу вас в субботу. В Роузмонте хочу быть до рассвета.

Его проклятия летят мне вслед.

Возвращаюсь с горячим шоколадом для себя и кофе для него.

– Так что, до рассвета? – с кислым видом уточняет Арчер.

– По крайней мере, по возможности пораньше. Скажите, агент, вы когда-нибудь наблюдали рассвет через мозаичное стекло?

– Нет, – хмуро говорит он. – И менять в этом отношении ничего не собираюсь.

– Но у меня же день рождения.

Он вздыхает и пробует кофе.

– Агент Хановериан? Вам посылка.

У двери конференц-зала щурится, глядя в свои бумаги, Эддисон. Вик и Рамирес, судя по тому, сколько времени требуется первому, чтобы подняться, застигнуты врасплох.

Оцепенение заканчивается смехом.

– Мама прислала нам обед.

– Да благословит Господь твою маму, – торжественно произносит Рамирес.

Эддисон сдвигает в сторону заметки, принимает контейнер с еще теплой тушеной говядиной и завернутые в фольгу свежие булочки.

– Она – ангел, – соглашается он.

Некоторое время все заняты только едой – о ланче они уже забыли, – и только когда Виктор раздает по куску орехового пирога, команда возвращается к работе.

– Девушки для него важны, – говорит Вик. – Сохраняет ли он их чистоту или наказывает за порочность, для него это личное дело.

– И что же такого было в Дарле Джин? – Рамирес складывает фольгу в подобие веера. – Она не просто была первой жертвой, она оформила его мотив.

– Согласно всем показаниям, Дарла была примерной девушкой. Ее бойфренд сказал, что они и поцеловались-то в первый раз в тот день, когда ее убили. В городе ее все знали и любили.

– Тем не менее он ее изнасиловал, – напоминает Рамирес. – То есть он видел в ней что-то, что считал греховным. Может быть, тот самый поцелуй…

Вик берет со стола папку и быстро пробегает глазами фотографии.

– Бойфренд никого не замечал, пока к ним не вышел пастор. Потом он сам ушел домой, и пастор тоже никого, кроме Дарлы Джин, не видел. В город священник возвращался пешком. Дарла, по его словам, осталась одна.

– Убегать она не пыталась, – добавляет Эддисон. – И сопротивляться тоже. А когда попыталась, было уже поздно… То есть Дарла не просто знала убийцу, но и доверяла ему.

– Даже с учетом изнасилования, наше первое предположение – семья. Отец, брат, кузен. Кто-то видит поцелуй и решает, что такое ее поведение недостойно семьи.

– Ее отец умер от сердечного приступа за два года до убийства Дарлы, и все ее кузены были либо слишком юны, либо находились в отъезде. Оставался только старший брат. – Вик пролистывает несколько страниц. – Джеймсон Кармайкл. Ему исполнился тогда двадцать один год. В двадцать лет окончил Техасский университет по специальности веб-дизайнер. Получил работу в небольшой маркетинговой фирме в городе.

– Он есть в нашем списке?

Эддисон качает головой, но на всякий случай все же проверяет. Впечатывает имя в поисковую строку и начинает просеивать полученные результаты.

– Похоже, в последнее время его ни в каких списках нет. Работу бросил, из Холируда уехал через несколько месяцев после смерти сестры. Упоминается в чьих-то заметках, но не более того.

– Звучит как-то зловеще.

Эддисон берет телефон и набирает номер.

– Что тебе нужно? – спрашивает Ивонна, отвлекаясь от разговора.

– Твоя мудрость и руководство. Самое малое – твои компьютерные таланты. Сможешь заглянуть вечерком?

– Я одна, с ребенком, но у меня дома лэптоп на безопасном подключении, так что есть доступ ко всем моим системам. Кто меня любит?

– Мы, – смеется Рамирес. – Мы ищем Джеймсона Кармайкла, брата Дарлы Джин.

– А заодно дай нам свежую информацию по флористам, – просит Эддисон.

– Ты хотя бы представляешь, сколько аналитиков ненавидят тебя сейчас?

Они уже слышат стук клавиш на заднем плане и довольное бормотание ребенка.

– Понимаю, занятие отупляющее, но неужели звонить флористам – худшее, о чем мы можем попросить?

– Мне известно примерное количество цветочных магазинов в штате Колорадо. Неужели ты думаешь, что это нечто такое, что я всегда хотела знать?

– Уверен, в Колорадо найдется несколько супругов, которые были бы очень признательны за такие сведения.

– Хитро́, но есть такая штука, как «Гугл». Твой парень, Кармайкл… не думаешь, что он покоится где-нибудь как человек без имени? Потому что он исчез сразу после того, как ушел из дома. Закрыл счет в банке, но другой так и не открыл. Срок действия водительских прав истек, за продлением никто не обращался. И не только в Техасе, а вообще нигде. Ни счетов, ни лицензий, ни договоров, ни паспорта на это имя. В больницы не поступал. Твой парнишка либо мертв, либо страдает от амнезии, либо живет под другим, новым, именем. В тюрьме его тоже нет, разве что как неизвестный. Или же он очень убедительно выдает себя за кого-то другого.

– А та машина, что была зарегистрирована на его имя? Ты ведь можешь отследить ее по идентификационному номеру, если Джеймсон зарегистрировал автомобиль где-то еще или передал права собственности другому лицу? – спрашивает Вик.

– Я могла бы, сэр, но ничего такого он не сделал. Автомобиль попал в аварию через несколько недель после смерти сестры Кармайкла. По мнению полицейских и страховщиков, водитель налетел на пару оленей.

– И олень разбил машину?

– Такое постоянно случается, – отвечает Ивонна. – Бэмби с подружкой на пару могут разнести всю переднюю часть. Кармайкл положил страховку на банковский счет примерно за две недели до того, как закрыть этот самый счет.

Эддисон качает головой.

– Все это можно узнать за несколько секунд, а вот выяснить, кто продавал недавно георгины, – тут и вечности мало.

– Видишь ли, красавчик, в этом случае ты дал мне имя, а не сотни мелких бизнесов и владельцев, которые не всегда берут трубку или перезванивают.

– Я заслужил это, – морщится Брэндон.

– Да-да, заслужил.

– Мне очень жаль, Ивонна.

– Эй, послушай, я знаю, дело важное, – говорит она, смягчившись. – Если б я могла дать миру под зад, чтобы он зашевелился побыстрее, я бы так и сделала.

– Знаю.

– В том деле должны были остаться отпечатки пальцев Кармайкла. Прогони их через систему – а вдруг вынырнут где-нибудь?

Рамирес смотрит на Вика. Из сооружения с карандашом у нее на затылке выскальзывает прядь волос.

– Ни на одном из мест преступлений убийца отпечатков не оставил.

– Верно. Но он мог наследить под другим именем. Имена меняются, но пальчики остаются.

– Ничего, сэр. Полный ноль.

– Проверить стоило, – вздыхает Хановериан. – Спасибо, Ивонна, и, пожалуйста, пришли нам обновленную информацию.

– Сделаю. Постарайтесь поспать. – Она дает отбой, и Эддисон выключает громкоговоритель.

– Она права. Отправляйтесь домой. Оба.

– Вик…

– Мы все устали, – напоминает он и поднимается из-за стола. – Поезжайте домой. Выспитесь. Утром ко мне. Маме будет приятно вас покормить. Свяжемся с Финни.

Эддисон мнется, смотрит на стопки бумаг и папок на столе. Слышит, как вполголоса переговариваются Вик и Рамирес. Дверь закрывается. Чья-то рука сжимает его плечо.

– Вик…

– Брэндон.

Он поднимает голову. Хановериан обращается к нему по имени только в редких случаях, когда хочет донести до его внимания что-то особенно важное.

– У Прии завтра день рождения. Сам знаешь, день нелегкий. И ты нужен ей в самой лучшей форме.

– А если и лучшей мало?

Вместо ответа Вик только сжимает еще раз его плечо. И отпускает.

Май

Без нескольких минут пять мама собирается и уезжает в свой денверский офис; она уже вся на нервах и даже на месте стоять не может. Напоследок обнимает меня так крепко, что, наверное, синяки останутся.

– Будь уверенной, – снова говорит мама, – будь хитрой и осторожной. – В целом не худшее благословение для дочери, отправляющейся кого-то убивать.

Остаюсь в постели – толком еще очухалась, но определенно не сплю. Минувшей ночью заснуть не удалось; мозги просто не отключились и отдохнуть не получилось.

Думала о Чави – как она носилась за мной по лабиринту, как кружила в танце и смеялась, как истекала кровью на сером каменном полу. О папе – сломленном, онемевшем, пристыженном в больнице и висящем на лестнице, когда я пришла домой из школы. Обо всех остальных девушках тоже – теперь их имена значат для меня не меньше, чем мое собственное.

Дарла Джин, Сорейда, Ли, Саша.

Мэнди, Либба, Эмили, Керри.

Лейни, Кирстен, Рейчел, Чави.

Натали, Меган, Эми, Джули.

Думаю, если проживу даже сто десять лет, то скорее забуду собственное имя, чем эти.

Если закрываю глаза, почти чувствую за спиной присутствие Чави, вспоминаю те поздние вечера, когда мы сидели бок о бок и царапали что-то в своих дневниках, а потом засыпали, обнявшись. Помню ленивые утренние часы, когда мы прятались под одеялами, пока мама не прыгала на нас. Буквально. Прыгала и, хохоча, щекотала, и мы возились до изнеможения. Я помню, что чувствуешь, когда рука сестры разглаживает твои волосы, откидывает их с лица или перебирает пряди, помогая маме их подкрашивать. Помню ее теплое дыхание у своего уха, ее пальцы, рисующие что-то на моем бедре, хотя она еще не проснулась; помню, что она постоянно сплевывала свои волосы, а мои ей никогда даже случайно не попадались.

Наконец я встаю, принимаю душ, более тщательно, чем обычно, высушивая свою слегка обновленную прическу. В волосы над ухом втыкаю крупную белую розу – самую большую из тех, что нашла в крошечном цветочном павильоне в гастрономе.

Мне кажется, надевать венок в честь дня рождения будет лишним. Обычно я не смотрюсь в большое зеркало, когда собираюсь, предпочитая пользоваться компактным, чтобы видеть только то, что подкрашиваю, но сегодня наношу макияж, стоя перед зеркалом во весь рост. Я – вылитая Чави, но поскромнее, не такая яркая и уверенная; тело и черты те же, но словно сквозь стекло, окрашенное в другой цвет. Натягиваю белое летнее платье, темно-синий свитер и леггинсы, которые сняла прошлым вечером. Наступившее вчера ненастье обещает, что сегодня, первого мая, пойдет снег. Но в пальто будет достаточно тепло.

Внизу слышу голоса Стерлинг и Арчера – смена караула. Когда спускаюсь, повесив сумку с камерой на плечо, Стерлинг уже ушла. Арчер смотрит на меня слегка диковатыми глазами. Задние мысли? Но он неуверенно улыбается, открывая дверь, поэтому я надеюсь, что между нами все нормально. Не могу представить, что Стерлинг уехала бы, зная о наших планах на предстоящий день.

Я еще могу вернуться. Достаточно рассказать ему или любому из них про брата Дарлы Джин, позволить им найти и арестовать его.

Но я думаю, как неопределенно долго придется ждать, пока нам сообщат, что правосудие восторжествовало. Правосудие никого не может вернуть. Будь уверенной, сказала мама.

Я уверена в себе.

Мы останавливаемся у «Старбакс», чтобы купить питья в дорогу, потом едем дальше.

Дорога до Роузмонта долгая и спокойная; мы оба прихлебываем из термосов, пока не выпиваем всё. Из радио тихо льется музыка, ее почти не слышно из-за гудения и жужжания системы отопления. На полпути начинает идти снег; тяжелые мокрые хлопья липнут к лобовому стеклу и сразу тают на теплой поверхности. Наконец навигатор Арчера командует нам изменить направление.

Мои пальцы не перестают дрожать. Прячу их в перчатки, пусть лучше потеют. Хорошо было бы прямо сейчас поверить в Бога. Прекрасно иметь что-то или кого-то, кому можно молиться и рассчитывать, что тебя услышат. Опять же, будь я по-настоящему верующим человеком, вряд ли пошла бы на такое. Ну, вы понимаете.

Пока мы едем, снегопад усиливается. Проезжаем через городок Роузмонт; на улице группа мужчин и женщин в оранжевых жилетах с лопатами и ведрами с солью. Три человека с большими скребками сидят у обочины возле пункта обогрева, готовы оказать помощь всякому, кто не сможет выбраться из дома. В городке живет не так уж много людей; я читала в статье про часовню, что жителям приходится возить детей в школу, ездить за покупками и на почту в другие населенные пункты.

Арчер хмурится – нашу машину встречают и провожают по дороге любопытными взглядами.

– Что за невидаль – приезжие?

– Это маленький городок.

В нескольких милях отсюда расположен Шайло с его часовней. Такой же маленький, как и Роузмонт, но в нем целых четыре церкви, а часовня осталась от богатой шахтерской семьи, которая владела бо́льшей частью земель в округе. Она до сих пор пользуется популярностью у людей различных вероисповеданий – здесь происходят венчания.

Арчер паркуется на удалении от часовни, а я так очарована окружающим нас видом, что на мгновение забываю, зачем я здесь. Я словно внутри снежного шара. Снег покрывает крутую крышу, но его слой еще недостаточно толст, чтобы полностью спрятать плитки черепицы. Стены тоже белые, то ли оштукатуренные, то ли лепные – на них остались щедрые мазки, как на картине маслом, подчеркивающие текстуру материала. Маленькие розетки по обеим сторонам от темно-красной двери отсвечивают синим, и это подчеркивает красоту здания. На этой стороне не будет столько солнца, чтобы озарить большие окна во всем их великолепии, но в маленьких оконцах есть своя магия.

Достаю и осматриваю камеру, вешаю сумку на плечо и выбираюсь из машины, саму камеру держу в руках. Дверь захлопываю бедром. Прислоняюсь к радиатору автомобиля, от него сквозь пальто и сырость тающего снега идет тепло; какое-то время просто всматриваюсь в то, что вижу перед собой.

Съемку нельзя начинать сразу; невозможно видеть через объектив все окружающее. Арчер еще сидит в машине, когда я поднимаю камеру и начинаю фотографировать; крошечная часовня совсем растворилась бы на фоне снега, если б не ее пронзительно яркие детали. По широкому кругу обхожу здание, ищу интересные ракурсы. Восточная и западная стены, как и в методистской церкви в Хантингтоне, выполняют не только функцию опоры, но и служат обрамлением для окон. Даже без солнечных лучей, без возможности отследить игру отблесков на свежем снегу окна великолепны. Западный витраж представляет Иисуса, идущего в бурю по воде; его ученики сгрудились в углу на борту грубо сколоченной лодки.

Джозефина относилась к епископальной церкви, мы иногда из любопытства ходили с ней в храм, а потом Чави взяла и разрисовала окна по мотивам библейских историй, вот как здесь. На самом деле я об этом годами не вспоминала.

Северная сторона цельная, если не считать трех розеток в теплых оттенках желтого, янтарного и коричневого. Затейливо исполнено – если вы верите в Троицу, то замечаете, что в каждой доминирует один цвет, но содержатся все три, и вокруг внутренних краев они перетекают друг в друга. Интересно даже для неверующих.

Делаю еще один круг, на этот раз подойдя ближе. За мной остаются овальные зеленые следы, хотя свежий снег припудривает их довольно быстро. Восточная стена сама по себе напоминает о восходе, и я жалею, что не вижу его сейчас во всей теплоте и красках, пылающих в лучах солнца. Есть цвета, которые я никогда не додумалась бы придать рассвету – ярко-синий и нежно-зеленый, они получаются от размывания индиго и сиреневого, но это такие вещи, которые могла бы если не объяснить, то понять только Чави.

Когда я возвращаюсь к исходной точке, Арчер все еще в машине.

– Зайдем? – спрашиваю я через стекло.

Он трясет головой.

– Для меня слишком холодно. Но ты можешь не спешить.

Ладно.

В часовне нет ни стульев, ни подушечек, только пространство, освобожденное даже от жужжания электричества. Я делаю снимки. Простота розеток на северной стене околдовывает больше, чем я ожидала, – от них, как от свечей, идет теплый успокаивающий свет. Воздух неподвижен, его тревожит только мое дыхание. Тишина просто оглушающая. Чувство уединенности – полагаю оттого, что здесь царит естественность, а не вычурность.

Потом убираю камеру, аккуратно ставлю сумку в угол, стягиваю перчатки, снимаю шарф и пальто. В часовне довольно холодно, но я знаю, как выгляжу в этом платье, потому что помню, как в нем смотрелась Чави. Это одно из ее любимых, и хотя она была примерно на дюйм выше, чем я сейчас, и на дюйм меньше в бюсте, платье оказалось мне впору – милое и невинное, белые многоярусные оборки лишь слегка кокетливы. Я не могу выглядеть как двенадцатилетняя худышка, которой была когда-то, но за бледное отражение Чави сойду.

Тяжелую розу над ухом удерживают на месте шпильки. Кажется, ее вес увеличился, не могу сказать, может, это мозг подсказывает телу, что оно должно ощущать тяжесть цветка.

Бросаю пальто на пол в центре зала и с телефоном в руке сажусь сверху. Даже сквозь плотную шерсть и теплые леггинсы чувствую пронизывающий холод. Чави часто так сидела, увлеченная рисованием. Слышу урчание разворачивающейся и отъезжающей машины. Конечно, никто не придет, если Арчер останется здесь. Поэтому он спрячется подальше и будет наблюдать. Ждать. Я выхожу в список контактов на телефоне, жму «вызов» и «микрофон» и слушаю, как слабые гудки наполняют маленькую часовню.

– Для субботы ты рановато поднялась, именинница.

При звуке голоса Эддисона что-то тугое и холодное в груди отступает. Я слышу перебранку на той стороне трубки – похоже, на Вика ругается мать.

– Снег идет, – говорю я, и он смеется.

– Богом проклятое Колорадо… Но на свой день рождения ты обычно ждешь, пока я тебе не позвоню. С тобой всё в порядке?

Он мой друг, но еще и агент, а зачастую больше агент, чем друг, и всегда следит за правилами и за тем, как их нарушают. Это немного успокаивает. Дает чувство надежности.

– Теперь мне столько же лет, сколько Чави.

– Не говори ерунды, Прия.

– В следующем году мне исполнится восемнадцать, и я, по логике вещей, знаю, что это должно случиться, но не думаю, что готова прожить дольше, чем моя старшая сестра.

Я не готова полностью ко многим вещам, но все равно бросаюсь в них с головой.

– Мама еще не ущипнула тебя, чтобы ты не ныла в свой день рождения?

Фыркаю от смеха.

– Она на работе допоздна. Кроме того, я всегда нахожу полчасика, чтобы поплакать. Такое у меня правило.

Потому что папа покончил с собой в мой день рождения, а мама отказалась оплакивать его, но никогда не запрещала мне делать это. Она многое держит в себе, но никогда не требовала, чтобы я жила так же.

– Я рассказывал тебе, как моя мать ходила на выпускной к Фейт? – спрашивает Эддисон, и это звучит как предложение, конфиденциальное и неприятное, потому что он очень редко упоминает о своей сестре.

– Должно быть, ей пришлось трудно.

– Она чувствовала себя развалиной несколько недель. Но потом ей стало немного лучше. Это помогло ей понять, что даже если Фейт вернется к нам, мы никогда не вернем тех лет и связанных с ними событий.

– Намекаешь, что на восемнадцатилетие мне надо устроить отрывную вечеринку и напиться до бесчувствия, чтобы забыть про все?

– Не смей, – ворчит он, а потом я очень близко слышу голос Мерседес.

– С днем рождения, Прия! – щебечет она.

– Спасибо, Мерседес.

– Ты где? – спрашивает она. – Какое-то эхо.

– В часовне в Шайло, – отвечаю я. – Это в Роузмонте; место глухое, но окна здесь замечательные.

– Если мама на работе, то ты там одна? – резко спрашивает Эддисон.

– Нет, меня привез Арчер.

– Можешь его позвать? – Голос агента вдруг становится неприятным, и это не обещает Арчеру ничего хорошего.

– Он снаружи. Сказал, что для него слишком холодно.

– Рамирес…

– Звоню, – говорит она. – Прия, я свяжусь с тобой позже.

– Хорошо.

– О чем, черт возьми, он думает? – отрывисто говорит Эддисон.

– Что я выбрала прекрасное место на свой день рождения.

– Прия, из всех мест ты выбрала церковь.

– Я думала, здесь безопасно, пока я не одна.

– Если он снаружи, то ты одна, а это недопустимо. Рамирес ему звонит.

– С кем ты разговариваешь, Прия?

Это точно не Арчер.

Смотрю в сторону двери. Знаю, кого там увижу, но сердце бухает в груди. От внезапного страха все внутри цепенеет.

– Джошуа? Ты что здесь делаешь?

– Прия! – Голос у Эддисона то ли встревоженный, то ли уже панический. И то, и другое. – Кто там?

– Джошуа, – с трудом выдавливаю я. – Из кафе. Который разлил кофе на Лэндона в тот раз.

– Ему не следовало к тебе приставать, – говорит Джошуа. Его голос, как всегда, мягок и дружелюбен. На нем еще один рыбацкий свитер – темно-зеленый, который очень идет к его грустным глазам, запомнившимся мне еще с Бостона. У его ног…

Пожалуйста, я не хочу, чтобы это стало самой большой ошибкой в моей жизни.

У его ног стоит огромная плетеная корзина, почти заполненная белыми розами.

– Ты убил Лэндона?

– Ему не следовало к тебе приставать, – ласково повторяет он.

– Где агент Арчер? Что ты с ним сделал?

Он смеется, и у меня мурашки бегут по спине.

– Мне ничего не пришлось делать. Он привез тебя сюда, а потом проехал мимо меня в город.

В город? Я знала, что он отъехал от часовни, что мысль использовать меня как наживку была слишком соблазнительной, но думала, что он вернется по объездной дороге или через лес. Какого черта он уехал в город? Бо́льшая часть моего плана строилась на том, что Арчер будет рядом и сумеет спасти меня.

Я так облажалась…

– Почему ты принес розы? – спрашиваю я. Голос мой дрожит, и не только от холода. Из телефона доносятся приглушенные ругательства Эддисона, словно он закрывает микрофон ладонью. Единственное, что я четко слышу, – как он зовет Вика.

– О, Прия. – Джошуа опускается на колени – все еще в нескольких футах от меня – и улыбается. – Это подарок, конечно же. Отец учил меня, что девушкам всегда нужно приносить цветы. Законы вежливости. Ты отличаешься от других и заслуживаешь большего.

Медленно и осторожно, чтобы он не запаниковал и не бросился на меня, я встаю, сжимая в руке телефон.

– Что ты здесь делаешь, Джошуа?

– Я здесь, чтобы защитить тебя. – Он говорит так искренне… Насколько же ненормальным надо быть, чтобы верить в такое? – Ты такая хорошая девушка, Прия… Я понял это еще в Бостоне. И Чави была тебе такой прекрасной сестрой… Вы так любили друг друга…

– Тогда зачем ты убил ее? – Слезы закипают в моих глазах, в горле встает ком. – Зачем забрал ее у меня?

– Ты не знаешь, что делает этот мир с хорошими девушками. – Он поднимается, мои пальцы крепко сжимают телефон. Хотя телефон – не оружие. Джошуа протягивает руку, его пальцы шевелятся в воздухе в нескольких дюймах от моей бинди и сережки в ноздре. – Чави тоже была хорошей девушкой, но она не осталась бы такой. Она собиралась уехать в колледж; мир развратил бы ее, а она сделала бы то же самое с тобой. Я должен был защитить вас обеих. И я это сделал. Ты осталась хорошей. После смерти Чави я беспокоился, что ты все поймешь, но ты не догадалась. Эми пришлась как нельзя кстати.

– Я нуждалась в подруге, – возражаю я, – а ты ее убил.

– Она так тосковала, когда ты уехала… Я не хотел, чтобы она тосковала.

Его пальцы касаются моей щеки, и я вздрагиваю.

– Не дотрагивайся до меня!

– Обещаю, тебе не будет больно, – успокаивающе говорит Джошуа. – Ты даже не почувствуешь. А потом…

Я делаю шаг назад, отстраняясь от него, и наталкиваюсь на стену. О господи, здесь действительно тесно; я не подумала об этом перед тем, как сюда вошел убийца. Серийный убийца, который гораздо выше и сильнее меня.

Ой, мамочка…

Все еще улыбаясь, Джошуа вырывает телефон из моих пальцев. В другой его руке блестит охотничий нож.

– А потом, Прия, ты навсегда останешься хорошей. И я всегда смогу защитить тебя. – Он прерывает вызов и швыряет телефон в дальнюю стену.

– Пожалуйста, не делай этого, – шепчу я.

Джошуа улыбается еще шире.

– Я должен; это для твоей же пользы. Теперь тебе надо вести себя спокойно, иначе будет больно. – Он поудобнее берется за нож, хотя еще держит его в опущенной руке.

Набрав в легкие как можно больше воздуха, я бросаюсь на него, одной рукой хватаю запястье, другой вцепляюсь в волосы, а коленом наношу удар в пах. Он старается оторвать меня, а я лягаюсь, бью и царапаюсь, пытаясь удержать нож подальше от своего горла. И пронзительно кричу, даже громче, чем плакала по Чави.

Кричу и молюсь, чтобы появился Арчер.

Кричу и не могу остановиться.

Когда связь обрывается, у Эддисона замирает сердце. Несмотря на всю его подготовку, несмотря на бурлящий в жилах адреналин, он может лишь тупо смотреть на телефон.

– Арчер уже почти вернулся, – докладывает Рамирес. Рабочий телефон она прижимает к уху плечом, палец летает по дисплею личного телефона. – Он ездил в город за подмогой; придурок использует ее как наживку. – Она игнорирует протестующий крик на другом конце линии. – Я нашла Стерлинг; Финни звонит в офис шерифа. В Роузмонте нет отделения полиции, поэтому они высылают пару машин из округа. С Арчером едут два армейских ветерана из Роузмонта. Прекрати болтать и езжай, задница! – бросает она в телефон.

Вик тоже использует оба телефона – по одному договаривается о полете в Колорадо, по другому набирает сообщение Ивонне. Они просматривали результаты работы флориста, когда позвонила Прия; Марлена ругала Вика за то, что работает на столе для завтраков.

– Да, я еще здесь. Мне нужно три билета до Денвера, и нам требуется попасть туда как можно скорее.

Встряхнувшись, Эддисон хватает свой телефон и снимает с зажима на поясе служебный мобильник. Он всегда считал идиотизмом иметь шесть телефонов на трех агентов, но сейчас благодарен, что они есть. Снова звонит Прие – звонок сразу переводится на голосовую почту, – с другого телефона шлет указания Финни.

Рамирес отнимает телефон от уха и удивленно смотрит на него.

– Они подъехали к часовне, услышали крик Прии, и наш придурок прервал связь!

– Ты хотела, чтобы он держал телефон вместо пистолета? – ворчит Эддисон.

– Надо было просто положить телефон в карман, чтобы мы могли слушать. Задница.

Брэндон не знает, к кому относится последнее слово, к нему или Арчеру. Но спрашивать не собирается.

– Надо ехать в аэропорт, – говорит им Вик. – Ваши дорожные сумки в офисе?

– У нас в машинах запасные, – отвечает Рамирес.

– Тогда идем.

Марлена, озабоченно поджимая губы, смотрит им вслед.

По какому-то волшебству, которое приходит с опытом, Вик уже через час доставляет их к самолету. Перед посадкой поступает свежая информация от Финни: Прия и Джошуа – Джеймсон – доставлены в ближайший госпиталь, оттуда их самолетом постараются отправить в Денвер, пока погода не испортилась; Финни встретит их в госпитале.

Стерлинг отправляет Рамирес приписку: снегопад перерастает в метель. Возможно, придется отправлять в другую больницу. Эддисон надеется, что метель останется достаточно далеко к западу от Денвера. Пожалуйста, Господи, в котором я усомнился после исчезновения Фейт, сделай так, чтобы погода не помешала полетам.

Потом они сидят в самолете, телефоны выключены, и время тянется невероятно медленно. Не в первый и, наверное, не в последний раз Эддисон жалеет, что Бюро не имеет и половины того финансирования, которое получают разные шоу и кинофильмы. Они могли бы располагать собственным реактивным самолетом, поддерживать связь с ребятами на земле, а не экономить, летая на реликтовых аппаратах, в которых даже вай-фая нет. И не было бы этого непрерывно орущего ребенка, который пинает ногами спинку твоего кресла на протяжении всех четырех часов полета.

Выруливание к воротам со взлетной полосы тянется бесконечно долго, и Брэндон подпрыгивает, когда на его дрожащее колено ложится чья-то ладонь. Это Вик. Эддисон краснеет, увидев выражение глаз старшего напарника. Но вместо лекции и назидательного замечания, которое он вполне заслуживает за свое нетерпение, Хановериан достает из рабочей сумки фотографию и протягивает ее Эддисону.

– Вот причина, по которой ты успокоишься, как только сможешь заняться делом.

Это… фотография, о существовании которой он не знал. Снято сзади, с небольшого расстояния: Эддисон и Прия смотрят вверх, на статую в мемориале Линкольна. Стоят бок о бок, его рука на ее плечах.

Или вроде того: он наклоняется сзади у нее над плечом, потом кладет руку ей на макушку, их головы склоняются друг к другу, и он касается щекой тыльной стороны своей ладони. Прия обнимает его за талию, пальцы просунуты в петлю на ремне прямо возле кобуры с пистолетом.

Брэндон набирает в грудь воздуха и старается успокоить дрожь в колене.

Вик прав. Он обычно прав, когда дело касается людей. Как только Эддисон сможет заняться делом, он им и будет заниматься. Но, черт побери, неужели этот самолет не в состоянии выруливать быстрее? После разрешения на высадку Брэндон хватает сумку и выскакивает из самолета еще до того, как бо́льшая часть пассажиров встает со своих мест.

Рамирес и Вик идут сразу за ним. Рядом с лентой выдачи багажа они видят молодую женщину с листом бумаги для факса, на котором неряшливыми черными буквами написано: КУАНТИКО. Увидев, что они пробираются к ней, женщина выпрямляется.

– Старший специальный агент Хановериан? – спрашивает она.

Вик кивает.

– Агент Стерлинг, – представляется женщина. – Прия жива, с ней все будет в порядке. Она получила ранения, не знаю, насколько тяжелые, но они доставили ее в госпиталь сюда, в Денвер, и я вас к ней отвезу. Нападавший на нее доставлен в тот же самый госпиталь; сейчас он в хирургии. Врачи отдали нам пробу крови, в настоящий момент она в лаборатории на анализе, идет по приоритету «срочно». Отпечатки пальцев подтверждают, что это Джеймсон Кармайкл. Агент Финнеган в госпитале с Прией.

Вик снова кивает, на этот раз медленно и одобрительно.

– Значит, едем в госпиталь. Поговорим с Шравасти и Финни.

– Да, сэр. – Она бодро шагает вперед – то ли из чувства долга, то ли ее подстегивает общее нетерпение.

Синий служебный седан ждет снаружи, вызывающе брошенный в месте, не разрешенном для парковки. Охранники аэропорта сердито смотрят на них.

Эддисон отвечает им злым взглядом. Это производит на охранников впечатление. Вик качает головой и бормочет что-то про наплевательское отношение к парковочным указателям. Восхитительное чувство облегчения от мысли, что Прия жива, охватывает всех.

Агент Стерлинг не пользуется сиреной, но отнюдь не демонстрирует уважения к правилам движения. Эддисон ее полностью одобряет. Она подъезжает к отделению неотложной медицинской помощи и ждет, пока все покинут машину.

– Копы из Хантингтона в палате Кармайкла. Я буду в гараже; позвоните, когда решите ехать.

– Спасибо, – рассеянно отвечает Вик. Его внимание уже привлечено к машине «Скорой помощи», с громким сигналом спешащей к воротам отделения; все три агента быстро переходят на тротуар, и Стерлинг отъезжает.

Рамирес передергивает плечами.

– Чуть катафалк не задела.

Эддисон закатывает глаза.

– Пустой.

– Откуда ты знаешь?

– Без эскорта.

Вик их игнорирует. Он часто так делает, когда они, по его словам, ведут себя как дети, а не члены одной команды. Измученная регистраторша отправляет их на второй этаж. К счастью, искать не приходится. Возле палаты рядом с медпостом они видят двух мужчин, прислонившихся к стене по обе стороны двери. Один в строгом черном мундире департамента полиции Денвера, другой – в мятом костюме со сбившимся набок галстуком.

Тот, который в костюме, заметив их, выпрямляется.

– Привет, Куантико.

– Привет, Финни. – Вик протягивает руку, и они обмениваются рукопожатием.

Финни кивает Рамирес и Эддисону.

– Ее слегка помяли. Несколько синяков, повреждены ребра и левое запястье. Неглубокий порез на горле, наложили несколько швов. Она сказала – и медсестра подтверждает, – что изнасилования не было.

Вик облегченно выдыхает.

– Это физическое состояние. А как она на самом деле?

– Трудно сказать. – Финни хмурится и пытается поправить галстук, в результате внутренний конец оказывается длиннее переднего. – Несмотря на шок, она сравнительно спокойна, глаза только диковато смотрят. Девочка немного успокоилась, когда мать приехала.

– Дешани сейчас с ней?

Офицер фыркает. Эддисон почти уверен, что тот смеется.

– Да, сэр, с ней. Довела двух интернов до слез, а потом топнула ногой и потребовала привести медсестру, чтобы возле ее дочери находился человек, знающий, что надо делать. Никогда не думал, что доктора могут выглядеть как перепуганные котята.

– Дешани это умеет, – в один голос соглашаются Рамирес и Вик, улыбаясь удивленному офицеру.

– Так что, идем? – спрашивает Эддисон, перетаптываясь с ноги на ногу и борясь с искушением спрятать руки в карманы. Он никогда не понимал, как Вик сохраняет спокойствие, когда он места себе не находит.

– Да, идем. План игры мы можем обсудить позже. Давай соберись.

Теперь Брэндон не говорит, что они слишком сблизились, что не держат надлежащую дистанцию. Он уже и сам это понял, и то ли из-за привязанности к Вику, то ли из-за понимания, как могут повернуться дела, не отвечает ни слова.

Эддисон стучит в дверь.

– Я принес «Ореос», – сообщает он.

– Тогда заходи, какого черта, – отвечает голос Прии. – Я страшно проголодалась!

Вик и Рамирес смеются. Эддисон просто прислоняется лбом к двери и делает глубокий вдох. У него еще дрожат пальцы. Он чувствует на плече руку Хановериана и хочет зарычать. Знает, что способен на это, знает, что напарник поймет его состояние, поймет, что ему нужна какая-то отдушина, – и это больше, чем все остальное, заставляет его взять себя в руки. Когда гнев стихает и наступает облегчение, Эддисон открывает дверь и входит.

Дешани Шравасти сидит на кровати, она прямо из офиса. На ней элегантный темно-коричневый костюм с юбкой, довольно строгого покроя. Деловой вид костюма смягчается темно-розовой шелковой блузкой и прозрачным ярким шейным шарфом, расписанным столистными розами. Ее туфли вместе с сумкой стоят у стены, и она смотрится почти нелепо в нейлоновых чулках, на которые натянуты ярко-голубые обтягивающие больничные бахилы, но у Эддисона не хватает храбрости сказать ей об этом. Он испытывает к Дешани то же уважение, с каким относится к своему оружию, висящему на бедре, и не знает наверняка, кто из них опаснее.

Прия сидит на кровати в позе портного, на ее коленях подушка, на горле – повязка, и у Эддисона замирает сердце, когда он видит, сколько крови на одежде, сложенной в мешок возле кровати. Он думает о том, что этот выцветший больничный халат на Прие забудет не скоро. Она слабо улыбается, ее лицо почти полностью закрывается ладонью, сжатой в кулак, – она нервно постукивает указательным пальцем по кристаллу в носу. На щеках и вокруг глаз грязные разводы, оставленные тушью, слезами, потом и кровью, в спешке так и не смытые.

Она похожа на свою сестру. О господи… Как удар, приходит в голову мысль, что снимки с мест их гибели были бы очень похожи. Были бы, если б ей не повезло.

– Голубые, – говорит Прия, и улыбка на ее лице меркнет. Рука падает на подушку, пальцы и ладонь обмотаны марлей и бинтом, как у Инары, когда он впервые увидел ее… стоп.

Брэндон глубоко вздыхает.

– Что?

– Пряди и украшения. Они голубые. До сих пор. А у нее были красными.

Эддисон неловко кашляет и скребет подбородок, пальцами чувствуя щетину – утром он не нашел сил побриться.

– Спасибо, – говорит она, и это помогает, но не сильно.

Прия рассматривает свои руки, потом глядит на него из-под ресниц, и он сам не замечает, что уже стоит на коленях, прижимаясь к кровати, и обнимает ее.

Прия прижимается к нему, обвивая его руки своими, и, вздрагивая, облегченно выдыхает; он чувствует, как опадают ее плечи, расслабляются мышцы спины. Слышит щелчок – наверное, Рамирес сделала снимок, но ему все равно. Прия жива. Она рядом и жива, и он впервые за двадцать лет думает о том, что Бог, похоже, все-таки существует.

– Ты действительно принес «Ореос» или соврал, чтобы войти?

Эддисон лезет в левый наружный карман пальто, достает упаковку печенья и через ее голову бросает на подушку. Купил по случаю в аэропорте, пока Вик убеждал регистратора пропустить их на ближайший рейс. Одной рукой Прия накрывает пачку, а другой держится за него и не отпускает.

– Вы быстро добрались.

– Ближайшим рейсом. Вик выгнал из очереди троих, и мы заняли их места.

– Ему разрешается так делать?

– Не знаю. К счастью, остальные тоже не знают.

– Проходите, Вик.

Старший агент улыбается и, протягивая руку, идет к Дешани. Женщина отвечает рукопожатием и на секунду задерживает его. Она не из тех людей, которые позволяют себе лишнее.

– Рад, что ты в порядке, Прия, – тепло говорит Вик.

– Разве я не всегда в порядке?

– Нет. Но теперь все нормально.

Прия отвечает ему жалкой слабой улыбкой, но все-таки это улыбка. Эддисон неохотно разжимает объятия, чтобы она могла сесть поудобнее. Но от постели не уходит.

– Как ваши девочки? – спрашивает Прия у Вика.

– Холли намерена приобрести спальню по цене целого магазина, поэтому они с матерью плетут интриги и сговариваются. Я узнал, что такое пуховое одеяло. – Вик озорно улыбается, и его обветренное лицо внезапно молодеет. – Теперь я, по крайней мере, точно знаю, что его делают из ткани и кладут сверху на постель.

Рамирес хихикает и поправляет ремень сумки.

– Теперь я вижу, что ты в порядке – или будешь в порядке, – и собираюсь выяснить, что происходит. Увижу вас обеих позже.

– Разве не Эддисон обычно проводит осмотр места происшествия?

– Там в машине девчонка-агент; если я позволю Эддисону поехать с ней на место, то ей, возможно, придется покинуть Бюро.

– Стерлинг круче, чем кажется; не исключено, что уходить придется Эддисону.

Если б Рамирес стояла поближе, Брэндон вытолкал бы ее за дверь прямо сейчас. Словно прочитав его мысли, она, прежде чем выйти, шутливо грозит ему пальцем.

В палате всего два стула. Один похож на виниловое чудище в обивке, другой – штуковина из пластика под дерево – выглядит чертовски неудобным и, должно быть, рассчитан на то, чтобы посетители не задерживались. Вик подвигает чудище Эддисону, а кресло переносит на другую сторону кровати, ближе к ногам. Дешани стул не предлагают – знают, что у нее нервы на пределе. Она жмется к спинке кровати, чтобы оставить дочери побольше места.

Эддисон провел в самолете четыре часа, сознавая все это время, что может вот-вот узнать о смерти Прии. В данный момент неудобства не имеют для него значения.

– Они ничего не говорят мне про него, – тихо произносит Прия.

– Он в хирургии, – отвечает Вик. – Это все, что мы пока знаем.

Прия кивает.

Брэндон, не удержавшись, пересчитывает полученные ею повреждения. Левое запястье в эластичном бинте, металлические замочки в форме бабочек уже успели порвать его. Он видит, как начинают проступать синяки на ее руках, вокруг горла, на лице, особенно на скуле и подбородке. На переносице глубокая розовая ссадина и шрам; он гадает, осталось ли бинди на полу в часовне или потерялось в больнице. Финни говорил, что у нее повреждены ребра. Надо бы уточнить, но он решает не спрашивать. Не сейчас.

Прия открывает пачку «Ореос», достает пару печенюшек, ловким движением отделяет одну из них от крема и передает матери. Крошки падают на марлю. Секунду подумав, она пальцем снимает крем со второго печенья.

– Вот как?

Прия искоса смотрит на Эддисона.

– В нем нет молока.

– Может, если я позову кого-нибудь, чтобы это дело поправили, ты перестанешь есть, как дикарка?

Прия скатывает крем в аккуратный, почти идеально круглый шарик и отдает ему голое печенье.

– Есть более важные вещи, о которых можно поговорить, не так ли?

Эддисон обдумывает ее вопрос, потом кладет печенье в рот.

– Нет, не так.

– Дети, не балуйтесь, – ворчит Вик, напуская на себя страдальческий вид.

Прия почти незаметно кивает Эддисону, и тот расслабленно откидывается на спинку стула. Если она хочет «Ореос», пусть ест, как ей нравится. Девушка кидает кремовый шарик в рот, вытирает пальцы о поношенный больничный халат и поднимает руку, чтобы отбросить упавшие на лицо волосы. Через секунду они падают на прежнее место – тяжелая черная масса с голубыми прядями.

– Мама!

– Вижу, что в бинтах сделать это непросто, – соглашается Дешани. Она обходит кровать, останавливается возле дочери и заботливо собирает волосы руками. Пару раз Прия все же морщится. – Здесь запекшаяся кровь, – замечает Дешани, стараясь смягчить невеселые слова слегка шутливым тоном. – Отмоем, когда приедем домой.

В дверь стучится и заглядывает Финни.

– Операция еще не закончилась, но они пришлют кого-нибудь, если вы хотите узнать новости из первых рук.

Надо бы идти Эддисону, но вместо него из объятий винилового чудища вырывается Вик.

– Дешани, вы не принесли одежду для Прии?

Она качает головой.

– Я приехала прямо из офиса.

– Сейчас я выйду и заодно посмотрю, что предлагают в магазине подарков, а эти вещи заберем в лабораторию. – Вик подходит к кровати, чтобы забрать опечатанный мешок, и кладет руку на плечо Эддисона – не пожимает, не встряхивает, всего на мгновение, – а потом уходит. Своего рода подарок.

Временами Брэндон понимает, как ему повезло иметь напарником Вика.

Никогда он не чувствовал этого так остро.

– Я собираюсь принести нам кофе, – заявляет Дешани. – Эддисон? Если я пообещаю, что заставлю их сварить экстраварварский кофе?

– Некоторые из нас достаточно крепки, чтобы пить кофе таким, каким его предпочитают боги, – отвечает он, и Дешани прыскает.

– Крепости вам и без того хватает. – Вик открывает ей дверь, и она благодарно кивает.

В тишине палаты Эддисон смотрит, как Прия соскребает крем с остального печенья и укладывает его назад в пакет.

– Что произошло? – наконец спрашивает он.

– Я думала, мы не сможем до отъезда побывать в часовне, – после минутной паузы отвечает она. – Я только недавно про нее узнала, но, судя по рассказам… судя по рассказам, Чави она понравилась бы. Знаю, это глупо, но не могу избавиться от ощущения, что уехать отсюда – значит расстаться с ней. Мы заберем с собой ее прах и все остальное, но это всего лишь…

– Переезд – серьезное решение, – нейтрально замечает Брэндон. И ждет.

– Арчер согласился отвезти меня туда. Когда я зашла в часовню, он оставался в машине. Джошуа сказал, что видел его в городке. – Она медленно, судорожно вздыхает, и взгляд становится неподвижным. – Зачем он поехал в город?

– Арчер скоро даст нам полный отчет, но поехал он за помощью. Думал, что убийца может следить за тобой, поэтому оставил тебя одну, как приманку. Ему требовалась поддержка, чтобы по возвращении он мог защитить тебя.

– Разве он мог защитить меня из города?

Эддисон качает головой. Арчер может потерять место в Бюро, но может и остаться – формально именно он задержал убийцу. Однако его ждут крупные неприятности. И Эддисон намерен об этом позаботиться.

– Ты находилась в часовне одна, звонила мне, – и тут вошел Джошуа.

– Джошуа, чего я никак не ожидала. Он всегда был вежлив. Добр. Очарователен, но не назойлив. С ним я чувствовала себя в безопасности. Просто я думала… – Прия шмыгает носом, трет ранку на переносице, смаргивает слезы. – Думала, если когда-нибудь увижу убийцу сестры, он будет выглядеть как убийца, понимаешь? Что я смогу увидеть в нем все неправильное. Вообразить не могла, что это кто-то вроде Джошуа. Такой потрясающе нормальный…

– Его имя не Джошуа, а Джеймсон Кармайкл. Первой его жертвой была собственная сестра, Дарла Джин.

– Он говорил, что Чави – хорошая сестра.

– Знаю.

– Он говорил, что Эми была хорошей подругой.

Взгляд у нее все еще остекленевший, и это ему не нравится.

– Что случилось после того, как связь прервалась?

Прия кусает губу, зубы повреждают образовавшуюся корку, и Брэндон делает усилие, чтобы не вздрогнуть при виде выступивших капелек крови. У нее огромные, блестящие от слез глаза, и когда он сдвигается на краешек сиденья и протягивает руку, Прия вцепляется в нее той хваткой, от которой на неделю останутся синяки и болезненные царапины.

– Он сказал, что должен защитить меня от мира, должен быть уверен, что я останусь хорошей.

– И напал на тебя.

– У него был нож. Ну, естественно. Он любил колоть.

– Больше похоже, что резать.

– Я тебя люблю, – всхлипывает она.

Эддисон ласково сжимает ее руку.

– Думаю, он не ожидал, что я стану сопротивляться. Наверное, считал, что хорошие девушки так не делают. Но я сильнее, чем кажусь, ты ведь знаешь?

– Всегда такой была, – подтверждает он. – В двенадцать лет, Прия, после худшего дня в твоей жизни, злая, испуганная и скорбящая, ты запустила мне в голову плюшевым медведем и сказала, что нельзя жить таким жалким трусом.

– Ты боялся со мной заговорить.

– Чертовски боялся. Но ты меня заставила.

Она обвивает его руку своими и сжимает кончики его пальцев, но Брэндон не останавливает ее.

– Мы боролись за нож, а Джошуа намного больше меня. Все же я вырвала нож и… и ударила его. – Голос падает до страдальческого шепота. – Даже не знаю, сколько раз; я так боялась, что он оправится и снова бросится на меня… У него не было телефона, а мой не работал. Думаю, он разбил его, бросив о стену, а этого не должно было произойти, потому что мы заплатили дополнительно за прочный корпус.

– Прия…

– Я била ножом, – снова говорит она, – а нож… одна сторона гладкая, а на другой зазубрины… и от них получался такой рвущий звук, когда лезвие выходило из тела, и я не хотела бы услышать его снова. Вообще-то я не должна была его слышать, потому что мы оба боролись, хрипели, а я, наверное, кричала, не знаю; но мне кажется, что я только этот звук и слышала.

– Что произошло потом?

– Как только Джошуа упал, вбежал Арчер. И с ним двое мужчин. Один из них вывел меня из часовни и своим шарфом обвязал мне шею, чтобы кровь не текла. Он сказал, что служил в армии медиком… Эддисон, прости. Пожалуйста, прости меня.

– За что?

– За то, что я такая глупая. – Прия усиленно моргает, но слезы все равно льются, и он чувствует их тепло, когда они капают с ее подбородка ему на руку. – Не имеет значения, что я не подозревала Джошуа; я знала, что кто-то следит за мной. Я не должна была надеяться, что Арчер в одиночку защитит меня. Мне следовало просто забыть про эти дурацкие окна и остаться дома.

К черту дистанцию и профессионализм. Брэндон пересаживается на кровать, снова обнимает ее, начинает слегка укачивать и чувствует, что ее прорывает. Она рыдает почти беззвучно, судорожно хватает ртом воздух, тело ее содрогается. Он не пытается успокаивать, не говорит, что все нормально, что теперь она в безопасности.

Эддисон знает, что безопасность – очень хрупкая и относительная вещь.

Постепенно буря стихает, и он тянется к коробке с салфетками, стоящей у кровати, чтобы помочь ей вытереть лицо. На нем еще остались грязные разводы от макияжа, и Брэндон старается убрать сколько получится, лишь бы хуже не стало.

Он промокает салфеткой кровоточащий рубец между ее глаз, наклоняется и целует ее чуть выше. И шепчет:

– Спасибо, что осталась жива.

– Спасибо, что позволил мне залить тебя соплями.

Вот молодчина.

Вик и Дешани возвращаются вместе; Дешани несет перед собой три чашки, аккуратно удерживая их на весу треугольником, Вик держит свою чашку и небесно-голубую с белыми полосами сумку, разрисованную маленькими отпечатками ног и многократно повторяющимся баннером «Это мальчик!!!». Вид у него глуповатый и сердитый, так что Прия и Эддисон при виде его разражаются легкомысленным, слегка истеричным смехом.

Хановериан вздыхает и передает сумку Прие.

– Поздравительные у них кончились, – говорит он, стараясь сохранить каменное лицо.

Эддисон соскальзывает с кровати и подходит к Вику. Дешани тем временем закрывает постель занавеской, чтобы Прия переоделась.

– Есть что-нибудь от Рамирес?

– Только сообщение. Арчер еще в Роузмонте; Финни по пути собрал команду старших агентов, которые прикроют его жалкую задницу; Стерлинг и Рамирес в доме Кармайкла. У него фотографии.

– Прии? – спрашивает Эддисон, сжимая кулаки.

– Всех. Они собирают карточки с его стола, ручки, образцы почерка. И фотографии, ясное дело. Скорее всего, ему будет предъявлено обвинение, если выживет.

– Есть шансы?

– Операция продолжается, но они, кажется, не очень надеются. У него достаточно сильно повреждены легкие и ребра, некоторые важные кровеносные сосуды… – Голос Хановериана звучит тихо, но отчетливо, и при этом слышен только собеседнику, ни дюймом дальше. – Арчер подобрал нож на месте преступления, они проверят его на предмет использования в предыдущих убийствах.

– Черт побери, но ты же знаешь, что наш убийца на операционном столе, что он не может дать ни письменных показаний, ни принести присягу в суде…

– Было бы замечательно, если б он прожил достаточно долго, чтобы сделать признание.

– Прия должна оставаться здесь, в госпитале?

Вик качает головой и скрещивает руки на груди.

– Когда аптека подготовит лекарства, которые она должна взять домой, можешь увозить обеих Шравасти. Если по пути понадобится сделать остановку-две для покупок самого необходимого – ничего страшного, но только необходимого. Довезешь до дома – и оставайся с ними.

Еще один подарок. Обычно это работа Вика. Разговаривать с семьями, отслеживать, кто приходит в гости, что говорят… Будь Эддисон только что из колледжа или после академии, он бы радовался как ребенок, но теперь он мужчина, агент, и умеет быть благодарным за проявление настоящей дружбы.

– Финни на всякий случай поставил охрану возле операционной и во вспомогательном помещении, – говорит Вик, пока Эддисон решает, уместно ли благодарить партнера. – Я подожду здесь новостей и буду на связи с Рамирес и командой в Роузмонте.

Занавеска с рокотом скользит на крючках по металлической штанге – Дешани сдвигает ее назад к стене. Прия сидит на кровати в веселеньких желтых пижамных штанах и футболке с длинными рукавами и логотипом ФБР.

– В магазине хороший выбор, – сухо говорит она, осторожно держа в руках чашку с горячим шоколадом.

– Правда?

В дверь стучатся; через пару секунд та открывается, и в палату входит женщина в розовой униформе. И заговорщицки подмигивает Прие.

– У меня с собой наркота, народ, – говорит она, подражая наркодилеру из телесериала, и показывает три бело-синих бумажных пакета с приклеенными длинными листочкам и с инструкциями по применению.

Дешани трет переносицу. Медсестра, заметив это, смеется.

– Да я просто шучу. Работаю с двойной нагрузкой, потому что доктор не может справиться со своим стадом интернов. Нужна же какая-то отдушина.

– Понимаю, – говорит Дешани. Она откидывает голову назад и потягивается. В комнате слышится отчетливое похрустывание.

– Ладно, дамы, я вот о чем. – Медсестра начинает быстро, но толково объяснять, как лечить раны, на что обращать внимание и когда приходить в больницу. Ясно, что у нее огромный опыт. Закончив, она подбоченивается и смотрит на обеих женщин. – Хоть я и медсестра, то есть кладезь премудрости, очень важно самим заботиться о себе. Вам придется пойти на некоторые ограничения – временно. Вопросы есть?

Мать и дочь изучают письменные инструкции, потом в унисон качают головами.

Мужчины улыбаются.

– Тогда, если вы больше не нужны этим симпатичным агентам, можете отправляться. Если хотите, принесу документы на выписку.

Дешани смотрит на Вика, тот согласно кивает.

– Принесите, пожалуйста.

Метель, заносившая снегом Роузмонт, только начинает смещаться в сторону Хантингтона. Мама везет нас домой, и Эддисон, хотя пассажир из него тяжелый, настаивает, чтобы я села впереди. Сам он садится сзади и никак не может найти себе удобное положение. Когда мама останавливается возле аптеки – купить бинты и все прочее, – мы с ним остаемся в машине. Однако уже возле бакалейного – не того, что рядом с шахматным павильоном, – я расстегиваю пряжку ремня безопасности.

– Уверена, что всё в порядке? – спрашивает мама.

– Хочу чего-нибудь на десерт, только не «Ореос».

– Ладно, идем.

Эддисон тащится за нами через весь магазин, повесив на руку корзину, и я даже представить не могу, как мы смотримся со стороны. Хотя нет, немножко могу. Он – в футболке с девизом и расстегнутой толстовке под пальто, я – в пижаме и бинтах, и мама – в костюме. Из обуви у меня больничные носки. При этом выражение на мамином лице не располагает к шуткам в мой адрес.

Такое выражение удается ей особенно хорошо.

Настоящая стервозная физиономия.

В кулинарии берем по сэндвичу, потому что на готовку дома рассчитывать не приходится, и еще кое-что на завтрак, после чего проезжаем вдоль полок с мороженым. Я нахожу апельсиновый шербет – он легче для горла, чем мороженое. Мама и Эддисон долго пререкаются и, не сошедшись во вкусах, берут по пинте каждый. Юноша-кассир, придвигая покупки к сканеру, смотрит на меня большими глазами.

– Что с тобой?

Эддисон уже собирается вмешаться, но я отвечаю пареньку вежливой улыбкой.

– Одержимый дьяволом пневмомолоток. Мы нарисовали диаграмму в гараже – там, видишь ли, места побольше, – исполнили ритуал, а потом и не заметили, как шнур упал в круг вызова.

Кассир открывает рот, но тут мама хлопает меня по плечу.

– В следующий раз будешь внимательнее перед тем, как начинать заклинание. Хорошо, что успела отправить его обратно.

Эддисон отворачивается к пакетам, чтобы парнишка не видел, как он улыбается.

Краешек нормальности в этот безумный, ненормальный день.

Диван завален сугробом простыней; на завтра у нас намечалась сортировка белья – что-то оставить, что-то отдать, а что-то выбросить. Зная маму, я не уверена, что в ее расписании произошли какие-то перемены. Сегодня же даже Эддисон вынужден устроиться с обедом на полу, и, что самое удивительное, он даже не выглядит недовольным. В самом конце ему, однако, приходится подняться и выйти в кухню, чтобы ответить на звонок от Вика.

Мама решает воспользоваться моментом, и мы поднимаемся наверх вымыть мне волосы. Выясняется, что за исключением этих самых волос, все остальное к такого рода процедурам не готово. Я снова надеваю желтые штаны и фэбээровскую футболку – отчасти потому, что в них удобно, но прежде всего потому, что в них спокойно.

Все ноет и болит. В нескольких ребрах трещины – точную цифру врач называть не стал, – мышцы напряжены. Я не задыхаюсь, но ощущаю каждый вдох так, как ощущала раньше. Обычно, если проблем с дыханием нет, то и беспокоиться не о чем. Впрочем, мои проблемы не в груди, а в синяках и распухшем горле. Обдумывая случившееся, я не возношу благодарности адреналину. В моем случае он подтолкнул меня к глупым и безрассудным поступкам. Иначе как объяснить, что в какой-то момент я ухватилась за нож? Не за рукоятку, а за лезвие…

Забинтованные пальцы не шевелятся, и боль пульсирует в них эхом сердца. Какое-то время рассчитывать на них не стоит.

И все же, если не глупить больше обычного, меня ждет полное выздоровление. Останется, может быть, несколько шрамов, но при точном соблюдении предписаний все функции останутся при мне. Ребра осматривал только один доктор, а вот руки привлекли трех. Меня напичкали антибиотиками и болеутоляющими, да еще настоятельно порекомендовали проконсультироваться у психиатра.

Вообще-то седативное мне следовало принимать все пять последних лет, но сейчас, впервые после той жуткой ночи ожидания Чави, я чувствую себя в порядке и без них.

Более чем в порядке.

И вот это на самом деле и есть самое тревожное.

Эддисон возвращается в гостиную и берет собранное уже белье, а когда мама корит его, даже не пытается смутиться.

– Я не в том возрасте, чтобы сидеть на полу, – отмахивается он.

– Я старше.

– Вы остаетесь молодой, потому что поедаете души.

– Верно. – Она забирает у него стопку сложенных простыней, встряхивает и бросает в стоящий на диване ящик со всем остальным. – Что сказал Виктор?

– Он все еще в хирургии. Наши работают с образцом крови и теми материалами, которые Рамирес и Стерлинг взяли из квартиры.

– Если он не выживет, вы сообщите семьям? – Мама мягко толкает меня на диван, хлопается на пол и, прислонившись к моим ногам, рассеянно тянется к пульту. Так она занимает руки во время разговора, потому что пока она что-то делает, ничего плохого случиться не может.

Или что-то вроде этого. Такая уж моя мама, и такой она была всю жизнь, а потому Эддисон, который хорошо ее знает, принимает все спокойно.

– Зависит от того, насколько крепко собранные доказательства свяжут его с другими убийствами. То, что сказал он сам, и то, что нашли мы, уже немало, но боссы требуют бо́льшего. Будем искать.

Он берет бело-голубой конверт с моими лекарствами, читает инструкцию и открывает два пузырька. Одна таблетка большая, две поменьше, и все три белые. Поворачивает мою руку ладонью вверх, кладет таблетки на нее. Потом встает, уходит на кухню и через секунду возвращается со стаканом молока.

– Знаю, ты поела, но молоко иногда создает хорошую подушку для препаратов.

– Хорошо знакомы с рецептурными лекарствами, а, Эддисон? – спрашивает мама.

Ему определенно неудобно, но он пытается это скрыть.

– Как подстрелят пару раз, так и выучишь пару фокусов.

Мама останавливает игру и, обернувшись, смотрит на него через плечо.

Не знаю, что она прочла в его лице, но комментариев не слышно. Мама просто возвращается к игре.

Я проглатываю таблетки. Выпиваю молоко.

Над головой мягко и раскатисто грохочет гром. За окном падает снег, и порывы ветра вертят и крутят белые пушинки и гонят вихри. В такую ночь хорошо сидеть дома, в тепле, вместе с любимыми и близкими. Я беру Эддисона за руку и тяну к себе, на среднее сиденье.

Чтобы прислониться к нему.

Он тоже прислоняется ко мне, и мы сидим и молча наблюдаем за мамой. Ему, наверное, нужно о многом меня расспросить. Может, и расспросит, когда подберет правильные слова. В том все и дело, что Эддисон знает меня.

Думаю – и почти уверена, что это так, – он ждет новостей о Джошуа: выживет тот или нет. Ответ на этот вопрос и определит дальнейший ход вещей, ведь так?

Возможно, нет.

Во всяком случае, не с юридической точки зрения.

– Что у тебя с руками? – бормочу я, уткнувшись в его рубашку.

– Долгая история. Обещай только, что не станешь спрашивать Мерседес – у нее на этот счет своя версия.

Я тихонько фыркаю.

В конце концов к нам всем приходит вечер. Формально Эддисон здесь, чтобы охранять нас, как охраняла Стерлинг, но оставлять члена семьи на диване неправильно, и мы устраиваем его в маминой комнате. Не в моей же, в конце концов. Подозреваю, он и сам так думает. Мама помогает мне приготовиться ко сну, и в какой-то момент я, закрыв глаза, представляю, что это Чави толкается в одной со мной узкой ванной и чистит рядом зубы.

Мы вместе сворачиваемся на моей кровати, и мерцающий огонек электрической свечи бросает тени на рамку с фотографией Чави и стену за ней. Плюшевый медвежонок, подаренный Мерседес при нашей первой встрече, живет обычно на туалетном столике, но сегодня лежит под моей распухшей скулой.

Этих мягких медвежат у нее, должно быть, бездонный запас, и она раздает их жертвам и их родственникам всегда, когда приезжает к ним домой или на место преступления. Уютная тогда, игрушка уютна и сейчас.

И этим же самым медвежонком я запустила в Эддисона, когда впервые встретила его. Вот так-то.

– Не совсем так, как планировалось, – говорит наконец мама голосом чуть громче шепота, и я снова хихикаю. А потом уже смеюсь вовсю, и она тоже, и мы хохочем как сумасшедшие и не можем остановиться из-за того, как забавно у нее это прозвучало. И даже когда мы умолкаем, запыхавшись, у меня все еще горят от боли ребра.

– Я знала, что Арчер уедет. – Я перехожу на более серьезный тон. – Мне только не пришло в голову, что он спрячется так далеко. Думала, ну, будет где-то на расстоянии крика. Я… – Выдыхаю, задерживаюсь на вдохе и выдыхаю еще раз. – Я испугалась.

– Еще бы. – Мама поворачивается, придвигается ближе, прижимается щекой к моей щеке и подбородком в плечо. – Я не могла работать. Едва удерживалась, чтобы не сорваться и не поехать за тобой.

– Монстров не осталось и убивать некого, – шепчу я.

– Был один, и того больше нет?

– Слава богу.

– Как ты думаешь… – Мама снова умолкает, и это так на нее не похоже, что я бы повернулась и посмотрела, если б не запротестовали ребра. Вместо этого я нахожу ее руку и переплетаю пальцы с ее пальцами у себя на животе. – Очень долго мы с тобой были против остального мира, – продолжает она, сама прерывая затянувшуюся паузу. – Но теперь у нас есть наши агенты, у тебя есть Инара и твои ветераны… Может быть, пора приоткрыться немного?

– Попробую найти друзей в Париже. Не просто нехотя позволю им быть, как с Эми, но постараюсь по-настоящему.

– Хорошо. А что бы ты подумала…

Каким бы ни было продолжение, оно казалось невозможным.

– Некоторые наши родственники учатся или работают в университетах на континенте. Есть даже в Париже. Мы могли бы попробовать установить связи с ними, поискать подходы к старшим поколениям…

– Подходы к тем, кто выше?

– Я сказала то, что сказала. – Ее губы легко касаются моего уха, дыхание подстраивается под мое. – Ты могла умереть сегодня, милая, а я поймала себя на мысли, что не хочу остаться совсем одна. Справлюсь, конечно. Смогу. Но не хочу. А еще я поняла, что если что-то случится со мной… я знаю, о тебе позаботятся. Вик удочерил бы тебя, не раздумывая. Просто подумала… Ох, Прия, ты знаешь, как я не люблю изливать чувства.

Я тихонько смеюсь и сжимаю мамины пальцы.

– Кузены и кузины – совсем неплохо. С них вполне можно начать.

Она снова надолго умолкает, ее пальцы выписывают круги на моей рубашке.

– Он испугался?

– Да.

– Хорошо.

Адреналиновый криз, лекарства, теплый, уютный мамин бочок… и все равно я не ожидала, что так легко и быстро уйду в забытье. Не усну, но определенно уплыву.

А потом звякает телефон.

Мама поднимается на локте и берет его с ночной тумбочки.

Номер Инары, но сообщение адресовано нам обоим: мне и Эддисону. Это какое-то изображение, но на локскрине его не разобрать. Мама передает телефон мне, и я разворачиваю картинку.

Инара стоит рядом с другой девушкой, примерно нашего возраста, но заметно ниже. Вокруг сияет неоном Таймс-сквер. В руках у девушек постеры, на лицах опасные улыбки. У той, что пониже, постер кричит золотым блеском, у Инары – серебряным. Короткое, из трех букв, послание предлагает – в грубой форме – неким «плохим парням» удалиться по известному адресу. Из комнаты по другую сторону холла доносится глухой стук и проклятие: «Чтоб тебя, Блисс!»

– Впечатляет, – фыркает мама. – Разгуливать по Таймс-сквер с таким пожеланием… Чудненько.

– С пожеланием, – чинным тоном начинаю я, – отъе… – Закончить не получается, я срываюсь на смех.

Отключаю звук и кладу телефон на тумбочку, но уснуть не успеваю – он начинает вибрировать и жужжать – значит, Эддисон и Инара перебрасываются сообщениями. Удивительно, но звук совсем меня не раздражает. Скорее наоборот.

Джеймсон Кармайкл – также известный как Джошуа Гэбриел – умирает в четверг, пятого мая, в восемь сорок семь утра по горному времени.

В себя он так и не пришел.

Хорошо это или плохо, определенного мнения у Эддисона нет. Признание или хотя бы возможность допросить его пошли бы на пользу следствию, но в глубине души он даже рад, что никто не услышит попыток убийцы оправдать свои злодеяния. Кое-какую работу еще нужно довести до конца, после чего семьям жертв сообщат о выводах следствия, но ощущение завершения уже есть.

Вик и Финни отправляются в Техас поговорить с миссис Юдорой Кармайкл, а когда Вик возвращается, у Эддисона при взгляде на старшего напарника мурашки ползут по коже. Дочери Вика едва ли не привязывают отца к дивану и, рассевшись вокруг с закусками, запускают бесконечный поток мультфильмов. Так он всегда поступал с плохими парнями, и его девочки слишком умны, чтобы не понимать, что эта дорога с двусторонним движением.

Наконец девочки засыпают. Вик выбирается из-под них, прикрывает обеих одеялом, устраивает так, чтобы они не свалились с дивана, и подает знак напарникам снаружи. Они следуют за ним, но только после того, как Эддисон делает снимок и отсылает его Прие.

В конце концов, она была в прошлом частью этой щенячьей кучки.

Спустившись по дорожке, они выходят к небольшой спортплощадке, на скамейках которой прошло немало импровизированных конференций. Вик тяжело садится. Выглядит он постаревшим. Рамирес устраивается у него за спиной и вытягивает ноги во всю длину скамейки. О том, чтобы оставить место Эддисону, никто не позаботился, да он почти никогда и не садится во время серьезных обсуждений, если есть возможность походить.

Вик опускает руку в карман и достает пачку сигарет и зажигалку.

– Ни слова ни жене, ни маме, – предупреждает он и предлагает угоститься.

Эддисон тут же откликается. Рамирес качает головой.

– А что, твоей подруге из контртеррористического вкус не нравится? – спрашивает Брэндон.

– Знаешь, у нее имя есть. – Прежде чем Вик успевает убрать пачку, он тоже вытаскивает сигарету.

– Миссис Кармайкл была совершенно разбита, – говорит Вик, выпуская длинную, тонкую струйку дыма. – Последний раз она видела сына, когда тот уехал из дома через несколько месяцев после смерти сестры. Поначалу она впала в истерику, а когда успокоилась…

– Начала менять показания относительно того, при каких обстоятельствах видела его, – заканчивает за старшего напарника Рамирес.

Вик кивает.

– Он всегда заботился о Дарле Джин, оберегал ее. Очень внимательный старший брат. Ему не нравилось, что мальчики обращают на нее внимание, а она обращает внимание на мальчиков. Не нравилось, как она одевалась, что говорила. Оглядываясь в прошлое, миссис Кармайкл припомнила, что к сестре он относился с бо́льшей нежностью, чем обычно относятся к сестрам братья, но зато они не ругались и не дрались, и она не придавала некоторым странностям никакого значения.

– Итак, Дарла Джин поцеловала мальчика в церкви, нацепила цветок на платье, а брат это увидел. И почувствовал себя преданным?

– Джеймсон насилует ее, убивает и возвращается домой раньше, чем ее находят. В сельском Техасе большинство мужчин знают, как охотиться. Многие из них носят при себе ножи, – продолжает Эддисон. – Он убегает не сразу, но ждет, пока следствие приостанавливается. Пока его исчезновение уже не привлечет внимания. Городок небольшой, Джеймсон – умный, симпатичный парень, оплакивающий семью; разве так уж странно, что он не возвращается домой? Все жалеют миссис Кармайкл, потерявшую сразу двух своих детей.

Эддисон, стряхнув пепел на землю, продолжает:

– О Джеймсоне никто не вспоминает, и он становится Джошуа. Едет дальше, но без Дарлы Джин у него ничего не получается, он нигде не может осесть. А потом видит Сорайду. Образцовую сестру. Он помнит, какой «хорошей сестрой» была Дарла Джин, пока не встретила какого-то паренька, и решает спасти Сорайду от похожей участи. Джеймсон убивает ее, сохраняя невинность, но обходится с ней бережно. Однако каждую весну он вспоминает Дарлу Джин, и когда видит комбинацию – красивую девушку, церковь и цветы, – в нем что-то срабатывает. Он наблюдает за ними, выясняет, подходят ли они под его определение «хорошей» или «плохой»…

– Надеюсь, вы понимаете, что никто из вас не пойдет на повышение, если вы и дальше будете подхватывать мысли друг друга, – предупреждает Вик и тушит окурок о каблук, а потом заворачивает окурок в клочок бумаги и прячет в пачку. Рамирес отдает ему свою незакуренную сигарету. – О том, что Прия в Сан-Диего, он узнает из обнаруженного в его квартире журнала, где говорится, что она принимает участие в фотоконкурсе. Прие пятнадцать лет, и он следит за ней.

– Но тут она уезжает, и ему приходится начинать поиски сначала. Журнал «Экономист» помещает на своих страницах статью о Дешани Шравасти, в которой упоминается, что они переезжают в Хантингтон. Джеймсон решает попасть туда раньше.

– Остальное известно.

Есть вопрос – или, может быть, мысль, или даже возможность, – который висит между ними. Эддисон помнит, как, приехав в первый раз из Денвера, не мог отделаться от ощущения, что реакция Шравасти какая-то не такая. Он негромко фыркает.

– Об этом мы не говорим, да?

– Нет, – сразу же и твердо отвечает Вик.

– А должны? – спрашивает Рамирес.

Ответить на такой вопрос нелегко, и все это знают. В конце концов они давали клятву. Правда и ложь, добро и зло живут на туманной территории.

Но есть также Прия, девочка, которая так много смеялась, и есть Дешани, женщина слишком сильная, чтобы споткнуться, даже если это убьет ее. И есть другие девушки.

Эддисон никогда не задумывался о своем отношении к жизни после смерти, и есть ли заблудшие души, ждущие решения, куда им двигаться дальше – к свету, раю или куда-то еще. Есть много заблудших, но еще живых душ. И как бы ни хотелось ему отказаться от этого, есть еще часть его самого, которая всегда будет говорить умершим, чтобы они упокоились с миром, расследовав убийство. Словно знание может дать им некое удовлетворение и позволить идти дальше.

От Дарлы Джин Кармайкл до Джули Маккарти, смогут ли эти девушки упокоиться с миром?

Эддисон думает о Фейт. Всегда о Фейт. Если он когда-нибудь отыщет ублюдка, который забрал ее…

– Сейчас Прия еще в большей степени дочь своей матери, – говорит наконец Брэндон.

– После получения последних лабораторных отчетов мы с Финни намерены рекомендовать закрыть дело, – сообщает Вик. – Прия Шравасти – жертва некомпетентности ФБР. Излишне нетерпеливый агент, имевший задание охранять ее, воспользовался ею как наживкой, потому что начальник отдела была больше озабочена политическими играми, чем фактической стороной дела. В отношении начальника отдела Уорд будет проведено внутреннее расследование на предмет изучения ее действий.

– И на этом конец? – спрашивает Рамирес.

– Ты со всем согласна?

Мерседес смотрит на деревья, густой полосой бегущие вдоль площадки и дальше между двумя линиями жилых зданий. Она не любит лес, и ей понадобилось почти два года и пьяная ночь, чтобы рассказать почему. Вик, возможно, уже знал, если имел доступ к ее личному делу, но он ни разу даже не упомянул об этом. Большинство ее кошмаров родилось в лесу, и некоторые из них грозили остаться с ней до конца.

И все же ничто не может остановить ее перед лесом, если есть шанс, что там, в чаще, может быть ребенок, которого они ищут.

– Да. Думаю, что да, – говорит она.

Потому что есть закон и есть справедливость, и они далеко не всегда одно и то же.

Вечером, накануне нашего с мамой отъезда, в гостиной Хановерианов шумно от смеха и споров. Удивительно не только то, что шума так много, но и то, какой он живой. Вик безнадежно уступает в численности женской части семьи – матери, жене и трем дочерям. А поскольку в комнате есть еще Инара и Блисс, то Эддисон держится на противоположной стороне и не проявляет ни малейшего желания выручать старшего напарника. Мерседес дразнит обоих мужчин.

Дом, семья и всякие чудесные штучки…

Но в конце концов все отправляются спать, а Марлена и Дженни провожают каждого поцелуем в лоб или щеку. Эддисону достается одновременно в обе щеки, и из этих тисков он едва вырывается.

Прекрасная картина, и Инара с Блисс тут же просят меня прислать им снимки. Вик и Мерседес, убедившись, что Эддисон их не видит, – тоже. Думаю, Мерседес когда-нибудь поставит фотку на своем рабочем столе – только для того, чтобы поиздеваться над ним.

Мама гонит меня наверх, где мы делим комнату Бриттани, но сама остается внизу со взрослыми, и я знаю, что поднимется она еще не скоро, а поэтому направляюсь с Инарой и Блисс в комнату Холли.

Несколько дней назад они приехали из Нью-Йорка, завернув по пути в Шарпсберг – проверить самую младшую из выживших. Едва ли не самое забавное во встрече с ними – это наблюдать за Эддисоном, который изо всех сил старается не вылезти вон из кожи. Он постоянно маячит в дверях, разрываясь между желанием сбежать куда подальше и убедиться, что мы случайно не захватили мир.

Я уверена: если это произойдет, то совсем не случайно.

Блисс такая же колючая, как и мы с мамой, только разве что чуть более агрессивная. Я обычно ворчу и рычу, когда отвечаю; она пользуется тем же самым, как задира. Не могу сказать, что осуждаю ее. Случившееся с ней получило куда большую огласку, чем моя история и место Чави в цепи долгое время остававшихся нераскрытыми преступлений.

Инара спокойнее и тише. Нет, она не застенчивая и не замкнутая, просто… более терпеливая. Блисс, когда нужно изучить ситуацию, чиркает спичкой и ждет взрыва. Инара же вначале наблюдает. Она склонна молчать и говорить лишь тогда, когда точно знает, что хочет сказать, и представляет, какой будет реакция слушателей. Легко понять, почему Хановерианы так к ним привязались.

– Слышала, твои родители и братья с сестрами в Париже, – обращаюсь я к Блисс, помогая Инаре расплести волосы на ночь.

Блисс рычит, но Инара оглядывается на меня через плечо.

– Большинство сказали бы просто семья.

– Твоя семья здесь и в Нью-Йорке. Я, может быть, не очень хорошо знаю вас обеих, но это достаточно ясно.

По бледным щекам Блисс растекается румянец, и Инара, заметив это, смеется.

– Да, – прокашлявшись, выдавливает Блисс. – Они в Париже. Отец там преподает.

– Они ведь просили тебя приехать?

– Да.

– Если надумаешь, у нас там будет пара гостевых комнат. Может быть, захотите приехать вместе или просто сорваться на ночь… Или если дела пойдут ни к черту и появится желание послать все к такой-то матери… Там безопасно и не придется слушать упреки, если ты захватишь с собой Инару.

– Да, в этом отношении они большие нытики, – соглашается Блисс и, никого не предупредив, стаскивает с себя все, кроме белья, и роется в сумке, отыскивая пижаму.

– Наша квартира – одна большая комната, – объясняет Инара. – Даже после Сада скромность у нас не в большой цене.

– Э, у меня была сестра. – Я расплетаю ей косу, расчесываю волосы щеткой и поворачиваюсь, чтобы и она сделала то же самое мне. Движения у нее плавные и уверенные.

– Как думаешь, это когда-нибудь пройдет? – внезапно спрашивает Блисс.

– Что пройдет?

– Чувство, что ты жертва.

Немного странно, что ответ на этот вопрос они ждут от меня. Обе старше, пусть и ненамного, но с другой стороны, мой мир взорвался пять лет назад, и в этом плане приоритет за мной.

– Многое меняется, – говорю я. – А закончится ли, не знаю. Иногда это как будто вспыхивает, даже без видимых причин, ни с того ни с сего. Чем больше у нас возможностей для выбора, тем лучше. А еще надо стараться жить собственной жизнью. Думаю, вот это и помогает.

– Эддисон говорит, это ты убила ублюдка. Того, что охотился на тебя.

– Да. – Руки лежат у меня на коленях, и хотя повязки уже сняли, лейкопластыря по-прежнему больше, чем кожи. У Инары от ожогов и порезов остались бледные рубцы. – Он пришел за мной, мы боролись, и я заколола его ножом. Ударила несколько раз. Много раз. Адреналин…

– А я застрелила Эвери, старшего сына Садовника, того, которому нравилось калечить. Даже не знаю, сколько раз я в него выстрелила.

– Четыре, – тихо говорит Инара.

– Иногда я стреляю в него, а в пистолете нет пуль. А иногда стреляю, стреляю, стреляю – а он не останавливается. Идет себе и идет…

– Я порой просыпаюсь и снимаю все, чтобы лечь голой в ванну, потому что простыни и одежды словно лепестки цветов. В моих кошмарах я жива, но истекаю кровью, не могу пошевелиться, а он обкладывает меня цветами, белыми розами, как Леди из Шалота.

Обе смеются.

– Любишь классику? – спрашивает Инара.

– Кое-что.

– Только не давай ей взяться за По, – предупреждает Блисс. – Будет цитировать часами. То есть читать наизусть. Все подряд. Дословно.

Инара заканчивает, и коса тяжело падает мне на спину.

– Я так мозг занимала.

– Да, ловко. – Я вытягиваюсь поперек кровати. Инара и Блисс – совсем не то, что Чави и Джозефина, но чувство есть. Мне комфортно с обеими, чего я даже не ожидала.

– По мановению волшебной палочки ничто к лучшему не меняется, но мы сами можем повернуть куда нужно, только все будет…

– Медленно, – вставляет Инара.

– Охренительно медленно, – вздыхает Блисс.

– Я фотографирую специального агента Кена и присылаю снимки Эддисону. В Париже одену куклу в костюм мима и щелкну в кафе. Гарантирую, ответ будет примерно такой: ужас, ужас.

Девушки снова смеются. Блисс осторожно ложится поперек меня, поглядывая на мою перевязанную спину. Волосы у нее вьющиеся, непослушные, заплести их нелегко. Я вижу их крылья или части их там, где они выступают из-под топов.

Крылья красивые и ужасные, и девушки, кажется, воспринимают их так же. По крайней мере, это верно в отношении Инары, но она опытнее Блисс в восстановлении перспективы.

Инара тоже вытягивается рядом, кладет свои ноги на мои и упирается подбородком в плечо Блисс.

– Сколько раз ты ударила его, Прия? – негромко спрашивает она.

– Семнадцать. По одному за каждую убитую им девушку. И еще раз за себя.

Расплывающаяся по ее лицу довольная улыбка ужасна и прекрасна.

Не помню, как уснула, но утром мама показывает мне фотографию. Мы едим вкуснейшие булочки с корицей, и Эддисон издевается над Блисс, называя ее красавицей. Так продолжается до тех пор, пока Инара не вручает мне голубого дракончика из глины и говорит прислать чудовище назад, когда со специальным агентом Кеном будет покончено.

Наблюдать, как Эддисон пытается не покраснеть, всегда приятно.

Нагруженные пакетами с угощениями от Марлены, мы прощаемся с женской половиной Хановерианов. Марлена убеждает нас, что пройти на самолет с выпечкой не станет проблемой. Вик, став так, чтобы мать не видела его, закатывает глаза.

– Виктор…

Он замирает, вздыхает и качает головой.

Мама смотрит на него с нескрываемым удивлением.

– Вы не думаете, что выросли из этого?

– А вы?

– Со мной такого и не бывало.

Эддисон толкает Вика в бок:

– Я в это верю. А ты?

– Абсолютно.

Инара и Блисс едут с нами в аэропорт и садятся сзади со мной. Мерседес и мама устраиваются в среднем ряду. Багажник забит чемоданами. Основной багаж отправился из Колорадо на прошлой неделе в грузовом контейнере с гарантированной доставкой.

У этих все получилось лучше, чем у их коллег, несколько раз ронявших контейнер. Тем не менее до нашего будущего дома он доберется не раньше чем через две-три недели, так что до тех пор нам предстоит жить на чемоданах.

Один чемодан целиком отдан под мамину кофеварку, завернутую для надежности в дюжину полотенец.

Эддисон и Вик забирают большую часть пакетов, исключая те, которые нужно везти, и огромный мешок с оранжево-желтым одеялом, которое связала и подарила Ханна, когда я пришла прощаться с ветеранами. Она также дала мне свой адрес, пообещав, что они будут писать. Одеяло теплое, мягкое и солнечное, и Ханне пришлось постараться и спасти его от Хэппи, который, расчувствовавшись, уже собирался вытереть им нос.

Пришел проститься и полицейский Клэр. От службы его временно отстранили до вынесения приговора психологом, которая должна определить степень его готовности к продолжению службы. Всякое может случиться, тем более когда от тебя вдруг уходит жена. Это, конечно, не оправдание, но такова ситуация, и я только рада, что меня она больше не касается.

Ганни долго смотрел на меня, а потом осторожно обнял и бережно прижал к себе.

– Перемирие, а, мисс Прия? – прошептал он.

Вроде того.

Корги тихонько похлопал меня по спине и объявил, что от моей улыбки ему больше не хочется обмочиться.

Вот так-то.

Странно, но мне будет их не хватать. А еще утешает, что я так долго ни по кому особенно не скучала. Разве что по агентам, но с ними я была в контакте и, в общем-то, не скучала, а только хотела, чтоб они были ближе.

Я скучала по Эми, но там все было перемешано с убийствами, что несправедливо по отношению к ней.

Багаж проверили. К счастью, у мамы оказалась с собой карточка компании, потому что плата за багаж – это что-то. И вот мы уже идем в толпе дальше, к барьеру безопасности. Безумие, конечно, но таковы здесь правила.

– Ну-ка, вы трое… – Эддисон достает телефон и наводит на нас – меня, Инару и Блисс. – Станьте вместе и дайте мне материал для кошмаров на ближайшие годы.

Посмеиваясь, Инара и Блисс стискивают меня с обеих сторон. Мы беремся за руки и улыбаемся. Эддисон вполне натурально вздрагивает от ужаса.

– Три самых опасных существа на планете, – бормочет он.

– А я? – спрашивает моя мама.

– Их демон-предводитель. – Он целует ее в щеку.

– Напишем, – обещает Инара. – И определенно дадим знать, когда родители утомят ее насовсем.

– Дверь всегда открыта.

– И наша тоже, – говорит Блисс. – Захочешь приехать на каникулы, кровать всегда найдется. Возьмем Нью-Йорк штурмом.

– Но он же когда-нибудь оправится? – смеется Мерседес и обнимает меня сзади.

Прощание не было таким трудным со времен Бостона, но я благодарна им. Боже, я так рада, что есть люди, которые так много для меня значат…

Мерседес передает меня снова Инаре и Блисс, а те, после объятий, – Вику.

Он долго держит меня, потом шепчет:

– Рад, что ты в безопасности, что ты снова будешь счастливой. Ты – одна из моих девочек, знай это.

– Знаю, – шепчу я в ответ. – И вы не избавитесь от меня так легко.

Эддисон отводит меня в сторонку, давая маме возможность проститься со всеми. Инара и Блисс, похоже, чуточку ее побаиваются, и в их взглядах читается не столько «я при тебе дар речи теряю», сколько «хочу быть тобой, когда вырасту».

Эддисон обнимает меня.

– Повторю то, о чем старался не спрашивать. Ты сможешь жить с этим?

Я думала об этом несколько недель, даже перед днем рождения.

– Думаю, что смогу. Будет нелегко, наверное, но это и к лучшему. И, как ты сам сказал, никто в других семьях больше не будет терзаться. Я проживу с этим. – Опускаю голову ему на плечо и чувствую острый аромат лосьона после бритья. Или крема для бритья. – Мы с мамой много говорили об этом и решили, что рассеем прах Чави. На лавандовом поле. Там, где замки и река. Ей это понравилось бы.

– О’кей.

Я смотрю на него снизу вверх, и его колючая щека касается моего лба. Он целует меня в переносицу, над бинди, которую я снова стала носить неделю назад, когда зажила кожа.

– Знаешь, я буду по тебе скучать.

– Чепуха, – грубовато говорит он. – Полагаю, специальный агент Кен не забудет представлять регулярные отчеты. И… знаешь, я собираю отгулы и, может быть, как-нибудь вспомню старые деньки.

– Для тебя дверь всегда открыта.

Он снова целует меня и отпускает, легонько подтолкнув к группе.

Еще один раунд объятий и прощаний, и мы с мамой идем к барьеру. Я прижимаю к груди сложенное одеяло. Потом, поборовшись с собой, оборачиваюсь. Инара и Блисс уютно прислонились к Вику, который глуповато улыбается, притворяясь взрослым, Мерседес тычет пальцем в плечо покрасневшему Эддисону.

Очередь медленно движется вперед, и я вместе с ней. Мама обнимает меня за плечи, привлекает к себе и целует в щеку.

– Готова, милая?

– Да. – Я поворачиваюсь вперед и перевожу дух. – Готова.

Тебя звали Джеймсон Кармайкл, и Дарла Джин была для тебя всем. Ты только ждал, когда она подрастет, да? Подрастет, чтобы оставить этот техасский городишко и никогда сюда не возвращаться, уехать с тобой туда, где никто не будет знать, что вы родственники, и где вы сможете жить вместе. Ты, конечно, не говорил ей об этом. Не думал, что в этом есть необходимость.

Дарла Джин любила тебя как брата, но тебе было этого мало.

Ты наказал нас всех за то, что воспринимал как грех. Сколько жизней ты загубил, сколько жизней – матерей и отцов, сестер и братьев, родных и друзей – порушил… Сколько боли пролилось на тех, кого коснулись мы…

Сады моей мамы, да ты ведь знаешь, да? Ты ведь наблюдал за нами там, в Бостоне, и потом в Сан-Диего. Она планировала эти сады, думала, какие разобьет клумбы, что посадит, как все уравновесит. Здесь – однолетние, свежие. Здесь – многолетние, цветущие и отдыхающие, и снова цветущие. При должном уходе они будут жить долго, пусть даже другие умирают.

Последние пять лет я жила, прячась или убегая. Печалясь и оплакивая. Сейчас наконец-то я снова близка к тому, чтобы узнать, каково это – цвести. И все, что требовалось для этого, была твоя кровь – теплая, густая, липкая – на моих руках.

Тебе нравится, Джошуа? Нравится, что, может быть, ты наконец-то станешь тем, что поможет мне исцелиться от того, что ты делал со мной так долго?

Нож рвал тебя каждый раз, когда я вытаскивала лезвие. Думаю, я понимаю, почему ты резал, а не колол. Такой ужасный звук и ощущение цепляющейся за острие кожи… Надеюсь, ты прочувствовал всех и каждую. Твоих любимых, твоих дорогих девочек. Ты изучал тела, чтобы не делать больно, но меня анатомия никогда не привлекала.

А иначе я, может быть, понимала бы, как легко обойти ребра, какая нужна сила, чтобы загнать нож через кость. Может быть, я знала бы, как туги мышцы и как легко, с влажным, всасывающим звуком, означающим их слабость, уступают стали легкие. Может быть, я прочла бы где-нибудь, что кровь тем темнее, чем ближе к сердцу. Или так только кажется…

Странно – или нет, – я поймала себя на том, что думаю о розах. Ты столько их привез, они заполнили целую машину. Только выйдя из часовни, я поняла, как их много и что ты не сумел взять все. Ты устроил бы в часовне будуар из роз.

Но они так и не упали на меня. Моя кровь пролилась, но ее было слишком мало, чтобы я упала в лужу. Упал ты. Твоя жизнь окрасила белые лепестки. Ты никак не ожидал, что правила переменятся.

Было кое-что, о чем я хотела спросить, но так и не посмела, даже в самом конце.

Ты мог бы очнуться, мог сказать что-то, чтобы я знала, кто ты.

Ну да ладно. Знаешь, Джошуа, что я поняла там, на холоде, под падающим снегом, в мокрой и тяжелой одежде и с кровью на руках?

Я поняла, что ответы не важны. Не важно, почему ты делал это, почему выбрал их, нас, меня. Не важно, как ты оправдывал себя. В любом случае ответы имели смысл только для тебя. Они были твои. Неверные.

Все неправильные.

Всегда неправильные.

Ты – одно из ужасных, больных созданий, Джошуа, но не более того.

Меня зовут Прия Шравасти, и я – ничья жертва.

Примечания

1

Здесь и далее: события, предшествующие повествованию данной книги, подробно описаны в романе Д. Хатчисон «Сад бабочек».

2

Куантико – город в округе Принс-Уильям, штат Вирджиния; рядом с ним находится большая военная база, на территории которой, в частности, расположена Академия ФБР.

3

«Гибсон-герл» (англ. Gibson girl, «девушка Гибсона») – идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарльзом Дана Гибсоном на рубеже XIX и XX вв.

4

Мадам Дефарж – персонаж романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городах».

5

Операция «Буря в пустыне» (17 января – 28 февраля 1991) – часть войны в Персидском заливе 1990–1991 гг., операция многонациональных сил по освобождению Кувейта и разгрому иракской армии.

6

Операция «Нептун», или высадка в Нормандии, – морская десантная операция, проведенная 6 июня 1944 г. в Нормандии во время Второй мировой войны силами США, Великобритании, Канады и их союзников против Германии.

7

По всей видимости, имеется в виду Бирмингем, штат Алабама.

8

Ди-Си (англ. DC) – округ Колумбия (англ. District of Columbia).

9

Бинди (также тилака) – в индуизме знак правды, цветная точка, которую индианки рисуют в центре лба; т. н. «третий глаз».

10

Корги (англ. corgi) – порода декоративных собак; Хэппи (англ. happy) – счастливый; Йелп (англ. yelp) – визг.

11

Триггер (в психологии) – событие, вызывающее у душевнобольного человека внезапное повторное переживание психологической травмы.

12

«Тазер» – разновидность электрошокового оружия; выстреливает электроды на расстоянии до 10 м.

13

ППНП (англ. ViCAP – Violent Criminal Apprehension Program) – программа предотвращения насильственных преступлений.

14

Здесь: сталкер – человек, осуществляющий навязчивое преследование кого-либо.

15

«Гик скуод» (англ. Geek squad) – дочерняя компания корпорации «Бест бай», владеющей крупной сетью магазинов бытовой электроники и сопутствующих товаров.

16

Инфодамп – масса одновременно поданной информации, не несущей особо полезной смысловой нагрузки.

17

Имеется в виду предсезонная подготовка команд Главной бейсбольной лиги.

18

Альфонс Муха (1860–1939) – чешский художник.

19

Мировая серия – финальная серия матчей между двумя лучшими командами Главной бейсбольной лиги.

20

«Отрицающий смерть», вернее даже «дарующий бессмертие» (англ. Love-Lies-Bleeding) – одно из названий амаранта или щирицы, по первой строчке стихотворения английского поэта Э. Суинберна.

21

Эд Гин (1906–1984) – американский серийный убийца, некрофил и похититель трупов, один из самых известных серийных убийц в истории США.

22

Ярмарка Ренессанса – увеселительно-коммерческое мероприятие, проводящееся в различных регионах США в различное время года, антураж которого переносит зрителей в стародавние эпохи.

23

Сынок (исп.).

Content

Дот Хатчисон
Розы мая

Февраль

Март

Апрель

Май

Примечания