Клэр Норт

Совершенство

Claire North

THE SUDDEN APPEARANCE OF HOPE

© Claire North, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Глава 1

Говорят, умирая, все они слышали только визг.

Я бегу чернильной строчкой по странице, глядя на мир из окна поезда, на нависшие над Шотландией серые тучи, и хотя визг по-прежнему не стихает, он меня не волнует. Больше не волнует.

Я пишу эти строки, чтобы меня запомнили. Осудишь ли ты меня, читатель, прочтя их? Кто ты? Лжец, обманщик, любовник, вор, муж, жена, мать, дочь, друг, враг, полицейский, врач, учитель, дитя, киллер, священник? Кем бы ты ни был, я чувствую, что ты подстегиваешь меня даже чуть больше, чем я себя.

Кем бы ты ни был: вот мои слова.

Вот моя правда.

Слушай. И помни меня.

Глава 2

Мир начал забывать меня, когда мне было шестнадцать.

Медленное угасание, огонек за огоньком.

Отец, забывающий отвезти меня в школу.

Мать, накрывающая стол на троих, а не на четверых.

– Ой! – удивилась она, когда я вошла в столовую. – А я-то подумала, что тебя нет дома.

Учительница, мисс Томас, единственная в школе, которая радела за нас, полная веры в своих учеников и надежд на их будущее, забывает проверить домашнюю работу, задать вопросы, выслушать ответы, пока, наконец, я не перестала заморачиваться, чтобы даже поднять руку.

Подруги и друзья, пятеро, вокруг которых вертелась вся моя жизнь и которые однажды расселись за другим столиком, причем без эффектных слов и жестов, без выражения «да пошла ты» на лицах – а просто потому, что они глядели сквозь меня и видели совершенно незнакомого человека.

Диссоциация между именем и лицом, когда вызывают по журналу. Мое имя помнят, но связь разорвана. Что еще за Хоуп[1] Арден такая? Чернильная закорючка без прошлого, и не более.

Сначала забывают мое лицо, затем мой голос и наконец – результаты моих действий. Я влепила пощечину Алану, своему лучшему другу, в тот день, когда он забыл меня. Он выбежал из комнаты, охваченный ужасом, а я ринулась за ним, пунцовая от стыда. Когда я его отыскала, он сидел в коридоре лабораторного корпуса с раскрасневшимся лицом и потирал щеку.

– Все нормально? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Щека немного побаливает.

– Извини.

– Да нормально все. Ты вроде ничего не сделала.

Он смотрел на меня, как чужой человек, но в глазах у него стояли слезы, когда он говорил. Что он тогда вспоминал? Не меня, не Хоуп Арден, девчонку, с которой вместе вырос. Не мою пощечину, не мой визг и крик до брызганья слюной: помни меня, помни меня. Боль его утихала, унося с собой память. Алан испытал горечь, ярость, страх – эти чувства читались у него в глазах, но откуда они взялись? Он больше этого не знал, и память обо мне размылась, словно песочный замок под накатившей морской волной.

Глава 3

Эта история не о том, как тебя забывают.

Память обо мне исчезла, и какая-то часть моего существа тоже. Кем бы ни была та Хоуп Арден, что смеется с друзьями, улыбается со своей семьей, флиртует с возлюбленным, злится на начальство, торжествует вместе с коллегами – она перестала существовать, и я с большим удивлением обнаружила, как же мало теперь от меня осталось.

Если слова на странице – единственная частичка меня, которую смогут запомнить, и я собираюсь написать нечто, что останется жить после того, как меня не станет, то это должно быть важным и оставить след.

Значит, историю о «Совершенстве».

Для вас она начинается в Венеции. Там мир, разумеется, впервые узнал, что же это такое. Но для меня и для роли, которую мне надлежало в ней сыграть, вся эта история началась раньше, в Дубае, в тот день, когда Рейна бин Бадр эль-Мустафи покончила с собой в своем гостиничном номере на седьмом этаже отеля «Бурдж-эль-Араб».

Поскольку номер стоил восемьсот тридцать фунтов в сутки и это было определенно самоубийство, а поэтому явный социальный «проступок», тело быстро вывезли через служебный вход спустя несколько часов после его обнаружения. Уборщицу-непалку отправили затереть самые бросавшиеся в глаза пятна, но, к счастью, Рейна перерезала себе бедренную артерию в горячей ванне, так что пришлось сжечь лишь несколько полотенец и коврик для ванной.

Я обнаружила, что она мертва, потому что ее двоюродная сестра Лина визжала не умолкая. Не плакала – просто визжала. В дальнейших своих рассказах об этих событиях она говорила не «моя двоюродная сестра Рейна покончила с собой, и именно поэтому», а «моя двоюродная сестра Рейна покончила с собой, и я так и не оправилась от этого удара».

Лина мне не очень нравилась. Из-за этого красть у нее было гораздо легче.

Мне нравилась Рейна. Она не знала, что мы подруги, но это нормально – я привыкла к подобному.

Я пробралась в морг, куда отвезли тело Рейны. Вымышленное имя на бирке вокруг пальца ноги, кожа серая, как стальная каталка, на которой она лежала. Я покопалась в одежде, которую с нее сняли, пролистала блокнот с любопытными мыслями и заметками о встречавшихся ей людях и нашла среди таких описаний себя. «Женщина, кожа вроде молока в кофе. Розовый платок, очень коротко остриженные ногти, держится уверенно, сумочка в левой руке, поглядывает на всех несколько нагловато, равнодушна, когда на нее пристально смотрят».

Я взяла блокнот, прижала его к сердцу и положила в карман – подобную вещь стоит хранить бережно.

Ее телефон лежал в прозрачном пластиковом пакете рядом с туфлями. Код разблокировки было легко угадать по жирному пятну, оставленному ее пальцами, когда она проводила ими по дисплею. Я взяла аппарат и уселась на ступеньках морга в жаркой тени, пролистывая сообщения и электронные письма, разыскивая что-нибудь жестокое или крик боли, что объяснило бы, почему холодное тело Рейны теперь лежало в тихом здании за моей спиной.

Я обнаружила лишь «Совершенство», потому что оно высветило мне уведомление.

Прошло сорок восемь часов, как вы в последний раз побывали в спортзале – тело не сделаешь совершенным одними желаниями!

Приложение, работающее в ее телефоне в фоновом режиме.

Будьте осторожны с тем, что сегодня покупаете, – последняя покупка превысила ваш рекомендуемый дневной уровень насыщенных жиров! Вам известно, что насыщенные жиры – одна из главных причин проблем с сердцем?

Вот черт, что же это за приложение такое?

Я открыла его, охваченная любопытством.

Сделайте себя совершенным.

Интерфейс оказался простым и изящным. Без наворотов и пользовательских настроек.

Совершенство – реально. Совершенство – уже сейчас.

Ко мне подошел полицейский и спросил, не заблудилась ли я. Я закрыла мобильный телефон, спрятала его в карман, улыбнулась и ответила:

– Нет, извините, просто голова немного закружилась.

Он произнес тихим и спокойным голосом:

– Всякая человеческая скорбь, которую вы испытаете, уже испытали люди живущие и грядущие. К ней нельзя подготовиться и нельзя облегчить боль, однако, мэм, не ручаясь за полную достоверность, мне кажется, вам надлежит знать, что все человечество, ушедшее, сущее и грядущее, пребывает сейчас рядом с вами.

Я улыбнулась, поблагодарила его и убежала, прежде чем он заметил, как слезы потекли у меня из глаз.

Тем вечером, лежа на животе в номере гостиницы, из окна которого внизу виднелось море, наверху – пыль, я зарегистрировалась на «Совершенстве».

Я вписала вымышленное имя и чужой электронный адрес, подсмотренный мной в кафе.

При регистрации я автоматически заработала пятьсот баллов, эквивалентные пяти долларам за витаминизированный напиток от рекомендованного бренда. Приложение определило мое местонахождение по телефону с точностью до пяти метров и нашло в радиусе полукилометра магазин экологически чистых напитков, где бы приняли мой ваучер.

Продвигайтесь быстрее – организуйте свою жизнь.

Приложение попросило у меня фотографию. Я отправила фото совершенно незнакомого человека, украденное с «Фейсбука».

После этого приложение информировало меня, что мое тело прекрасно, но его можно сделать совершенным.

Подумайте над изменением диеты, вот некоторые советы-подсказки.

Найдите себе совершенные упражнения!

Анкета. Я заполнила ее, и мне сообщили, что совершенное упражнение для меня – это бег на средние дистанции. Прилагался список подходящих тренеров вместе с количеством баллов, которые я получу, если запишусь в один из сертифицированных «Совершенством» клубов. Приложение напомнило мне:

Организуйте свою жизнь. Сделайте себя совершенной.

Приложение попросило у меня банковские реквизиты.

При предоставлении данному приложению доступа к вашим финансовым данным и расходам, «Совершенство» увидит истинную вас. Сделайте свою карьеру и стиль жизни совершенными с рекомендациями в соответствии с вашими вкусами.

Я отказалась ввести данные, а когда проверила приложение на следующее утро, то потеряла двести баллов. Приложение сообщило:

Совершенство дается нелегко. Вся сила – внутри вас.

Я закрыла приложение и запретила ему доступ к моему телефону.

Глава 4

Что оказывается трудным, когда мир тебя забывает:

• ходить на свидания

• получать работу

• находиться под наблюдением врача

• получать кредит

• получать образование с дипломом

• получать рекомендацию

• получать обслуживание в ресторанах

Что легко удается, когда мир тебя забывает:

• политическое убийство

• воровство

• шпионаж

• бессистемная жестокость

• случайные половые связи без опасений за последствия (с презервативами)

• не давать чаевых

Какое-то время после того, как обо мне забыли, я подумывала о том, а не стать ли мне наемным убийцей. Я представляла себя в кожаном комбинезоне, снимающей своих «клиентов» из снайперской винтовки, а мои темные волосы развевались бы на ветру. Ни один полицейский не смог бы меня поймать, никто бы не знал моего имени. Мне было шестнадцать лет, и я обладала своеобразными представлениями о «крутизне».

Затем я провела некоторые исследования в этой области и выяснила, что киллера можно нанять за пять тысяч евро, и большинство людей, подвизавшихся на этом поприще, представляли собой брутального вида мужчин в нейлоновых тренировочных костюмах. Не было, разумеется, никаких гламурных женщин, подливавших яд из пузырька в бокал негодяя. Никаких коктейльных раутов, где шпионы обменивались зашифрованными посланиями и тайными договоренностями, никаких богинь смерти, никаких женщин-загадок. Только иногда зверства под покровом темноты и запах дымящихся от торможения покрышек на асфальте.

Чуть позже, когда я лежала, свернувшись калачиком, в спальном мешке под лестницей библиотеки, я закрыла глаза и принялась гадать, каким образом пришла к выводу, что убийство вполне приемлемо. Попав в затруднительное положение, лишившись семьи и надежды, я уже знала, что преступления станут моим способом выживания, но означало ли это, что человеческая жизнь утратила свою священную ценность? Я представила себе, что убиваю совершенно чужого человека, и поняла, что это легче, чем убить друга. Потом я заснула, и во сне мужчины избивали меня, а я пыталась дать им сдачи, но не могла – руки словно застыли в воздухе, и тело лишилось всяких сил.

Дай им, врежь им, сделай их, вопил мой сонный мозг. Дай им! Врежь им! сделай их!

А я по-прежнему не двигалась, и когда проснулась утром, то обнаружила, что кто-то описал край моего спального мешка.

Глава 5

У вас есть «Совершенство»?

Воспоминания – нужно ли мне рассказать, что случилось прежде, дабы объяснить свое поведение? Возможно. Есть слово, которое Рейна иногда употребляла, – «паломничество».

Паломничество: путешествие, совершаемое во имя святых целей.

Священнодействие.

А вот что выдает поиск в «Гугле»: Паломничество – это:

→ нечто несовременное

→ пустая трата времени и денег

→ что-то по-прежнему важное

У вас есть «Совершенство»? – спросила она. И где же это было?

В Дубае, за несколько дней до смерти Рейны. В гостинице под названием «Бурдж-эль-Араб» на искусственном острове. Когда я вошла, мужчина предложил мне охлажденное полотенце для рук, женщина поднесла финики на золотом блюде, портье спросил, не желаю ли я заказать один из гостиничных «Бентли». Самый дешевый номер обойдется вам в шестьсот пятьдесят фунтов в сутки, но за столь малую сумму ваш личный дворецкий может оказаться несколько грубоват, и вы не получаете доступа в ВИП-салон. Там ли все это начинается? По-моему, да.

– У вас есть «Совершенство»? – спросила Лина, а Рейна вздохнула у нее за спиной. – В Дубай прибывает генеральный директор. У нас тут бурно развивающийся рынок инвестиций. Вы сочтете, что компании вроде этой в инвестициях не нуждаются, однако компания типа «Совершенства» станет глобальной, она сделается мегакорпорацией, я это знаю: она изменила мою жизнь! Я стану получать процедуры!

Пять женщин на кушетках в спа-салоне, в панорамных окнах которого – море, синее, как утреннее небо, и полуденное небо, белое, как полночная луна. Разноцветные и многослойные напитки, подаваемые бангладешками с сияющими улыбками и склоненными головами. Из нас пятерых только две были из Дубая: принцесса такая-то, и такая-то, и такая-то, говорившая на безукоризненном английском, и ее двоюродная сестра Рейна, которая, возможно, принцессой и не являлась, однако определить это оказалось нелегко, но которая вела блоги и писала о социальных реформах, о правах женщин и была, по словам Лины: «Замечательная, ну просто замечательная, но как же мне хочется, чтобы она была чуточку больше… ну, вы знаете…»

Следует жест, обводящий фигуру Рейны, которая, в отличие от всех остальных, надела закрытый купальник, а не бикини. Она лежит на кушетке с открытым ноутбуком, сведя чуть нахмуренные брови над переносицей.

– Процедуры разрушают твою душу, – тихо ответила Рейна, не поднимая взгляда от ноутбука. – Процедуры разрушают само твое существо.

– Дорогая! – воскликнула Лина. – Некоторые из нас рассматривают их как нечто хорошее.

Рейна подняла глаза, встретилась взглядом с двоюродной сестрой, чуть помедлила и отвернулась.

– Я просто хочу быть собой, – пробормотала она.

– Но так ли это хорошо? – задумчиво спросила Лина. – Или же просто эгоистично?

Я поднялась и села рядом с Рейной, спросила, над чем она работает, пока все вокруг нее отдыхают.

– Это мой джихад, – ответила Рейна, не отрываясь от дисплея. – Это мое паломничество.

Вести джихад: бороться. Усердствовать на пути Аллаха.

Я всегда стремилась к знаниям. Они заставляют меня ощущать себя реальной, в конечном счете частью чего-то.

– Вчера полиция арестовала четырнадцатилетнюю девочку, обвиняемую во внебрачном сексе с продавцом мороженого, – задумчиво произнесла Рейна, обращаясь к компьютеру, давным-давно убедившись, что больше никто не станет ее слушать. – Он ее изнасиловал, и его депортируют. Она же отправится в тюрьму за супружескую измену. Я не приемлю тот факт, что права женщин коррелируют с культурными традициями.

– Вот видите! – воскликнула Лина, перевернувшись на кушетке так, чтобы филиппинка, делавшая ей татуировку из чистой платины, могла достать до ее затылка. – Рейна просто такая… такая… ну вот просто!

– А у вас есть «Совершенство»?

Теперь этот вопрос задала мне американка по имени Сюзи, Сэнди, Софи или что-то в этом роде, лежавшая голой спиной вверх, опустив подбородок, пока ей в кожу аккуратно втирали тончайшие кусочки золотой фольги, создавая завитки и закругления тысячедолларового оттенка, который следовал контурам ее в совершенстве оттертого, в совершенстве покрытого загаром, в совершенстве отточенного совершенного тела.

Я наклонилась со своей кушетки, чтобы получше расслышать, о чем она завела речь.

– Это приложение такое, – объяснила она, повернув голову и поглядев на меня. – Инструмент построения жизни, способ сделать себя лучше. Вы регистрируетесь, даете ему доступ к своим данным, и оно помогает вам становиться лучше!

– А доступ к каким данным? – поинтересовалась я.

– Ой, вообще-то, ко всем. К клиентским карточкам, набранным полетным милям, банковским счетам. Чем больше у него информации, тем эффективнее оно вам помогает. Ну, когда я только зарегистрировалась, то сделала селфи, и приложение смогло определить мой рост, вес, размер обуви, словом, все – оно же умное, такое умное. А тогда у меня был избыточный вес, в том смысле – ну, не стану вам рассказывать! – но оно нашло для меня оптимальные диеты, хороших тренеров, потому что именно это и имеет значение, так ведь? И каждый раз, когда вы достигаете цели, ну, добиваетесь идеального веса или покупаете отличнейшие туфли у авторизованного приложением ритейлера, вы набираете баллы, а после какого-то количества баллов вы получаете связанный с регистрацией бонус!

– И какой же бонус?

– Ой, поразительный, просто поразительный! При пяти тысячах я получила бесплатную прическу у «Пайка и Айона», это просто сенсация какая-то, они душой чувствуют волосы. При десяти тысячах я получила триста долларов на покупки в бутике «СпрингЮ» в торговом центре, триста долларов! Я поверить в это не могла, но, разумеется, приложение знало, что я купила, и просто при покупке ассоциированной одежды я автоматически получила приз в пятьсот баллов. Теперь у меня пятьдесят две тысячи баллов, и я жду не дождусь, что же это будет за очередной бонус.

Я улыбнулась и ответила, что это просто прекрасно, поразительно, если я смогла бы воспользоваться чем-то вроде этого.

– Вам надо его установить! – воскликнула она. – Вы и так симпатичная, чуть-чуть работы над собой – и вы тоже смогли бы стать совершенной!

Я снова улыбнулась. Это был третий день в обществе этих женщин и первый раз, когда они вообще меня увидели и познакомились со мной. У меня хорошо получалось делать людям одолжения.

* * *

И тем же вечером.

– А у вас есть «Совершенство»? – спросила я у Рейны, когда мы вместе тренировались на беговых дорожках в спортзале только для женщин, скинув платки и потряхивая слипшимися от пота волосами.

– Да, – задумчиво ответила она. – Есть. Это то, во что моя семья, возможно, инвестирует.

– А оно действительно такое хорошее, как о нем говорят?

– Ну… полагаю, могло бы стать таким.

– У вас какой-то не очень уверенный тон.

– Оно… Лина уговорила меня зарегистрироваться, сказала мне, что я… Вы знаете, как иногда люди говорят, казалось бы, ужасные слова, но поскольку вы знаете этих людей и то, как эти слова сказаны, то они не ужасны? Только, разумеется, – добавила она, – на самом деле они действительно ужасны.

– А какие слова? – поинтересовалась я.

– Ой, самые обычные и банальные. Толстая. Старомодно одетая. Скучная. Непривлекательная для мужчин. Унылая на вечеринках. Фригидная. Конечно, это не имеет значения, ведь это ее понятия, а не мои.

Привет! Вы уверены, что этот ресторан вам подходит?! Вот наш список рекомендуемых, гарантированных «Совершенством» рестораторов!

Мы продолжали бежать. Потом она сказала:

– Я всегда думала, что это нормально, когда ты нравишься такой, какая ты есть.

Я едва не рассмеялась, но в ее глазах читалась такая печаль, и к тому же я задыхалась, так что обошлась без смеха. Вместо этого я ответила:

– Люди, видящие, кто ты на самом деле, любят тебя за то, что ты есть. Я в этом просто уверена.

Она улыбнулась и отвела взгляд, и в тот вечер мы больше не разговаривали.

Глава 6

Зачем я приехала в Дубай?

Ради того, чтобы ограбить королевскую семью. Моей целью являлся алмаз «Куколка», главная деталь ожерелья, созданного в 1912 году для Афише Лакрба, жены Мехмеда Шестого[2], последнего султана Османской империи. После падения монархии драгоценности принялись путешествовать по аукционным домам всего мира. В разное время они принадлежали нефтехимическим магнатам, голливудским старлеткам и жене президента Колумбии, прежде чем, обретя несравненно большую ценность благодаря своей истории, вернулись на Ближний Восток через тетку Лины, Шамму бин Бандар, одну из почти четырех тысяч представителей королевского дома Саудовской Аравии.

Почему именно эти бриллианты?

Потому что за последние пять лет к ним пытались подобраться три независимые группировки, но безуспешно. Их провалы могли означать либо чрезвычайно сложную задачу, либо наличие покупателя.

В моем положении легко выступать дилетантом в подобных вещах. Для меня кайф сильнее, когда все элементы сложного плана складываются воедино. Повинуясь внезапной прихоти, я однажды украла наручные часы президента Парагвая, но они принесли мне всего двести пятьдесят долларов, и кайф оказался ничтожным по сравнению с тем днем, когда я легко и безупречно увела из казино девяносто восемь тысяч фунтов в результате безукоризненного исполнения прекрасного плана, на разработку которого ушло несколько месяцев. В моей сфере деятельности сам задаешь себе планку.

Шамма бин Бандар собиралась в Дубай на праздничные торжества с создателями «Совершенства», а вместе с ней прибывала и «Куколка».

Лина служила мне своеобразным «пропуском», но пока я кружила вокруг и обхаживала ее, Рейна стала постепенно завладевать моим вниманием, отвлекая от главной цели.

– Мы раньше не встречались, – сказала я Рейне, когда мы в четвертый раз отправились в спортзал побегать. – Меня зовут Рейчел Донован.

И снова.

– Мы раньше не встречались, – произнесла я, когда мы сели рядом в баре на первом этаже гостиницы, чтобы послушать выступление сирийского фольклорного ансамбля.

– Я член знатной и влиятельной семьи. В некотором роде, – со вздохом пояснила она, когда мы вместе поглощали манго, поданные на колотом льду. – Однако здесь это ровным счетом ничего не значит. Я пытаюсь стать лучше.

– Лучше в чем?

– Во всем. Лучше в общении с людьми. Лучше в познании, постижении, выражении себя и в понимании других. Лучше во взглядах, лучше в мыслях, просто… лучше. Ведь это благо – стремиться к лучшему?

Не желаете купить журнал, который может изменить вашу жизнь? Прочтите вдохновляющие истории женщин, обретших свою совершенную жизнь!

– Да. По-моему, это благо.

– Я веду блог.

– Кажется, я его читала.

– Правда? Не многие его прочли – мне надо вас ценить. В Интернете сразу же просыпается слишком много голосов, и все визжат, визжат, не переставая, так что зачастую трудно быть услышанной. Иногда мне кажется, что мир полон визга.

Я ответила… что-то. Что-то бестолковое, пытаясь подобрать нужные слова, достойные слова, которые подобало бы произнести женщине, евшей манго с Рейной бин Бадр эль-Мустафи, но каким-то образом в процессе нашего разговора я вышла из образа, и осталась лишь Хоуп Арден, которая могла сказать очень мало.

– Какое-то время я думала, что стану сражаться, чтобы обрести свое место, – задумчиво произнесла Рейна, глядя куда-то в пространство. – Но теперь мне просто хочется быть счастливой там, где я есть.

На следующий день ее не стало.

Я скопировала электронную переписку Рейны на свой компьютер, а ее мобильник выбросила в море.

Письма от родителей, беспокоившихся за нее. От пары подруг, надеявшихся, что у нее все хорошо, фотографии счастливых семей, подрастающих детишек. Ну, разве это не прекрасно?

От групп активистов, борющихся за гражданские права, права иммигрантов, за ответственное отношение к окружающей среде, за правовую реформу и т. д.

Пришедшее от «Совершенства» автоматически созданное напоминание гласило:

Мы заметили, что вы отстаете от своего режима по уходу за собой и совершения покупок. За последнюю неделю вы потеряли четыреста баллов. Запомните: совершенство у вас в сознании, так же, как и в теле. Только вы можете сделать выбор стать совершенной. Вот некоторые вдохновляющие истории совершенных людей из числа ста шести, которые помогут вам вернуться на прежний путь.

Ссылка – фотографии, мужчины, женщины. Все красивые, как на подбор. Зубы, волосы, губы, улыбки, торсы, бюсты.

Антонимы слова «фригидный»: дружелюбный, симпатичный, отзывчивый, зажигательный, любвеобильный.

Я до конца прочла все рукописные заметки в ее блокноте.

Лина счастлива. Просто невероятно счастлива. Она тупая, ленивая, избалованная и занудная. Возможно, когда-то она все это знала, а потом нашла способ забыть, что вообще что-то знала. Я думала: наверное, такая уверенность – просто завеса, некая маска, чтобы защититься от собственной печали, но теперь вижу, что поверхность и есть истина, а глубина и есть поверхность.

Вчера я ела одна, но когда взглянула на счет, то увидела, что заказ был на две персоны, и не заплатила.

Сегодня «Совершенство» прислало мне фотографии модели на ее свадьбе, чтобы напомнить, кем бы я могла стать. Трахаясь с парнем, визжит ли она в экстазе, когда он кончает? Или нет? По-моему, я должна думать, что визжит.

Визг сегодня вечером такой громкий. Очень громкий.

Это были ее последние слова. Я сидела у моря и смотрела на волны час, потом другой. Я гадала, было бы ей приятно знать, что кто-то о ней думает. Гадала, была бы она счастлива, зная, что я намеревалась сделать. Я надеялась, что была бы, и после долгих раздумий сожгла ее блокнот, а пепел развеяла по волнам.

Глава 7

Виды завладения чужим имуществом: бандитское нападение на улице, карманная кража, грабительский налет на магазин, угон автотранспортного средства, кража со взломом, мошенничество, взяточничество, подлог, похищение конфиденциальных персональных данных, магазинная кража, укрывательство краденого, растрата, воровство, мародерство, кража, воровство на рабочем месте.

Actus reus: заслуживающее осуждения деяние.

Mens reus: заслуживающий осуждения умысел.

Ни в чем не повинная женщина может совершить actus reus, когда по ошибке возьмет сумочку другой женщины. Виновная женщина обладает mens reus, если сделает это намеренно. В первом случае можно ограничиться гражданско-правовой ответственностью, вот только в обоих случаях дело разбирает уголовный суд.

Я не хотела становиться воровкой.

Отец у меня был полицейским, и как-то раз я побывала с ним в участке. Большинство людей оказывались там за то, что совершили по пьянке, под наркотой или от отчаяния. Один из них, наркодилер, скалился до ушей, когда у него брали отпечатки пальцев, посмеивался над сержантом, называя его «приятель», и сказал:

– Да никуда эти пальчики не уйдут, вот увидишь!

И оказался прав, и помахал рукой, выходя из участка:

– Удачи тебе в следующий раз, приятель!

На шее у него была золотая цепь, а на ногах – грязные кроссовки.

Единственному вору, которого я видела, было семнадцать, и даже мне, тогда четырнадцатилетней девчонке, он показался совсем мальчишкой. Был он бледен, как полотно, тощ, как жердь, и метался между оцепенением и приступами истерики, как флюгер во время урагана.

То сидит неподвижно, плечи опущены, колени согнуты, мыски сведены внутрь.

То бьется, пинается, извивается, падает на пол, пытается разбить голову о барьер.

Потом сидит неподвижно, молчит.

Затем визжит, визжит, грязно, грязно ругается, визжит, ни единого нормального слова, только площадная брань, визжит.

Вот совершенно спокоен, молчит как рыба, пристально глядя на запертую дверь.

В тот день отец собирался пойти со мной в кино, но ему пришлось вернуться, чтобы помочь скрутить того парня в камере. Его связали, как кокон, минут на двадцать, потом чуть ослабили путы, опасаясь, как бы он не задохнулся, и отец наконец-то повел меня в кино, но фильм уже начался, а на следующий вечер парня отвезли в больницу – он все-таки разбил себе голову о стену камеры.

– Иногда люди говорят, что это легко, – задумчиво говорил отец, пока мы ехали домой после неудавшегося «выхода в свет», а на коленях у меня лежал наполовину опустошенный пакет с чипсами, купленный мне в качестве компенсации. – Воровать легче, чем работать, легче отпереться, чтобы тебе все сошло с рук. Иногда они правы. Иногда – очень часто – система оказывается просто не приспособленной к тем, кому не остается ничего лучшего. Бросившие работу и наркоманы, те, кому некуда идти. Иногда легче обмануть, потому что жизнь нелегкая. Нужно иметь друзей и семью, близких людей, которым на тебя не наплевать и которые любят тебя, и должна быть надежда, большая надежда на будущее и представление о том, чего ты хочешь. Потому что когда у тебя все это есть, жизнь становится легче – не легкой, а чуть-чуть полегче, и тогда ты видишь, что весь обман – от отчаяния, а отчаиваться очень тяжело.

Я ничего не ответила, все еще дуясь на отца за то, что снова стала жертвой ситуации «слишком много работы» и слишком многих не сдержанных обещаний.

Весь остаток пути до дома он больше не произнес ни слова и даже радио не включил.

Глава 8

На следующий день после смерти Рейны в Дубай прибыла принцесса Шамма бин Бандар с алмазом «Куколка» на шее. Я, уже успев собрать чемодан, наблюдала, как Лина встречала тетушку со свитой у порога гостиницы.

– Дорогая, ты прекрасно выглядишь! – произнесла тетушка скрипучим голосом.

– Я так много хочу тебе рассказать, о Господи, как же тут замечательно, – ответила Лина.

О Рейне никто не упомянул.

Я немного постояла на солнце, не обращая внимания на такси, которое вызвал портье, чтобы оно отвезло меня в аэропорт.

– Мэм? – обратился он ко мне, а когда я не ответила, повторил: – Мэм? Вам еще нужно такси?

– Нет, благодарю вас, – ответила я и удивилась прозвучавшей в моем голосе уверенности. – Похоже, у меня тут остались кое-какие дела.

С этими словами я подхватила чемодан и зашагала обратно к гостинице.

Я собирала инструментарий для своего преступления.

Служба безопасности может за километр вычислить злоумышленника, однако она так и не запомнила мое лицо, чтобы держать меня в поле зрения. Я выслеживала, вращаясь среди особ королевской крови, пожимая ручки дипломатам и шпионам, и никто не обернулся мне вслед и не приметил меня. Никто меня никогда не примечает.

Пластиковую взрывчатку я достала у бывшего эксперта по взрывному делу, которого выгнали с работы в Катаре после того, как в его смену погибло восемь рабочих.

– Там люди все время погибают, – объяснял он, передавая мне «товар» в мешке, затягивавшемся бечевкой. – Люди дешевле, чем сталь. Кому какое дело? Меня просто-напросто сделали козлом отпущения. Это лицемерие: нашли стрелочника.

Отключение электричества в нужный момент оказалось задачей потруднее, но все же решаемой. Необходимый для такой работы вирус я купила у продавца под ником «БарбиВзорвалаЛуну». Она – я надеялась, что это «она», – без вопросов продала мне то, что нужно, через файлообменную сеть, поскольку, по ее собственному утверждению: «Легавый, вор, шпион или дурак – ты меня никогда не вычислишь».

Я спросила, а что именно приобретаю за свои биткоины?

«Он слизан с разработки ЦРУ, – ответила она. – Его использовали в Иране, чтобы вырубить там ядерную программу, но облажались, и разработка попала в открытый доступ. В ЦРУ сидят одни идиоты. А вот АНБ надо уважать».

Я установила временной код и запустила вирус в ноутбук младшего инженера, который переживал из-за болезненной и, как выяснилось, совершенно беспричинной травмы на любовной почве.

– Моя жена спит с другим мужчиной! – причитал он, пока мы с ним ели суши и запивали их зеленым чаем в японском кафе со стенами, украшенными изображениями розовых котят с выпученными глазами. – Она это отрицает, а я говорю ей, что прощу ее, если она признается, но она не признается, и я никогда не прощу ее, никогда, до самого смертного часа.

Я улыбнулась, проведя суши по соевому соусу. «Никогда не макайте суши в соус!» – как-то раз накричал на меня шеф-повар за подобное прегрешение, но официантка извинилась от его имени, объяснив, что тем утром издох его любимый тритон, а повар – человек очень эмоциональный. Прекрасно его понимаю, ответила я. Это же катастрофа, когда теряешь любимого тритона.

– Конечно же, я не могу найти никаких доказательств ее измены, – вздыхал мой почти наверняка не рогоносный младший инженер. – Но это лишь доказывает, насколько хитроумно она все скрывает!

Я запустила вирус в его ноутбук, пока он ходил отливать, а на следующий день он, сам того не желая и не ведая, загрузил его в компьютеры подстанции, где работал, вместе со своими учетными ведомостями и циклом графоманских стишков о страстях презренных любовных утех.

Глава 9

Криминальный профессионализм – это нечто большее, чем постоянная тренировка или хитрые уловки.

Не кради во гневе, а все же Рейна умерла, и «Куколка» прибыла в Дубай, а поэтому…

Дыши глубже. Считай каждый вздох. Раз – вдох, два – выдох.

Считай до десяти.

Пульс: семьдесят шесть ударов в минуту.

Кровяное давление: сто восемнадцать на семьдесят шесть. Систолическое / диастолическое. В 1615 году врач по имени Уильям Гарвей опубликовал трактат «О движении сердца и крови у животных». Китайцы и индийцы, возможно, и опередили его, но лишь в 1818 году Самуэль Зигфрид Карл Риттер фон Баш изобрел сфигмоманометр, или прибор для измерения давления.

Знание – сила.

Знание – свобода.

Знание – все, что у меня есть.

В мире нет ничего, что может меня превзойти, кроме меня самой.

Дни «подхода» в отеле «Бурдж-эль-Араб».

В понедельник я оказалась незнакомкой, которую Лина встретила у бассейна. Во вторник оказалась незнакомкой в спа-салоне. В среду – незнакомкой, подошедшей к ней во время ужина. Я украла мобильный телефон Лины, скопировала оттуда всю информацию и подцепила ее сим-карту к своей. На «Совершенстве» она набрала шестьсот тридцать четыре тысячи баллов.

Теперь вы ощутите радость, которая может исходить лишь от осознания того, что вы приближаетесь к пику своего потенциала. Ваши цели – не мечты, а истина, которую вы можете, должны и обязательно обретете, чтобы стать совершенной, истинной вами!

Текстовое сообщение на ее телефоне:

Поверить не могу, что Рейна такое с нами сотворила! С чего бы ей быть такой тупой?

После двадцати минут «разлуки» со своим телефоном Лина начала паниковать. Я вернула аппарат одному из охранников, который заподозрил было во мне злоумышленницу, но я уже исчезла, и он все забыл.

Я не невидимка, это скорее постоянное мерцание восприятия.

– У нас у всех есть «Совершенство»! – прошептала мне на ухо Сюзи, Сэнди, Софи или что-то в этом роде, когда мы сидели в кабинете ароматерапии. – Даже у принцесс! Сама я из Огемы, штат Висконсин. Мой папаша торговал подержанной бытовой техникой и кухонной утварью прямо из своего гаража, но теперь-то я здесь и ужинаю с особами королевских кровей, однако это не надо особо брать в голову, потому что они же просто люди, честное слово, хотя и мусульмане!

Я улыбнулась и сказала:

– Вы ведь круглая дура, да?

А когда она от неожиданного удара и ярости раскрыла рот, я вышла из кабинета ароматерапии и плюхнулась в прохладный бассейн. В голове у меня бухало от перепада температур, пока я досчитала до пятидесяти, потом вынырнула и подышала, после чего снова погрузилась, считая от пятидесяти до нуля.

Зачем я это сказала?

Утрата профессионализма, это непростительно при походе на «дело». Я смотрела, как покрываюсь гусиной кожей от холодной воды, почувствовала давление на носовую перегородку и как следует выругала себя.

Я всегда держала себя в руках, при любых обстоятельствах. Дисциплина во всем.

Когда я вернулась в кабинет ароматерапии, Сюзи-Сэнди по-прежнему лежала там на белой простыне. При моем появлении она открыла один глаз и, не увидев угрозы, снова его закрыла.

– Привет! – сказала я, присаживаясь на скамейку напротив нее. – Меня зовут Рейчел, я только что приехала. А вас как зовут?

Вечером я в шестнадцатый раз познакомилась с Линой и, уже имея некоторый опыт, начала со слов:

– Мне очень нравится ваше платье.

Ранее я говорила: Мне очень интересно в вашем поразительном городе. Я работаю в сфере финансов. Меня заинтересовало «Совершенство». Я пишу статью о женщинах Дубая. Я знала Рейну, примите мои соболезнования.

Ни одна из этих фраз не сработала, хотя при упоминании о «Совершенстве» мне удалось подобраться ближе всего. Иногда истина состоит в том, что самый успешный путь – самый тривиальный, и поэтому:

– Мне очень нравится ваше платье.

– Правда? Оно замечательное, так ведь?

– Оно от Веры Вонг?

– Да! А ваше?..

– От Диора.

– Я просто обожаю Диора.

– А кто нет?

Пустые слова.

Я – моя улыбка.

Я – мои губы.

Болтая с ней, я опускаю голову, чтобы глаза смотрели вверх и казались больше, круглее и привлекательнее. Животные распознают животных. Мои украшения, мое платье, мое тело говорят за меня, за женщину с почти такой же темной кожей, как у матери, овеянную дивными духами, дивно подходящими для дивного вечера у моря. Самое главное – первые впечатления, особенно когда они – единственное, на что тебе приходится опираться.

Я – морщинки в уголках глаз, собравшиеся там от восторга. Я – та женщина, которую она хочет во мне видеть.

– Просто обожаю моду, – пролепетала я блестящими губами. – Вы здесь – самая стильная женщина года.

Идущая потоком информация:

Вера Вонг: модельер, в прошлом фигуристка.

Аль-Мактум, правящая династия Дубая, потомки клана аль-фалахи, входящего в племенную федерацию Бени Йас.

– Вы просто восхитительны! – воскликнула Лина. – Вы именно тот человек, с которым мне хотелось бы познакомиться.

Однажды выбрав жертву, не выпускай ее из виду. Именно тогда люди больше меня не замечают, а потом забывают.

Я держалась поближе к Лине, фланировала с ее свитой, смеялась над ее шутками, делилась своим мнением о моде, знаменитостях и путешествиях.

– Прекрасные люди, прекрасная одежда, прекрасные слова, прекрасный праздник! – воскликнула она, и все стоявшие вокруг нее рассмеялись.

– Я из компании «Прометей», – объяснил мужчина в белом с золотом костюме а-ля Неру, держа в руке коктейль со льдом. – Мы очень хотим, чтобы «Совершенство» стало полезным людям, чтобы оно помогало им жить лучше. Любой может стать совершенным, если ему в этом помогут!

Я улыбнулась, рассмеялась и подумала о другой доктрине праведности, изложенной давным-давно умершим индийским принцем. Праведные взгляды, праведная мудрость, праведная речь, праведное поведение, праведный труд, праведное усердие, праведная осознанность, праведная сосредоточенность. Путь о восьми нравственных столпах. Samyanc на санскрите: правота, обозначающая завершенность, целостность, связность. (Тоже можно использовать для выражения понятия «совершенство».)

Мы вместе с Линой совершали плавные круги по залу, огражденному золотой решетчатой сеткой, с мраморными полами, убранному живыми цветами – орхидеями и сиренью с вкраплениями белого. Вечер в самом разгаре, едва ли увидишь головной платок, мужчины свободно общаются с женщинами, баннер на одной из стен, гласящий «Будущее – совершенно». Официанты – индийцы и бангладешцы, привезенные из спрятанных в пустыне трудовых лагерей. Экспатрианты повсюду.

Раньше я специализировался на государственных облигациях, но теперь перешел на глобальные фьючерсы…

…В страховании главное – это…

Почему они называют это налоговой гаванью? В том смысле, что неужели не понятно, как пресса отреагирует на подобные слова?

…Нефть – это слишком кратковременно. Разумеется, сейчас это большие деньги, но я хочу, чтобы мои дети получали доход от прав на цифровые технологии.

Население Объединенных Арабских Эмиратов примерно на семьдесят пять – восемьдесят пять процентов состоит из экспатов. Что такое большое количество иностранцев привносит в общество? «Вольво» в Абу-Даби, «Макдоналдс» – вечерний выход в свет? Или же культура берет реванш, восхваляя древние ценности: поэзию Дуаль-Румма, музыку Умм Кульсум, слова «Хадиса», традиции обитателей песков?

Возможно, понемногу и того, и другого. Песни Умм Кульсум, переделанные в стиле Бейонсе.

Я считала золотые часы.

Считала мобильные телефоны.

Считала шаги до выхода.

Я взглянула и увидела ожерелье, для похищения которого и проделала весь этот путь, увидела его не в защитном контейнере с датчиками давления, движения и температуры, а на шее у Шаммы бин Бандар, которая на моих глазах целовала в щеку мужчину в дорогом черном костюме, поздравляя его с успехом в столь трудной работе. Здесь, сегодня вечером, «Куколка» используется по своему прямому назначению: тщеславие делает людей уязвимыми.

– Я только что начала процедуры! – воскликнула женщина на пятнадцатисантиметровых каблуках. Щиколотки у нее невероятно тонкие, на икрах просвечивают еле видимые серебристые линии в местах хирургических надрезов, заметные лишь в прямых лучах света. – Это невероятно, просто невероятно, они изменили мое видение мира!

На ней откровенное платье на тонких бретелях. У мужчины, с которым она говорила, на голове белая куфия, перехваченная золотым обручем, просторная белая кандура, элегантная черная бородка клинышком и положенный по протоколу кинжал, украшенный рубинами. Судя по их виду, общение должно было обернуться для обоих невероятной трудностью, однако он воскликнул:

– Моя первая процедура была просто потрясающей! После нее за мной заехал водитель, и я впервые увидел его. Не просто его, но его.

Я двинулась дальше. Описывая круги и считая.

Украсть драгоценности у человека для меня гораздо легче, чем выкрасть их из хранилища. Меня зафиксируют и запомнят камеры видеонаблюдения, для вскрытия хранилища понадобятся специалисты, для обмана датчиков движения потребуются дополнительные инструменты. Я не могу ввязываться в долгосрочную аферу, а должна дождаться возможности нанести удар одна, без помощи кого-либо, идя на риск, на который никогда не решатся те, кто боится, что их лица опознают.

Я кружу, кружу, кружу по залу.

Считаю охрану в «дежурных» черных костюмах – одиннадцать человек – плюс более светски одетые агенты, смешавшиеся с толпой гостей: я подмечаю четверых.

Считаю иорданских шейхов в белых одеяниях, саудовских принцев в дорогих шелковых костюмах, американских дипломатов из посольства с расплывающимися под мышками пятнами пота, китайских инвесторов, делающих селфи на фоне искусственного водопада в бальном зале и улыбающихся в объективы на конце специального селфи-штатива.

Считаю женщин, которые предпочли бы не присутствовать здесь, с улыбающимися губами и серьезными взглядами. Считаю наручные часы, которые стоят больше годовой зарплаты официантов, завидующих их владельцам, и сколько раз я слышу произнесенное вслух слово «справедливость». (Тридцать девять.)

Считаю камеры видеонаблюдения.

Считаю шаги, отделяющие меня от принцессы Шаммы и драгоценностей в два миллиона двести тысяч долларов у нее на шее. Мой интерес к Лине иссяк, поскольку она уже провела меня на прием да к тому же успела хорошенько набраться. А вот ее тетя – нет.

Ты готова?

Я считаю секунды, выдвигаюсь на оптимальную позицию для броска, чуть расслабляю ноги в нелепых туфлях на высоких каблуках, которые в решающий момент станут лишь помехой.

– Прошу прощения?

Женщина говорит по-английски с чуть заметным американским акцентом, являющимся порождением глобализации. Я удивленно глазею на нее, рассматривая ее платье с высоким воротом в китайском стиле, украшенное серебристыми драконами на черном фоне. Ее черные волосы, небрежно собранные в хвост, что свидетельствует о том, что прическа стоила кучу денег. Ее серебряный браслет и серьги, черную тушь для ресниц, осторожную улыбку. Темные полукружья у глаз делают их глубже, чем они есть на самом деле. Свисающие вниз серьги делают шею длиннее. После обильных вечерних возлияний женщина превратится в бледное крохотное создание, но сейчас, в этом зале, она прямо лунный свет на каблуках.

– Вы одна? – спросила она. – Вы кого-нибудь знаете?

Первая мысль: она из службы безопасности? Зачем еще кому-то достаточно долго наблюдать за мной, чтобы убедиться, что я одна, не забыв при этом о моем существовании? Однако она остается на достаточном расстоянии, чтобы разговаривать и не вторгаться при этом в чужое личное пространство, вежливо улыбается, чуть склонив голову набок.

– Я… нет, – промямлила я. – Я никого не знаю.

– Вы англичанка?

– Да.

– Работаете здесь?

– Да – в Британском Совете.

Ложь, быстрая и непринужденная. Я здесь для продвижения британских ценностей. Распространяю по миру творчество Шекспира, историю крикета, воспоминания о колониализме и вкус рыбы с жареной картошкой. Я воплощенный симптом доброй воли. Я – приложение к национальному высокомерию. Кто знает?

Женщина, продолжая улыбаться, ничего не сказала.

– А вы чем занимаетесь? – выпалила я, чтобы заполнить паузу.

– Я провожу исследования.

– Что значит – исследования?

– Я изучаю человеческий мозг.

– Звучит… впечатляюще.

Впервые уголок ее рта подергивается, что можно принять за улыбку.

– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации. Сталкиваясь с возрастающими социальными стрессами, тело реагирует так же, как на любую тревогу. Капилляры сужаются, пульс и дыхание учащаются, температура кожи повышается, мышцы напрягаются. С данного момента социального неприятия проводящие цепочки в мозгу усиливаются, дабы укрепить связь между социализацией и беспокойством. Развивается серия посылов, приводящих к восприятию социальных систем как угроз, что вызывает реакцию тревожности. Все мысли представляют собой обратную связь: иногда она становится слишком громкой и явной. А вы из ста шести?

– Я не знаю, что это значит.

Чуть заметная вспышка удивления, затем вопрос:

– У вас есть «Совершенство»?

– Что? Я… нет.

– Только брату моему не говорите.

– А ваш брат…

– Он собирается создать версию, продвигающую исламские ценности. Пятьдесят тысяч баллов за совершение хаджа, пять тысяч баллов за каждое прямое благотворительное пожертвование и так далее. Я сказала, что не уверена, что Аллах действует так же, через бонусные алгоритмы и ваучеры на шопинг, однако вот… – Легкий взмах рукой ладонью вверх, словно она хочет оторвать зал от фундамента и исследовать его. – И возникнет впечатление, что все идет… очень хорошо.

Судя по всему, в свое время она знала, что значит «очень хорошо», но, похоже, нынешние времена корректируют прежнее значение.

Я открыла рот, чтобы сказать: о, как же это увлекательно – но времени уже не осталось. Вирус, девять дней назад запущенный на электрическую подстанцию, оживает точно в срок и отключает в Дубае примерно тридцать процентов электроснабжения.

Лампы мигают, затем тускнеют, после чего загораются по-прежнему, когда аварийный генератор гостиницы подключается и восстанавливает положение. Музыка на мгновение умолкает, затем звучит снова, голоса понижаются до шепота, после чего их гул возобновляется с прежней силой. Женщина быстро смотрит на потолок, затем глядит в окна, туда, где за чертой воды, на берегу погасли узоры огней.

Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…

– Это на подстанции, – задумчиво произнесла она. – Наверное, просто какой-то сбой.

– У моей подруги было «Совершенство», – сказала я. – В то время я не думала, что она несчастна.

– Извините, – ответила женщина. – Как ее звали?

– Рейна.

…Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать…

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь еще, что-то банальное, но вместо этого обнаружила, что протягиваю ей руку, которую она пожала.

– Меня зовут Хоуп.

– Филипа, – представилась она. – А вы гораздо интереснее, чем пытаетесь выглядеть.

– А вы – совсем другая, чем думают о вас люди?

Она втянула нижнюю губу, подняла взгляд к потолку, словно выискивая яркую шелковую нить среди переплетений паутины.

– По-моему, именно так. В точности так.

…Шесть, пять, четыре…

До тетушки Лины – семь шагов, застежка у нее на шее несложная. Я тут недавно ночью три часа тренировалась на таком же замочке с закрытыми глазами. Между мной и целью – три человека, теперь – четыре, движение людей по залу играет против меня.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь значительное, однако в переплетении служебных коридоров и не очень надежно запертых дверей в подвалах отеля наконец-то взрывается мой небольшой кусочек пластита.

Взрыв не потряс здание, его энергии хватило как раз на то, чтобы разорвать кабели, к которым была присоединена взрывчатка. Мгновенно наступила темнота, как хватающие за горло руки. Пройдет всего несколько секунд, прежде чем кто-то заподозрит неладное, несколько минут – прежде чем инженеры обнаружат неисправность. Генераторы, когда я осматривала их во время ночных прогулок в одежде уборщицы, оказались сконструированными так, чтобы выдержать землетрясения и ураганы. Отремонтировать их будет нетрудно.

Вялая реакция в зале – вздохи и аханья, но никакого визга или паники. Отключения электричества случаются, всякое в жизни бывает.

Я поворачиваюсь, выставив перед собой руки, пока глаза привыкают к темноте, и иду на ощупь между шелком и бархатом, мимо кружев и жемчугов, и считаю шаги: пять, шесть, семь. Я не спешу, пока не провожу рукой по чьей-то талии и не слышу легкий вдох находящегося прямо передо мной незнакомого человека.

– Принцесса Шамма? – спрашиваю я по-арабски с унаследованным от матери выговором.

– Да? – отзывается дама.

Одну руку я кладу ей на запястье, крепко его сжимаю, а другой рукой легонько сдергиваю ожерелье у нее с шеи. Непринужденным, тщательно отработанным движением. Она удивлена, но лишь неожиданным прикосновением к своей руке. Глаз всегда следует движению большего по размеру объекта, тело всегда реагирует на более сильное ощущение – это известно любому фокуснику.

Я стянула бриллианты, отпустила ее запястье и ушла прочь.

Прошло целых сорок семь секунд, прежде чем тетушка Лины принялась истошно визжать.

Глава 10

Я не всегда была такой, как теперь.

Когда-то меня помнили.

У меня были друзья, семья, учителя и домашние задания.

В школе я училась не очень хорошо, и это было нормально.

С таким отношением ты никогда ничего не достигнешь, заметил учитель географии.

Это ведь не твой предмет, так? – вторил ему математик.

Просто выпиши эти слова!

Как-то раз, на уроке английского нам сказали, что мы должны минуту говорить на случайную тему. Вышедшая передо мной девочка, Эмма Аккрингтон, вытащила из шляпы на учительском столе бумажку с фразой «офисы с открытой планировкой».

– Я не знаю, что это такое, – принялась объяснять она, мучительно ломая пальчики перед жадно уставившимся на нее классом. – По-моему, это что-то типа офиса, ну, знаете, на открытом воздухе и все такое. Типа того, что все могут выйти на улицу, и там как бы есть животные, да? Ну, типа цыплят, коров и всего такого?

Все засмеялись, и она тоже, понимая абсурдность сказанного, а когда учительница вызвала меня выступать следующей, я все еще смеялась, а после не смогла и слова сказать на свою тему – выгул собак – из-за катившихся по лицу слез.

Повеселилась? – спросила учительница, велев мне остаться после уроков. А ты надеешься когда-нибудь совершить что-то достойное?

Достойность: нечто, передающее качественное состояние желательности или ценности.

Достойный: обладающий свойствами, заслуживающими действия или внимания.

Характеризуемый добрыми намерениями, но не располагающий к веселью.

Человек, знаменитый в определенных кругах или сфере деятельности.

Синонимы: добродетельный, хороший, этичный, высокопринципиальный, благонамеренный, благородный, праведный, уважаемый, сознательный, заслуживающий доверия, надежный, образцовый.

Антонимы: постыдный, недостойный. Никто.

Мне было пятнадцать лет, и когда я шла домой серыми зимними сумерками, то поняла, что недостойна ничего на свете.

Когда родителям пришел мой школьный табель, отец молчал. Я ждала, что он начнет орать, но он не стал. Мама же кричала на меня до слез. Кожа у нее была темная, цвета жженого красного дерева, уже поседевшие на висках волосы коротко острижены «под мальчика». Она надевала фартук с узором из морковок и цветной капусты, когда готовила, занимаясь этим пять вечеров в неделю, если только отцу не выпадала ночная смена, и тогда он стоял у плиты, прежде чем отправиться на службу. Когда мне было десять лет, мама сказала:

– Вот теперь-то ты научишься готовить!

И я поняла, что на эту тему лучше вообще не спорить. Моя мама, Ньяринг Эйн-Арден, координировала обслуживание посетителей в управлении по найму государственного жилья и прекрасно готовила, хотя больше всего на свете обожала сардины.

– Это же чудесно! – восклицала она. – Это же рыба в банке всего за шестнадцать пенсов!

Отец говорил, что познакомился с мамой на общественном мероприятии в нашем районе.

Мама смеялась и отвечала:

– Можно и так сказать!

Я не обращала на это внимания, как на глупую шутку взрослых, пока как-то раз моя тетя Кэрол не прошептала мне на ухо:

– Твоя мама прошла пешком весь Судан и Египет, потом дошла до Стамбула, откуда добралась сюда в кузове грузовика, а потом получила работу сортировщицы в гостиничной прачечной, но кончилось все тем, что ей пришлось просить милостыню, после того как ей сказали, что не могут платить иммигрантам минимальную зарплату. Твой отец подобрал ее, отправил на ночь в камеру, дал ей чашку чая и какую-то разогретую в микроволновке еду. Три года спустя она заведовала приемной в управлении по найму государственного жилья в центре города, а отец тогда только что получил сержанта. Он забыл о ней, но она о нем не забыла, это не в ее характере, и поэтому ему крупно повезло.

В тот год, когда я родилась, мамина сестра, оставшаяся в Судане, тоже родила ребенка и назвала его Сорроу[3]. Моя мама, ничего не зная об этом, даже не ведая, что ее сестра жива, назвала меня Хоуп. Их семья принадлежала к племени Неур, но чтобы они сумели пробиться в жизни, мой дед настоял, чтобы все члены семьи выучили арабский в надежде на то, что когда-нибудь им удастся поступить на государственную службу. В поступлении туда им отказали, но мама пела мне колыбельные по-арабски, и ругалась по-арабски, и расхаживала по комнате, выговаривая мне слова сперва по-арабски, а затем по-английски:

– Ты станешь говорить на разных языках и получишь возможности, которые мне и не снились!

Ребенком я воспринимала подобные слова как порицание. Ей возможностей не выпало, и теперь она заставляла меня, свою дочь, жить той жизнью, прожить которую не смогла. Лишь после того, как я сама лишилась семьи, я наконец-то поняла, что она пыталась сказать.

– Для полицейского жениться на иммигрантке, особенно в то время, – задумчиво протянула тетя, – это о многом говорит касательно их любви. Однако твой отец всегда в первую очередь был хорошим человеком, а уже во вторую – полицейским. Вот почему он так медленно продвигался по службе. А твоя мама… она всегда верила в людей. Вот почему и назвала тебя Хоуп.

Глава 11

Я ухожу босиком после ограбления в Дубае.

Я не сразу покидаю гостиницу, а выжидаю. Исчезни я тотчас, кто-нибудь, набравшись терпения, мог бы просмотреть записи с камер наблюдения и сравнить, кто находился в зале, когда выключилось электричество, и кого там не оказалось, когда оно снова включилось. Сравнение выявило бы мое лицо.

У большинства полицейских служб не хватает времени, а время – деньги. Но полицией Дубая командует принц такой-то, являющийся родственником принцу сякому-то, и в то время как мелкая кража, потасовка, небольшое домашнее или сексуальное насилие могут пройти незамеченными из-за недостатка времени или желания ими заниматься, никто не смеет и пальцем тронуть члена королевской семьи.

Так что я стала ждать.

Бриллианты я положила в пластиковый пакетик и засунула его в бачок третьей кабины женского туалета на первом этаже. В голливудских криминальных картинах нескладный недотепа и его милый ребеночек случайно натолкнулись бы на украденные мной вещи. Следуют дежурные шуточки, обретается прежняя любовь, а я оказываюсь негодяйкой, возможно, роковой женщиной, поскольку для меня сюжетно невозможно быть никем иным, кроме как сексуальной хищницей или же вдохновительницей преступления.

К тому же, когда прибывает полиция, она сразу приступает к допросам гостиничного персонала, бесцеремонно хватая взрослых мужчин за шиворот, крича во все горло в лицо горничным-филиппинкам, а тем временем экспаты и высокопоставленные гости смешиваются друг с другом, шокированные и возбужденные, поскольку это самое захватывающее событие за долгое время, и еще многие годы они станут мусолить его за ужином.

Мужчина в вестибюле что-то ревет в телефон. Позади него стоит женщина, одетая во все черное, и наблюдает за происходящим с каменным выражением лица.

– На моем банкете, чтоб тебя! – визжит он в аппарат. – На моем банкете сперли ее бриллианты! Ты знаешь, что это для нас значит, ты знаешь, сколько мы потеряли?..

Двери лифта закрываются, скрывая его от моих глаз и обрывая истошные крики.

У себя в спальне я ложусь, спина прямая, руки на груди.

Дыши.

Раз.

Два.

Гляди на пляшущее на потолке отражение воды.

Дисциплина.

Каждый день: какая-то тренировка.

Каждый день: какое-то социальное общение.

Дисциплина.

Я закрываю глаза и дышу.

Глава 12

Меня забыли, когда мне было шестнадцать лет.

Почему именно тогда?

Родители меня любили, в этом не было ни малейшего сомнения. Но когда у меня родилась сестренка, она нуждалась в почти постоянном внимании. Крошка Грейси, которая в четыре года заразилась в детском садике корью от ребенка, чья мамаша считала, что прививки – это яд.

– Вот видите?! – орала она, когда мою сестренку с температурой сорок один увезла неотложка. – Ей сделали прививку, и что, помогла она ей?

Мне казалось, мама вот-вот ее ударит. Потом отец повез меня домой, а мама осталась дежурить в палате интенсивной терапии. Он едва не сбил велосипедиста, и нам пришлось минут десять подождать на полосе для общественного транспорта, пока отец отдышится и придет в себя.

Для диагностики кори врачей учат трем «К»: кашель, конъюнктивит и катар носа (для нас с вами – заложенный нос). Можно добавить еще одно «К» – коревую сыпь слизистых. Белесые очаги поражения на слизистой оболочке щек. Они появляются в виде маленьких белых точек, похожих на крупинки соли, на внутренних сторонах щек рядом с коренными зубами. Раннее их обнаружение может привести к быстрому диагностированию до того, как начнется общая интоксикация. Мы не смогли их быстро распознать, мы не знали, где искать.

При сорока двух градусах организм начинает разрушаться. Мне разрешили не ходить в школу, и я впервые не радовалась этому, потому что все тело у Грейси покрылось сыпью.

Прошло пятнадцать дней, прежде чем мою сестренку выписали домой. Через девять месяцев стало очевидно, что она получила поражение мозга. Мамаша непривитого ребенка пришла к нам через три дня после того, как мы забрали Грейси из детского садика. Она стояла на пороге, небольшого роста женщина в цветастом шарфе, и о чем-то тихо говорила с мамой. В конце разговора она заплакала, и мама тоже, хотя никто из них ни разу не повысил голоса. Больше я эту женщину никогда не видела.

По-моему, это началось именно тогда, в месяцы и годы, последовавшие за корью у Грейси.

Медленно, частичка за частичкой, я начала умаляться и исчезать, а мир стал забывать меня.

Глава 13

Спустя тринадцать часов после того, как я спрятала бриллианты в женском туалете, я вытащила их из бачка и выехала из гостиницы.

Автобус «Дубай – Маскат» представлял собой изящный пассажирский лайнер на колесах с кондиционером, двигавшийся с неизменно высокой скоростью посередине огромного пустынного шоссе в течение шести с половиной часов, два из которых ушли на перипетии пересечения границ. Эмиратские чиновники мельком взглянули на мой американский паспорт и не проявили ко мне ни малейшего интереса. А направлявшиеся в Оман индийцы и пакистанцы подвергались многочасовым досмотрам и опросам.

– Так каждый раз случается, – сказала женщина рядом со мной, деловито щелкавшая подсолнечные семечки, пока мы сидели на чемоданах у небольшого здания таможни. Она сплевывала шелуху в сторону и улыбалась мне редкозубой улыбкой. – Вам повезло, вы из богатой страны. Никому нет дела до того, чем заняты богатые. Анекдот хотите?

Конечно, почему бы и нет.

Она снова широко улыбнулась мне улыбкой «кошмар дантиста» и с жутким акцентом произнесла, растягивая слова:

– А дельфины что-нибудь когда-нибудь делают случайно? Нет! Они все делают с умыслом!

После чего смеялась, пока у нее по щекам не потекли слезы.

Автобус петлял по горному серпантину, по ничьей земле с пустыми дорогами перед границей с Оманом, где мы выставили свой багаж для досмотра. Никто не удосужился открыть пузырек с лосьоном от загара, где были аккуратно спрятаны бриллианты, натасканные на наркотики собаки не обнаружили ничего интересного, обнюхивая выстроившихся в шеренгу пассажиров. Офис оманской иммиграционной службы располагался в псевдоарабском здании, своей архитектурой обязанном больше Диснею, нежели Синан-паше.

– Вы одна? – спросил меня инспектор.

– Да.

– Вы замужем?

– Нет.

– У вас есть, у кого остановиться?

– Да.

– Но вы не замужем?

– Нет.

Он неприязненно скривил губы. Хотя я и была одинокой женщиной, но путешествовала общественным транспортом, и поэтому, не найдя достойных дипломатических причин для отказа, он выдал мне визу.

На дороге все было желтым.

Какое-то время я считала машины, затем считала кусты, а когда считать оказалось нечего, смотрела на песок и гадала, сколько же песчинок уносило в море каждый год, и можно ли из них выстроить пирамиду. Побережье Омана было перекопано и засажено жаростойкими темно-зелеными деревьями и полями чахлой, выгоревшей на солнце травы, но песок наползал на пороги домов в стоявших вдоль дороги городишках.

Слова, ассоциирующиеся у меня с Маскатом:

• Гостеприимный: заваленные мясом полки, улыбки на каждом шагу, слова «вы должны познакомиться с моей мамой», сказанные с искренней радостью.

• Жаркий: ветерок с моря, кажется, отскакивает от суши, а пустынный суховей обжигает спину.

• Разделенный: не столько город, сколько несколько городков, соединенных между собой забитыми транспортом дорогами, ведущими через горные перевалы.

• Единообразный: каждая улица должна соответствовать определенному стилю, каждое офисное здание выстроено по строгим архитектурным канонам.

Старый и новый: древние гобелены внизу, кондиционеры наверху. Голые ноги, покрытые головы. Окна с мавританским лиственным орнаментом, украшенные куполами крыши, город одновременно полный очарования и абсурда.

В Маскате названий улиц почти не существовало. Гостиница, в которой я остановилась, обозначала свой адрес как «четвертое здание после корабельного монумента на левой стороне лицом к морю», прежде чем определить более широкие границы района и округа.

Я сидела на балконе, глядя на океан, и пила кофе по-турецки, то и дело чувствуя на зубах крупные частички кофейной гущи. Эту гостиницу я выбрала не сразу, но здесь не Дубай: не везде поселят незамужнюю женщину, к тому же путешествующую одну.

В этом небольшом уделе тишины, отгородившемся от остального мира, я включила телевизор и посмотрела новости. На нескольких каналах об ограблении в Дубае упоминалось лишь мельком: полиция была уверена в скором успехе своего расследования. Подробности почти не подавались, даже Интернет, казалось, как-то глухо откликнулся на это дело. Лишь один фрагмент представлял хоть какой-то интерес – интервью с человеком по имени Рэйф Перейра-Конрой (генеральным директором «Прометея»), который повернулся лицом в камеру и заявил: «Мы как личное оскорбление воспринимаем данное нападение на наших друзей и великодушных хозяев и сделаем все, что в наших силах, способствуя тому, чтобы злоумышленник оказался в руках правосудия».

Я внимательно изучила его лицо и не нашла в нем ничего примечательного. Потом выключила телевизор.

Пройдя в ванную, я отмыла алмазы от лосьона от загара, затем разложила их на белой простыне, положила рядом бумажку с написанными на ней датой и временем, затем все это сфотографировала и отправилась продавать украденный «товар».

В интернет-кафе в Маскате я подключила свой ноутбук к висевшей на стене розетке локальной сети, загрузила фотографию бриллиантов на свой компьютер и прикрепила картинку к объявлению, поданному с помощью «луковой маршрутизации»:

Продаются: алмаз «Куколка» и прочие, оценочная стоимость 2,2 миллиона долларов. Рассматриваются все предложения свыше 450 000 долларов.

Я зарегистрировалась под ником «_why» и, закончив работу, снова закрыла ноутбук, сунула его в сумку и отправилась на поиски общества.

Глава 14

Сбыть краденое гораздо важнее, чем совершить саму кражу.

DVD-плееры, часы, телефоны, фамильные ценности, разномастные изделия из золота и серебра – владелец ломбарда примет их, но за ничтожную цену. Во Флориде судья постановил, что ломбардам необязательно возвращать украденные предметы, если есть вероятность фигурировать как сторона в гражданском деле. Преступность возросла так же, как и количество ломбардов.

– Существует ли связь между бедностью, преступностью и ломбардами? – спросила журналистка из Майами, откомандированная написать об этом статью из серии публикаций о деградирующей Америке.

– Мэм, – ответил местный шериф, – вы гадите там, где едите?

В Британии подобное замечание могли бы расценить как оскорбление, чреватое увольнением с должности. Публичное выражение личного мнения, не говоря уже об отсылке к физиологическим отправлениям, не относится к поступкам правящих классов. В Штатах подобная яркая образность скорее обнадеживает, причем обнадеживает почти так же, как вид шерифа, патрулирующего ваш район с автоматом Калашникова. При условии, разумеется, что район ваш населен относящимися к среднему классу белыми.

– Вы гадите там, где едите? – усмехнулся профессор Нью-Йоркского университета, которого я умаслила восхитительным рагу из курицы по-китайски и концертом из произведений Эдуарда Элгара в обмен на его знания по криминологии. – Состоят ли экскременты из сложных биоуглеродистых соединений? Является ли природа чудом? До конца ли понято человеческое тело? А общество? А люди? Является ли чрезмерное упрощение укоренившихся социально-экономических проблем причиной всех бед нашей поляризованной страны? Черт подери, да! – Он ликующе захихикал над этим своим откровением, после чего отправил в рот очередную порцию лапши. – Вы знаете, почему у специалистов нет простых ответов? Потому что специалист и есть тот субъект, которому известно, насколько сложны сами вопросы.

Позже – когда он протрезвел – я расспросила его о том, что мне действительно хотелось разузнать. Об организованной преступности. Об Интерполе. О законах, цифровых отпечатках и зонах покрытия. Обо всем, о чем хотел бы расспросить подающий надежды студент-криминолог. И почему бы обо всем этом мне не рассказать? Он же знал меня в лицо, а ни один преступник не решился бы действовать столь безрассудно.

Как продают украденные бриллианты?

– Их передают курьеру, – объяснял мне бывший медвежатник из Хорватии, перековавшийся в правоохранителя и за определенное вознаграждение делившийся «опытом» с полицией, некоторыми университетами и, как он прошептал мне на ухо, когда мы сидели на берегу Адриатического моря, «кое-какими спецслужбами, но только не с российскими и не с израильскими, никогда в жизни. Мамой клянусь».

Его «консультация» обошлась мне в пять тысяч евро плюс бутылка шампанского, и теперь он залпом допил бокал, когда за спинами у нас садилось солнце, расцвечивая насыщенное морской влагой небо розовыми облачками.

– Я никогда бы не подался в курьеры. Тот никогда не знает, во что может влипнуть. Полиция – не проблема, главное – ребята со второй стороны сделки, в том смысле, что они могут оказаться вообще кем угодно. Но рискует всегда именно курьер, слава богу, историй об этом достаточно. Покажи мне милого парня, а потом положи перед ним бриллиант в десять карат – и увидишь чудовище. Как-то так. – Легкий щелчок пальцами, глоток шампанского, солнечные лучи, дробящиеся в гранях бокала. – Знаешь, в чем разница между профессиональным вором и дилетантом?

Нет. Я не знала.

– Профессионал знает, когда вовремя выйти из дела. Слишком заманчивая сделка, слишком прочный сейф, слишком активная полиция. Ну и ладно. Сокращай убытки и руби концы. Это всего лишь поганые деньги, ты понимаешь, о чем я?

А если сделка все-таки удается?

– Тебе платят. Может, от пяти до десяти процентов, если повезет. Самое большее, что я когда-либо получал – двадцать процентов от стоимости бриллианта, но то был случай уникальный, такое раз в жизни случается, больше никогда. Но тот, к кому попадает алмаз, должен «отмыть» продукт. Поэтому он отправляет его в Индию или в Африку. Может, в Мозамбик, а может, в Зимбабве? Там у них задействована такая штука под названием «Кимберлийский процесс». Он призван защищать тех, кто добывает алмазы, и все такое, но главный его результат – это куча бумажек. Так что нужно тесать или гранить алмазы один раз, два, может, десять или двадцать раз – в зависимости от поставленной цели. И пока ты там, ты получаешь прекрасный новенький сертификат, удостоверяющий, что этот камушек – чистенький, такой-то воды и все прочее. Потом ты переправляешь его в Америку, Китай или Бразилию и продаешь за цену меньше прежней. Но ты знаешь, что это издержки, и бизнес того стоит.

Выходит, этот бизнес строится на доверии?

– Конечно, разумеется. Нужно доверять курьеру, который должен доверять покупателю, который должен доверять тем, кому он продает. Все упирается в доверие, а как же без этого? Если доверие нарушаешь или утрачиваешь, то оказываешься в тюрьме, в могиле или на тюремном кладбище, так что нужно доверять, чтобы выжить, и все будет в порядке.

Я улыбнулась и налила ему еще один бокал шампанского.

Доверие: вера в то, что некто является надежным, честным, правдивым и порядочным субъектом.

Подобная вера формируется с течением времени, однако никто в мире не помнит меня достаточно долго, чтобы мне доверять. Так что я все делала сама и в одиночку.

Глава 15

Маскат, глядящий на море.

Я хотела продать алмазы, знала, что где-то есть покупатели, целый рынок желающих купить их у меня.

Я зашла в файлообменную сеть.

Оказавшись на форуме, я обнаружила восемьдесят семь различных откликов на свое объявление.

Из них пятьдесят один представлял собой чепуху, не стоящую даже времени на ответ, начиная от банальных оскорблений и заканчивая явными фейками. Оставалось тридцать шесть контактов, более-менее годившихся для рассмотрения.

Я сразу же отбросила первые десять и последние десять. От одного предложения в два миллиона долларов просто разило страховой компанией или спецслужбой, а второе по привлекательности (миллион восемьдесят тысяч) сопровождалось словами: Можете довериться нам в защите вашей анонимности.

Я никому не доверяла, и никто, на кого стоило бы потратить время, больше ничего из меня не вытянет.

Я обратила внимание на более убедительные предложения, находившиеся в диапазоне от шестисот пятидесяти до девятисот тысяч долларов в различных валютах. Два предлагали оплату в биткоинах, что представлялось довольно привлекательным, но одно включало требование отправить бриллианты в Южную Африку, а на подобный риск мне идти не хотелось.

Из оставшихся предложений я выбрала четыре, казавшихся наиболее реальными: одно с оплатой в биткоинах, одно с обменом в любом городе по моему желанию, одно с требованием доставки в Индию и последнее с вопросом, заинтересована ли я в платеже через казино в Макао.

Макао отпало сразу после того, как покупатель попросил о предварительной встрече на борту частной яхты у берегов Туниса. Покупатель с биткоинами отпал после того, когда я стала настойчиво выяснять логистические подробности. Между Индией и городом по моему желанию я выбрала более свободный вариант.

Этот товар представляет собой историческую ценность, писал предлагавший город по моему желанию, оперировавший под ником mugurski71. Я представляю коллекционера. Где бы вы хотели встретиться?

Два дня разведки в Маскате.

Идеальное место: где-нибудь на людях, чтобы минимизировать вероятность быть ограбленной. Где-нибудь в скромном заведении, чтобы мы могли рассмотреть «товары» друг друга в относительном уединении. Где-нибудь подальше от камер видеонаблюдения, но с быстрым доступом к транспорту для обеспечения отхода. Я выбрала базар Муттра. В свое время это было скопище провонявших мочой переулков, полных воров, темных подворотен и тупиков, где толкали контрабанду и травку. Место фантастических мечтаний, манившее западных художников и поэтов, наполнявшее их чувства фимиамом неповторимого восточного колорита. Теперь оно превратилось в ловушку для вышедших на шопинг туристов, которые по-прежнему принимали «блестящее» за «антиквариат», с чисто вымытыми полами и бетоном повсюду. Куда делись экзотические ванны с обнаженными красавицами, воспетые в работах Энгра и Матисса, джинны из «Тысячи и одной ночи», потусторонний мир «Аль-Аараафа» Эдгара По? Их просто вытеснил растущий рынок недвижимости, и хотя прилавки ломились от товаров, при долгом торге можно добиться едва ли десятипроцентной скидки, даже если ты американка, а начальная цена была просто заоблачной.

Я шла между ларьками и прилавками, увешанными шелком и кашемиром, иногда подлинными, а иногда подделкой. Я изучала ожерелья из золота или «почти что золота» и толстые браслеты «вообще не из золота», наваленные сверкающими грудами на подносах, лежавших так плотно друг к другу, что продавцу приходилось стоять навытяжку посреди своего товара. Я лениво прохаживалась между огромными коричневыми мешками с шафраном и куркумой, гвоздикой и корицей, подносами с финиками, лоханями с оливками, под низкими потолками, с которых свисали лампы со стеклянными абажурами, усеянными звездами и лунами. Я пробиралась между звенящими медными сковородками и протискивалась между манекенами, увешанными черными и синими абайями. Один продавец протянул перед собой ятаган в ножнах, украшенных драгоценными камнями, и заорал по-английски:

– Ты, ты, красивая американка, да, лучшее, лучшее, я продаю самое лучшее!

Другой заметил, как я разглядывала небольшой оранжевый заварочный чайник на столе, уставленном всякой всячиной, и воскликнул:

– Для вашего мужа!

А вот сидевший по ту сторону узкого прохода старик с седой бородой не произнес ни слова, пока я изучала набор шахматных фигур, вырезанных из испещренного прожилками мыльного камня, и наконец-то поднял голову, словно почувствовав мой сомневающийся взгляд, после чего негромко заявил:

– Нужно покупать, если только станете в них играть.

– Вы правы, – ответила я. – Конечно.

Я выбрала место: масса людей, масса «мертвых зон», никаких камер видеонаблюдения. Кафе, где подают кальян и чай, где можно найти укромный уголок за покрывалом из камчатой ткани и за решеточкой из палисандрового дерева для заключения сомнительных сделок.

Я вернулась в гостиницу. На компьютере меня ожидало подтверждение наличия средств от mugurski71.

А также пришло новое сообщение:

Byron14: Зачем вы напали на «Прометея»?

В обычных обстоятельствах я не обращаю внимания на сообщения от незнакомых пользователей. Одиночество привело в моей жизни к слишком многим ошибкам. Я закрыла компьютер, проигнорировав послание.

Два часа спустя, проверяя, предложил ли mugurski71 что-нибудь еще, я увидела:

Byron14: Я знаю, что вы договариваетесь с mugurski71.

Какое-то время я размышляла над этим сообщением, прохаживаясь по номеру, затем открыла окно, послушала шум моря и вернулась к клавиатуре.

_why: Я не обсуждаю деловые вопросы.

Byron14: Зачем вы напали на «Прометея»?

_why: Я не понимаю, что вы имеете в виду.

Byron14: Вы украли «Куколку» у Шаммы бин Бандар на церемонии запуска нового проекта «Прометея» в Дубае. Вы унизили Перейру-Конроя, вы уронили репутацию его компании.

_why: Что это за «Прометей» такой?

Byron14: Они инициируют «Совершенство». Mugurski71 работает на «Прометея».

Я снова отошла от компьютера, побродила по номеру, выпила холодной воды, ухватилась руками за пальцы ног и вытянулась, пока не зазвенело в ушах, затем снова села.

Byron14 терпеливо ждал на другом конце диалогового окна.

_why: В чем ваш интерес?

Byron14: Украв «Куколку» на их банкете, вы унизили «Прометея». Эта компания помогает ОАЭ в их расследовании.

_why: Это не ответ на мой вопрос.

Byron14: Вы договорились о встрече с mugurski71?

_why: Что вам нужно?

Byron14: Пошлите болвана, подставу. Свяжитесь со мной, когда все закончится.

Вот и весь диалог.

Глава 16

Лежу в жаркой темноте маскатского лета.

Сна ни в одном глазу.

Все воры склонны к паранойе. Проезжающая в ночи машина, шаги во мгле; доверие. Кому ты доверяешь? У мелких преступников «ненависть» – такое же почетное слово, как «честь». Ненависть к полиции, ненависть к закону, ненависть ко всему миру. По этой причине заурядный уличный громила, упрятанный на три года в тюрьму, не станет стучать на своих сокамерников, поскольку, пусть они и отпетые сволочи, но они не полицейские, не легавые, не фараоны, и даже если они не друзья, то все-таки свои.

Чем серьезнее преступление, тем выше ставки, тем больше причин для предательства.

Ночная пробежка по Маскату, где трое мужчин в белом выкрикивают: «Эй, красотка, ты хочешь, милашка, ты хочешь?»

Эти трое, наверное, женаты, они могут насмерть забить другого мужчину лишь за мимолетный взгляд на их жен, сестер или детей, но когда одинокая иностранка идет по улицам Омана, тут все нормально, потому что иностранки все такие, верно ведь? Они точно такие, потому что у них такая походка и такая речь.

Милашка, ты хочешь?

На какой-то момент мне становится страшно быть женщиной в чужой стране.

Я отлично владею самозащитой и пятью-шестью видами боевых искусств, палила из пистолета на стрельбище в Небраске и из винтовки – в Кентукки. В сумочке я ношу фонарик, который в случае крайней необходимости можно почти без усилий превратить в тупое ударное орудие, и я готова разделаться, причем по-настоящему, с любым, если моя безопасность окажется под угрозой.

Я бегу не останавливаясь и попутно считаю шаги: двадцать семь, прежде чем те трое полностью не скрываются из виду.

За всю свою «карьеру» я трижды попадала в лапы полиции.

В первый раз, когда мне было семнадцать лет, меня взяли с поличным за воровство в универмаге в Бирмингеме. Сцапавший меня охранник не отпускал мою руку до самого приезда полиции. Они записали мое имя (вымышленное) и адрес (вымышленный), а когда обнаружилось, что я вру, сержант посмотрел мне прямо в глаза и заявил:

– Нехорошо, дорогая, потому как нам придется занести тебя в систему.

Они посадили меня на заднее сиденье патрульной машины и медленно поехали в участок. Я согнулась в три погибели и молчала, слушая, как сидевшие впереди легавые болтали о футболе, о том, что кому жена высказала, как один пожалел, что мало времени уделяет детишкам, а другой все беспокоился об отце. Когда доехали до участка, один предложил:

– Ну что, по чашечке?

– Да неплохо бы, – с удовольствием ответил другой, и с этими словами они вышли из машины, не проверив заднее сиденье, захлопнули двери и отправились на поиски заведения, где можно попить чай, оставив меня сидеть сзади, совершенно забытую и гадающую, что же теперь делать.

В итоге меня обнаружил констебль, вызвал экипаж машины и спросил, что, черт подери, происходит. Те двое понятия не имели. Они припомнили, что их вызывали на кражу в универмаге, но арестовывать там оказалось некого.

– Тогда какого черта она здесь делает? – строго спросил их начальник. – Кто она вообще такая?

Я ответила:

– Эти ребята схватили меня прямо на улице, сцапали и сказали, что станут творить со мной всякие штучки, а я не знаю, за что, они что-то такое болтали, и я подумала, что они, наверное, пьяные.

Затем я разревелась, что с учетом ситуации оказалось совсем нетрудно, и легавые отпустили меня с просьбами не подавать на них в суд.

Во второй раз я попалась, когда меня вычислили по файлообменной сети.

Мне было двадцать четыре года, и я приехала в Милан на неделю высокой моды и кухни. Первое впечатление – вся моя жизнь зависит от того, чтобы произвести хорошее первое впечатление. Когда попытка заканчивается неудачей, я ухожу в сторону, обновляю имидж и делаю второй заход. Хотя первые впечатления, возможно, единственное, что у меня есть, по крайней мере я тренируюсь, пока не добиваюсь нужного.

Милан во время недели высокой моды заполоняют толпы странных людей, встречающихся в совершенно неожиданных местах. Стоит завернуть за угол – и вот они, молодые и не очень, в невероятных туфлях и смешных шляпах, жаждущие увидеть, пока «кто-то, знающий кого-то, кто друг-подруга кого-то» пройдет по красной дорожке. Повсюду модели, но их на удивление трудно узнать на улицах без макияжа, надутых губ и исчезнувшего гламура, когда они просто идут, а не вышагивают походкой от бедра. Это тренировка преображения, которое я твердо решила изучить.

Проникнуть на вечеринку «Дольче и Габбана» после их презентации оказалось легко. Проходишь туда как официантка, а оказавшись внутри, переодеваешься в платье. В тот год носили высокие воротники, короткие юбки, и общим трендом был шотландский узор пополам с футуризмом «Стар трека». Я изучала каждую влиятельную женщину, каждую модель, карабкающуюся вверх по скользкому шесту, и копировала их улыбки и походки, ступня ровно перед ступней, идеально прямая, носок к пятке.

Именно по злому и злорадному капризу я ограбила Сальваторе Риццо, шестидесятидевятилетнего короля мира красоты.

– Жаль, очень жаль, – говорил он, глядя на меня. – Вы могли бы стать кем-то, но не стали, у вас нет примечательного лица, глаз и губ. Если бы вы хотели кем-то стать, то сейчас бы уже стали ею.

Я намеревалась высказать ему все, что думаю, но не стала. Мне было двадцать четыре года, и я училась профессионализму.

– Вот этот набор украшений, – продолжал он, проводя пальцами сначала по золотому с сапфирами кулону на шее у модели, потом по ее ключице, а затем по изгибу руки, – называется «Слезы царицы». Он был на Александре Федоровне, супруге последнего российского императора, в тот день, когда пал Зимний дворец. Вы знаете, сколько он стоит?

Приблизительно шесть миллионов долларов, подумала я, а вслух ответила:

– О, нет! И сколько же?

– Для обычных людей – всего лишь деньги. Для меня – человеческая душа. Девушка, носящая его, не просто красива, она исключительна, она – словно икона, икона того, какой должна быть женщина. Женщины должны быть красивы, они должны быть бриллиантами, мы должны обожествлять их, должны желать их, должны быть желанными ими, мы должны хранить их, холить и лелеять, и в это я верю и за это борюсь. В некотором смысле я феминист, потому что в жизни главное – это женщины. Их красота. И их душа.

Я улыбнулась и прикинула, есть ли у кого-нибудь из внедренных в зал охранников оружие.

В баре модель из Риги, семнадцатилетняя девчонка, прошептала мне на ухо:

– Мне сказали, что надо с ним переспать, но моя подруга месяц назад позволила ему вытворять с ней все, что заблагорассудится, а потом ее отправили домой без гонорара, так что я просто собираюсь работать, все контролировать и забираться на вершину трудным путем.

– А зачем ты всем этим занимаешься? – спросила я.

– Из-за денег, – ответила она. – Если я тут удержусь, то смогу заплатить за обучение в университете, но это нелегко. Это вообще тяжелая жизнь: приходится менять все, что делаешь, все привычки – как ты ешь, как говоришь, как тренируешься, как спишь, как ходишь – все. Но иногда, когда я иду по подиуму, а все на меня таращатся, я чувствую…

– Что чувствуешь?

– Чувствую себя, как… ого-го. Пошли вы все. Я поразительная. Я сильная. Вот что значит одежда, понимаешь? Когда она классная, я больше чувствую себя собой, и ничем меня не возьмешь.

Вот что значит и улыбка тоже, подумала я, сомкнув губы. Я улыбаюсь и не откровенничаю, потому что когда я четко контролирую свои действия, я – даже больше, чем я. Меня ничем не остановишь.

– И что ты хочешь изучать? – спросила я.

– Реконструкцию городских пространств.

– А не моду?

– Моду я уже знаю, – пожала она плечами. – Но я мало знаю о пересадочных узлах общественного транспорта.

На какое-то мгновение моя улыбка становится искренней.

– Тебе надо учиться, – сказала я. – По-моему, это просто великолепная мысль.

Три часа спустя я увидела ее за стойкой в полной отключке. Кто-то что-то подмешал ей в бокал, и трусики на ней оказались порванными. В больнице сказали, что следов проникновения не обнаружено, но администрация на всякий случай позволила ей убраться. Еще через два часа из номера Сальваторе Риццо исчезли «Слезы царицы», взятые женщиной, лица которой никто не мог вспомнить.

* * *

Стандартная модель поведения.

Я выставила украденные драгоценности на продажу, согласилась на обмен в одном из венских кафе, приехала, заказала кусочек торта «Захер», а через пять минут уже таращилась на ордер на арест и небольшого роста человека с ранними залысинами, который спросил:

– У вас было пальто?

Я была столь потрясена всей ситуацией, снующими вокруг меня полицейскими и небольшой толпой туристов, с любопытством разглядывавших меня через окна кафе, когда на моих запястьях защелкивали наручники, что сначала совсем не поняла вопроса.

– Что-что?

– Пальто, – терпеливо повторил он. – На улице очень холодно.

– На вешалке у двери, синее.

– Вот это?

– Да.

Он быстро ощупал его, не нашел ничего интересного и накинул мне на плечи.

– Ну, вот и славно.

По дороге в полицейский участок он сидел рядом со мной, а когда проводил меня внутрь, венские полицейские аплодировали ему стоя. У меня взяли отпечатки пальцев – большая проблема. Компьютеры меня запомнили. Впредь придется работать осторожнее.

В допросной я спросила:

– Почему вам хлопали, когда вы вошли?

Он говорил по-немецки с каким-то выговором, который я не могла определить: ни четкий, чеканный берлинский, ни слегка растянутый венский.

– Я три года искал похитителя драгоценностей. Поимка вас – большая удача. Хотите чаю или кофе?

– Так вы не из местной полиции?

– Я из Интерпола.

– А мне казалось, что Интерпол – это нечто такое, о чем люди говорят в кино.

– В кино меньше бумажной волокиты, – со вздохом ответил он. – Электронная переписка и обработка таблиц не способствует продажам билетов в кино, хотя у меня есть совершенно захватывающие базы данных.

К своему удивлению, я улыбнулась, заново изучая этого полицейского. Он был на пару сантиметров ниже меня, с длинными руками и короткой шеей, а рядом с левым ухом у него примостилось созвездие из трех маленьких, плоских родинок. Чрезвычайно коротко подстриженные ногти. Кусал ли он их в детстве?

Онихофагия: навязчивая привычка к обкусыванию ногтей. Чтобы избавиться от нее, нужно покрыть ногти специальным лаком. С солью бензойной кислоты: самый горький вкус, известный человечеству.

– Как вас зовут? – спросила я, с удивлением слыша собственный голос.

– Я инспектор Эвард.

– Разве в Интерполе есть инспекторы?

– Мы наполовину полицейские, наполовину бюрократы.

Он говорил негромко, чуть ссутулив плечи, остроносый и узкоглазый, настороженный под ореолом напускной вежливой рассеянности. Мой страх от ареста начал исчезать перед лицом более рациональных размышлений. Шансы ускользнуть казались довольно высокими. Это, конечно же, крохотная неудача, мелкий сбой, так ведь? Но опять же, у него есть мои пальчики, а теперь еще и фотография.

Он глядел, как я наблюдала за ним, и, наконец, произнес:

– По-немецки вы говорите с акцентом.

– Вы тоже.

– Может, перейдем на какой-нибудь другой язык?

– Предпочитаю испанский.

– Мой испанский оставляет желать лучшего.

– Тогда сгодится и немецкий.

– Вы хотели бы чего-нибудь попить?

– Кофе, если можно.

Он снял с меня наручники и вышел из комнаты. Я осталась одна.

Стены окрашены в бежевый цвет. Двустороннее зеркало отсутствовало, но за моим столом следила камера видеонаблюдения. Тяжелая синяя металлическая дверь была заперта. Я встала, прошлась, пока не оказалась прямо под камерой наблюдения, и начала отсчет.

Шестьдесят секунд: мое лицо начнет расплываться.

Сто секунд: инспектор Эвард примется гадать, с чего бы это у него в руках две чашки кофе.

Двести секунд: и полицейские, аплодировавшие инспектору Эварду за удачно совершенный арест, уже забудут причину своих оваций. Возможно, они хлопали ему за то, что он разыскал «Слезы царицы», которые ждут, чтобы их вернули их неправедному владельцу. Возможно, в головах у них уже вертелась история о том, что бриллианты вернулись, но курьер улизнул, – это пока что только половина победы.

Я ждала, прижавшись спиной к стене. Камера у меня над головой.

Я ждала час, затем два, потом четыре, не шевелясь, не издавая ни звука, в «мертвой зоне» камеры.

Я ждала до одиннадцати вечера, а потом, наконец, забарабанила в дверь допросной и принялась рявкать на своем лучшем немецком:

– Выпустите меня отсюда! Идиоты, где мой клиент?

После нескольких минут долбежки кто-то прибежал и открыл дверь допросной. На меня удивленно таращился остолбеневший полицейский, и не успел он рта раскрыть, как я воскликнула:

– Где мой клиент?! Я уже целый час его здесь дожидаюсь!

Смятение и сомнения: что эта женщина, дорого и со вкусом одетая, делает в запертой допросной?

– Где ваше начальство? – добавила я, прокладывая себе путь к посту дежурного. – Скажите ему, что я намерена подать жалобу… А, вот и туалет!

Я рванулась к двери туалета, не успел полицейский и рта раскрыть, и он, дурачок, не стал меня преследовать. Оказавшись в туалете, я выждала пять минут, потом умылась, разгладила блузку, убрала волосы на затылок и триумфальным маршем вышла из полицейского участка мимо поста дежурного, спина прямая, голова высоко поднята.

Никто не пошел вслед за мной.

На следующий день газетные заголовки вещали об обнаружении «Слез царицы» и о том, что, к сожалению, вору удалось избежать поимки. Спустя два дня я проследила за инспектором Эвардом от полицейского участка до гостиницы, где он остановился, – квадратного серого здания в районе Донауштадт, а когда он вышел оттуда поужинать, я натянула пальто, зимние сапоги и пошла следом за ним сквозь поздний вечер.

Падал снег, выпало его сантиметров десять, он облеплял сапоги, насквозь мочил брюки, и от него синели колени. Он приглушал звон трамваев, гнал пешеходов с тротуаров и заставлял желтые огни в окнах казаться горячими и далекими. Я сунула затянутые в перчатки руки под мышки и шла за ним, и иногда Эвард видел меня, а иногда поворачивался, чтобы вновь увидеть меня в самый первый раз.

Вот сейчас.

И еще раз.

Но никогда больше.

Он вошел в захудалую гостиницу, в зал с низким потолком, втиснутый под бетонные блоки крохотных номеров, где подавали чешскую крепкую выпивку с запахом аниса и вкусом микстуры от кашля и немецкое пиво, каждое в своем фирменном бокале, вареные сосиски, вареные овощи, жаренных в панировке кур и различные вариации на тему капусты. Он устроился в углу и к великому отвращению официанта заказал лишь полпинты ничем не примечательного пива и шницель с жареной картошкой. Когда он допил пиво, я села напротив него и спросила:

– Прошу прощения, вы инспектор Эвард?

– Да, но я…

– Меня зовут Джой, – сказала я, протягивая руку. Когда протягивают руку для приветствия, большинство людей машинально пожимают ее. Отказ же требует осознанно принятого решения. – Мы встречались в Милане, помните? Я фотограф-фрилансер, вот увидела вас и подумала…

Он не помнил, но его мозг сам заполнит пустоты. Он был в Милане, конечно же, разыскивая похитителя «Слез царицы». Иногда он встречался с журналистами. Он наморщил лоб и сдвинул брови: как же он меня забыл? Впрочем, кто запомнит какого-то там фотографа?

Я выдержала паузу, позволив этим мыслям проявиться у него во взгляде, а потом продолжила:

– Поздравляю вас с находкой «Слез царицы». Я об этом в газетах прочитала.

– Спасибо. Было бы лучше, если бы нам удалось ее арестовать, но… все равно спасибо.

– Ее? Разве похититель – женщина?

– У нас есть ее лицо на записях камер наблюдения с десятка других различных ограблений. Она оказалась беспечной – пальчики, образцы ДНК.

– Можно вас чем-нибудь угостить?

– Я собирался обратно в гостиницу, завтра рано утром самолет…

– Конечно же. Без обид.

– Мисс… Джой, так, кажется?

– Да, Джой.

– К своему удивлению, я вас не припоминаю.

– Мы встречались всего один раз, да и то мельком. В Милане, а в тот день вокруг было много народу.

– Ну да, – пробормотал он. – Ну да. Надеюсь вновь с вами встретиться.

С этими словами он поднялся, и я следовала за ним, держа дистанцию в двадцать метров, снова сквозь поздний вечер и снегопад. Я стояла у гостиницы до тех пор, пока не увидела, как в его номере погас свет, и почувствовала себя счастливой, у меня даже голова закружилась, как у новенькой в классе, которая наконец-то с кем-то подружилась.

Глава 17

Несколько лет спустя я сидела у мелкого ручейка в тени Большой мечети султана Кабуса с покрытой головой и голыми ногами и размышляла обо всем понемногу. Даже в тени камни продолжали хранить жар полуденного солнца, но он приятно грел мою кожу.

Богини Солнца:

Аматэрасу, отколовшаяся от своего брата, бога Луны Цукуёми, после того, как тот убил Укэмоти.

Баст, богиня-львица заката.

Шапаш, судия богов, отказавшаяся светить, пока вновь не будет воскрешен Ваал.

Бригита, кельтская богиня сердца, которая после смерти своего дитя плакала и пела одновременно, позднее канонизированная католической церковью как святая Бригитта Ирландская, считающаяся покровительницей домашнего очага и святых источников.

Я не испытывала необходимости молиться и гадала, станет ли, несмотря на это, какая-нибудь из богинь Солнца охранять меня.

Я думала о Byron14 и mugurski71.

Я думала о «Куколке» и других бриллиантах, спрятанных в моем гостиничном номере. Зачем я их похитила? Сначала это являлось частью плана, сложной задачей, неким занятием. Но Рейна умерла, и я было приготовилась все это оставить, пока кто-то не произнес…

«Совершенство».

И принцесса Шамма бин Бандар была совершенной, и Лина тоже, а вот Рейна не была и умерла, и, возможно…

…анализируя прошлое…

…Я позволила добавить к своему профессионализму немного злобы. Злоба: злонамеренное недоброжелательство. Стремление причинить боль или унизить.

У Byron14 имелся какой-то план. Это необязательно относило Byron14 к моим недругам.

Я сидела в раздумьях часа полтора, пока выглянувшее солнце не прогнало тень с моего лица и кожа не начала гореть. Тогда я вошла в зал с белокаменными стенами и хрустальными люстрами, гадая, о таком ли скромном богатстве и элегантной экстравагантности действительно думал пророк Мухаммед, когда проповедовал, после чего я послушала лекцию на английском о трактовке хадиса, закрыла глаза, пока мулла говорил, и еще немного подумала.

Глава 18

О файлообменных сетях, или о «темной сети», болтают много всякой ерунды.

Зашифрованные данные, которые трудно (но, заметьте, отнюдь не невозможно) отследить. Эти сети таятся под Интернетом, этим общедоступным плавильным котлом отслеживаемых данных и сообщений, словно подводная лодка под круизным лайнером. Вон там политические диссиденты размещают видео, где власть имущие зверски убивают их родных. Вот тут – последние мгновения жизни рабочих на заводе в Юнане, доведенных до отчаяния и выбрасывающихся из окон. Их гибель снимается на смартфон и тайком передается в обход китайского «Золотого щита». Погибший в тот день собрал твой компьютер, такой дешевый – станешь ли ты, увидев его страдания, покупать где-нибудь в другом месте? (Но он же дешевый! Просто потрясающе дешевый!) Правительства пользуются этими сетями для переговоров и обсуждений подальше от любопытных глаз. Эти сети изобрели ВМС США, и по ним заключаются договоры и раскрывается вся правда.

Анонимы надевают маски Гая Фокса и обрушивают серверы правительств и гигантских корпораций, борясь за презренный металл и благородные цели. Сегодня – DDOS-атака на российское правительство в знак отмщения за смерть журналиста, который хорошо отзывался об Украине. Завтра – взломанный полицейский сервер в Скотленд-Ярде с уничтожением дел на хакеров и, по чистой случайности, оставлением на свободе двух насильников-садистов, трех взломщиков и одного маньяка-насильника.

Иногда мотивации слепы, говорят нам. Иногда в борьбе за свободу страдают ни в чем не повинные люди.

Детская порнография в свободном доступе.

**На моем веб-сайте более 40 000 положительных отзывов и более 3000 фотографий!**

Или, возможно:

Героин, необработанный, двухкилограммовый пласт прямо из Афганистана. Высшего качества, тщательная упаковка и доставка. Пожалуйста, оставляйте свои предложения под грифом «Аукцион».

В файлообменных сетях можно найти любое самое унизительное действие или самое разнузданное насилие. Платите в долларах, евро, биткоинах или йенах кому-нибудь, где-нибудь, и все ваши мечтания сбудутся.

В тот день, когда планировалось, что я обменяюсь бриллиантами на два миллиона двести тысяч долларов с анонимным пользователем под ником mugurski71 в одном из оманских кафе, я рискнула поверить Byron14 и послала вместо себя подсадную утку.

Звали ее Тола; четыре года назад ее нелегально вывезли из Таиланда на работу в домашнем хозяйстве. Паспорт у нее отобрали в агентстве, обеспечивавшем перевозку, зарплату забирали из «соображений безопасности», и через три недели работы в одном из домов пятидесятичетырехлетний отец девятерых детей попытался ее изнасиловать. Она прокусила ему ухо, да так, что понадобилось его зашивать, после чего ее арестовали. Как только «папаша» вышел из больницы, он не стал выдвигать никаких обвинений, однако агентство, переправившее Толу, выдало ему компенсацию за страдания и отправило Толу в бордель где-то в пустыне, прежде чем «пострадавший» успел обналичить чек.

– Я хорошая, – ответила она, когда я ей позвонила. – Я хорошо знаю французский.

Я назначила ей встречу на базаре и оставила мобильный телефон на столике в кафе, где планировалась передача.

Через камеру мобильного телефона я наблюдала, как ее лицо то расплывалось, то снова четко обозначалось в объективе. В руки она аппарат не брала, не рассматривала его, вообще не проявляла любопытства ни к чему. Просто сидела и ждала, лицо ее слегка двигалось, словно кусок плохой кинопленки в закольцовке.

Находясь за несколько заведений от нее, я со своего телефона отправила ее местонахождение mugurski71 и стала ждать.

Они прибыли туда через семнадцать минут, и сразу же стало ясно, что это четкая ловушка. Вошедший в кафе мужчина выглядел достаточно респектабельно: кремовый парусиновый костюм, солнечные очки, высокий лоб с еле заметными залысинами и шелковый платок в кармашке пиджака. Семеро вооруженных мужчин, занявших позиции вокруг небольшого заведения и ближайших дорожек, даже не удосужились скрыть наличие оружия. Один из этих идиотов, заслуживавший того, чтобы ему отстрелило яйца при неизбежном небрежном обращении с оружием, засунул пистолет за ремень брюк.

Все это я видела, проходя между ними, глазея на базарное великолепие, как добропорядочная туристка. В наушнике я слышала происходивший в кафе разговор, в котором, к счастью, не участвовала:

Где товар?

Товар. Хороший товар.

Где он?

Ты знаешь место поблизости? Я знаю место близко-близко.

Ты понимаешь, о чем я говорю?

Хороший товар. Да, конечно, очень хороший.

Тола наклонилась через стол и вытянула руку, чтобы ласково погладить покупателя по бедру. Резкий удар, он отшвырнул ее руку, она дернулась назад с выражением животной боли на лице.

Я набрала номер мобильного в кафе.

Ответил mugurski71.

– Да?

– Слишком там стволов много, – сказала я. – А бриллианты говорят тебе «пока-пока»!

Он попытался что-то сказать, но я сбросила вызов, вытащила аккумулятор, сим-карту и швырнула в мусорный бак при выходе с базара.

Тем же вечером я покинула Оман, стащив билет у пассажирки круизного лайнера, направлявшегося в сторону Красного моря. В ее каюту я зайти не могла: она уже подняла на борту дикий шум, и сразу же стали искать безбилетного пассажира. Но я могла сидеть в баре, одно за другим заказывая разнообразное безалкогольное пойло и выжидая, пока служба безопасности оставит свои усилия, заявив: «Возможно, мэм, вы просто потеряли свой билет», прежде чем мы выйдем из порта. Я не могла пронести багаж, который привлек бы внимание, так что разгуливала по лайнеру со своими крадеными бриллиантами и не спала до трех часов ночи, пока мне, наконец, не удалось вздремнуть во время жуткой романтической комедии, которую крутили в круглосуточно работавшем кинозале.

Днем я дремала на верхней палубе с видом на море, а где-то внизу ревели и рычали двигатели. Я купила бикини в тамошнем магазине с запредельными ценами, переоделась в туалете, поплавала в открытом бассейне на палубе лайнера, помылась в одном из фонтанов, бивших по обе стороны бассейна, обсохла на солнце, познакомилась со священником и его женой, с отставным подполковником королевских ВВС, с бывшей танцовщицей и преподавательницей чечетки и ее четырьмя омерзительными чадами, с мужчиной, отрекомендовавшимся как «торговец сырьем», но в котором я заподозрила торговца оружием, и с группой студентов-актеров. Те каждый день играли «дивный утренник для детей!» («Добродушного великана») и вечером, на той же сцене, давали «высококультурный спектакль для взрослых» («Ричарда Третьего»).

– Я играю короля Ричарда, – заговорщическим тоном прошептал мне на ухо один из них. – Это большая роль, в том смысле, важное для меня событие, роль потрясающая, просто потрясающая! Однако, между нами, я куда лучше себя чувствую, когда играю на утреннике говорящую брокколи.

– Вот уж не знала, что в «Добродушном великане» присутствует говорящая брокколи.

– Я тоже! Но таково режиссерское видение.

В обеденном салоне первого класса я увидела пару, красивее которой в жизни не встречала. Его лучившийся блеск не затмевал ее, а скорее оттенял и подчеркивал, и весь зал повернулся в их сторону, когда они вошли. Официанты наперебой поспешили исполнить их желания, которые выразились в безликом вегетарианском меню и странном протеиновом напитке. Она все время сидела, опершись подбородком о ладонь, и смеялась над его шутками смехом, похожим на звон столового серебра о хрустальный бокал, и не смотрела ему в лицо, но все время оглядывала зал, словно животное, высматривающее хищников в высокой траве.

Я подошла к ним из чистого любопытства, сказала, что работаю продюсером на Би-би-си, и извините за вторжение, но не видела ли я их по телевизору?

– Еще нет, – ответил мужчина, ослепительно улыбнувшись.

– О, продюсер, какая прелесть! – воскликнула женщина, и после нескольких коротких предложений и пары ссылок на моего друга, генерального директора, и на то, как замечательно встретить новые таланты, я уже сидела за их столиком.

– Как бы мне хотелось попасть на телевидение! – воскликнула она. – Не ради славы, сами понимаете, но для того, что, по-моему, есть масса важных вещей, о которых я могла бы рассказать.

Ее партнер присоединился к разговору, когда я упомянула автомобильное шоу «Топ Гир», и поинтересовался, встречалась ли я с гонщиками и садилась ли за руль.

– Они все милые, такие милые – и эта неповторимая химия, которую видишь на экране, она настоящая, вся настоящая, – врала я. – А вы интересуетесь автомобилями?..

Ну да, конечно, интересуется, он только что купил свой первый «Ягуар».

– Ему хотелось «Феррари»! – воскликнула мадам. – Но я не позволила ему совершить такую глупость.

Я немного их послушала, время от времени вставляя неприкрытое вранье и грубую лесть, пока, наконец, женщина не наклонилась ко мне и не спросила:

– А у вас есть «Совершенство»?

– Ну да, конечно же. Вот только я им в данный момент не пользуюсь.

– Изменило. Нашу. Жизнь, – нараспев протянула она.

– Изменило нашу жизнь, – поддакнул он.

– Этот круиз – элитный доступ, ВИП-обновление до первого класса. Там было сказано «вам нужен отдых», и знаете, все верно, верно в том смысле, что приложение следило за мной по GPS и выяснило, что я слишком много времени провожу на работе…

– Слишком много… – подпел ей мужчина.

– «Совершенный отпуск для совершенной вас», – сказало оно, и ведь не правда ли? В смысле – действительно?

– А вы не допускаете, что вам продали пакет? – поинтересовалась я.

– Конечно, нам продали пакет, – ответил он с легким недовольством оттого, что кому-то в мире мысль пришла в голову прежде, чем ему. – Все эти круизные и туристические компании связаны с «Совершенством», конечно же. Но это и впрямь идеальный отдых…

– …Идеальный отдых!

– …Так ведь?

Я улыбнулась и снова посмотрела на эту пару, представив, сколько часов они провели в креслах у дантистов, волны общего наркоза перед пластическими операциями, дни, потраченные на шопинг-туры, друзей, оставленных из-за отсутствия должного социального статуса.

– Идеальный отдых для идеальной пары, – пробормотала я и незаметно стянула ключ от их каюты. Пока они заканчивали ужин, я помылась у них в душе, украла его часы, все их наличные деньги и ее косметичку.

Глава 19

Вот выбор для одиночек: искать общества людей во всех его формах или же довольствоваться фактом, что у тебя нет вообще никакого общества.

Я переключаюсь между этими двумя вариантами.

Я выдержала пятнадцать дней наедине с собой в лачуге среди канадских лесов, прежде чем сломалась. В конце концов, едва двигаясь и всхлипывая, я дозвонилась в полицию с просьбой прибыть и спасти меня.

Меня забрала женщина в форменной коричневой шляпе, и когда она появилась, я вцепилась ей в руку, без конца бормоча сбивчивые извинения. А потом сказала, что сама не знаю, что на меня нашло, но я не могла двигаться, ноги не шевелились, я попробовала идти, но ноги меня не слушались, я на животе доползла до телефона, а в окнах мелькали какие-то тени, в темноте раздавались какие-то звуки, мне казалось, что все будет в порядке, но все оказалось совсем-совсем не в порядке.

Она крепко меня обняла, совершенно чужой человек, и ответила:

– Все хорошо, хорошо, все будет хорошо. Иногда лес достает людей. Ты не первая, кто позвонил, и, кажется мне, далеко не последняя. Это нормально.

В любом другом месте она вчинила бы мне ложный вызов, но здесь, где ее участок насчитывал почти тысячу квадратных километров леса, где она знала по именам всех жителей, она не собиралась разводить церемонии. Шериф отвезла меня в город, который находился в пятидесяти километрах, пригласила домой, заварила кофе, включила телевизор и сказала:

– Скоро вернутся дети. Хочешь остаться и посмотреть кино?

Мы смотрели «Набалдашник и метлу», не очень известную диснеевскую комедию, где фигурируют мошенники, нацисты, футбольные фанаты-львы, кролики и разнообразное волшебство.

– Когда я вырасту, – сказала младшая дочь, и я ждала, что она объявит о своем намерении стать ведьмой, рыцарем или солдатом, – я хочу владеть музеем.

Когда потушили свет и дети уснули, я сдержанно поблагодарила шерифа, сказав, что сама не знаю, что на меня такое нашло.

– Похоже, есть люди, которые просто не приспособлены жить одни, – ответила она. – И нечего тут стыдиться, если уж ты такая уродилась.

Следующие несколько месяцев я путешествовала по Северной Америке. Я встречалась с психологами и посещала конференции, изучала журналы и газеты. Я беседовала с учеными и монахами, мужчинами и женщинами, которых долгие годы держали в одиночном заключении.

«Ты находишь счастье там, где можешь, – сказал один из них. – Иногда это тяжело, иногда приходится копать очень глубоко, но оно есть, то, что скрыто внутри и чем ты можешь довольствоваться».

Я спросила, что произошло после того, как его выпустили из тюрьмы, где он семь лет просидел в одиночке.

«Я пошел в гостиницу и встретился с женой. Она плакала, обнимала меня, но я ничего не говорил. Все мои чувства заледенели. Прошло семь лет с тех пор, когда я разговаривал в последний раз. Мне казалось, что я забыл, как это делается».

Узник флоридской тюрьмы особо строгого режима сидел на краешке больничной койки.

– Сейчас я более-менее в себе, – говорил он. – Но я в больнице уже одиннадцать дней. Меня раньше уже помещали в изолятор. Там тебя изолируют от остального контингента, чтобы ты никого не покалечил.

– А вы кого-то покалечили? – спросила я.

– Я убил человека, – ответил он, пожав плечами. – А он собирался убить меня.

– Вы в этом уверены?

– Конечно же, уверен. Я же видел, как он на меня смотрел, как будто знал, что я должен умереть. А мне надо было успеть первым, вот и все.

– А почему вы теперь в больнице?

– Да пытался повеситься на простыне. Я уже в третий раз пытаюсь наложить на себя руки, а сейчас чувствую себя нормально после того, как меня посмотрел доктор, но, похоже на то, что когда меня отошлют назад, я снова попытаюсь, пока не добьюсь своего.

Вот так, совершенно спокойно, подперев руками подбородок, передо мной сидел совершивший к двадцати двум годам три убийства, приговоренный к пожизненному заключению.

– Когда я сидел в изоляторе, то видел сны, – объясняет он, глядя сквозь разомкнутые пальцы. – А сейчас снов я вижу меньше. Я просто жду.

– Чего ждете?

– Не знаю. Просто жду.

Меня не страшит одиночество – я его больше не боюсь.

Дисциплина.

Я – королева знакомств по Интернету, я – чудо в один клик. Люди меня забывают, но остается мой цифровой профиль, бережно хранимый в двоичном коде и запомненный Интернетом, что гораздо надежнее, нежели человеческая память. Паутина «заточена» под кратковременные отношения: увидел что-то, понравилось? Ставь закладку. Нравится то, что видишь прямо сейчас? Позвони мне, я здесь, рядом, я жду.

– Вы совсем не похожи на фотографию в своем профиле! – обычно восклицают, когда я представляюсь на первом заранее обговоренном свидании.

Я выгляжу точно так же, как на фото в профиле, но мое лицо забыть легче, чем дату и время, которые вы вбили в свой смартфон. Людям обычно приходится что-то бормотать, чтобы загладить неловкость от того, что они не запомнили меня или не узнали моего лица.

– В том смысле, что выглядите просто потрясающе, – добавит настоящий джентльмен. – Как бы… в реальности вы гораздо лучше.

Выходы в туалет – крах хорошего свидания. Мужчины, которым всего через двадцать минут приходится идти отливать, мне совершенно ни к чему. За три минуты, проведенные в «заведении», их память меркнет, и к тому моменту, когда они оттуда выходят, даже наиболее пылкие и любвеобильные уже успеют забыть мое лицо, а подавляющее большинство позабудет о том, что они вообще явились на свидание.

Столь же легко можно избавляться и от занудных кавалеров. Три минуты в дамской комнате, и когда я выхожу, джентльмен уже, вероятно, расплачивается по счету и шлет сообщения своим приятелям.

Привет, набирает он, я в городе и тихо выпиваю в одиночестве. Ребята, никто не поддержит?

Мозг заполняет пустоты, придумывает оправдания.

– Я порядочный человек, – сказал инспектор Лука Эвард в тот день, когда обо всем узнал. – Я не забываю тех, с кем переспал, я не их таких.

Просто потому, что вы меня забыли, – значит ли это, что я нереальна?

Вот.

Вы забываете.

Вот.

Я реальна.

Реальность: предположительное состояние вещей, когда они существуют на самом деле.

Я дышу, и за то время, пока воздух выходит у меня из легких, я исчезаю из памяти людей и перестаю существовать для всех, кроме себя самой.

Глава 20

Круизный лайнер пришвартовался в Шарм-эль-Шейхе перед самым рассветом, тихонько приближаясь к причалу, когда начало всходить солнце. Я сделала макияж, чтобы скрыть темные тени усталости вокруг глаз, и пересекла границу по австралийскому паспорту, затерявшись среди туристов. Египетский диалект арабского языка очень сильно разнится от стандартного арабского и его суданского диалекта, на которых я говорила, и хотя я все понимала, быстро отвечать оказалось довольно трудно. Даже если бы я могла свободно изъясняться на египетском диалекте, разговоры не очень-то интересовали местных жителей.

– Хотите посмотреть пирамиды? Я вас отвезу! Хотите купить икону? У меня есть любые иконы, которые вам могут понравиться, древние находки, хороший товар, приходите и убедитесь сами! Вам нужно такси? Хотите в ресторан? Хотите посмотреть на Нил? Вам нужен тур? Я знаю, где все лучшее, все самое лучшее!

Только одна местная женщина на курорте, казалось, хотела завязать со мной разговор, перейдя на сирийский диалект в ответ на мой выговор, и спросила:

– Вы не туристка?

– Я – социальный работник, – ответила я. – Работаю во «Врачах без границ».

– А, так вы работаете в Египте?

– Нет, в Судане.

– Жуткое место. Вы – храбрая женщина, что решили туда отправиться.

– Там не так уж плохо.

– Жуткое место! А люди! Просто ужас!

– Египет тоже не без проблем.

– Конечно, но тут все проблемы связаны только с правительством.

– Может, вас кофе угостить? – предложила я. – Я хотела бы побольше об этом узнать.

– Я бы с удовольствием, – ответила она. – Только вдруг кто-нибудь подумает, что вы журналистка.

Получив отказ, я попыталась поговорить с туристами, выискивая тех, кто путешествовал в одиночку. Шарм-эль-Шейх – это гостиницы, пальмы, плавательные бассейны и рестораны один дороже другого. В свое время кристально чистые синие воды и соляные лагуны привлекали сюда американцев и немцев. За последние несколько лет клиентура поменялась, и поверхность воды покрылась пленкой из лосьона для загара. Я наблюдала за тем, как русский папаша бросал в море своего рыдающего сына с криками: «Плыви, плыви, плыви!» – а мальчишка бултыхался и булькал, едва не утонув в отчаянном стремлении порадовать папашу. Я видела, как бразильские дочки воротили носы при виде блюд, поданных им на хрустальных тарелках, и восклицали: «Не пойдет, слишком много калорий!» – после чего еду уносили обратно на кухню.

– Только жидкая пища, – объясняла португальская «принцесса». – Мне нужно следить за своим весом.

Я спала во время самого пика жары, приходя в себя после плавания «зайцем» на лайнере, а на закате вышла на улицу в поисках общества. При британской погоде можно было бы пройти город из конца в конец меньше чем за час. В египетской же «душегубке» мне каждые десять минут приходилось останавливаться, чтобы, сжавшись в комочек, отдышаться на крохотном участке тени. На ощупь казалось, что у меня каждый волос горит.

Поздно вечером я захожу в файлообменную сеть и ищу там Byron14.

Byron14 отсутствует.

Еще один день, проведенный в блуждании по городу, теперь уже надоевшем, под надоевшим солнцем, устав от праздности и от постоянного нахождения в бегах.

– При помощи «Совершенства» я сбросила тридцать с лишним килограммов! – говорила англичанка, вместе с которой я плавала в соляной лагуне. – Сейчас у меня семьсот пятьдесят тысяч баллов, и приложение автоматизировало мой онлайн-магазин, потому что я покупала слишком много жирных продуктов, оно посадило меня на сезонную диету из зелени и орехов. Разве это не чудо?

Я смотрела на нее, на ее совершенное тело, совершенную фигуру, совершенные формы, идеальные зубы, идеальные волосы, идеальную улыбку и поняла, что ненавижу в ней все, ненавижу все в себе и все на этом курорте. Я резко бросила:

– Когда вы в последний раз думали собственной головой?

После чего быстро, как могла, отплыла от нее подальше и нырнула поглубже, чтобы скрыть стыд от несовершенной себя, оставаясь на глубине столько, насколько хватило воздуха.

* * *

Поздно вечером в кафе-мороженом я зашла в файлообменную сеть, выжидая, пока объявится Byron14. Когда он проявился, был уже час ночи, но в ночном клубе по соседству веселье бушевало в самом разгаре.

Byron14: Вы в безопасности?

_why: Как вы узнали о mugurski71?

Byron14: Я знаю о его работе.

Фотография мужчины из кафе в Маскате, сделанная в другое время и в другом месте. На ней он выглядел старше, чуть сгорбленные плечи, голова повернута вбок, как у человека, забывшего, куда он подевал свой бумажник, – совсем не похожий на незнакомца с пистолетом, пришедшего забрать мою добычу.

_why: Это он. Кто он такой?

Byron14: Начальник службы безопасности «Прометея».

_why: Почему он меня преследует?

Byron14: Его работодатель чувствует себя униженным: ведь вы украли ценности у его гостей. Ваши действия скомпрометировали сделку. Он немного второпях поклялся найти вас и вернуть бриллианты как доказательство могущества своей компании.

_why: Откуда вам это известно?

Byron14: Я отслеживаю «Прометея».

_why: Зачем?

Byron14: Это мой бизнес. Как вы получили доступ к ста шести?

_why: Что или кто такие сто шесть?

Byron14: Мои вопросы не ставят целью вам навредить.

_why: Я просто не понимаю их. Меня интересовали бриллианты, и все.

Byron14: Все ли?

Я слизала с ложечки тающее мороженое с фисташками и поглядела, как мимо меня идут красивые и богатые.

_why: Умерла женщина. Она была близким мне человеком. Ей хотелось стать совершенной, но это состояние вызывало у нее отвращение. Мне доставило удовольствие заставить идеальных людей испугаться. Мне понравилось взять то, чем они обладали.

Затем я добавляю:

Вы хотели бы купить какие-нибудь бриллианты? По низкой цене за оказанные услуги.

Byron14: Возможно. У вас есть «Совершенство»?

Вот оно.

Я откидываюсь на спинку стула и к своему удивлению обнаруживаю, что уже считаю, глядя в окно. Я считаю спортивные машины (три) и автомобили, у которых давление на колеса намекает на усиленное шасси и пуленепробиваемые стекла (два). Я считаю красивых молодых цыпочек на высоченных каблуках с сумочками, стоящими по двести фунтов стерлингов. Считаю листья на аккуратно высаженных пальмах и число фонарей в поле моего зрения. Мимо проезжает шикарный белый внедорожник, на мгновение привлекая мое внимание. Позади него, в трейлере, стоит большая белая яхта, корпус и кабина которой облеплены стикерами, гласящими «Свободу Палестине!». Я вдруг понимаю, что смеюсь и на меня уже смотрят, поэтому быстро закрываю рот и возвращаюсь к клавиатуре. Byron14 ждет.

_why: Нет. Я презираю все, что мне стало известно о «Совершенстве». Это существенно?

Byron14: Для потенциального трудоустройства.

_why: Вы хотите меня нанять?

Byron14: Нам следует вернуться к этому разговору в другое время.

_why: Почему?

Byron 14: Mugurski71 разыскивает вас, а эта сеть не защищена от нападений.

_why: Он меня не найдет.

Byron14: Вы в Египте, возможно, в районе побережья, скорее всего на Красном море, вероятно, на туристическом курорте.

Я считаю.

Свои вдохи и выдохи.

Свой мир.

Я медленно и осторожно набираю:

_why: Почему вы так думаете?

Byron14: Я вычислил mugurski71. Пять дней назад он находился в Омане. Вам логичнее всего исчезнуть после несостоявшегося обмена. Маловероятно, что вы рискнули бы вернуться в Дубай; граница с Саудовской Аравией закрыта, а в Йемен – опять же слишком рискованно. Единственные остающиеся варианты – самолетом или морем. Четыре дня назад пассажирка на круизном лайнере подала жалобу, что у нее украли билет на судно, следовавшее в Египет. Это судно прибыло сегодня утром и, по данным таможни, на берег сошло на одного пассажира больше, чем зарегистрировано при посадке. Подобные вещи не так уж трудно проверить. Как уже было сказано: мы, возможно, оба выиграем от того, что отложим этот разговор.

Несколько секунд, чтобы все это обдумать. Я не нашла ничего, к чему можно было бы придраться.

Я написала, и сама удивилась написанному мной:

_why: А если бы мы работали вместе? Что дальше?

Byron14: Вы могли бы получить доступ в Клуб ста шести?

_why: Я могу пролезть куда угодно.

Byron14: Меня не интересует хвастовство.

_why: У меня есть товар из Дубая.

Ничего.

Я провела пальцами между клавишами клавиатуры, легонько-легонько, ощущая их форму.

Когда учишься «щипачить», катай между кончиками пальцев крупинки соли, чтобы повысить чувствительность.

Я прикрыла глаза, чувствуя крохотные неровности клавиш, прилипшую к краям грязь и тисненые пупырышки букв.

Я ждала ответа от Byron14 и гадала, считает ли он вдохи и выдохи.

Byron14: Это вам удалось. Хотите возобновить наш разговор через три дня?

_why: С удовольствием. Спасибо за помощь.

Byron14: Желаю удачи.

И тут Byron14 пропал.

Глава 21

Обратно в гостиницу. Торопливые сборы, непредвиденный отъезд. Пришло ли время рискнуть полететь самолетом? Я склоняюсь в сторону аэропорта Шарм-эль-Шейха: не так уж невозможно тайком вывезти бриллианты, но что если mugurski71 следит за мной?

Что если, что если, что если – бесконечная мантра вора в бегах.

Я считаю вдохи и выдохи, нащупывая грань между разумной осторожностью и безумным ужасом. Совершенно не исключено, что человек станет держать в руках мою фотографию, высматривать меня в толпе и убедится, что мы совпадаем. В будущем он вспомнит лишь то, что держал фотографию, а не мое лицо, но в данный момент нужно беспокоиться о настоящем.

Стоя в вестибюле гостиницы, я прошу портье вызвать мне такси.

– Куда?

В аэропорт, больше некуда.

– Хочу успеть на круизный лайнер, – соврала я. – Поплыву по Суэцкому каналу.

Неважно, верит она мне или нет – она забудет ложь с той же легкостью, что и правду. Главное – исказить цифровые записи. Пусть любые записанные звонки в таксомоторную компанию содержат лишь упоминания о море.

– Через десять минут, – ответила она.

Я улыбнулась и вышла на улицу под палящее солнце, чтобы поймать такси самой.

Запах освежителя воздуха, звуки арабской поп-музыки, волнообразное постукивание барабанов, циновки с деревянными шариками на задних спинках сидений, звонкий визг скрипки и гнусавое буханье электронных клавишных.

– Куда? – спросил водитель.

– В аэропорт, – ответила я.

Одинокое здание посреди пустыни. Горы позади него, желтый песок вокруг. Подумывали пристроить еще один терминал и удлинить полосу, когда люди потянулись к морю. И плакаты «Добро пожаловать!». По-арабски. По-французски. По-китайски. И по-русски.

Я купила билет до Стамбула и принялась ждать в зале вылетов, разглядывая людей, разглядывая охрану, выжидая.

В тихом ужасе прохожу таможню.

Меня так и подмывало надеть ожерелье, но я подавила этот искус: вокруг слишком много фотографий украденных драгоценностей. У меня в голове рождались планы один смешнее другого: бриллиант в туфле, проглоченные бриллианты в желудке, засунутые в карманы, спрятанные в пальто, под задней крышкой мобильного телефоны, где должен быть аккумулятор… но нет. Стоит таможенному инспектору найти один бриллиант, как все примутся истово искать остальные. Лучше всего – взять храбрым и нахальным видом и уповать на провалы в памяти, если придется бежать.

Почти все курьеры и перевозчики, взятые при переходе границы, попадаются потому, что выглядят испуганными.

Я стою в дамской комнате и рисую портрет той, которой хочу стать. Тени для век цвета пустыни на закате, чарующая улыбка – чуть усталая с дороги, чуть кривая от мысли, сколько еще предстоит провести в пути, но счастливая оттого, что еду домой, посвежевшая и отдохнувшая, погревшаяся под египетским солнцем.

Я не Хоуп Арден.

Я не боюсь.

(Мои родители сгорели бы от стыда, если бы видели меня сейчас.)

Я выпрямляю спину и направляюсь в сторону пограничного контроля.

Глава 22

Мне кажется, я встречала кого-то, похожего на меня.

Я говорю это с некоторой неуверенностью, поскольку не могу вспомнить само событие.

Целая коллекция документов: письма, фотографии, прозрачный шарик, внутри которого помещен крошечный Эмпайр-стейт-билдинг, корешок билета на бродвейский спектакль. Я помню сам спектакль, помню Эмпайр-стейт, помню холодный ноябрьский вечер, когда начинал падать снег. Но я не помню, был ли кто-нибудь тогда рядом со мной.

И все же в небольшой банковской ячейке в Ньюарке лежит аккуратно запечатанная пластиковая коробочка, где находится фотография, запечатлевшая меня с каким-то мужчиной, совершенно чужим для моей памяти, где мы вместе улыбаемся у входа в театр. Еще одно фото, лица на котором я не могу припомнить, сделанное на Пятой авеню. Он машет рукой, на голове у него шерстяная шапочка с ушами, на которых в районе шеи болтаются два зеленых и два белых помпона. Он выглядит смешным. Может, ему чуть за тридцать? В письме, написанном незнакомым почерком, говорится, что ему тридцать два. Если я взгляну на его фотографию, то смогу сказать, что росту в нем примерно метр семьдесят, серовато-русые волосы, серые глаза и родинка на подбородке. Он выглядит полноватым, но это из-за черт лица: слишком широко посаженные глаза, нежная кожа, шея коротковата по сравнению с остальными пропорциями тела. Вот поглядите – объектив отъезжает чуть назад, и на какой-то момент под зимней курткой и ботинками просматривается ребенок, худой паренек, который еще не достиг предназначенных ему судьбой черт дородного старика.

И вот я закрываю глаза.

И вот.

И вот теперь я вообще не могу припомнить черт его лица, хотя смотрела на фото меньше минуты назад. Я помню, как описывала их, и по-прежнему могу их описать – волосы, глаза, рост – но это же просто слова, абстрактные концепции, а не какой-то конкретный человек. Наверное, то же самое произошло с Лукой Эвардом.

Я открываю коробочку, полную зафиксированных воспоминаний, и встречаю кого-то, кто был похож на меня.

Письмо от меня самой себе, написанное, когда мне было двадцать четыре года. Фотография, на которой я пишу, потом еще одно фото совершенно незнакомого человека на том же месте, на станции метро «Пятьдесят третья улица», ждущего поезд в сторону Куинса. Я помню, как писала, не помню, что именно написала, однако уверена, что со мной никого не было – никакого фотографа. Зачем я писала письмо? Возможно, от скуки, пока ждала поезда. Зачем я направлялась в Куинс? Из любопытства. Больше не из-за чего. Вот мои сохранившиеся воспоминания, и все же я держу в руке письмо, написанное моим почерком, в котором говорится:

Сегодня вечером я встретила кого-то, кто похож на меня. На нас. Я говорю «нас», хотя и пишу это самой себе, той себе, которая, прочтя это, не сможет припомнить события, которые я помню сейчас, и через забывание станет некоторым образом другим человеком, нежели я есть сейчас, в настоящий момент. Мы одинаковы, я есть ты, ты есть я, но мы пройдем через теперешние мгновения, когда я пишу, совершенно другими путями, когда «теперь» становится «тогда», а «тогда» становится «сейчас».

Сегодня вечером я встретила кого-то – нет, совсем не так. По-моему, мы раньше много раз встречались, но лишь сегодня вечером, только увидев фотографию, мы это поняли.

Мы встретились на импровизированной вечеринке в частном доме престарелых Святого Себастьяна в Гарлеме. Ты должна помнить, как сидела за обеденным столом с другими мужчинами и женщинами, и все всегда просто в восторге встретить кого-нибудь новенького, расспросить о жизни, о внешнем мире. Им все равно, что раньше они меня никогда в глаза не видели, они всегда счастливы в самый первый раз познакомиться с кем-нибудь новеньким. Ты вспомнишь и других волонтеров, от готовых помочь до невозмутимых, от пышущих жизнерадостностью и энергией до пассивных неумех. Стремление творить добро, мне кажется, не может заменить навыков общения с больными с деменцией, но сейчас речь не об этом.

Что еще должно сохраниться у тебя в голове – это воспоминания о том, как на прошлой неделе справляли девяносто пятый день рождения Роуз Дэниэлс. Сделали групповую фотографию всех, кто присутствовал в столовой, молодых и старых. Фотография прилагается. Посмотри, сможешь ли ты заметить какие-то отклонения.

Секундочку – давайте взглянем на фотографию. В самом центре, сидя в кресле-каталке, широко улыбается Роуз Дэниэлс, которую в 1970-х годах избили в полицейском департаменте Нью-Йорка, а потом посадили в тюрьму за то, что афроамериканка осмелилась поцеловать белого мужчину в Центральном парке, и которой в 1990-х годах, когда она уже достигла преклонного возраста, врач сказал, что не стоит поднимать шум из-за уплотнения в груди, потому что темнокожие женщины всегда пугаются из-за малейшей чепухи. Когда рак развился до той стадии, что ей пришлось делать двустороннюю мастэктомию, она попыталась подать иск против недобросовестного врача, после чего ее выставили из суда с отступными в пять тысяч долларов и лаконичным письмом больше туда не соваться.

– Мой муж сказал, что в следующей жизни Бог ожидает этих людей с огнем, судом и праведным воздаянием, – говаривала она. – Но мне кажется очень достойным дать им испробовать то, что они творят в этой жизни.

Вокруг нее собрались другие обитатели дома престарелых. Кто-то улыбается, кто-то стесняется, у кого-то на губах остатки пищи, кто-то разодет так, словно на свадьбу собрался. За ними – обслуживающий персонал с нищенскими зарплатами: руки скрещены на груди, улыбки приставлены к лицам, как хвост к ослу. И, наконец, волонтеры. Бобби с Десятой авеню, живший рядом с железной дорогой и под бильярдной, который зарабатывал на жизнь тем, что посещал конференции фокус-групп.

– Моя работа – быть реальным, – объяснял он. – Я – профессиональный реалист.

Максин из Бронкса, чья мать умерла в этом доме меньше пяти месяцев назад, которой «не хотелось оставлять женщин в одиночестве, пусть даже мама оставила нас». Большой Би из Моррис-Хайтс, который почти ничего не говорил и которого я считала холодным недоумком до тех пор, пока как-то раз не увидела, как он обнимал миссис Ватробу, когда та начала плакать, просто так, безо всякой причины.

А на заднем плане, посреди всей этой компании, стою я, улыбаясь в объектив и уперев руки в бока, а он рядом со мной, «бледнолицый» улыбающийся незнакомец, положивший мне руку на плечо.

Кто он был?

Кто он теперь?

Я пристально всматриваюсь в фотографию и ничего не могу вспомнить.

Его рука у меня на плече: конечно же, я это припомню?

Я закрываю глаза, чтобы вспомнить момент, когда блеснула вспышка фотоаппарата, и не могу припомнить, чтобы чья-то кожа касалась моей.

Ответы – в письме, так что я читаю дальше.

Ты видишь? – спрашиваю я. – Ты видишь его?

Фотографию повесили на доску объявлений через три дня после съемки, чтобы напоминать людям о торжестве. Я, наверное, стояла и таращилась на фото минут десять-пятнадцать, пытаясь понять, что к чему. И не смогла. В итоге я умыкнула ее с доски и начала обход, старясь обнаружить мужчину с фотки. Конечно же, его там не оказалось – Вселенная не так тесна, как мир, – но после обеда, когда я уже уходила, он объявился входящим в здание. Я, разумеется, его не узнала, но то, что фото все еще было у меня, и сам факт того, что я его не запомнила, заставило меня задуматься и удивиться. Я сравнила его лицо с лицом на фотографии, увидела, что они совпадают, подошла к нему, назвала свое имя и сказала, что мы еще не знакомы, а он ответил:

– Нет, я здесь совсем недавно.

Тогда я показала ему фотографию.

Сначала, по-моему, он решил, что я из какой-то спецслужбы. Он быстро схватил куртку, словно собрался уходить, но я успела вцепиться ему в руку и сказать:

– Нет, послушайте. Вы не понимаете. Я вас не помню – а вы можете вспомнить меня?

Вот он посмотрел на меня.

Вот поглядел на фотографию.

Вот снова посмотрел на меня.

Вот начал понимать.

В тот момент мы вышли вместе, слова нам были не нужны. Мы зашли в закусочную за углом, не смея упускать друг друга из виду, пока, наконец, он не произнес:

– Мне надо это проверить.

Акцент у него был американский, характерный для Восточного побережья – он говорит, что он из штата Мэн.

Итак, он оставил себе записку: «Ты знаешь эту женщину, она похожа на тебя», – и положил ее поверх куртки. Я тоже написала себе записку: «Сидящий рядом с тобой мужчина похож на тебя, он – некто, кого ты забудешь, говори с ним, гляди на фото, запоминай, ЗАПОМИНАЙ». Затем он отправился в туалет, а я таращилась на фотку, пока глазам не стало больно. Когда он вернулся, то уже все забыл, но, собравшись взять куртку, заметил оставленную самому себе записку и увидел меня.

Еще один предмет: записка, нацарапанная моим почерком на обороте салфетки из закусочной.

Запоминай, ЗАПОМИНАЙ.

– Привет, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Паркер – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка. За исключением Человека-паука, который урод.

– Хоуп, – ответила я. – Похоже, мы раньше уже встречались.

– Вы англичанка? Господи, кажется, я, наверное, вас уже об этом спрашивал.

– Я не помню, как вы спрашивали, хотя, вполне возможно, мы десятки раз говорили подобным образом.

– Я вас забыл.

– А я забыла вас.

Кажется, он тогда рассмеялся; я-то уж точно. Вся абсурдность этого – полное помешательство. Но когда я засмеялась, мне одновременно хотелось заплакать, хотя грусти я не чувствовала. Каким он будет, зеркальный образ меня самой? Как он жил? Сможем ли мы вдвоем создать что-нибудь значащее?

Он схватил меня за руку и крепко ее сжал, а я не вырывалась, поскольку мне тоже нужно было быть рядом с ним.

– Мы не покидаем друг друга, – произнес он. – Еще не время, не сегодня.

Мы вместе отправились гулять по городу. Весь день мы переходили из кафе в кафе, от одной достопримечательности к другой, как туристы. Движение – это хорошо. Как незнакомые люди, мы находим новые виды, новые места, ощущаем наши голоса, когда идем вместе, бок о бок. Мы направились в Центральный парк, пили горячий шоколад и виски. Поднялись на вершину Эмпайр-стейт-билдинга, поужинали на Бродвее. Мы не упускаем друг друга из виду, не смеем отвести друг от друга глаз. Он предлагает научные опыты, говорит, что мы можем засечь, сколько времени нам понадобится быть врозь, прежде чем мы забудем друг друга, посмотреть, сможем ли мы запомнить друг друга на ощупь с закрытыми глазами. Он говорит, что это шанс, потрясающая возможность, но даже когда он это говорит, я чувствую сомнение в его словах. Я стою возле кабинки в туалете и пою, пока ему нужно отлить, а он трясется от страха, когда запирает дверь – вдруг он меня забудет, и мне тоже страшно. Запоминай, повторяю я, запоминай.

Мне интересно знать, сколько ты – то есть я, та я, что станет тобой, когда забуду, – запомнишь из всего этого. Вскоре я сделаюсь тобой, изучающей это письмо, и что тогда? Запомню ли я Эмпайр-стейт, запомню ли ватрушки с шоколадом и ванилью. Музей Гуггенхайма и как он сползал с пластикового сиденья экспресса, когда мы мчались по Манхэттену? Что ты видишь?

Я вижу Эмпайр-стейт и распростертый подо мной Нью-Йорк. Я помню, как чизкейк прилип к моей вилке, а плотный белый и черный шоколад перемешались между собой. Я помню, как мчалась в вагоне экспресса, но никто не сползал с пластиковых сидений, и никого рядом со мной не было.

Ты помнишь чувство? Помнишь смех? Помнишь радость, надежду, страх?

Я помню… Помню, как смеялась в музее Гуггенхайма, вот только не могу припомнить, над чем именно.

Теперь мне страшно. Я боюсь того, что когда он исчезнет из моей памяти, умрет и частичка меня. Чувства, то, что я узнала, мысли, пришедшие мне сегодня, так много мыслей, так много чувств – они умрут вместе с моей памятью. Я боюсь этой потери. Но больше всего меня страшит ужас, который я должна разделить с будущей собой. Я боюсь того, что это для меня значит. Если ты забудешь радость этого дня, тогда вся радость, что ты дашь другим, тоже будет забыта, и жизнь твоя не имеет ни результата, ни смысла, ни значения. Я – тень, отбрасываемая солнцем, бессмысленное препятствие на пути света, исчезающее вместе с остатками дня.

Запоминай. Господи, прошу тебя, пожалуйста, запоминай. Запомни его. Запомни меня.

Теперь я отложу ручку в сторону.

Он уйдет прочь.

Он уходит.

Уходит.

Запоминай.

На этом письмо оборвалось, и он пропал.

Глава 23

Много лет спустя я подошла к посту таможенного контроля в аэропорту Шарм-эль-Шейха, выстояла очередь из девяти человек, сосчитала свои шаги, сосредоточилась на пальцах ног, пока не почувствовала каждый их кончик и не определила очертания каждого сантиметра ступней. Меня не похлопали по плечу, когда я проходила досмотр, и не удосужились проверить мой багаж. Оказавшись в международной зоне, я зашла в дьюти-фри, купила там дрянной кофе и дрянной международный журнал, принявшись ждать, пока объявят мой вылет.

Красочные картинки, слова на странице.

Маски сброшены! Знаменитости без макияжа!

Как прошла первая ночь Дэринг Данкан на стрип-подиуме? История без купюр!

Соперничество Ройзин и Эбби: теперь это уже личное.

Я машинально перелистывала страницы, по-прежнему внимательно осматривая зал.

Горячие хиты сезона: список самых влиятельных персон.

«Она говорит, что любит меня, но почему она так фригидна в постели?»

«Совершенство» ста шести. Откровения инсайдера.

Я останавливаюсь. Пролистываю на несколько страниц назад. Смотрю внимательнее.

Целая серия фотографий: красивые люди в красивой одежде. Ни грамма жира, никакой седины, никаких морщин, только идеальные, косметически-чистые улыбки. Шампанское в бокалах с витыми ножками, золото на шеях у женщин, золото на запонках рубашек под смокинг.

Весь мир просто без ума от «Совершенства», новейшего улучшающего жизнь и лично вас приложения от компании «Прометей». Но лишь очень немногим удается набрать достаточно баллов, чтобы получить приглашение в Клуб ста шести. Мы встретились с некоторыми счастливчиками, сделавшими свою жизнь по-настоящему совершенной…

Далее – множество имен и лиц. Когда-то она была секретаршей, но теперь возглавляет собственную медиакомпанию. Он работал в бухгалтерии писчебумажного магазина, а сейчас консультант по менеджменту, причем довольно известный. Он весил почти сто сорок килограммов и боялся встреч с новыми людьми, но набрав на «Совершенстве» баллы для вступления в Клуб ста шести, полностью изменил свою жизнь и только что обручился с моделью, занявшей второе место на конкурсе «Мисс Колумбия 2009».

Она обожает свою яхту.

Он обожает свой дом.

Он познакомился со своей женой на «Совершенстве», с идеальной женщиной, он не знал, что такое совершенство, пока не увидел ее.

«Мне казалось, что моя жизнь катится под откос, – объясняет она. – Но теперь понимаю, что тоже могу быть совершенной».

Я закрываю журнал, когда объявляют мой рейс, иду к выходу на посадку, на время забыв о бриллиантах. Самая трудная часть работы позади. Дальше все пойдет полегче.

Место в премиум-классе у двери: не первый класс, но и не эконом. Масса дежурных любезностей и вода со льдом в пластиковом стаканчике. У стюардессы, проводящей меня к моему креслу, на губах помада убийственно-красного цвета.

Стандартные требования к внешнему виду женской части экипажа:

• Рост от ста пятидесяти пяти до ста восьмидесяти двух сантиметров, вес пропорционально росту.

• Обязательная юбка, но не брюки.

• Прическа в одном из четырнадцати определенных положением стилей. Если волосы стянуты назад в хвост, длина хвоста не должна превышать трех сантиметров.

• Пудра и губная помада – по минимальным требованиям к макияжу.

• Сумку необходимо носить только на правом плече.

• Шляпка обязательна к постоянному ношению, будучи чуть сдвинутой вправо.

Кресло рядом со мной пустует. Я вытягиваю ремень безопасности, обвивая им себя чуть туже обычного, и откидываюсь на спинку.

Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира.

Я прикрываю глаза.

Рядом со мной садится мужчина.

На нем парусиновый костюм, белая хлопчатобумажная рубашка, поднятые на лоб очки. Часы у него на толстом кожаном ремешке, однако циферблат устроен так, что сквозь него видна вся работа механизма, так называемые часы-скелет, навскидку – за четыреста пятьдесят фунтов, куда более уместные, чем его туфли (за шестьдесят фунтов) или стрижка (за пятнадцать фунтов). Возможно, часы эти имеют для него некое особое значение. Я гадаю, умыкнуть их мне или нет, но решаю, что ремешок слишком широкий, мне не подойдет, к тому же и настроение не то.

Я бросаю взгляд на его лицо, и он мне известен, он же mugurski71. И сейчас он достает журнал из мешочка на кресле напротив него. Листает, брови сведены, лоб нахмурен, размышляет над отпуском на Черном море и над выбором курортов на Эгейском море.

Я отвожу взгляд и отворачиваюсь.

Вспомнит ли он мое лицо?

Это невозможно: мы никогда не встречались, в руке у него нет фотографии для сравнения.

И столь же невозможное совпадение: _why и mugurski71 не встречаются вот так случайно.

Самолет начинает выруливать на полосу. Стюардессы производят проверку безопасности: ремни, защелки. С идеально приклеенными улыбками они указывают на аварийные выходы тут и там, кислородные маски, спасательные жилеты, сохраняйте спокойствие, спасайте сначала себя, затем детей.

Я делаю вид, что читаю журнал, он – тоже.

Как он меня нашел?

– По деньгам.

Он произнес эти два слова так спокойно, не отрывая взгляда от страницы у себя на коленях – «Отдых класса «люкс» с совершенной детокс-программой», – что я засомневалась, говорил ли он вообще.

Затем он продолжил:

– Я проследил денежные переводы. Как только мы заключили, что вы «зайцем» уплыли на круизном лайнере, я выслал вперед людей для наблюдения за портами, кто где сходил, кто в какую гостиницу вселялся. В тот день, когда лайнер прибыл в Шарм-эль-Шейх, таможню прошел некий австралийский паспорт, отсутствовавший в корабельном реестре. Мы засекли вас, когда вы съезжали из гостиницы, но вы воспользовались одним и тем же счетом для оплаты номера и билета до Стамбула. Мне пришлось буквально бежать, чтобы успеть на этот рейс, что мне вовсе не подобает. Меня зовут Гоген.

Он протянул руку, бледную, с толстыми мясистыми пальцами, не поднимая глаз от своего журнала. Я отказалась пожать ее.

– Вы ко мне обращаетесь? – спросила я.

– Да. К вам.

– Я вас не знаю.

– Я работаю на «Прометея».

– Боюсь, мне это ничего не говорит.

– До Стамбула лету примерно час сорок минут. Журналы наскучивают самое большее минут через десять.

Я прекращаю делать вид, что читаю, и откидываюсь на спинку кресла.

Считаю от десяти до нуля.

– Гоген, так ведь?

– Именно так.

– Представитель французского постимпрессионизма, скончался в тысяча девятьсот третьем году за несколько дней до того, как должен был отправиться отбывать наказание за диффамацию касательно губернатора Маркизских островов. Вы видели его картину «Таитянские женщины на побережье»? У моря сидят две женщины, на песке узоры, словно они задумчиво что-то рисовали, трубка, немного табака, но нетронутого. В волосах у них вплетены цветы.

– Вы знаете о нем больше, чем я.

– Тогда зачем называться Гогеном?

Он пожал плечами:

– Это просто имя. Я могу назваться кем-нибудь еще, если вам угодно.

– Гоген вполне меня устраивает.

– А вы?..

– Можете называть меня Уай[4].

Резкий толчок, нарастающий вой двигателей, колеса отрываются от земли, головы прижаты к подголовникам. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как пустыня ухает вниз, уступая место морю, на берегу которого стоит город размером чуть больше обслуживающего его аэропорта, пять улиц роскоши, одинокий островок жизни посреди пустыни. Гоген выждал, пока рев двигателей чуть поутихнет, самолет выровняется, прежде чем аккуратнейшим образом свернуть журнал и положить его в мешочек напротив него.

– Есть несколько вопросов, которые нам нужно вам задать.

– Каких вопросов?

– Об ограблении. Как вас допустили в Клуб ста шести в Дубае, как вы проникли на торжество. Как ускользнули. Почему нацелились на «Прометея».

– Я нацеливалась на бриллианты.

Он улыбнулся куда-то в пространство и произнес:

– Мое руководство так не считает. Только идиот крадет на вечеринке таким способом, как вы. Любой здравомыслящий человек нацелился бы на сейф или действовал бы, когда украшения были в пути.

– У меня лучше получается воровать, чем вскрывать сейфы, – отвечаю я с большой долей правды.

Над нами наклонилась стюардесса, прервав Гогена, прежде чем тот смог рот раскрыть, приняла у нас стаканчики и пообещала, что скоро всех станут обносить легкими закусками. Гоген учтиво поблагодарил ее, у меня на это не хватило духу.

Когда она отвернулась, я спросила:

– Если вы знали, что я лечу этим рейсом, почему бы просто не дождаться, пока я не приземлилась бы в Стамбуле?

– Время поджимает.

– Вы действительно что-то наверстываете.

Пожатие плечами: он же здесь, не так ли?

– Вы явились с оружием на нашу встречу в Маскате.

– А вы подослали проститутку.

– С оружием, – повторила я. – Иногда это вовсе не паранойя.

Он снова пожал плечами – занятой человек в суматошном мире.

– Вам нужны бриллианты, верно? Я слышала, что вы договорились, – ваши ребята помогают вернуть бриллианты владелице, а ОАЭ инвестирует в вашу компанию?

По его лицу пробегает легкая тень, улыбающиеся губы чуть заметно дергаются, и я понимаю, что совершила ошибку, накосячила по полной, и вскоре придется сматываться, позволяя ему все забыть. Но он сидит между мной и проходом, так что я добавила:

– Сейчас бриллиантов у меня с собой нет. Если они вам нужны, нам придется договариваться.

Он улыбнулся неизвестно чему, повернул голову, изучил навески на пластиковом потолке у нас над головами, вентиляторы, гоняющие холодный воздух, горящее табло «Пристегните ремни».

– Нет, – пробормотал он – Нет, думаю, что нет.

Молчание.

Я ждала, он ждал, и тут до меня начало доходить, что этот человек способен переждать ледниковый период. Во мне проснулось ребячество: я досчитала до сотни, потом в обратном порядке. Он по-прежнему ждал. Я откинулась на спинку кресла, мысленно пробежалась по всему телу, чувствуя каждую большую и маленькую боль, чуть подвинулась, чтобы спина сделалась прямой, ноги на полу, колени сомкнуты, плечи расслаблены. Он по-прежнему ждал.

Я позволила себе проиграть в голове несколько сценариев, и все они плохо кончались.

Я сосредоточилась на еле заметном сером узоре на обшивочной ткани кресла впереди меня, пока не заболела голова, а потом услышала, как произношу слова, не совсем уверенная в том, откуда эти слова раздались:

– «Совершенство» убило женщину, которую я знала.

Он реагирует?

Ни еле слышного вздоха, ни кивка, ни нахмуренного лба. Чем же он занят?

Он смотрит в пространство и поправляет манжеты. Я наблюдаю за этими его действиями и гадаю, сознательно ли он их совершает. Указательным пальцем правой руки он обследует внутренний край рукава, ощущая плотную ткань, ища неровности. Закончив с этим, он тянет манжету раз, потом другой, совмещая ее с выпуклой косточкой на внешней стороне лучезапястного сустава.

Лучевая кость, локтевая кость, плечевая кость, лопатка, ключица. Тазовая кость соединяется с бедренной костью, бедренная кость соединяется с коленным суставом, так услышьте же слово Господне…

– И поэтому вы выкрали «Куколку»?

– Нет. Но по завершении это доставило мне больше удовольствия.

Он кивнул, ничего не сказав. Он так же пересчитывает в уме кости в своем теле, в этом своем механизме? Бедренная кость, коленная чашечка, большая берцовая кость, предплюсны, плюсны, фаланги, как же он не двигается, как же он не мигает?

Я могу многому поучиться у Гогена, но сейчас не время.

Затем он произнес:

– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.

Я удивилась меньше, чем мне представлялось. Этот вопрос относился к одним из многих, которые фигурировали в моем возможном списке сценариев, постоянно терзая мое любопытство на периферии сознания.

– А кто такой Байрон-Четырнадцать? – ответила я.

– Это некая личность, с которой вы в последние несколько дней общались с помощью «луковой маршрутизации», – пробормотал он, глядя в пространство и поигрывая запонками. – Байрон-Четырнадцать – убийца и террорист. Что вы с ним обсуждали?

– Мне нужно в туалет.

– Уверены, что не сможете потерпеть? – спросил он тоном учителя на экзамене.

Когда я попыталась встать, он схватил меня за запястье и впился в меня взглядом. Я почувствовала, как что-то скользнуло у меня по ноге, подумала, что это отстегнутый ремень, но давление продолжалось. Его взгляд метнулся вниз, мой – тоже.

Нож был, конечно же, керамическим, длиной сантиметров десять-двенадцать, с синей пластиковой рукояткой. В десяти сантиметрах семь с половиной уже лишние. Изгиб его руки там, где он прижимал нож к моей бедренной артерии, закрывал лезвие от всех, кроме меня, а его пальцы обхватывали тупую часть лезвия так, что со стороны казалось, что он, в самом худшем случае, наверное, держит меня за ногу. Я медленно села на место, и нож следовал за мной, пока вновь не скрылся в кармане пиджака Гогена.

Мое сердце, мое дыхание.

Я закрыла глаза.

– Вы не решитесь на это, – наконец произнесла я. – В салоне полно людей.

– Шанс меня арестовать – практически нулевой, – ответил он. – А вы обязательно умрете.

– Жду не дождусь увидеть ваш труп.

– И не дождетесь.

– Вы ничего не сможете сделать на высоте десять с половиной километров.

– Прекрасно. Вот приземлимся – и сразу все узнаете.

Сердце у меня бьется слишком быстро, дышу я слишком часто. Я попыталась считать, но числа перепутались, давай, ну давай же!

Я вдруг обнаружила, что пытаюсь вспомнить Паркера, заставляя себя представить его лицом таким, каким видела его на фотографии. Внутренним взором я видела это фото, но черты лица были плоскими, нереальными, и я до крови закусила губу. Список отличительных признаков – серовато-русые волосы, светло-серые глаза, родинка справа на подбородке, большие уши, маленький рот – это просто слова, в них нет ничего значимого.

– Да расслабьтесь вы, Уай, – сказал Гоген, откидываясь на спинку кресла и полуприкрыв глаза, словно собирался вздремнуть. – Сохраняйте спокойствие. Просто спокойствие.

Моя мать, идущая босиком по пустыне.

Я закрываю глаза и ощущаю под ногами песок.

– Я спокойна, – отвечаю я, и это правда. – Действительно, волноваться не о чем.

Мы летим на северо-восток по направлению к Стамбулу.

Глава 24

Через пять недель после того, как мои друзья, учителя и семья начали меня забывать, я полностью исчезла у них из памяти.

Это оказалось просто – так просто.

Вернувшись домой как-то во вторник, я обнаружила, что половина моих вещей исчезла: их отдали или на благотворительность, или моей младшей сестренке.

– Зачем ты выбросила мои вещи? – спросила я у мамы, уже без слез и крика, а спокойно, очень спокойно.

– Я не трогала твои вещи, – ответила она, смущенно глядя на меня. – Просто в гостевой комнате накопилась масса хлама.

– Это моя комната.

– Ну, вот и я о том же. В твоей комнате.

Я перестала ходить в школу.

Я потеряла терпение после того, как меня в седьмой раз пригласили на урок французского: «Bonjour, comment tu t’appelle? Bienvenue à l’école[5]», – и то и дело представляли моим старым друзьям.

Какое-то время мне даже нравилось быть новенькой, и я использовала это по полной. Я разбила стекло маленького «Форда-Фиесты» мистера Стипла в отместку за четыре года тихих и совершенно законных издевательств со стороны этого лысого, как коленка, учителя.

– Dum spiro, spero, мисс Арден?

– Что?

– Dum spiro, spero, это по-латыни, как вы знаете, что это означает?..

Тупо глядящие на меня пустые лица, поскольку я не знала ни слова по-латыни, и мистеру Стиплу это прекрасно было известно, однако он привык культурно унижать учеников, которые, по его мнению, должным образом не склонялись перед его могучим интеллектом.

– Пока надеюсь, живу, как говорил Вергилий. Мне казалось, что это соответствует вашему характеру, мисс Арден, но я явно ошибался.

Dum spiro, spero. Пока дышу, надеюсь, как говорил Цицерон. Когда его казнили преторианцы второго триумвирата, подосланные теми, кто некогда были его друзьями, он, как говорят, повернулся к ним и произнес:

– В действиях твоих нет ничего достойного, центурион, но постарайся сделать так, чтобы я умер достойной смертью.

Я как-то раз болтала о Цицероне с одной дамой на благотворительном балу, она с важным видом кивнула и спросила:

– Это тот римлянин, что писал скабрезные стишки?

Другие действия. Вдохновленная своим новым «статусом», я врезала по морде Эдди Уайту. Он был хулиганом, который обязательно присутствует в каждой школе, который достиг апогея своего могущества, когда насильно накормил Азима свиными сосисками в столовой. Идею этого он почерпнул на уроке религиозной этики на той неделе, но главный его успех состоял не в том, что он силой впихнул в рыдавшего тринадцатилетнего парнишку мясо, запрещаемое его верой, а в том, что собрал кружок из двадцати с лишним учеников, которые кричали, визжали и хохотали, пока мальчишка давился и плевался этими сосисками. Врезать в морду Эдди Уайту стало воплощением дивной фантазии. Однако всего через несколько часов все забыли, откуда у Эдди фингал под глазом, и именно поэтому я на следующий день стащила у него мобильный телефон, разбила его молотком и положила на крышку его ящичка. Физические последствия ощущаются гораздо дольше, чем любые действия, требующие присутствия памяти.

Мелкие и крупные шалости недолго доставляли мне удовольствие.

Мир забыл обо мне, и я потеряла интерес к миру.

По мере приближения экзаменов я было подумала еще немного пошататься по школе, чтобы высидеть аттестат о среднем образовании, но с какой целью? Бумага, чернила, мое имя – все это, казалось, останется, словно дневник мертвеца или кусок кинопленки со стоп-кадрами – но они для меня ничего не станут значить. Мне больше не представлялось ни будущего, ни работы, никакой жизни вообще, так что я принялась слоняться по Дерби, глядя на вещи, которые были мне не по карману, и играя сама с собой в игры, чтобы убить время.

Секунды в минуте: я закрываю глаза и считаю до шестидесяти, потом снова и снова – пока мой счет не совпадает с течением секунд.

Счет: минуты в часе.

Возможно, теперь час истек.

Или теперь.

Я таращилась на незнакомых людей, которые в ответ таращились на меня, но не успевали они отвернуться, как память начинала угасать, и вот они смотрят

теперь

снова

и снова

и всякий раз, глядя на меня, видят меня впервые.

И отворачиваются.

Я, конечно же, существую в физическом мире, но в мире людей, в мире, представляющем собой коллективную память, в мире грез, где люди находят значимость, чувства и важность – я призрак. Я реальна лишь в настоящем времени.

Теперь.

И сейчас.

И в этот момент.

Затем вы закрываете глаза.

И я исчезаю.

* * *

Одна в Дерби, забытая всеми, я пошла в кино, смотрела блокбастеры, потом комедии, пока не заснула на заднем ряду, и уборщице пришлось меня выгнать. Я отправилась в театр. Раньше я там никогда не бывала, но на дневных спектаклях оказалось достаточно свободных мест в дальней части зала. Некоторые пьесы были скучными. Иногда я смеялась так, что лицо болело. Иногда плакала.

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…[6]

В тот раз я прямо рыдала.

Люди, влачащие одинокое существование, всегда полны мыслей о том, о чем им не терпится поговорить.

Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что говорить мне не с кем. Родители отдалялись от меня, поглядывая за столом неуверенными взглядами, сомневаясь, кто эта девочка, как она здесь оказалась? Оставалась лишь Грейси, моя младшая сестренка, уделом которой были тарелки из фольги, пластиковые ложки и вилки, а все красивые вещицы, которые могли разбиться в ее неловких хватающих ручках, приходилось убирать повыше, куда ей не дотянуться. Я долгое время обижалась на нее, но теперь я сидела у нее в комнате и рассказывала ей о том, что видела во время своих прогулок по Дерби, а она лежала, положив мне голову на колени, пока не засыпала. А я не знала, понимала ли она мои слова, но это не имело значения, поскольку от нее веяло теплом, и она слушала – а именно этого мне и хотелось.

За день до того, как я полностью исчезла из памяти своих родителей, которые оказались самыми последними из забывших меня, я тысячу раз написала свое имя.

Написала губной помадой на стене в ванной.

Написала палочками и камнями на земле в парке.

Написала мелом на улице, чернилами на бумаге, кровью из пореза на большом пальце на окне гостиной и на задней двери. Написала гладкой арабской вязью, на изучении которой в свое время настояла мама, так ее и не освоившая. Я узнала, как мое имя пишется в китайской, коптской, кириллической и японской транскрипции. Я писала его на стенах и полах, на столах и книгах, Хоуп Арден, Хоуп Арден, а чуть позже я писала только Хоуп.

Хоуп.

Хоуп.

Хоуп.

Я писала его на оборотах квитанций и чеков. Я обняла Грейс и заплакала, а она позволила себя обнять, потому что иногда люди делали именно это, а с людьми надо быть терпеливыми. Мне казалось, что монахи повторяли свои молитвы по тысяче раз, и в этом числе было нечто мистическое, что привлекло бы внимание Творца, и когда я закончила, то зашла в гостиную и увидела там сидевших в молчании родителей.

– Эй, мам, эй, пап, – произнесла я, и они оба оглянулись, а потом отвернулись, продолжая обнимать друг друга, словно не уверенные в том, есть ли в этом мире кто-то еще, кроме них. По лицу у отца бежали слезы, но я не знала, отчего, – никогда не видела, чтобы он плакал.

– Я пошла спать, – сказала я в полумрак и телевизору с выключенным звуком.

– Хорошо, дорогая, – наконец-то ответила мама, медленно и растягивая слова. Затем добавила: – Ты еще долго у нас пробудешь?

В ту ночь я собрала рюкзачок, а утром Грейс ухватила меня за ногу ручками, цепкими, как якоря, и мне пришлось высвобождаться силой. Мама была на кухне, папа уже ушел на работу.

– Пока, – сказала я.

Мама посмотрела на меня и, моргнув, прошептала удивленным и испуганным голосом:

– А ты кто?

– Я подруга Хоуп, – ответила я. – Оставалась у нее ночевать.

Молчание.

Мама, застывшая в дверях кухни со стекающими между пальцев струйками белка из разбитой яичной скорлупы.

– А кто такая Хоуп?

– Прощайте, – сказала я и вышла навстречу утру.

Глава 25

КАК СТАНОВЯТСЯ ВОРОМ.

Я начала бездомной на улицах Дерби.

Сначала я воровала еду – фрукты у зеленщика, сандвичи и булочки, затянутые в вакуумную пленку, – всякие штуки из местной булочной и с рыночных лотков, где, как мне казалось, нет электронного наблюдения, но есть толпы, в которых можно затеряться. Я крала, потому что мне хотелось есть, а ночевала под лестницей местной библиотеки по соседству с муниципальным конференц-залом, где проходили занятия по тхэквондо, располагались кружок вязания, клуб книголюбов, и каждую пятницу проводились практические занятия по кормлению грудью.

На четвертый день я попыталась украсть из супермаркета и была поражена тем, что не сработали системы тревоги. На пятый день я предприняла новую попытку, но на этот раз украденный мной сок оказался дорогим и со специальной меткой. Зазвенели сигналы тревоги, и сердце у меня чуть не выскочило из груди, как у персонажей из мультфильмов Грейси, но я к этому подготовилась и продолжала шагать, быстро смешавшись с толпой, а охранник даже не сдвинулся со своего поста.

– Мы не должны гоняться за воришками, – объяснил он, когда я на следующий день расспрашивала его о работе. – Во время погони мы можем получить телесные повреждения, за которые магазину придется нам платить.

– Тогда зачем вы вообще тут стоите?

– Знаешь, – ответил он, – я и сам не до конца понимаю. Может, для того, чтобы люди чувствовали себя спокойно.

На шестой день кто-то выплеснул на меня пиво, пока я спала. Я проснулась, но лиц разглядеть уже не успела, слышала лишь мальчишечий смех, когда они убегали. А на седьмой день я стояла у железнодорожных путей и твердила себе, что настало время умереть, однако в тот день поезда отменили из-за аварии на линии, и у меня пропал весь интерес и всякая решимость.

Когда я снова увидела своих друзей, смеявшихся и дурачившихся в нашем укромном месте в Уэстфилдсе, там, где мы все обычно тусовались, я уже потеряла счет времени. Я стояла на балконе и глядела на своих друзей внизу. Они тоже меня забыли. Я прислонилась к перилам и представила, как брошусь вниз, головой вперед, переворачиваясь в воздухе, как гимнаст, вот только не будет ни остановки, ни подскока внизу, а лишь белая плитка и кровь, кровь повсюду, и мои приятели, с визгом разбегающиеся в разные стороны от моего искореженного тела. Тут я поняла, что хотя и могла вообразить свою смерть во всех подробностях, почувствовать бьющий в лицо ветер и уходящую из-под ног опору, но решиться на это у меня не было сил.

Ради чего я жила?

Я увидела мертвую крысу, расплющенную на автостраде А-38 рядом с Маркитоном. Ее сбило что-то тяжелое и скоростное. Потому что крыса была маленькой, не было разбрызганных внутренностей и крови. Ее просто переехали: мех на месте, из-под него торчат лапки, нос повернут к обочине, сзади хвостик – словно ждущий выбивки ковер. Я считала желтые машины. Считала грузовики из Германии. Считала рефрижераторы. Я размышляла о том, как буду выглядеть расплющенной вот так, с головой плоской, как блин, а грузовики и фуры станут мчаться мимо. Я думала:

Вот.

Сейчас.

Самое время.

Теперь.

Сейчас я шагну вперед.

Вот.

Эта машина.

Эта фура.

Сейчас.

И я не шевельнулась.

На двадцать третий день одиночества я в центре города встретила маму.

Она гуляла с Грейс в огромной коляске, которую однажды мама с папой должны будут признать как кресло-каталку для растущего ребенка. Они покупали новые лампочки. Я держалась позади них, пока мама выбирала, медленно раздражая рассудительными расспросами прыщавого парнишку за прилавком.

– А какая у этой мощность? – спросила она, потому что всегда ревностно относилась к счетам за электричество. – У этой, кажется, слишком холодный свет, – приговаривала она. – У вас есть что-нибудь посимпатичнее?

Грейс терпеливо сидела посреди магазина, глядя на разноцветную лавовую лампу. Я встала рядом с ней, и при моем приближении она повернулась, издала негромкий звук и отвела взгляд, а несколько мгновений спустя я почувствовала прикосновение и обнаружила, что она держит меня за руку.

– Грейси, прекрати сейчас же! – выпалила мама, отводя ее ручку. – Извините, пожалуйста! – воскликнула она. – С моей дочкой иногда такое случается.

– Ничего страшного, – ответила я. – Все нормально.

Я стала ждать того, что, знала, должно было случиться. Что мама посмотрит на меня, улыбнется неуверенной улыбкой и спросит: «Я вас знаю?» или «Мы знакомы?». Что она почувствует странную, непривычную связь, велящую ей повернуться ко мне, стоящей у двери, и сказать: «Что-то в вас мне напоминает…» и пригласить меня на чай или спросить, как меня зовут, или произнести: «У меня была дочь, похожая на вас…», или… еще что-нибудь нафантазированное.

Но ничего этого она не сделала, хотя Грейс пристально глядела на меня, когда мама увозила ее.

Мгновение.

Стою у железнодорожных путей.

Поезд приближается, приближается, приближается.

Здесь.

Сейчас.

Шаг вперед.

Шагай же.

Прямо на рельсы.

Я закрываю глаза и вижу

проходящего мимо отца

цепляющуюся за мою ногу сестренку

идущую по пустыне маму.

Странно, как этот образ разросся во мне.

Я нарисовала портрет мамы до того, как волосы у нее поседели, как она коротко остригла их, чтобы выглядеть более профессионально, чтобы мужчины на работе относились к ней более серьезно.

Я одела ее в запыленное платье, возможно, вызванное в моем воображении «Звездными войнами» или, вероятно, каким-нибудь документальным фильмом на Би-би-си. Я дала ей посох, чтобы на него опираться, и бурдюк с водой – больше ничего. Ноги ее я оставила босыми, заскорузлыми, как камень, пока она шла, а потом я сидела, такая же одинокая, как она, на гребне бархана в нескольких километрах от нее, и смотрела на нее – просто смотрела – как она идет по пустыне моих мыслей, все приближаясь, пока не стало видно ее лицо, и тут я поняла, что это лицо – мое.

Я читала книжку о пустыне и о тех, кто по ней странствовал. Для кого-то, говорилось там, пустыня – это наказание, пытка, изгнание. Иудеи воздвигали истуканов ложным кумирам и не чтили Бога своего, и сорок лет скитались по пустыне, зажатые между Нилом и Галилейским морем. Когда османы уничтожали армян, они загоняли тысячи мужей, жен и детей в сирийские пески, где те и остались до сих пор белыми костями, выжженными солнцем и травленными песком, перекатываясь по ветру. Целые народы исчезали в пустынях, пустыни пожирали их целиком.

Томас Эдвард Лоуренс утратил и обрел себя во время перехода через Синайскую пустыню. Моисей и Иов, Конфуций на белом быке, направляющийся на запад. Мухаммед в пещере, где паук плел паутину. Иисус скитался, а сатана искушал его, и из песка появлялись пророки и видения, сорок дней и сорок ночей одиночества. В пустыне скитался пророк Илия, оттуда явился Иоанн Креститель, пищей которому служили акриды и дикий мед. И одиночество становилось не проклятием, но откровением.

Убийца, заключенный в одиночную камеру. Изгнанник, оторванный от тех, кого любит. Лорд Байрон на острове посреди моря. Робинзон Крузо, разговаривающий с животными, но в страхе бегущий от отпечатка ноги на песке. Марко Поло, объехавший весь свет. Галилео Галилей, глядящий, как сжигают его книги.

Мама, идущая по пустыне.

Своего рода паломница.

В одиночестве можно утратить или обрести себя, но в большинстве случаев происходит и то, и другое.

Я стояла у железнодорожных путей, пока мимо меня с ревом проносился поезд, чувствовала порывы ветра, хлещущие по лицу, видела размытые лица сонных пассажиров, направлявшихся домой, к друзьям, семьям, на работу, в здания, к любимым и знакомым, которые скажут: «Эй, да я же тебя помню!..» Я подумала о маме, идущей по пустыне, ощутила мир у себя за спиной и небо над головой и решила, что стану жить.

Я стану жить.

Глава 26

Полет до Стамбула занял немногим более полутора часов. Нож, угрожающий мне нож, мысли о ноже. Что делать бедной девушке?

Я взяла себя в руки.

Дыхание, пульс, сознание, кровь.

К тому времени, когда мы начали снижаться, я полностью контролировала каждую частичку своего тела, установив обратную связь с каждым его сантиметром: мышцы расслаблены, колени не сжаты, руки наготове, пальцы непринужденно подогнуты.

В самолете Гоген не пытался со мной разговаривать, а сидел, выпрямившись в кресле, чуть прикрыв глаза, – бизнесмен в командировке, возможно, возвращающийся домой с отдыха турист. Размышлять на эту тему бесполезно, а делать выводы – лишь создавать себе проблемы.

Он оставался рядом со мной, когда самолет совершил посадку. Пассажиры вышли из салона, но мы остались. Стюардессы, стоящие у входа, взглянули на нас, потом тоже ушли. Кондиционеры выключены, двигатели умолкли, остались только мы.

– Сохраняйте спокойствие, – произнес он.

– Я спокойна.

Тут он на меня посмотрел, первый прямой взгляд более чем за час, внимательно и – несколько удивленно.

– Уай, – пробормотал он, – я действительно верю, что вы спокойны.

Звуки шагов по подогнанному к двери трапу. Двое мужчин – белые рубашки, черные брюки, солнцезащитные очки, темные волосы, разводы от пота на спинах. Они знали Гогена, он знал их. На первый взгляд они показались невооруженными, но когда трое мужчин хотят запугать женщину в пустом салоне самолета, оружие особо и не нужно.

Гоген поднялся с кресла, потянулся, размял шею и прогнулся назад.

– Идемте? – пригласил он.

Я последовала за ним.

На бетонке у трапа уже ждала машина с турецкими номерами, сидящим за рулем водителем и тихонько тикающим на жаре двигателем. Запах авиационного керосина, двое мужчин в желтой униформе, выгружающие багаж, подъезжающий к отсекам топливных баков заправщик. Казалось, никто не заметил небольшого зрелища, происходившего прямо у них на глазах. Я было подумала ринуться бежать, звать на помощь, но Гоген оставался рядом со мной, и это не сулило ничего хорошего. Рано или поздно ему захочется отлить, поесть, попить, поспать, позвонить жене, побыть минутку наедине с собой. Рано или поздно им придется все забыть.

Или не придется, а вот так умереть – просто глупо.

Я залезла в машину. Кто-то швырнул туда мой багаж, обозначенный бумажной лентой вокруг ручки, и начал в нем копаться. Он без особого внимания коснулся баночки с кремом для загара, но это ничего не значило. Всему свое время. Я начала терять интерес к бриллиантам. Какой смысл быть богатой, если не можешь тратить деньги?

Мы выехали через ворота в металлической ограде, окаймлявшей взлетно-посадочную полосу, не предъявляя никому никаких паспортов, и покатили по прямой дорожке, обсаженной низкорослыми деревцами, пока не достигли автострады. Над нами простиралось серо-желтое небо, подернутое жарким маревом. Таксисты вели себя просто убийственно, автобусы были переполнены, отовсюду слышался рев клаксонов, и стлался дымок от выхлопов. Мы направились в сторону города, затем свернули и начали петлять по промзоне, мимо зданий из некрашеного шлакобетона и складов, обнесенных изгородями из гофрированного металла. Я за всем внимательно следила, засекая положение солнца, считая километры и примечая дорожные знаки и прочие ориентиры.

Рекламные щиты: новейшее кухонное устройство для идеальной домохозяйки, идеальная одежда, идеальный автомобиль для идеальной семьи, фотография папы (за рулем), мамы (с ребенком на руках) и трех улыбающихся детишек (коим предназначено стать врачами и юристами) рядом с зализанными серебристыми контурами их только что купленной машины (Дорога – это Жизнь).

Идеальный: совершенный и правильный во всех отношениях. Без малейших недостатков.

Недостаток: ошибка, недочет, промах.

Совершить промах: заслужить порицание. Быть на перепутье.

Гоген следил за тем, как я внимательно за всем наблюдала, потом спросил:

– Вы раньше бывали в Турции?

– Конечно, – ответила я, не отводя взгляда от дороги. – И ела бараньи мозги.

– Я видел, как их подавали, но никогда не пробовал.

– Не надо шарахаться, когда их вам подносят. В этом городе заказанное блюдо вам по традиции показывают, прежде чем начать его готовить. Сырое мясо, сырая рыба, сырые мозги. Подобная практика отвратительна нашим вкусам к еде в пластиковой упаковке.

– А вы гурман?

Гурманство: культурный идеал кулинарного искусства; высокая кухня, тщательное приготовление и подача блюд, как правило дорогих, с редкими винами, даже если это экономически неуместно.

Гурман: человек с утонченным вкусом и страстью к высокой кухне.

– Я обожаю слизывать сахарную пудру с края десертной тарелки, – ответила я. – А еще вылизываю тарелку, если там остается вкусная подливка.

Он промолчал.

* * *

Промышленный цех в безлюднм месте.

Длинная бетонная стена, окружающая внутренний двор с утрамбованным желтым песком. Груда старых покрышек в углу двора. Из-под них выглядывает парочка тощих зевающих котят, не желающих покидать свое убежище.

Квадратное одноэтажное здание. Рулонные ворота, после поднятия которых внутрь может заехать грузовик. Металлические двери, высокие зарешеченные окна. Битое стекло, трава, пробивающаяся сквозь потрескавшиеся кирпичи, вытяжные вентиляторы, которые ничего не вытягивают.

Грязный и продавленный диван, некогда с обивкой с изображениями кувшинок, из-под которой лезет наружу желтая поролоновая набивка. Новенький лиловый чайник на небольшой подставке, несколько кружек со сбитыми краями, тоже расписанных цветами – вьющиеся лозы с перемежающимися ярко-зелеными вкраплениями и лиловыми бутонами.

Двери, которые можно запирать.

Ворота, которые можно охранять.

Очень непрезентабельная секретная база для людей из секретной службы.

Один из них сидел на «бобовом пуфе» у двери, второй – снаружи на бетонных ступенях, куря тонкую коричневую сигарку, дым и запах от которой проникали сквозь разбитые окна. Гоген взмахом руки указал мне на диван. Он открыл мой чемодан и лениво пробежался по его содержимому. Я ждала, сложив руки на груди. Продавленный посередине тюбик зубной пасты вызвал у него едва заметную гримаску отвращения в уголках губ. Он тщательнейшим образом изучил мой американский паспорт, а обнаружив на самом дне чемодана австралийский паспорт, засунутый в путеводитель по Оману, зашел так далеко, что позволил себе улыбнуться.

Он передал оба паспорта и мой бумажник одному из своих людей, который куда-то их унес. Я сложила суммы на счетах, которые вот-вот засветятся, и прибавила к ним имена, которые вот-вот раскроются. Получалось очень даже много. Какую часть моей цифровой жизни придется уничтожить, когда все это свершится?

Затем пришла женщина в платке с птицами, летящими по затянутому тучами небу, сняла у меня отпечатки пальцев, взяла образец волос и мазок эпителия изо рта, тем самым еще больше усугубив мое положение.

– Во многих отношениях вы довольно беспечны и некомпетентны как воровка, – задумчиво произнес Гоген, когда женщина поместила образцы в капсулы и унесла их. – Как вам удавалось все это время оставаться в живых?

– У меня очень незапоминающееся лицо.

– Вы к себе несправедливы.

– Нет, – ответила я, скрестив ноги и руки. – Это не так.

Его пальцы прошлись по баночке с кремом для загара, и я осознала, насколько оборонительными и защитными сделались все мои движения, как сильно пальцы рук впились в локти, как сразу отяжелели ноги. Мне захотелось принять более расслабленную позу, но я не сделала этого, пока он находился так близко к бриллиантам.

Он отвернул крышку, заглянул внутрь, впился взглядом в мое лицо, чуть наклонив голову набок, о чем-то гадая.

Я выдержала его взгляд, позволив ему гадать дальше.

Выражение его лица не изменилось, глаза так и смотрели на меня, но он запустил пальцы в баночку, пошарил ими там и беззвучно вытащил ожерелье принцессы Шаммы, положив его, по-прежнему покрытое ванильного цвета кремом, на стоявший между нами стол.

Баночку он отложил в сторону.

Встал. Подошел к раковине из нержавеющей стали у стены с ящичками внизу и трубами, отходящими вбок по бетонной стене с выбоинами и редкими зелеными пятнами.

Вымыл руки.

Вернулся к своему стулу.

Сел.

Молчание.

– Я думаю, мне хотелось бы, чтобы меня сейчас же арестовали.

Молчание.

Гоген чуть поерзал на стуле, наклонился вперед, уперев локти в колени и сцепив пальцы над слегка расставленными ногами. Я заметила, как при наклоне во внутреннем кармане пиджака у него блеснула авторучка. Мне показалось глупым и показным шиком такому практичному человеку носить с собой подобную вещь.

Я сменила позу, поочередно двигая конечностями. Ступни на полу, руки на коленях.

– Мне кажется, вы должны вызвать полицию, – сказала я.

Молчание.

Я вслушивалась в молчание, во все слова внутри него.

Молчание.

Ощущение звуков вокруг тебя при полном молчании. Дорожный шум где-то вдали, капанье воды из крана, скрип ступеней снаружи, жужжание мухи, угодившей на синюю липучку в луче света. Мы ждали, пока не раздалось пение муэдзина, фальшивившего сквозь динамик, а через несколько минут вступил его конкурент, бравший ноты чуть правильнее, но находившийся чуть дальше и призывавший правоверных на молитву.

Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.

Свидетельствую, что Мухаммед есть посланец Аллаха.

Спешите молиться.

Спешите успешествовать.

Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

Нет Бога, кроме Аллаха.

Тут Гоген произнес:

– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.

Я слышала эти слова, как будто они доносились из-под воды, замедленно и углубленно. Повернула голову, чтобы внимательнее посмотреть на него, ожидая, заговорит ли он снова, заключался ли какой-либо иной смысл, которого я не уловила в этих звуках.

– Вы принимали какие-либо предложения работать на Байрон-Четырнадцать?

Громче, четче, его голова поднимается.

Теперь моя очередь молчать. Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями, проложить тропу сквозь безвестность.

Он прервал мои мысли.

– Мисс Уай, обдумывание того, что вы должны или не должны говорить, не имеет при сложившихся обстоятельствах особого значения. Правда так или иначе откроется.

– Нам обоим есть что предложить, – ответила я. – Вам нужна информация, мне нужно выйти отсюда целой и невредимой.

– Вы ошибаетесь: о переговорах или торге речь не идет.

Я оглядела комнату. В ней остался лишь один из людей Гогена, жевавший резинку и, казалось, равнодушный ко всему происходящему. Снаружи людей будет больше, они охраняют подходы и подъезды, однако они уже забывают меня, незнакомцы, нежащиеся на солнышке.

Я встала, но Гоген не шевельнулся. Я зашла за спинку дивана, повернулась, двинулась в другую сторону. Я оглядывала комнату в поисках орудия: шариковой ручки, сигаретницы, пепельницы, мобильного телефона – чего угодно. У него где-то по-прежнему лежал нож. Туфли на мне были без каблуков, но вовсе не идеальные для быстрого побега.

– Я врунья, – наконец произнесла я. – Вру, когда напугана.

– Вы боитесь?

– Я спокойна, – ответила я. – Вы же сами видите. Можно внести предложение?

– Если хотите.

– По-моему, вы тоже врун, мистер Гоген, Мугурски или как вас там еще. Мне кажется, мы обхаживаем друг друга, вместо того чтобы поговорить начистоту. Бриллианты вас не интересуют.

Как же жалко теперь выглядели драгоценности, покрытые косметической слизью, стекающей на разделявший нас стол. Достойная драка из-за нескольких кусочков углерода.

– Разумеется, вам нужно вернуть их обратно в Дубай, чтобы ваш босс не выглядел полным идиотом. Честь семьи, деловая хватка и все такое. Но вам-то на самом деле все равно, так ведь? Не ваше это дело.

Губы его сжались, а затем снова расплылись в скупой улыбке.

– Нет, – тихо признался он. – Не совсем мое.

– Но вот Байрон-Четырнадцать не все равно?

– Как я уже сказал, Байрон-Четырнадцать – убийца, террорист. Файлообменная сеть не так уж непробиваема, как вам известно. Я знаю, что вы с ним контактировали, а теперь мне нужно знать, о чем вы говорили. Это Байрон нанял вас, чтобы вы похитили «Куколку»?

– Зачем бы ему это?

– Вот вы мне и расскажите.

Я медленно, но легко повернулась, пошла в другую сторону, остановилась у своего стула, но не села, подошла к стене, вернулась к стулу и остановилась.

– Рейна бин Бадр эль-Мустафи – вам знакомо это имя?

– Это молодая женщина, которая умерла. Я слышал о ней.

– Она приходилась двоюродной сестрой принцессе Шамме бин Бандар.

– Вот откуда я его слышал: о ее смерти упоминалось на брифинге.

– У нее было «Совершенство». – Легкое пожатие плечами, Гоген ждал продолжения. – Я выкрала «Куколку», потому что это было трудной задачей. А когда Рейна умерла, я украла алмаз еще и потому, что хотела кому-нибудь крепко насолить, и создатели «Совершенства» подошли для этого как нельзя лучше.

– Почему?

– У нее же было «Совершенство».

– Это вы уже говорили, но не «Совершенство» заставило ее покончить с собой.

– А у вас есть «Совершенство», Гоген?

– Нет, хотя я, разумеется, знаком с системой его функционирования.

Я снова прошлась туда-сюда, несколько шагов, опять остановилась и начала, тщательно подбирая слова:

– Мне кажется… – пробормотала я. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. По-моему, оно помогло ей умереть. Она была милая, мне она нравилась. Пусть даже она меня и не помнила. Я испытывала к ней… какую-то… привязанность, что ли. По-моему, я, возможно, склонна придавать подобным вещам куда большее значение, чем они имеют на самом деле, но все же, это мое мнение, так сказать, побочный эффект… всего? Какой антоним у слова «совершенный»?

– Несовершенный? – предположил он.

Синонимы: бракованный, дефектный, ошибочный, плохой.

Я взглянула на Гогена и не увидела на его лице ни малейшего признака того, что он чем-то проникся или что-то понял, так что закрыла рот и продолжила мерить комнату шагами.

Через некоторое время, чуть поерзав на стуле и слегка вздохнув, Гоген предпринял следующую попытку:

– А этот Байрон…

– Хотел узнать, есть ли у меня «Совершенство». Почему вы так заинтересовались, мистер Гоген?

– Что еще хотел этот Байрон?

– Предупредить меня насчет вас.

– А еще?

– Это все. У меня такое чувство, что вы, ребята, обожаете друг друга подставлять и накалывать, и меня это очень забавляет.

– Мне нужно, чтобы вы связались с Байроном.

– Зачем?

– Чтобы попросить о встрече.

– Вот вы и попросите о встрече.

– Думаю, Байрон не станет со мной разговаривать.

– Выходит, вы хотите сделать меня своей «шестеркой»? По-моему, среди воров этот статус не пользуется почетом и уважением, мистер Гоген, но даже по моим стандартам это ниже плинтуса.

– Да, – задумчиво протянул он, хороший человек в грязном мире. – Думаю, наверное, так оно и есть.

Я снова принялась расхаживать по комнате, раздумывая на ходу. Ходьба помогала размышлять, теперь остались лишь мысли без слов, но слова зарождались, а мысли множились.

Я взглянула на Гогена, наблюдавшего за мной с пластикового стула с изогнутой спинкой.

Поглядела на мужчину, сидевшего в углу на «бобовом пуфе», и сказала:

– Мне нужен ноутбук и чашка кофе, если можно.

Гоген улыбнулся.

Глава 27

Не обязательно доставать оружие, чтобы кого-то напугать.

Страх нарастает, когда множатся вопросы, на которые нет ответов. Как далеко сможет зайти Гоген, какие средства есть в его распоряжении, убьет ли он меня, когда все это закончится?

Мне принесли ноутбук и чашку дрянного кофе.

Они уже подключили «луковую маршрутизацию», так что оказалось легко вернуться в чат-комнату, где любил тусоваться Byron14.

Однако его там не оказалось.

– Подождем, – сказал Гоген, присаживаясь на диван рядом со мной. – Подождем этого Байрона.

Мы стали ждать.

Час, потом еще час.

Гоген смотрел на дисплей.

– А здесь пасьянс установлен? – спросила я.

– Мы ждем, – ответил он.

Мы продолжили ожидание.

Я считала кирпичи в стене.

Шаги до двери.

Линии у себя на ладони.

Мы ждали.

Муэдзины продолжали взывать с минаретов: Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

Крем для загара на бриллиантах уже высох, и Лина нашла бы совершенно неприемлемым, что столь драгоценная вещь небрежно валяется между пепельницей и журналом о сноубординге почти годичной давности.

Я считала вещи в комнате, которые смогли бы служить орудиями, тяжелые, твердые, которые могли проткнуть кожу.

Считала укрытия и нашла лишь одно более-менее подходящее.

Через какое-то время я спросила просто так, чтобы не сидеть в тишине:

– А у вас с этим Байроном личные счеты?

Гоген хлестнул меня взглядом, быстрым и жестким, прежде чем отвести глаза.

Я пожала плечами, улыбнулась неизвестно чему и продолжила:

– Мне так показалось. А ваш босс знает, что вы тут ведете вендетту?

– Мой босс хочет увидеть этого Байрона закатанным в бетон, – беззлобно ответил он. – Мои взгляды несколько отличаются.

– Вы возьметесь за меня, если этот Байрон не выйдет на связь?

– Да. Вы похитили бриллианты, унизили моего работодателя, намеренно, как казалось. Таким образом превратились для меня в проблему. Для Байрона имело смысл связаться с вами именно по этой причине.

– Байрон ввязался в это дело из-за «Совершенства»?

– А вы как думаете?

Я пожала плечами и снова переключила внимание на ожидавший дисплей.

Клонившееся к закату солнце отбрасывало на потолок медленно ползущие оранжево-розовые линии.

Мужчина, сидевший на «бобовом пуфе», поднялся и вышел из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.

Я осталась один на один с Гогеном.

Я поглядела на него, и он, казалось, не замечал моего внимательного взгляда, сосредоточившись на дисплее ноутбука.

– Вот, – сказала я, потянувшись рукой к ноутбуку.

Он резко схватил меня за запястье и сильно сжал его. Я напустила на себя выражение уязвленного изумления.

– Я не собираюсь ничего ломать.

– А что вы собираетесь делать?

– Проверить, возможно, Байрон в другом чате.

– А почему вы об этом раньше даже не обмолвились?

– Потому что вы урод с ножом? – предположила я. – Что плохого я могу сделать?

Гоген медленно отпустил мою руку. Я взяла ноутбук и положила его на колени. Он наклонился, стоя сзади, чтобы наблюдать за моими действиями. Я открыла еще несколько окон, проверила еще несколько чатов, ничего предосудительного. Как долго охранник находится вне комнаты? Достаточно долго, чтобы забыть вернуться. Меня он может забыть, но вот свои обязанности, да еще так быстро – вряд ли.

Я потянулась за чашкой с кофе, уже третьей за день, и слишком сильно ее толкнула. Кофе разлился по столу, намочив журнал о сноубординге, коричневая жидкость смешалась с кремом для загара. Взгляд Гогена метнулся туда, он чуть раздраженно вздохнул, и в этот момент я, собрав все силы, ударила его ноутбуком по черепу. Он повалился назад, все еще в сознании, и я ударила его снова, прямо по лбу, и опять, по переносице между глаз. Пластиковый корпус треснул, дисплей почернел, и я треснула Гогена еще раз, чтобы уж наверняка, задушив в себе рвавшийся крик, подавившись собственным дыханием, сглотнув звериное рычание в глотке. Он рухнул на диван, кровь заливала ему глаза, а я схватила ноутбук и рванулась в другой конец комнаты, хрипло и торопливо дыша. Я открыла ящики под раковиной: два с полочками были намертво привинчены, но оставался еще один побольше, где когда-то стояло кухонное ведро или емкости с отбеливателем. Я свернулась калачиком, голова к коленям, руки к голеням, сжав тело так, что стало трудно дышать – меньше кошки, меньше паука, – прикрыла дверцу кончиками пальцев и стала ждать в темноте.

Мое дыхание вызывало ураганы, пробуждало медведей от долгой спячки.

Пульс терзал планету землетрясениями, кожа плавила металл.

Я закрыла глаза и дышала, дышала, дышала.

Вращались небесные сферы и рушились горы, а я дышала.

Тишина во всем цехе.

Открывается дверь. Каким одиноким показался этот звук, когда я не смогла увидеть толкнувшего ее человека.

Крики, топанье ног по бетону.

Босс, босс, помогите, помогите!

Еще шаги, еще люди.

Суматоха среди суетящихся людей. Стоны Гогена, шарканье ног, грохот где-то наверху, аптечку первой помощи вынимают из ящика над неиспользующейся раковиной, движущиеся ноги в тонкой полоске света, пробивающейся сквозь дверь шкафчика.

Босс, что случилось, что случилось?

Шаги по полу, надо мной, прямо надо мной, открываются краны.

Голос Гогена, слишком слабый, чтобы расслышать, что он говорит.

Рождаются цивилизации и гибнут галактики, но прошло ли достаточно времени?

Редкие капли на моем правом плече, подтекающая труба из раковины наверху. Я чувствую, как каждая капелька стекает по коже, словно первая река по высохшим камням. Кран закрывается.

Открывается ящик рядом со мной. Я задерживаю дыхание и жду, что кто-то тоже его задержит, но нет. Они вытаскивают какую-то ткань, возможно, салфетки или кухонные полотенца, чтобы перевязать окровавленную голову босса.

– Что случилось? – спрашивает женщина, бравшая у меня отпечатки пальцев.

– Не знаю, – отвечает Гоген, а затем, о это благословенное «затем», произносит священные слова, в звуках которых рождаются богини: – Не помню.

Я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы, и меня всю трясет. Я с силой впиваюсь зубами в запястье, чтобы подавить стон или вскрик, помни, помни, песок у меня под ногами, солнце над головой, линии на коже, я теперь, я Хоуп, дыхание, надежды, теперь и…

Слова отлетают от меня.

Я сдвигаю сознание в пальцы ног.

Я – мои пальцы ног.

От этого усилия у меня болит голова, но дрожь унимается.

Деревья растут, возводятся пирамиды, цветы сохнут и вянут на корню, вдовы Ашшура громко стенают.

Я – дерево шкафа, что давит мне на спину.

Я – тьма.

В окружающей меня комнате люди пытаются понять смысл происшедшего.

Видят на столе бриллианты, покрытые липкой грязью.

Видят кровь на полу.

Мне интересно, какую ложь они придумывают, чтобы оправдать эту картину?

Чемодан на столе, женская одежда. Они явно нашли багаж воровки, но не саму воровку. Да, теперь они сосредотачиваются, они вспоминают, что встречали приземлявшийся самолет, но место рядом с Гогеном оказалось пустым, птичка упорхнула. Они помнят, как ехали по улицам города, обыскивали багаж воровки и обнаружили бриллианты.

А теперь?

Кто-то подкрался к Гогену сзади и ударил его по голове с явным намерением их ограбить. Да, именно это скорее всего и произошло. Но как вор проник внутрь? Как он выбрался наружу? Почему бриллианты остались нетронутыми?

Напрягаются умы, силясь понять и осознать происшедшее, и уверенность начинает давать трещину.

Когда уверенность бессильна, на сцену выходит обыденность.

Обыскать здание, осмотреть близлежащие улицы!

Я – дерево.

Я – тьма.

– Вы видели того, кто на вас напал? – спрашивает мужчина.

– Нет, – ответил Гоген. – Не видел.

Его люди обыскали здание, но не самым тщательным образом, ничего не увидев, здесь ничего, просто какие-то старые трубы, сломанные ящики, вор давно исчез.

Звук шагов по бетону, у меня над головой открывают кран.

Я – вода.

Машины подъезжают и отъезжают.

У меня покалывает ноги, и мне хочется смеяться, судорога в спине, и хочется плакать.

Я – мои позвонки. Я равнодушна к боли.

И потихоньку все забывают.

Они не забывают, что на Гогена напали, – это кровавая реальность, которую нельзя сбросить со счетов. Также они не забывают бриллианты, изъятые у меня паспорта, кредитные карточки на мое имя. Они могут также вспомнить мои отпечатки пальцев, но, возможно, у них в головах это отпечатки, снятые с моего багажа, образцы ДНК с моей одежды, подробности расплываются, воображение заполняет пробелы.

По-моему, свет снаружи совсем угас, но это может оказаться игрой моего воображения, когда глаза адаптируются к темноте. Я как-то читала научную статью о людях, помещенных на сорок восемь часов в полную и безмолвную темноту: не проходило и нескольких минут, как у них начинались галлюцинации.

Я – «гусиная кожа».

Я – сплав из плоти. Мои руки – это мои ноги, мои ноги – это моя грудь, моя голова – это моя шея, моя шея – это мои колени. Сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь снова пошевелиться.

Почему эти люди не находят меня.

Потому что не ищут.

Громкие шаги в цеху.

С треском захлопывающаяся дверь.

Звук отъезжающей машины.

Я жду.

Жду.

В мои чувства проникает запах, сначала столь слабый, что едва его чувствуешь, игры разума, проявления моей собственной инерции: подгоревший гренок.

Я жду.

Запах усиливается.

Похоже на бензин.

Наступает момент, когда разум твердит, что этого быть не может, а более опытное подсознание в ответ парирует грубым: «Да к черту все эти раздумья, конечно же, еще как может».

Конечно же, этот проклятый цех горит.

Я ударом открываю дверцу ящичка и вываливаюсь на пол. Меньший из очагов огня занялся на диване, подстегнутый канистрой бензина, но он быстро разрастается. Большая, куда более опасная угроза, исходит из дальнего угла здания, где вспыхнуло неизвестное топливо, и огонь уже подобрался к потолку, а дым заполнил верхнюю часть помещения. Присев на корточки у раковины, я обливаюсь водой, мочу руки до плеч, подставляю голову под кран, закрываю лицо рукавом и ползу на четвереньках по полу под пеленой дыма, доползаю до двери, толкаю ее и обнаруживаю, что она заперта.

Когда я встаю, от дыма у меня из глаз брызжут слезы.

Я наваливаюсь плечом на дверь, бьюсь об нее изо всех сил, но она не поддается, и мне нечем дышать.

Я снова падаю на четвереньки и жадно хватаю ртом воздух. От моей грязной одежды валит пар.

Я ищу другой выход, но смотреть становится все труднее.

Как вести себя при пожаре, что я запомнила из тех уроков?

намочить одежду, намочить лицо

замотать рот тканью

смертность от отравления вдыхаемым дымом – пятьдесят – восемьдесят процентов

Причины смерти

респираторная травма

отравление

термическое поражение легких

Я ощупываю дверные петли, пробегаюсь пальцами по замку, сосредоточиваюсь.

отравление угарным газом

угарный газ связывается с гемоглобином крови, придавая ей ярко-красный цвет

Два замка, один из них – довольно простенький врезной, с которым бы я справилась, будь у меня вилка и немного времени, второй – мощный, нужен нож или металлическая полоса, чтобы получить хоть какой-то рычаг

в отличие от кислорода, угарный газ не расщепляется в гемоглобине, а продолжает циркулировать вместе с ним

лечение отравления угарным газом и вдыхания продуктов горения: чистый кислород с карбогеном

Ничего не вижу, черный дым повсюду отражает свет от огня

кислородное отравление: слишком большое количество кислорода в тканях организма

поражение центральной нервной системы

поражение сетчатки глаза

поражение дыхательных путей и легких, возникающее как серьезная проблема лишь в гипобарических камерах

или под водой

или в условиях повышенного давления

Мои пальцы сползают с замка.

я –

огонь

я –

мои пальцы

я –

ползу

Взбираюсь на стол подальше от огня, у самого дальнего от пламени окна, выбиваю остатки стекла

глаза закрыты

дыши

дым вырывается наружу

мое лицо

моя кожа

не могу открыть глаза, сплошная тьма

прохладный воздух

горячий дым

дыши

у меня горят волоски в носу. Я чувствую, как воздух жжет глотку.

я –

дыхание

я –

огонь

я –

тьма

Тьма – это я.

Глава 28

Я вижу сон, и снится мне фантазия вроде бы о Паркере.

Это явная фантазия, поскольку я не могу решительно ничего о нем вспомнить. Что я действительно знаю об этом человеке из штата Мэн?

Та я, которая с ним встречалась, записала некоторые свои впечатления, когда мы с ним ели оладьи и запивали их кофе в кафе неподалеку от Седьмой авеню.

Паркер: кто он?

На удивление забавный, разговорчивый (он болтает, потому что альтернатива – это молчание), до умопомрачения обожает музыку, приветлив к незнакомым людям. Сегодня я видела, как он полчаса трепался с бездомным из Бронкса, донимал официантку по поводу того, откуда берет начало ее татуировка, показывал фокусы с монетками парочке восторженных пятилетних близнецов в метро, забавляя детей, пока их мамаша успокаивала третьего – оравшего, почти грудного ребенка. Любит покрасоваться. Страшен в своей ненависти к новостям о происходящем в Штатах, равнодушен к политике.

На него накатывает меланхолия, иногда он смеется слишком громко и даже визгливо. Его мнения часто перерастают в непоколебимую уверенность – он упрямо настаивает, что «Повесть о Гэндзи» была написана во время Реставрации Кэмму, и дуется, едва не дымится целых десять минут после того, как я доказываю, что он ошибается. Завидует знаменитостям чуть ли не до отвращения, тогда в его словах сквозит горечь. «Они же просто люди, – заявляет он, – обычные люди». Однако его познания о том, кто что сказал и кого видели на какой вечеринке – просто энциклопедические.

Эрудит на грани одержимости. А я такая же? Я не могла удержаться, чтобы не смерить себя по нему, единственной равноценности, когда-либо мне встречавшейся. Он постоянно роется в телефоне, постоянно проверяет мир вокруг себя. Мы заказываем оладьи, а он разыскивает историю кленового сиропа.

Нанабозо, произносит он. Бог-ловкач древних людей, которому иногда приписывают изобретение и дарование кленового сиропа. Во время Сладкой луны, первого весеннего полнолуния, северные племена праздновали пришествие тепла ударами по деревьям, собирая сок до тех пор, пока от повышения температуры в лесах живица не теряла сладость и становилась противной на вкус.

«Как много культур, – задумчиво произносит он, – столь разделенных в пространстве, имеют богов, которые обожают шутки шутить».

Еще письма и прочие памятные вещицы. Меню из закусочной, где мы ели оладьи, – я помню, что слопала их столько, что у меня живот разболелся. Обычно я себе подобного не позволяю, и теперь, когда думаю об этом, мне кажется, что, возможно, вполне логично, что некий субъект, которого я не помню, тоже был там, поощряя мое обжорство.

Записка, и я вспоминаю, как нашла ее у себя в кармане, когда вошла в свою квартиру в центре города и просто стояла в коридоре, с удивлением глазея на нее.

Сегодня ты встретила кого-то вроде себя. Ты не можешь его вспомнить, но вот его фотка. У него точно такая же записка, и вы должны снова встретиться в десять утра в Бруклинском ботаническом саду.

В ту ночь я спала всего ничего, а наутро отправилась в Бруклинский ботанический сад на встречу с кем-то, кого раньше никогда не видела. А вот письмо, рассказывающее о той встрече, вместе с кружкой, на которой изображен распустившийся цветок вишни. Я, похоже, помнила, что покупала кружку, но потом, после тщательного копания в памяти, уверенности в этом у меня поубавилось.

Мы встретились в десять утра. Он подошел ко мне, явно нервничавший мужчина с серовато-русыми волосами, которого я раньше никогда не видела. У него в телефоне была моя фотография – я широко улыбалась в объектив, подняв вверх большие пальцы. Его лицо красовалось на краю кадра.

– Привет, – сказал он, натянуто протягивая мне руку. – Я получил записку от самого себя, где говорилось, что я должен прийти сюда, чтобы встретиться с кем-то, о ком я не помню, что мы когда-либо виделись.

– Привет, – ответила я. – Я получила то же самое.

Он вытаращил глаза от страха и восторга, а потом он говорит, говорит и говорит, не останавливаясь, почти что час, а может, и два. Ему интересно знать, как долго мы вот таким образом встречаемся, сделались ли мы уже лучшими друзьями, рассказывает мне о своей жизни – разве он о ней еще не рассказывал? – хочет узнать все обо мне: как я живу, что ем, как сохраняю себя в здравом рассудке.

Я рассказываю ему о способной на многое прослойке общества, экспресс-знакомствах, пересчете карт в казино и ненадолго изумляюсь, когда он отвечает:

– Я хожу к проституткам, это куда легче. Как только найдешь одну-двух, которые тебе нравятся, о которых ты знаешь, что с ними тебе будет хорошо, тогда все становится лучше и гораздо честнее. В том смысле, что честнее для нас обоих, чем пытаться снять кого-то в баре.

Возможно, он и прав. У меня это не вызывает никаких эмоций. Я осторожно признаюсь, что иногда подворовываю по мелочам и вытаскиваю у него бумажник, когда он отвлекается на семейную перебранку по ту сторону клумбы с розами. На это он реагирует удивленным восклицанием и, наконец, признается:

– А я просто граблю людей.

Вот тогда-то он и показывает мне пистолет, маленький и черный, спрятанный в кобуре у него под мышкой.

– Все нормально! – восклицает он, видя выражение ужаса у меня на лице. – Никто никогда не помнит, что его ограбили, люди думают, что потеряли бумажник или что-то в этом роде.

– А ты кого-нибудь убивал?

– Господи, да нет же!

И вот теперь мне становится интересно: верю я ему или нет?

У меня нет о нем таких воспоминаний, из которых можно построить модель его правдивых и лживых высказываний, однако почти так же, как я нахожу логичным ходить за сексом к проституткам, я понимаю, как кому-то в нашем положении может представляться легким добывать жизненные блага с помощью пистолета. Наверное, я слишком много читала. Мне нужно так же тщательно разобраться в себе, как я пытаюсь разобраться в нем, чтобы вынести подобное суждение. И все же в этом у меня нет иных ресурсов, кроме этих его слов, по которым Паркера можно запомнить. Мне кажется, я должна их записать: вот это я чувствую, а вот это имеющиеся у меня вопросы. Запомнить их.

Он забавный, и от этого я смеюсь. Когда я в последний раз смеялась искренне и от души?

– Смеяться просто необходимо, – говорит он. – Это лучшее, что ты можешь сделать для укрепления здоровья.

Вечером мы идем смотреть стендап-комиков, и после первых не очень-то впечатляющих пятнадцати минут я понимаю, что хохочу так, что у меня лицо болит.

Я запомнила тот вечер. Я была одна и, оглядываясь назад, все гадала, кто же надоумил меня пойти в тот клуб: он не в моем вкусе. Я попыталась вспомнить, кто сидел рядом со мной, и видела пустоту. Однако мы, наверное, все время держались за руки, чтобы не забыть. Еще записки – всего их шесть, и все написаны по одному образцу.

Сегодня ты провела день с кем-то, кого не можешь вспомнить. Ты согласилась встретиться с ним снова в десять утра на пароме в сторону Кони-Айленда.

…на Центральном вокзале

…в Метрополитен-музее

…на Таймс-сквер

Коллекция фотографий и памятных вещиц множится. Я помню, что на той неделе дважды ходила в театр. В первый раз – на пьесу о какой-то неблагополучной ирландской семье, нагнавшей на меня жуткую скуку. Во второй раз – на постановку «Кориолана», где действующие лица – кто больше, кто меньше – оказывались то облиты водой, то вымазаны кровью, то осыпаны овощной ботвой, то перепачканы краской, то страдали от боли. Когда в финале заляпанные алым актеры выходили на поклоны, публика восторженно аплодировала, и я тоже, а вот аплодировал ли кто-нибудь рядом со мной? Сидел ли в соседнем кресле мужчина, у которого вызвало ликование это повествование о честолюбивых матерях и жаждущих возмездия вождях?

Не помню.

Фотографии: он и я, улыбающиеся, на пороге театра. Корешки билетов, меню, салфетки с почеркушками – у него талант карикатуриста. Вот я, со слишком большим носом, с выпученными глазами, которые вот-вот вылезут из орбит, с волосами, вздыбленными вверх, будто сахарная вата, с маленьким округлым телом. Я набросала ответ – вытянутая тощая фигура, едва похожая на человеческую, машущая в углу. В конце каждого дня – письмо, аккуратно написанное мной тогдашней мне сегодняшней.

Сегодня мы занялись сексом. Это казалось тем, что нам надо бы сделать. Было чудесно. Сейчас он сидит на кровати и пишет письмо себе, объясняя, как прошел день, и все, что в течение его произошло, прежде чем мы забудем. Уже четыре часа ночи, и мне просто хочется спать. Трудно подбирать нужные слова, и я очень боюсь отложить ручку, закрыть глаза и убить все, чем был сегодняшний день.

Стали бы мы друзьями или возлюбленными, не будь мы теми, кто есть на самом деле? Два астматика встречаются в одной комнате, и останутся ли они вместе просто потому, что они астматики? Нравится ли мне Паркер? Нравится ли он мне?

Адрес электронной почты, номер телефона. Незнакомым почерком: на всякий случай. Потом моей рукой:

Адрес кого-то, кого ты не можешь запомнить, на случай, если он тебе понадобится.

На седьмой день – записка на листке с логотипом гостиницы:

Сегодня мы договорились больше не видеться друг с другом.

Вот и все.

А на самом дне коробки – письмо, написанное чьим-то чужим почерком, в котором говорилось:

Дорогая Хоуп!

Меня зовут Паркер. Надеюсь, у тебя уже есть письма обо мне, которые ты хранишь так же, как я храню фотографии и письма о тебе. Надеюсь, ты отзываешься обо мне хорошо. Я не знаю тебя – сегодня первый день, когда мы встретились – но из фотографий и писем я понимаю, что раньше мы встречались много раз. Мне кажется, что те, прежние дни, были просто восхитительны, но в них я не могу вспомнить тебя. Мне хотелось написать тебе, прежде чем мы расстанемся, чтобы у тебя в руках осталось от меня что-то материальное, что ты сможешь вспомнить, когда я исчезну.

Каким глупым, наверное, кажется то, что я хочу рассказать тебе о тебе же. Я знаю, что знал тебя, и все же не смогу тебя узнать. Мне очень страшно от того, что ты обо мне знаешь, что ты могла записать. Я мог бы выложить тебе содержание своих писем и моих размышлений о том, что было между нами… но это окажутся лишь слова, описывающие другие слова, и мне это представляется несправедливым.

Ты сказала одну вещь, когда мы договорились идти каждый своей дорогой, которую я отчаянно пытаюсь вспомнить. Знаешь, я записал ее здесь, записал ее у себя на руке, записал у себя в дневнике и запишу у себя в телефоне – я ее вспомню, потому что мне кажется, что это то, как ты живешь. Ты сказала, что, поскольку прошлое исчезает вместе с памятью, все, чем мы можем жить – это сейчас. Воспоминание есть оглядывание назад, а в прошлом мы не существуем, разве что здесь, в этих письмах и фотографиях. Даже прочтение этих строк не есть акт воспоминания, поскольку я пишу сейчас. Я удерживаю твой образ сейчас. Я перечитываю эти слова сейчас. Я смотрю на тебя сейчас. Я закрываю глаза сейчас. Я существую лишь сейчас. Только мои мысли в настоящий момент являются призмой, через которую преломляется все остальное, и даже прошлое, даже воспоминания всплывают лишь сейчас. Мы существуем в настоящем времени, и даже наше будущее станет днем в прошлом, а прошлое будет забыто, так что остается лишь сейчас. Поэтому главное – не надежда на грядущее и не сожаление о минувшем, но данное действие в данный момент, эти события, это сейчас.

Хоуп, я прожил непростую жизнь. Может ли нечто забытое изменить человека?

Надеюсь, что может. Надеюсь ради надежды в надежде на Хоуп.

Не знаю, как закончить это письмо. Надо ли сказать, что я люблю тебя? По-моему, это будет неверно. Мне думается, что это неуместно, так что оставлю его

С самыми наилучшими пожеланиями,

Единственный и неповторимый Паркер.

Я сохранила письмо вместе со всем остальным.

Теперь я не могу вспомнить Паркера. Я не помню его лица, его прикосновений, его тела, его слов, его дел, наших дней.

Но есть у меня одна мысль, за которую я цепляюсь в настоящее время: в конце недели, которую мы провели вместе, у меня появился и развился вкус к комедии.

Он забыт, но я изменилась.

У меня нет слов, чтобы выразить, насколько это чудесно.

Глава 29

Некоторые фантазируют на тему того, как их спасают пожарные.

Фантазия, очевидно, включает мускулистых мужчин с вымазанными сажей потными лицами, браво продирающихся сквозь пламя, не смеющее коснуться их, обутых в тяжелые сапоги. Они подхватывают с пола недвижимую жертву и несут ее на плече; грудь у нее вздымается, волосы развеваются вокруг на удивление не пострадавшего лица, и спаситель доставляет ее в безопасное место, залитое лунным светом.

Пережив спасение пожарной службой Стамбула, я берусь утверждать, что все это совсем не так.

Наглотавшись дыма, я потеряла сознание. Очнулась я, охваченная болью, на каталке в машине «Скорой помощи» и увидела, как женщина с лицом, напоминающим гниющую картофелину, срезает с моих ног брюки. Я попыталась заговорить, но легкие жгло нестерпимым пламенем. Я попыталась шевельнуться, но мои иссиня-бледные руки бессильно болтались, как плети. Другая женщина, помоложе, с накрашенными черно-коричневой помадой губами и густым слоем теней вокруг глаз, наклонилась ко мне и спросила по-турецки, на языке, который я с трудом понимаю:

– Вы меня слышите, мэм?

Она дала мне воды. Вода обжигала, и мне захотелось еще.

– Мэм, вы можете назвать ваше имя?

– Хоуп, – ответила я, прежде чем вспомнила, что надо врать. – Меня зовут Хоуп.

Женщина постарше продолжала срезать с меня одежду, совершенно не обращая внимания на происходившее вокруг. Двери «Скорой» были открыты, и я слышала, как все еще бушевал огонь, видела отблески пламени на гудронном покрытии дороги, слышала крики суетившихся людей и грохот рушившихся перекрытий. Кто вызвал сюда пожарных? Скорее всего я никогда об этом не узнаю: какой-то безымянный незнакомец, спасший мне жизнь.

– Вы испытываете…

Далее последовала серия слов по-турецки, которые я не поняла, но которые сопровождались жестами, возможно, указывавшими на места, где я могла чувствовать боль. Я таращилась на нее непонимающим взглядом, чувствовала на зубах сажу, ощущала, как воздух рвался через мой внезапно очистившийся нос, мгновенно обожженный изнутри. Я покачала головой, и молодая врач смущенно улыбнулась, пытаясь найти другие слова на более легком языке.

С резким треском пожилая удалила остатки моей штанины, разорвав ее по шву. Тело оказалось на удивление нетронутым ожогами, за исключением кусочка на тыльной части икры, хотя я не смогла припомнить, как повредила ее.

Молодая прослушала сердце, легкие, измерила давление и наложила на лицо маску. Я очень мало что поняла из последовавшего разговора, в котором молодая проявляла неуверенность, а пожилая – незаинтересованность, пока, наконец, та, что постарше, не поглядела на меня и не рявкнула на строгом и жестком английском:

– Тошнит? Перед глазами плывет? Да?

– Да.

– Больница, мы поедем в больницу. Есть семья, друзья?

– Нет.

– Посольству сообщать?

– А это обязательно?

Она уставилась на меня, как на слабоумную, затем отвернулась.

– Мы едем в больницу, – еще раз рявкнула она и, немного подумав, заключила: – Вы в порядке. Почти в полном.

В больнице меня поместили в отсек, огороженный небесно-голубыми занавесями. Медсестра подключила меня к кардиомонитору, снова измерила мне давление, поставила на палец датчик кислородного монитора. Пока она всем этим занималась, появился врач и прослушал мои легкие, потом выслушал врачей со «Скорой», обследовал глаза с миниатюрным фонариком, изучил цифры на дисплее, осмотрел ожог на тыльной стороне ноги, потом еще один, на левой ключице, и еще – на внутренней стороне левой руки, поцокал языком, затем улыбнулся мне и повторил слова пожилого врача:

– Вы в порядке! Почти в полном.

Потом повернулся к врачу-ассистентке, девушке в сером платке, куколке с раскрашенным личиком, отдал ей распоряжения и торжественно удалился. Девушка повернулась ко мне и сказала на безукоризненном английском:

– Мэм, у вас ожоги средней степени и отравление продуктами горения. Мы поставим вам ингаляторную маску и подержим до утра под наблюдением. У вас есть медицинская страховка?

– Да, – прохрипела я.

– Это хорошо. Я составлю для вас полный эпикриз, который вам понадобится при обращении в компанию.

С этими словами она также удалилась.

Я пробыла в больнице до тех пор, пока не кончилась первая доза препарата в ингаляторной маске. Никто не пришел проверить мое состояние, кроме ночной санитарки, спрашивавшей, не хочет ли кто чаю. Она привыкла видеть незнакомые лица, и мое присутствие ее не удивило.

После пяти часов, проведенных мной на больничной койке, сестра отодвинула занавеси и удивилась, увидев меня. Она посмотрела на мою карту, потом на мое лицо, неловко улыбнулась и ушла. Несколько минут спустя появилась старшая сестра, проделала те же манипуляции, улыбнулась так же неуверенно, как ее коллега, повернулась ко мне спиной и воскликнула голосом, разнесшимся по всему отделению:

– Кто принимал эту больную, а?!

Я раздумывала, не попытаться ли зарядить еще одну дозу гепарина в ингаляторную маску, чтобы раздуть историю со своими ожогами, но больница уже забыла обо мне. Иногда лишь бумажная волокита поддерживает в тебе жизнь – а без нее даже люди с запоминающимися лицами могут умереть от чужой забывчивости.

В рваной одежде, завернувшись в заляпанный пятнами от чайной заварки халат, я тащилась по сонным коридорам больницы, пока не наткнулась на отделение со стационарными больными, где дежурная сестра спала, а свет был притушен. У лежавшей на боку женщины с перевязанной головой, подложившей руки под щеку, словно ребенок, я утащила пару брюк и какие-то довольно великоватые мне туфли. У древней старухи с прилепленными к ноздрям и углу рта трубками я украла семьсот лир в различных купюрах. Я переоделась в туалете, села на пол и тряслась, пока накатывавшие волны тошноты сотрясали мир у меня под ногами. Я глотнула воды, и мне стало лучше. Глотнула еще и чуть не подавилась. Я скорчилась над унитазом, натужно кашляя и ловя ртом воздух.

Когда я смогла встать, то вымыла голову холодной водой из-под крана, откинула волосы с лица назад и терла себя бумажными полотенцами, пока глаза не покраснели, а кожу не начало жечь. В раковину после моей помывки стекала серая вода. Я прошаркала ногами в огромных туфлях, открыла дверь и вышла в коридор.

Никто не крикнул. Никто не назвал меня по имени.

С минаретов звучали утренние молитвы.

Я позволила их звукам наполнить меня и унести прочь.

Глава 30

Ни кредитной карточки, ни паспорта.

Меня не пустили бы на порог ни одной уважающей себя гостиницы, но у таксиста оказался приятель в районе Зейтинбурну, знавший одно местечко, которое держала его теща. Это был четырехэтажный дом, и семейство владело им семьдесят два года. Теперь он превратился в прибежище для обездоленных: мигрантов-рабочих, нелегально проникших в страну, недавно вышедших из тюрьмы заключенных, выброшенных на улицу даже без жалкой сотни лир, которым некуда идти. Сбежавших от мужей жен, мужей, выгнанных сварливыми и визгливыми женами. Матрас на полу стоил двадцать лир, сорок – место на нижнем ярусе трехэтажных нар.

Голос хозяйки пискливо завывал, словно комар. Она вцепилась мне в руку, когда показывала мне мою комнатенку, все время жужжа и жужжа на жутком английском:

– Малышка, милашка, потеряла паспорт, потеряла друзей, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь, не обижу.

Она дала мне чаю в треснутом стакане в форме тюльпана, толстый ломоть ржаного хлеба с ложечкой варенья на самом краю.

– Милашка, – не унималась она, когда я осторожно откусила несколько маленьких кусочков. – Так тяжело быть одной.

Когда взошло солнце, я спала, а в три часа дня она широкими шагами зашла в мою комнатенку и воскликнула:

– Ты кто такая?! Кто ты такая?! Что ты здесь делаешь?!

И швырнула в меня туфлей, когда я бросилась бежать.

Я полчаса просидела на тротуаре за углом ее заведения, а потом вернулась. Она уже нашла свою туфлю и тщательно подметала ведшую к входной двери бетонную дорожку.

– Милашка! – воскликнула она, когда я спросила насчет комнаты. – Малышка, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь…

Посреди ночи я проснулась, хрипло дыша, вся горя, огнем жгло ноги и грудь.

По телефону у входной двери я вызвала такси и отправилась прямиком в ближайшую больницу.

Четыре часа в одной больнице.

Потом четыре часа в другой.

Я перемещалась из одного отделения «Скорой помощи» в другое и терпеливо ждала, пока мне каждый раз ставили диагноз – ожоги, отравление продуктами горения – цокали языком и снова назначали мне мази и очередную дозу препарата в ингаляторной маске. Через двадцать восемь часов я могла наизусть перечислить каждую процедуру, механически повторить все назначения, и мой медицинский турецкий совершил большой скачок в лучшую сторону, до такой степени, что я могла доковылять до двери и прошептать «дымный ингалятор» любой встретившейся мне на пути любопытной медсестре. Через тридцать два часа начала возникать проблема передозировки, и я осторожно «отредактировала свои показания о случившемся», чтобы отразить в них дозы, которые уже получала. В каждой больнице кто-нибудь подходил ко мне с кучей бланков: вы готовы требовать возмещения страховых расходов? А я заполняла их каким-то банальным враньем и ждала, пока они все забудут, прежде чем сделать из документов бумажные самолетики и запустить их в мусорную корзину.

Через тридцать шесть часов, перебывав в семи разных больницах по всему Стамбулу, я выпустила себя под неожиданно ослепительное солнце и поняла, что не знаю, где нахожусь. У меня осталось семьдесят лир, не было ни телефона, ни клочка одежды, который не был бы украден, а на ногах – туфли не по размеру. Я кое-как добралась почти до кладбища Зинджирликую, хотя не помнила, переходила ли я через мост в Галате, и как я вообще там оказалась.

И вот я стояла, не ощущая ни пространства, ни времени, ничего не помня и не зная, какое расстояние я преодолела.

Здесь.

Я стояла.

И это – все.

Я закрыла глаза и считала вдохи и выдохи.

На четырех я сбилась со счета и начала заново.

Пять, шесть, семь.

Хлопок мотоциклетного глушителя рывком вывел меня из задумчивости.

Я обнаружила, что меня трясет, и подумала, что, возможно, надо бы вернуться в больницу, чтобы меня там осмотрели.

Я обнаружила, что сижу на земле, и меня по-прежнему трясет, и я не знаю, куда идти.

Закрыла глаза, закрыла глаза.

Вспомнила

богинь Солнца

вечер стендап-комедии в Нью-Йорке, кто-то все время сидел рядом со мной, хотя я и не могу вспомнить, кто именно

вспоминаю

мужчина поджег склад в Стамбуле, и женщина чуть не сгорела заживо

и только теперь я вспомнила

что-то вроде фантазии, что-то потаенное, событие, сделавшееся нереальным, потому что я

была единственной, кто знал

Луку Эварда, пьющего в Бразилии пиво из маленького бокала.

Я открыла глаза.

Думал ли он обо мне?

Он думал о ком-то, чьи действия были моими, чье лицо, когда он глядел на него, имело мои черты, кто ходил по местам, где витали мои воспоминания, и совершал поступки, которые превратили меня в меня сегодняшнюю.

Я не была уверена, можно ли такого человека характеризовать как меня саму. Но это было хоть что-то.

Отправной точкой.

Я отправилась на поиски помощи.

Глава 31

Из интернет-кафе, зажатого между кварталом престижных апартаментов и растущими гостиницами международного класса в районе Бешикташ, я воскресила в памяти неиспользовавшийся адрес электронной почты и послала крик о помощи кому-то, кого я не могла вспомнить.

Ответит ли мне Паркер – я не знала, но жила надеждой на это.

Глава 32

Я езжу в стамбульском метро, время от времени «щипачу» по карманам и, лениво глядя на поток лиц, думаю об инспекторе Луке Эварде.

Наши с ним отношения не всегда были профессиональными.

В первый раз, когда мы с ним встретились, он меня арестовал. Во второй раз он пересек полмира и прибыл в Сан-Паулу, чтобы дать консультацию по моему преступному «почерку». Я тогда похитила различных драгоценностей на три миллиона триста тысяч долларов в результате операции, на планирование которой ушло семь месяцев, а на совершение – двенадцать минут. Я завязывала отношения (которых никто не помнил), выведывала коды доступа, делала дубликаты ключей, взламывала системы безопасности. Это была дивная работа, настолько сенсационная, что впервые за свою «карьеру» я оставила несколько не очень дорогих украшений просто для того, чтобы напоминать самой себе, насколько блестяще я могу работать. Глупые сантименты, однако подобные вещи служат поддержкой.

Мне следовало бы уехать из страны, но это дело вызвало большой шум в местной прессе и на телевидении, и когда я позвонила в Интерпол под видом по горло увязшей в расследовании полицейской, мне сообщили, что на месте преступления находится инспектор Эвард. Камера видеонаблюдения засекла лицо женщины, которую идентифицировали в связи с несколькими другими делами, так что он прибыл в город.

Я стояла у дверей полицейского управления, женщина в огромных темных очках и большой синей шляпе, пока оттуда не вышел Лука, и проследила за ним до места преступления, потом до встречи с экспертами и, наконец, довела его до гостиницы.

Я стояла рядом с ним в лифте и едва сдерживала хихиканье от радостного возбуждения. Я сцепила руки сверх своего красного одеяния, гадая, посмотрит ли Лука в мою сторону, но он этого не сделал. А когда инспектор вышел на седьмом этаже, я шла за ним, пока он не оглянулся, и в этот момент сделала вид, что ищу затерявшийся в сумочке ключ, а Лука пошел дальше.

На следующий день я поставила фотоаппарат у берега озера Лаго-дас-Гарсас, установила таймер на десять секунд, отошла на несколько метров и приняла позу, которая, надеялась я, вполне соответствовала безумным репортажам в газетах, и сделала фото самой себя, выглядевшей, надо сказать, довольно-таки загадочной и соблазнительной.

Я отослала фотографию в полицию с подставного электронного адреса с комментарием «Эй, вы эту воровку ищете?» и чуть не пустилась в пляс, когда услышала, как Лука Эвард говорил портье, что продлит проживание. В тот вечер он ужинал с коллегами в небольшом кафе прямо за углом полицейского участка, заказав миску риса, рыбу и бобы, а я вела его через весь город, глядя, как он пытается справиться с сумасшедшим движением, дергаясь каждый раз, когда какой-нибудь парнишка на мотоцикле врывался на тротуар, чтобы объехать пробку. Он был слишком аккуратным и слишком тихим человеком в таком ревущем городе, как Сан-Паулу. Возможно, он скучал по Женеве.

На следующий день, пока он отсутствовал, я стащила у уборщицы универсальный ключ и проникла к нему в номер. На столе лежала моя фотография. Несколько страниц с заметками, результаты экспертиз ДНК и отпечатков пальцев, снимки моего лица: вот эти – в Милане, эти – в Вене, а эти – в Сан-Паулу, взятые с мест преступлений, а вокруг – почеркушки с размышлениями.

Не боится быть замеченной?

Работает одна, без сообщников?

Почему никто не помнит ее лица?

Последнюю фразу он написал толстым черным маркером неразборчивым почерком рядом с восхитительной по четкости фотографией моего лица из Дучерта в тот день, когда я похитила данные по сетевым протоколам 4G телефонии для одного клиента их файлообменной сети. Я улыбалась в объектив, по бейджику меня звали Рейчел Донован, а портье рассказывала мне о своих детишках, о том, как бы ей хотелось, чтобы они жили подальше от городской суеты и узнавали все о реальном мире, пока заводила мои данные в систему.

В ванной я обнаружила закрученный снизу тюбик с зубной пастой, который он уже дожимал. Его одеколон был в старой бутылочке из Германии, два с половиной евро в любой аптеке. Я понюхала его, провела пальцем по краю пластикового стаканчика, из которого он полоскал рот, прилегла на его кровать, ощутила вмятину на том месте, где лежала его голова, провела пальцем по смятым простыням, гадая, на каком боку он обычно спит, или же вертится всю ночь до утра.

В номере у него было две книги, четко совмещенные с правым краем прикроватного столика. Первая, в потертой обложке, называлась «Лимон и волна», автор был обозначен лишь инициалами Р. Х. Поверх нее лежала книга побольше и поновее о макроэкономическом анализе капитализма в противовес теории о решающей роли окружающей среды. На телефонном аппарате был написан номер. Я переписала его себе и тихонько исчезла.

Днем я отправилась по магазинам.

Я купила новую строгую блузку и новые элегантные туфли.

Я купила книгу по макроэкономике и политике защиты окружающей среды.

В 1950-х годах общество вновь повернулось к восхвалению культа потребления. Всех ожидали широчайшие возможности, но каким образом измерять степень успешности? Не каждый мог стать Фарадеем или Эйнштейном, Монро или Кеннеди – но каждый мог иметь свой телевизор, микроволновую печь или посудомоечную машину.

Я ела замороженный йогурт в заведении, битком набитом королевами красоты, и чувствовала, как холодный воздух из кондиционера овевает затылок.

На протяжении двадцатого столетия возможности, открываемые техническим прогрессом, переориентировали социальные ожидания. И все же человечество по природе своей надеется на большее. История полна «знаменитостей» – людей, восхваляемых за какое-то действие и поступок, – однако в прошлом столетии мы восхваляли культ потребления.

Я закрыла книгу и какое-то время считала машины, но движение было слабое, так что я принялась считать болты на ступицах колес и предметы пирсинга в ушах проходивших мимо меня женщин.

Что же мы восхваляем теперь? Природу? Простоту? Даже эти слова наполнились культурным содержанием и значимостью, находящимися на грани избыточности.

Мне стало интересно, где же Лука Эвард, и я улыбнулась, зная, что он думает обо мне.

В тот вечер, ровно в семь часов, нарядившись в белую блузку и жакет цвета морской волны, я постучала в дверь номера инспектора Луки Эварда и сказала по-английски:

– Здравствуйте, меня зовут Бонни, я из гражданской полиции города Сан-Паулу. По-моему, вы меня ждете?

Он выглядел растерянным и небритым в мятой рубашке с потеками пота; короче говоря, человеком, застигнутым врасплох, который прожил всю жизнь, будучи начеку.

– Извините, – ответил он. – Я не думал, что…

– Я звонила заранее! – объяснила я. – Вы получили мое сообщение?

– Ах, да, сообщение… – Он припоминает сообщение по гостиничному телефону, но не может вспомнить ни голоса, ни слов, ни меня. Но он же джентльмен, наш Лука, всегда и везде джентльмен. – Э-э… позвольте мне переменить рубашку.

Он отступил в сторону и впустил меня в номер, и я стала ждать, тактично глядя в окно, пока он переодевался в ванной. При закрытой двери я принялась говорить, чтобы он не забыл о моем присутствии.

– Как вам нравится в Сан-Паулу? По-моему, прекрасный город, такой динамичный. Сама я выросла в Англии, видите ли, но мама у меня из Рио, и мне всегда казалось, что хочется вернуться сюда, увидеть, где мои корни, и как только я здесь оказалась, то уже не смогла уехать, представляете? Этот город такой живой!

Вид у него из окна: дома средней этажности, заслоняющие своих близнецов, сгрудившиеся в кучу небоскребы. На горизонте – фавелы, дома из шлакоблоков с железными крышами, с деревцами, высовывающимися из-за обветшалых стен, пальмы марипа и платонии, чьи семена втирают в кожу при экземе. Сан-Паулу – земля мороси. Каждый семьдесят четвертый житель владеет оружием, из семидесяти четырех единиц оружия семьдесят – нелегальные. Чтобы не стоять в пробках, богатые летают на работу на вертолетах: приблизительно семьдесят тысяч вылетов в год.

– Да, сэр! – выкрикнула я, прежде чем мое молчание позволит ему забыть обо мне. – Здесь хорошо жить.

Он вышел из ванной, заправляя рубашку в брюки как раз тогда, когда я повернулась к нему.

– Извините, – пробормотал он. – Не хотел заставлять вас ждать… Вы сказали, вас зовут Бонни?

– Именно так. Позвольте вас чем-нибудь угостить, хочу отблагодарить за потраченное на меня время.

– Нет, благодарю вас…

– Я совершеннейшим образом настаиваю, какая же это удача – познакомиться с кем-нибудь из Интерпола… Мой босс не говорил вам, что я собираюсь попытать там счастья?

– Нет, не говорил.

– По-моему, работа у вас невероятная, просто невероятная, прошу вас, пожалуйста, позвольте вас угостить.

Он устал, вымотался, пришел к себе в номер, желая побыть один.

Я была очаровательная, заинтересованная, бойкая и добродушная.

Я была хорошим обществом.

Я была тем, что, по-моему, он хотел во мне увидеть.

– Ну, хорошо, – произнес он. – Всего один бокальчик.

Я купила ему полпинты дорогого немецкого пива, а себе – бокал красного вина.

– У нас есть изображения ее лица с камер видеонаблюдения, взятые с десятка мест преступления, – задумчиво говорил он, а я сидела, подперев подбородок рукой, и согласно кивала. – Она не надевает маску – это часть ее почерка. Она выглядит, как богатая женщина, которая может заставить вас поверить, что действительно собирается купить кольцо с бриллиантом, вплоть до того момента, когда она вас ограбит. Никакого оружия. Никаких сообщников. Ее жертвы – отнюдь не дураки, кто-то должен был что-то заметить, поднять тревогу, но никто этого не сделал. Вы можете показывать кассирам видео, где они болтают с ней, иногда по часу без перерыва, а они все отрицают, глядя на экран, они все отрицают; это невозможно, они бы ее запомнили. Как она заставляет их все забыть? Может, люди просто слепы, может, мир разучился обращать внимание хоть на что-то. Извините, для вас это, наверное, жутко скучно.

– Вовсе нет. Мне очень интересно это дело.

Он устало улыбнулся – человек, изнуренный погоней за тенью.

– Я сам не уверен, что дело вообще существует, – задумчиво проговорил он, глядя куда-то вдаль. – Один прокол за другим.

Я крепко сжала свой бокал.

Чувство…

симпатии, желание успокоить, сказать, что все в порядке, вообще-то, дело не в вас, а во мне… чувство… вины?

Это и есть вина?

Я отвожу взгляд и понимаю, что мне трудно снова смотреть ему в глаза.

– Расскажите мне о ней, – прошу я. – Расскажите мне об этой воровке.

Он откинулся на спинку кресла, шумно выдохнул, повертел в руке бокал, затем допил пиво, поставил бокал на стол между нами и поглядел куда-то перед собой.

– Она самоуверенная. Иногда небрежна, хотя становится профессиональнее. Рискует, но ей, похоже, все равно. Капризная. Ее выбор целей не всегда включает огромные куши или легкие схемы; возможно, она злорадна? Может быть, амбициозна. В Милане, похоже, просто выдалась удачная возможность для преступления, а в Вене она погорела на передаче товара. Вероятно, с тягой к самоубийству. Жаждет внимания. Продает по большей части в файлообменной сети. Это абсурд: у нее должен быть перекупщик, курьеры, надежные связи. Когда я получу разрешение, то постараюсь вступить в торг и выманить ее. Я почти что взял ее в Вене, но мы нашли только драгоценности, а не ее. Обнаружили еще теплый кофе и синее пальто, украденные ценности в бумажном пакете, но сама она исчезла. Мы что, упустили ее? Проглядели ее, что ли?

Я не смела моргнуть, чтобы это мгновение не исчезло навсегда.

– А вы давно занимаетесь ее разработкой? – спросила я, едва дыша, выдавливая изо рта слова и мысленно повторяя их по-французски, по-немецки, по-китайски, по-испански, по-португальски, давай, ну, давай же!

– Думаю… года три. Мы не столько расследуем, сколько координируем. Повторяющийся почерк в разных странах, объявлен красный уровень опасности, я ввязался в эти дела и… напрочь застрял…

– Возможно, на этот раз…

– Нет, – оборвал он меня, тихо, покачиванием головы, пожатием плеч. – Нет, не думаю.

Между нами повисло молчание.

Я несколько секунд наслаждалась им, впитывая его кожей.

– Почему вы стали полицейским? – спросила я наконец.

– А вы? – ответил он вопросом на вопрос, быстро, с улыбкой, с силой отбив мне мяч.

– По-моему, мы делаем мир лучше.

– Неужели? – Он слегка рассмеялся, затем покачал головой, поднял руки, как бы говоря: извините, извините, ну, конечно же.

– К тому же, – добавила я, криво улыбнувшись и опустив голову, – у меня отец был полисменом.

– Вот это больше похоже на правду.

– А вы?

Он медленно вдохнул, потом втянул губы в рот, снова их вытянул вместе с выдохом.

– Я ненавижу наглость.

– И только-то?

– Закон – великий уравнитель. Мы все должны соблюдать закон, действовать в рамках определенных правил. Отвергать это… очень нагло, вы не находите?

– Полагаю, что да, однако я ожидала…

Он приподнял брови, обхватив ладонями пустой бокал.

– …Чего-то еще, – неуверенно предложила я.

Снова молчание, взгляды в разные стороны, словно извиняемся за то, что не сказали. Потом я спросила:

– Вы… считаете, что рано или поздно поймаете воровку, которую разыскиваете?

Он поднял взгляд к потолку, услышав старый вопрос, который до этого задавал себе много раз.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Иногда мне кажется, что… нет. Временами мне так кажется. Иногда ловишь себя на мысли, что вполне нормально, если все закончится провалом.

Я было открыла рот, чтобы сказать что-то, что могла произнести Бонни, вроде того, что нет, все нормально, вы просто класс, не надо…

Я замешкалась, слова не шли, а когда они сложились, было уже поздно.

Молчание.

– Извините, – начал он, словно прося прощения за честность, разочарованность в жизни, в работе, в самом себе. – Извините.

– Нет, не надо извинений.

Молчание.

– Когда у вас обратный рейс? – негромко спросила я, глядя в свой бокал.

– Послезавтра. Они хотели, чтобы я тут побыл подольше, проявляя заинтересованность.

– А вы чего хотите?

– Чтобы дело закрылось. Возможно, стоит здесь задержаться. Может, мы что-то и найдем.

– Я слышала о фотографии, ну, женщины в парке…

– Она пришла с анонимного электронного адреса. Добропорядочные граждане не присылают нам фото международных воров, не оставив своих координат.

– Значит, вы считаете…

– Я считаю, что это она, – ответил он просто и ясно. – По-моему, это она послала нам фото. Оно реальное, вне всякого сомнения. Сдается мне, она хочет, чтобы мы ее искали, ведь она от этого тащится.

– Тащится?

– Я ошибся? – спросил он, приподняв брови. – «Тащится»?

Мое разгоряченное лицо. Я не покраснею, я пила красное вино, а оно куда ярче по насыщенности, чем поднимающаяся у меня в капиллярах кровь.

– Вообще-то, это слово означает половое возбуждение от какого-либо действия.

Он поразмыслил пару секунд, сжав губы и сдвинув брови.

– Да, – произнес он наконец. – Да, по-моему, так оно и есть.

Я – мои пальцы, совершенно спокойные и расслабленные.

Я – мои ноги, удобно стоящие на полу.

Я спокойна и невозмутима.

– То, что вы описываете… звучит, как патология.

– Да, – снова задумчиво произнес он. – Я бы с этим вполне согласился.

– Вы… испытываете к ней сочувствие?

– Сочувствие?

– Ну, если она… именно такая, как вы думаете… вам ее жаль?

– Нет. Конечно же, нет. Она нарушает закон. – Он снова замялся, склонив голову набок, размышляя, стоит ли продолжать.

Я спокойна и невозмутима.

Я спокойна и невозмутима.

И тут спокойствие и невозмутимость покидают меня. У меня лицо горит: что это? Возбуждение, ужас, счастье, страх, вина, гордость, голова кругом от того, что с кем-то общаюсь после столь долгого одиночества. Да и с кем общаюсь – с человеком, который все обо мне знает, который знает меня, потрясение от этого, восторг и…

Его лицо вдруг охватывает неожиданная озабоченность. Я – спокойна и невозмутима. Спокойна и невозмутима. Он бормочет:

– Извините меня, вы… я что-то не то сказал? Я не очень-то хорошо описываю свою работу, она, конечно же…

– Нет, – обрываю я его резче, чем хотелось бы. Затем тихо, с улыбкой, я – моя улыбка, я – моя дурацкая улыбка: – Нет, вы ничего такого не говорили. Простите. У меня выдался нелегкий день. Давайте… поговорим о чем-нибудь еще.

Мы, я и он, проговорили еще полтора часа.

Затем он сказал:

– Я должен…

Конечно, ответила я, вскакивая на ноги. Вы очень…

Было очень приятно…

…Удачи вам в…

…Конечно, и вам тоже.

Возможно, одно мгновение.

Но нет: он посмотрел на меня – и увидел молодую женщину, ждущую от него идей, вдохновения, должного примера. Он покажет достойный пример.

Лука Эвард всегда был достойным человеком.

Спокойной ночи, инспектор Эвард.

Спокойной ночи. Возможно, мы встретимся вновь.

Глава 33

Я «щипачу» по карманам в стамбульском метро. Найди набитый битком поезд, трись и покачивайся среди спрессованных тел, гула людских голосов, где движение отвлекает твою жертву. От меня разило, под глазами красовались темные круги, мне хотелось спать и не верилось, что сон когда-нибудь придет, что мои мысли хоть ненадолго остановятся.

Я считала болельщиков футбольных клубов «Фенербахче» и «Бешикташ», «Барселоны» и «Мадрида», «Мюнхена» и «Манчестера». Я увидела даже одинокого фаната «Шеффилд юнайтед», и мне стало интересно, выбрал ли он футболку с этой символикой только потому, что ему понравился герб и оформление.

Я считала лакированные туфли и шлепанцы.

Золотые браслеты и такие же на вид пластиковые побрякушки.

Я считала до тех пор, пока не остался лишь мир, числа и дыхание, а я с раскалывающейся от боли головой и ожогами на теле перестала существовать.

Я – это мои глаза, пальцы. Легкий нажим на руку незнакомца, я словно ненароком задела его, вытащив из кармана бумажник, когда он отвернулся. Я считала пряжки на сумках, когда стянула кошелек у какой-то мамаши, считала пирсинги в ухе у студента, когда уводила у него телефон и паспорт, считала монетки, пока тряслась в фуникулере на Каракёй. Сами бумажники я выбрасывала – они мне ни к чему. Лицо студента на его паспорте улетело в мусорный бак. Мамашин библиотечный абонемент исчез в темноте. Кредитные карточки юриста исчезли под объедками бараньего шашлыка в баке с отходами. Они станут злиться. Они почувствуют себя уязвленными. Они примутся тратить время и деньги на восстановление того, что я у них украла. Они расскажут друзьям и подругам, что в метро больше нельзя чувствовать себя в безопасности.

Мне было наплевать.

Я стану жить.

На улице Сирасельвилер я купила мисочку сдобренного специями йогурта и баранину с обжигающе-горячим рисом и поглотила все это, жадно набивая рот едой. Я назаказывала лимонно-медового мороженого с карамелью и ела, пока у меня не заболел живот, сидя в кафе-мороженом со стенами, расписанными героями мультфильмов со стаканчиками – принцесса Жасмин и Аладдин, вкушающие лакомство на ковре-самолете, и Розовая Пантера, облизывающаяся от удовольствия с початым рожком клубничного мороженого в лапе.

В одной из десятка выстроившихся вдоль улицы лавочек, торговавших мобильными телефонами, я купила дешевенький аппарат и еще более дешевую сим-карту, после чего залезла в электронную почту.

Паркер не ответил.

Солнце начало садиться, и улица расцветилась огнями. Заморосил мелкий дождик. Я немного постояла, позволив ему намочить мне волосы, пробежаться по коже, наслаждаясь им, словно сном, которого у меня еще не было. А потом забрела в ближайший универсальный магазин, где торговали универсальными брендами универсальной одежды, которую можно купить везде, и оделась, как туристка.

Глава 34

Почему я считаю?

Этому я научилась у отца. Обычный прием в полицейской практике: когда сидишь напротив ублюдка и знаешь, что именно он это сотворил, но он не скажет ни слова. Когда показываешь этому выродку фотографии старушки, которую он избил, ребенка, которого он ограбил, женщины, которую изнасиловал, а у него на роже никакой реакции: ни удивления, ни сожаления, одно бормотание «без комментариев, без комментариев»; когда думаешь, что вот-вот врежешь ему в морду, схватишь его за грудки и заорешь: «Скажи что-нибудь, гнида, покажи свое лицо!..»

…В этот момент вместо этого просто медленно выдыхаешь и считаешь в обратную сторону от десяти.

Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один.

В любом случае ты всегда сможешь припереть этого гада к стенке результатами экспертиз.

Не то чтобы мой отец никогда не ругался. Не стоит оно того, говорил он. Люди и есть люди, и совершают они свойственные людям поступки и проступки. Иногда они тупые, иногда – в отчаянии, а в большинстве случаев у них просто невезуха. Не демонстрируй людям свое нутро.

К полуночи Паркер еще не ответил. При нормальном стечении обстоятельств я бы смогла отыскать какое-нибудь казино, чтобы посчитать там карты, но в Стамбуле все казино закрыты много лет назад, а у меня к тому же не было связей, чтобы узнать, в каких местах сейчас идет игра.

Я с неохотой вернулась на свою койку в Зейтинбурну. Спала я плохо, и снился мне песок.

Через сорок девять часов после того, как я связалась с ним, а потом украла тринадцать бумажников, Паркер откликнулся.

Дорогая Хоуп!

Мне очень жаль тебя разочаровывать, но я больше подобными вещами не занимаюсь. Если тебе нужна помощь, я бы посоветовал обратиться в посольство или в консульство. Желаю удачи.

С уважением,

Паркер.

Что я чувствовала?

У меня не было воспоминаний об этом человеке, не было лица, которое бы я возненавидела.

Был ли он просто фантазией у меня в голове, каким-то сном?

Был ли он реальным?

(А я?)

Будь я в Ньюарке и имей доступ к коробочке, куда складывала воспоминания о нем, я бы изорвала их на мелкие кусочки, а пока они горели, я бы восхищалась убийственным танцем пламени.

Я сорвала повязки со своих ожогов.

Я шагала по улице в коротких брючках и топике на бретельках, так что людям были видны мои незажившие раны.

В трамвае я украла кошелек у женщины, которая посмотрела на меня с презрением и нащупала мою добычу, а когда она начала визжать и орать: «Держи воровку! Держи воровку!» – врезала ей по физиономии и убежала, летела, пока мои легкие снова не вспыхнули огнем, и я не смогла вспомнить, где я или как там оказалась.

Никто не запомнил меня, пока я стояла на углу, ловя ртом воздух.

Существовало лишь настоящее.

То настоящее, в котором я открыла украденный кошелек, вытащила его содержимое, разорвала деньги на мелкие кусочки, зарычала, словно раненое животное, присела на тротуар и вспомнила, что я одна.

Вот это настоящее.

Я встаю.

Настоящее размывается.

Те, кто видели его, забудьте.

Вот оно исчезло.

Вот я шагаю.

Считая шаги.

И тоже исчезаю.

На седьмой день пребывания в Стамбуле я купила ноутбук, подгрузила туда «луковую маршрутизацию» и отправилась на поиски Byron14.

Он прятался, возможно, встревоженный моим молчанием или моими поисками, или же какими-то другими действиями Гогена. Я разместила следующий пост:

whatwherewhen[7]: Продается. Код к базе «Совершенства», незашифрованный. Полная база данных Клуба ста шести с именами и банковскими реквизитами. Полный доступ или возврат денег.

Byron14 объявился меньше чем через двадцать минут.

Byron14: Мне интересен ваш продукт.

whatwherewhen: Привет, Byron14. Так мне и представлялось.

На девятый день после того, как человек, назвавшийся Гогеном, едва не сжег меня заживо в заброшенном складе в Стамбуле, я заключила сделку с незнакомцем под ником Byron14.

Я сказала: мне нужны наличные и документы, чистые и неотслеживаемые.

Байрон ответил: мне нужен код к базе «Совершенства». Верно ли я понимаю, что на самом деле его у вас нет?

Пока нет, призналась я. Но если вы мне поможете, я разорву «Совершенство» сверху донизу. Я порежу «Прометея» на ремни, я…

Похоже, у вас в этом деле что-то глубоко личное, задумчиво откликнулся Байрон.

Вы связались с Гогеном и получили от него в табло, так ведь? – парировала я.

Какое-то время – молчание, затем:

Вполне логично, ответил он. Ладно. Давайте договариваться.

Слова у Byron14 с делом не расходились. Меньше чем через двадцать четыре часа после заключения сделки пятьдесят тысяч лир различными купюрами уже ожидали меня в коричневой сумке с подкладкой, засунутой в почтовый ящик в районе Бейоглу. А еще через двенадцать часов со мной связалась поддельщица документов по имени Эмина, сказав, что ее услуги уже оплачены, и где бы мы могли с ней встретиться?

Мы встретились тем же вечером на яхте в Мраморном море. Посудина называлась «Благое намерение». Белые высокие борта с деревянной обшивкой, штурвал с вырезанной посередине мордой дракона и индиец с коричнево-красной кожей и сигарой в зубах у двери на нижнюю палубу. Эмине было хорошо за пятьдесят, и ее почти круглое лицо обрамляла столь же круглая шапка седых волос. На стенах яхты почти везде висели акварели с видами Стамбула, не очень хорошие, явно любительские. На Эмине был синий шифоновый халат, накинутый поверх белой хлопчатобумажной блузки, а когда она вела меня в свою мастерскую в глубине трюма, у нее на лодыжках позвякивали украшения, деревянные талисманы, серебряные браслеты и синие стеклянные глазки от дурного глаза.

– Идем, идем, идем! – покрикивала она, ведя меня вниз.

Ее бизнес состоял в переделке и подгонке паспортов.

– Я – художник! – воскликнула она. – Но люди не могут по достоинству оценить мои работы, так что это мой приработок. Идем, идем!

Она усадила меня на табуретку рядом с длинной скамьей, уставленной красками и баночками с клеем вкупе с лупами и кусками компьютерных проводов. Открыв большой синий пластиковый контейнер, она начала быстро перебирать паспорта – турецкие, американские, британские, французские, российские, индийские, японские, египетские – все добытые у дураков, лопухов или мертвецов.

– Вы англичанка?

– Да.

– Хотите по-прежнему оставаться англичанкой?

Я пожала плечами. Существуют паспорта куда менее престижные.

– Из вас бы получилась дивная американка! – воскликнула она. – Но нет, слишком много людей ненавидят Америку, не пойдет, не пойдет. Иранский? Нет – у вас лицо не иранки. Я могу сделать вас бутанкой, о Бутане никто ничего не знает, паспорт чистый, совершенно чистый, можете без проблем пользоваться им восемь лет, а если что – гарантированный возврат денег.

– Подойдет и британский.

– Британские паспорта хитрые, очень хитрые! Штрих-коды, а теперь еще и биочипы вставляют. Придется подрядить племянника, чтобы помогал мне с этими штуками, он очень способный – раз-два, и новое лицо, паспорт замечательно запрограммирован! В былые времена, – добавила она с неожиданной тоской в голосе, – все упиралось в изготовление красивых документов. Но сейчас везде компьютеры, просто везде, и старая школа умирает, мастерство отступает под натиском машин.

Я улыбнулась своей самой блаженной улыбкой и мягко настояла на том, что определенные профессии, включая мою, доказали свою гибкость, приспособляемость и невосприимчивость к переменам.

Требования к фотографии на паспорт Соединенного Королевства: профессиональная печать, сорок пять на тридцать пять миллиметров, в цвете, на простой фотобумаге. Съемка на ровном кремовом или светло-сером фоне. Кадр должен включать вашу голову и плечи, голова может занимать не более тридцати четырех и не менее двадцати девяти миллиметров в высоту. Выражение лица – нейтральное, рот закрыт, смотрите прямо в объектив, никакого головного убора, за исключением носимого по религиозному обряду.

Я рассказала ей все это, женщина смутилась.

– Просто стойте смирно для съемки! – скомандовала она.

Паспорт, который она в итоге подогнала под меня, принадлежал британке, которая:

– Отправилась в Бангладеш, – вздохнула Эмина, – но так оттуда и не вернулась.

В тот же вечер я уже летела в Токио.

Глава 35

Я не в первый раз оказалась бедной, но привычка к этому у меня уже пропала. У меня были накопления, собранные и припрятанные за многие годы на случай крайней необходимости, документы и удостоверения личности. Но ничего этого не оказалось в Турции, к тому же слишком многие из них мог отследить Гоген. Как же легко рухнула моя крохотная империя, но странно – я не переживала. Мне казалось, что я стану жутко сожалеть об утрате своих сбережений, и все же, говоря клерку в аэропорту, что багажа у меня нет, чувствовала себя на удивление счастливой. Плечи расправлены, голова гордо поднята, и когда самолет выруливал на полосу, я выглянула в иллюминатор и улыбнулась.

В этом мире мне пришлось расстаться со многим, но у меня были паспорт, пункт назначения, договоренность и цель.

Легкости мне придавали не столько миллион двести тысяч фунтов, которые Байрон пообещал мне по окончании дела, сколько само дело.

Я направлялась в Токио, чтобы взломать небольшую программку, которая, казалось, вызывала некую одержимость и у Байрона, и у Гогена, чье имя преследовало меня, словно призрак, во время моих перемещений между Красным морем и Средиземноморьем. Я намеревалась украсть «Совершенство», и это грело мне душу.

Я тогда спросила:

whatwherewhen: Каков ваш интерес в «Совершенстве»?

Byron14: А ваш?

whatwherewhen: Они меня очень разозлили.

Byron14: И только-то?

whatwherewhen: Рейна пользовалась им в Дубае. Рейна умерла.

Byron14: И что? Ее же не программа убила.

whatwherewhen: Программа твердила ей, что она сломлена. Каждый день напоминания: вы не стараетесь должным образом, не то едите, не те упражнения делаете, не то пьете, не так живете, не то покупаете – не окупаете свой путь к совершенству через «Совершенство». «Совершенством» владеет компания «Прометей», она доставила самолетом принцессу Шамму бин Бандар для заключения сделки; совершенные вещи, совершенные истины, совершенные способы быть мусульманином, совершенный хадж, совершенный закят, совершенные, пропади они пропадом, жизни, делающиеся еще совершеннее. А Рейна и так была совершенной, она впала в депрессию и молчала об этом, всегда одна, ни слова не сказала, она была хорошая, очень хорошая, да лучшая из них всех и…

Я перестала колотить по клавишам и сделала себе чашку чая.

Байрон ждал.

whatwherewhen: По-моему, Гоген был бы счастлив заполучить обратно бриллианты и арестовать меня, если бы не Ваше вмешательство.

Byron14: Возможно, Вы и правы.

whatwherewhen: Взяться за это дело было ошибкой. Драгоценности были украдены по злобе, а не профессионально, и вот результат.

Byron14: Возможно.

whatwherewhen: Если бы не Вы, мне бы удалось улизнуть.

Byron14: Сильно в этом сомневаюсь.

whatwherewhen: У меня на редкость незапоминающаяся внешность – Гоген забыл бы меня. Его больше интересуете Вы. Он назвал Вас убийцей и террористом.

Byron14: Такова его точка зрения.

whatwherewhen: И что дальше?

Ответа нет.

whatwherewhen: Вам нужна моя помощь; ненавижу выступать в роли болвана.

Byron14: Человек, которого вы называете Гогеном, и я были любовниками.

Ответ оказался таким простым и незатейливым, что на какое-то мгновение мне показалось, что Байрон надо мной издевается. Но не последовало никаких подколов, и в нашем диалоге не промелькнуло и тени того, что сказанное было не чем иным, как просто правдой.

whatwherewhen: А теперь?

Byron14: Сомневаюсь, что он сам знает, чего хочет. Это хорошо, что Вам не по нраву «Совершенство», хорошо и то, что Вы вините его в смерти близкого Вам человека. В определенной степени Вы правы. «Совершенство» безжалостно к тем, кто не подчиняется его канонам. Однако следует понять: то, что Вы расцениваете как мобильное приложение, обладает куда более сильным влиянием. Оно вознаграждает конформизм финансовым и социальным ростом. По достижении ста тысяч баллов Ваше питание, набор упражнений и Ваши интересы обычно начинают склоняться к тому, что создатели «Совершенства» обозначают как «совершенные». На пятистах тысячах баллов Ваши речь, увлечения и друзья – всё начинает обращаться в том же направлении. На миллионе баллов Вас приглашают вступить в Клуб ста шести, где все столь же совершенны, как и Вы, и к тому времени, когда Вы достигаете этой цели, Вы, вероятно, очень сильно отличаетесь от того, каким были прежде. «Совершенство» проникает во все аспекты Вашей жизни. Оно отслеживает Ваши звонки, читает электронные письма, получает доступ к Вашему банковскому счету, отслеживает журнал Вашего интернет-поиска, использует GPS для слежения за Вашим местонахождением, следит за Вашим шопингом по клиентским карточкам и закладывает данные в Ваши потребительские предпочтения. Оно обладает доступом к микрофону и камере Вашего телефона, может отслеживать Ваш сон, часы бодрствования, Ваши привычки при работе и досуговые предпочтения и занятия. В самом простом понимании – это инструмент для маркетинга. Все поставщики услуг – медицина, фитнес, еда, мода – платят приложению кругленькие суммы за ссылки и рекомендации. Чисто теоретически результат этой деятельности верен: «Совершенство» поставляется с заранее определенным понятием того, что означает «совершенный», то есть красивый, уверенный, высокомерный, богатый, избалованный и презирающий общепринятую мораль. Если в наше время и существуют новые иллюминаты, тогда они и есть элита «Совершенства». Но в отличие от легенд о прежних иллюминатах, единственными целями Клуба ста шести являются получение удовольствия и извлечение выгоды. Вы хотите уничтожить «Совершенство»?

whatwherewhen: Думаю, да.

Byron14: И вам известна причина?

whatwherewhen: Рейна умерла. Она умерла, и это аморально. Она умерла, и мне кажется, что если я сокрушу «Совершенство», это ее порадует.

Byron14: Накопайте как можно больше информации на Рэйфа Перейру-Конроя. Посетите центры коррекционного воздействия, изучите, как они работают. Найдите в Токио Филипу Перейру-Конрой. Она видела будущее.

На какое-то мгновение я задумалась, а не работаю ли я на безумца, на фанатика.

Фанатик, имеющий доступ к деньгам и паспортам, был по-прежнему полезен вне зависимости от его убеждений. Единственной причиной, по которой Byron14 запомнил меня, являлось то, что наше взаимодействие происходило в цифровой форме, зафиксированной в словах и символах. Я могла бы отколоться, когда заблагорассудится, без малейших негативных последствий. Если бы захотела.

whatwherewhen: Я женщина.

Byron14 обдумывал ответ гораздо дольше, чем когда-либо за все время нашего общения.

Byron14: Да.

whatwherewhen: И вы тоже.

Снова молчание.

Byron14: Давайте займемся делом, whatwherewhen. Это все.

С этими словами она отключилась, и семьдесят два часа спустя я глядела с высоты на Восточно-Китайское море и терялась в догадках, какую же кашу заварила.

Глава 36

Раздумья на высоте десяти с половиной тысяч метров о том, что я знаю о Японии:

• Сакура дзэнсэн, или фронт цветения сакуры, ежегодное цветение вишневых деревьев от южного острова Окинава до северного Хоккайдо, являющееся событием национального масштаба. «Белые воротнички» в синих костюмах, служители дзайбацу, кладущие всю юность на получение работы, на которой они останутся до конца дней, отсылают своих детей в парки на поиски дивного места, где можно посидеть под деревьями и поразмышлять над их цветением, возможно, попутно сочинить глубокомысленное хайку о быстротечности жизни, загрузить его в свой смартфон, чтобы потом выложить в «Твиттер».

• Древние святилища синто с их вратами тории, отделяющими священное от суетного, почти всегда являются одной из форм новодела. Примерно каждые двадцать лет старые здания сносятся, а их место тотчас же занимают новые постройки, сложенные традиционным способом из бруса точно такого же размера и формы.

• Самоубийства занимают лидирующую позицию среди причин смерти женщин в возрасте от пятнадцати до тридцати четырех лет и мужчин в возрасте от двадцати четырех до сорока лет.

• В Японии рынок манга-комиксов составляет более пяти с половиной миллиардов долларов. В 2010 году токийское муниципальное правительство предприняло попытку ограничить количество иллюстраций с экстремальным насилием и сексуальными сценами в манга-комиксах для детей, вызвав этим бурю негодования, пронесшуюся по всей стране. Правительство настаивало на том, что изображения детей в сексуальном контексте, в сценах изнасилования их как людьми, так и фантастическими персонажами, а также откровенная передача сцен массовых убийств не подходят для юных читателей. «Это возмутительно! – воскликнул один из художников. – Это властное ограничение свободы творчества как для художников, так и для читателей». И каждая из сторон, разумеется, была по-своему права.

Вопрос: почему самолеты всегда летают на высоте десяти с половиной тысяч метров? Это что, наследие имперской системы мер, где высота составляла тридцать пять тысяч футов?

Я прилетела в Токио с восходом солнца.

Гостиничный номер в традиционном японском стиле. Татами-коврики на полу, матрасы ярко-неоновой зеленой и розовой расцветки, которые нужно расстилать, вид из окна на кафе «а-ля франсэз» и мастерскую по ремонту компьютеров на другой стороне улицы. Раздвижная дверь в ванную, туалет с контрольной панелью из двенадцати кнопок, лишь одна из которых обозначена как «смыв». Нет никакого международного символа для обозначения той функции, которую лучше всего описать как медленное стекание воды в унитаз для сокрытия звуков, издаваемых женщиной, когда та писает. Небольшой динамик над туалетным бачком мог играть музыку пяти видов: японская народная, девичья группа, мальчиковая группа, пение птиц или Род Стюарт.

Рядом с моей гостиницей предлагал свои услуги дом свиданий в его первоначальном значении. Розовая неоновая вывеска зазывала влюбленные парочки провести вместе несколько заветных часов без нескромных вопросов. Перегородка между внешним миром и портье была непрозрачной, дабы никто не видел твоего лица. Вход и выход скрыты от посторонних глаз, но мне показалось, что я заметила парочку – мужчину лет за пятьдесят, в очках, аккуратно выглаженной рубашке, начищенных до блеска ботинках и девушку самое большее лет семнадцати с длинными темными волосами, в короткой плиссированной юбке, – поспешно удаляющуюся с видом добропорядочных людей, застигнутых с поличным за позорным грехопадением. В последние годы правительство пыталось покончить с домами свиданий: ему было не совсем удобно связывать в одном контексте слова «секс» и «игра».

Справедливо ли будет сказать, что Япония – страна расистская?

Возможно, точнее было бы констатировать, что Япония не привыкла к темнокожим женщинам и уж однозначно не приемлет женщин, родившихся в результате смешанных браков, даже тех, у кого в кармане поддельный британский паспорт и большое количество йен, обменянных по невыгодному курсу. На самом деле никто больше не расист, точно так же, как никто больше не сексист. У них, видите ли, просто свои взгляды на подобные вещи.

Я, сколько могла, заставляла себя не спать, кое-что покупая, время от времени вытягивая бумажники и ища еду, которая бы не очень сурово легла на желудок. Суши были надежнее всего, если знаешь, что и как заказывать. Морской черт, маринованные сливы, медузы, речные угри – чтобы на них отважиться и к ним привыкнуть, требовалось больше времени. Бессмысленно гулять где-нибудь в Токио – город слишком велик. Садитесь в метро или в электричку и ищите район, где вам хочется погулять. Асакуса или Уэно, где прежние стили и традиции крепче всего устояли под натиском небоскребов, или рыбный рынок в Цукидзи. В Синдзюку у входа в дом свиданий с баром ко мне подошел мужчина, широко улыбнулся и громко спросил по-английски:

– Вы хозяйка?

Я покачала головой, а он с жаром закивал и продолжил:

– Вы хозяйка? Вы очень красивая.

Зубы у него были ослепительной белизны, а волосы со лба словно ветром сдуло, хотя ему вряд ли можно было дать больше тридцати. Из двери, ведущей в бар, появилась женщина с белокурыми волосами чуть ли не до колен, веснушчатым загаром и австралийским выговором. Она взяла посетителя под руку и увела его обратно в заведение, громко тараторя:

– Извините, извините, она просто посетительница, еще саке?

Он что-то сказал, но я не расслышала, а она угодливо рассмеялась. Чуть позже она вышла выкурить сигарету и произнесла:

– Жизнь тут на самом деле очень даже ничего. Почти всем мужчинам нужно общество, чтобы поговорить. Если вы белая и проявляете интерес, это даже лучше. До секса не доходит, если сами не захотите, и их можно заставить заплатить, но мне это не нужно. Шампанское, подарки, чаевые – через четыре месяца я заработаю достаточно, чтобы купить дом там, на родине.

Она предложила мне сигарету, но я отрицательно покачала головой.

– Может, надумаешь присоединиться к нам? Ты станешь необычной, но это же Синдзюку. Ты можешь быть отвратительной, как дохлый носорог, но кто-нибудь захочет тебя трахнуть именно потому, что ты отвратительна до необычайности. Хотя, по-моему, ты очень красивая.

– И много к тебе «белых воротничков» ходит?

– Масса. Почти все женатые, но, как я уже сказала, им нужно просто поболтать. Одинокие мужчины, любящие поговорить с кем-то… еще.

Просто из интереса я спросила:

– А у тебя есть «Совершенство»?

Она рассмеялась.

– Конечно. Было. Все в этом городе хотят стать совершенными. Я тоже согласилась, так, по приколу, и выиграла полугодовое членство со скидкой в каком-то классном фитнес-центре в престижном районе, совершенный фитнес-центр, понимаешь, для совершенного тела. Но это приложение получило доступ к моему банковскому счету или вроде того, или, может, к моим клиентским карточкам. Сама понимаешь, я даже не знаю, как оно это проделало, но я, наверное, выполнила какие-то требования или вроде того, и на тридцати тысячах баллов оно стало твердить мне, чтобы я бросила курить и поменьше выпивала. А я типа подумала, да пошли вы все подальше, а на сорока тысячах оно начало присылать мне всякую муть от агентств, которые, как оно утверждало, больше соответствовали моему психологическому профилю, чем моя теперешняя работа – в том смысле, что какого хрена, а? Типа какое-то там паршивое приложение говорит, как мне распорядиться моей же жизнью? В любом случае после этого я начала терять баллы, как инопланетянин в игрушке. «Совершенство лежит внутри вас», – твердило оно мне. Я удалила эту гнусную приблуду, когда вернулась к десяти тысячам баллов, и что бы ты думала? Приятель мой, который чинит компьютеры и прочую лабуду, говорит, что в моем телефоне так и остались какие-то примочки, которые меня отслеживают. В том смысле, что у «Совершенства» так и остался прежний доступ, потому что я вроде как не могу до конца его удалить. Вот ведь зараза какая…

Разрешения, которые приложение клиент-мессенджер социальной сети «Фейсбук» запрашивает после загрузки на ваш телефон:

• Позволяющее приложению изменять состояние связности узлов сети.

• Позволяющее приложению звонить на телефонные номера без вашего вмешательства.

• Позволяющее приложению отправлять смс-сообщения.

• Позволяющее приложению записывать аудио с микрофона. Это разрешение позволяет приложению записывать аудио в любое время без вашего подтверждения.

• Позволяющее приложению делать фотографии и записывать видео с камеры. Это разрешение позволяет приложению использовать камеру в любое время без вашего подтверждения.

• Позволяющее приложению считывать ваш журнал вызовов, включая данные о входящих и исходящих звонках. Это разрешение позволяет приложению сохранять данные вашего журнала вызовов.

• Позволяющее приложению считывать данные о занесенных в ваш телефон контактах, включая периодичность, с которой вы звонили, посылали электронные письма или любыми другими способами контактировали с определенными лицами.

• Позволяющее приложению считывать информацию о личном профиле, занесенную в ваше устройство, такую, как ваше имя и контактные данные. Это означает, что приложение может идентифицировать вас и способно отправлять информацию о вашем профиле другим лицам.

• Позволяющее приложению получать список аккаунтов, известных телефону. Он может включать любые аккаунты, созданные установленными вами приложениями.

«Совершенство» запрашивало почти дословно такие же разрешения плюс еще одно:

• Позволяющие приложению отслеживать интернет-активность и историю веб-серфинга, а также нажатие клавиш клавиатуры.

Я на мгновение прикинула мощь этого программного продукта и увидела банковские счета и пароли, онлайн-магазины и кредитные карточки, географические карты и наиболее частые маршруты перемещений, шантаж и подкуп. И все это разворачивалось у меня перед глазами.

Мне стало ужасно интересно, что бы я смогла сделать со всем этим знанием, будучи воровкой.

Затем я отругала себя за отсутствие широты мышления и поставила вопрос по-другому: что бы я смогла сделать со всем этим знанием, будучи богиней?

Глава 37

Неделя сбора информации.

Почему Byron14 отправила меня в Японию?

Компания «Прометей», владелец «Совершенства». Филиалы в Мумбаи, Шанхае, Дубае, Йоханнесбурге, Найроби, Париже, Гамбурге, Нью-Йорке, Сиэтле, Мехико, Каракасе, Сантьяго, Гренвиле (налоговые льготы?), Женеве (точно налоговые льготы) и Токио.

Токийское отделение зарегистрировано в офисном комплексе в районе Яманотэ. Я дважды обошла его, сосчитав двадцать восемь этажей из стекла и бетона до самого верха, прежде чем отправиться на поиски делового костюма.

Лежа на животе в своем гостиничном номере, я из чистого любопытства открыла ноутбук и начала искать информацию о «Прометее». Вытягивание данных из Сети – процесс долгий, но отнюдь не невозможный. Подобно огромному числу других компаний по всему миру, большинство активов «Прометея» находилось в собственности холдинговой компании, разветвленной корпорации, чьей единственной целью являлось владение другими фирмами. На самом верху восседал Рэйф Перейра-Конрой. Я узнала его лицо: тогда, в Дубае, он был в черном, улыбался членам королевской семьи, а когда я смывалась после ограбления, стоял в вестибюле и орал в свой мобильный телефон.

На моем банкете, украли ее бриллианты! Ты знаешь, что это для нас значит, ты знаешь, сколько мы потеряли?!

Копнув поглубже в поисках информации на Рэйфа Перейру-Конроя, почти всегда натыкаешься на ссылки на его отца.

Матеус Перейра, родился в Монтевидео, вывезен матерью в Англию в трехлетнем возрасте, вырос в одноэтажном доме на две спальни в Западном Актоне вместе с буйным отчимом и матерью, боровшейся за выживание. В шестнадцать лет Матеус ушел из дома и начал работать в типографии одного из журналов на Флит-стрит, загружая бумагу и литры типографской краски в гудящие недра печатных машин. Там его звали Мэтти, и хотя он ненавидел своего отчима-англичанина, но взял его фамилию и сделался Мэтти Конроем, одним из своих ребят. Он купил костюм с галстуком и каждую пятницу вечером отправлялся в паб вместе с репортерами, научившись курить и развязно себя вести, пока как-то раз кто-то не повернулся к нему и не изрек: «Черт подери, Мэтти, ты там в своей типографии зарываешь в землю талант…» Так начался путь Мэтти Конроя в мир средств массовой информации.

Часто цитировали такие его слова: «Работать, работать и работать. Нынешние молодые люди хотят, чтобы им в руки упало все и сразу, но я-то знаю, что надо работать и надо верить. Люди тебе твердят: ты слишком маленький – так докажи, что ты больше их всех. Они говорят: у тебя не получится, а ты запомни их слова, и каждый раз, когда падаешь – помни: у тебя все получится, получится, получится».

Как журналист он оказался катастрофическим неудачником. Как продавец рекламных площадей и создатель маркетинговых стратегий – оказался гением. Через пять лет Мэтти ушел из газеты, где начинал, и в двадцать шесть лет основал собственное издание.

– Вы знаете, чем таблоид отличается от газеты? – спрашивал он. – Таблоид преподносит людям истории, которые им действительно интересны.

В тридцать лет он контролировал двадцать три процента британского рынка печатной продукции, а в тридцать четыре года купил свою первую телестанцию. Когда ему исполнилось тридцать пять, королевский скаковой клуб Аскота отклонил его заявку на членство на основании того, что он не соответствовал их требованиям, и две контролируемые им газеты и четыре таблоида вынесли все это на первые полосы с подзаголовками начиная от умеренных вроде «Старомодные и закостенелые?» до разнузданных типа «Зацикленные тупицы из Беркшира». К его удивлению, древние аскотские джентльмены в белых перчатках вместо того, чтобы уступить под его яростным нажимом, уперлись пуще прежнего.

– Развязанная мистером Конроем кампания очернения лишний раз подчеркивает обоснованность нашего первоначального решения об отказе ему в членстве, что является нашим правом, – заявил один из представителей клуба в чопорном цилиндре.

Английская аристократия пережила революцию, эмансипацию и войну. Время шло, воспоминания стирались, но аристократы так и не изменились.

Два года спустя Мэтти Конрой снова сделался Матеусом Перейрой, владельцем роскошного круизного лайнера, сети ресторанов со специализацией на блюдах из курятины, компании по прокату автомобилей, половинной доли в одном из банков и острова рядом с Нассау. В тот день, когда его состояние превысило миллиард фунтов, конкурирующая газета в Британии поместила статью, в которой указывалось, что он заплатил налог на имущество в размере примерно ноль целых семь десятых процента. На газету подали в суд за клевету, и хотя дело закрылось – «в силу фактических причин», по словам редактора – гонорары юристов продолжали разорять газету еще многие годы, а сама она больше таких статей не печатала.

В тот год, когда у Матеуса родилась дочь Филипа, разразился скандал: один из его американских телеканалов выбрал четырнадцать человек из вашингтонской администрации и окрестил их «латентно-гомосексуальными тайными агентами проникновения».

– Я твердо верю, – объяснял Матеус, – что правительство Соединенных Штатов Америки пронизано группами либералов и гомосексуалистов, желающих навязать свои атеистические убеждения народу этой страны через главнейшие институты централизованного управления.

Когда его обвинили в бездоказательных утверждениях, Матеус Перейра добавил:

– Доказательства существуют, они имеются, и они у меня есть. Но репрессивный аппарат правительства делает невозможным огласить миру то, что мне известно.

Через пятнадцать месяцев у него родился сын, а сам Матеус Перейра получил американское гражданство и участок земли в штате Колорадо площадью тысяча двести гектаров, откуда он мог «размышлять, что еще сделать для мира».

Что он делал – так это умножал свою собственность и заполнял газеты и эфир скандалами с участием знаменитостей, голливудскими сплетнями, неподтвержденными слухами и фанатичным патриотизмом. Его контроль над электронными СМИ усиливался, но когда ему был шестьдесят один год, Матеуса нашли отравленным в собственном доме. Убийцу так и не поймали.

В возрасте восемнадцати лет его сын, Рэйф Перейра-Конрой, принял на себя управление компанией, чей чистый капитал оценивался приблизительно в три миллиарда восемьсот миллионов фунтов. Лощеный, уверенный и самоуверенный Рэйф произнес публичную речь, восхваляющую величие наследия его отца, однако подчеркнул необходимость создания новой, честной и сознательной компании, призванной бороться за улучшение жизни человечества. Его сестра Филипа, старше Рэйфа на три года и почти что получившая свою первую ученую степень в области биохимии, стояла сзади и чуть левее от него и не произнесла ни слова. Я ее тоже узнала: мы встречались с ней в Дубае.

Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации. Привлекательность меркнет перед лицом гипертензии. А вы в ста шести? Десять лет спустя, когда капитал компании дорос до пяти миллиардов девятисот тысяч фунтов, началась работа над «Совершенством», главой которого стала Филипа Перейра-Конрой.

Глава 38

Дисциплина.

Мой японский оставляет желать лучшего, однако мне попались очаровательные и терпеливые хозяева.

Дисциплина.

Одевшись в сиреневое летнее платье, я начала подолгу пропадать в караоке-баре за углом офиса «Прометея» в Яманотэ. На третий вечер, предварительно тщательно попрактиковавшись в своем номере, я исполнила песню «Черный – это цвет» перед залом, битком набитым до изумления пьяными «белыми воротничками», один из которых безбожно облажал ту же песню предыдущим вечером. Он моментально купил мне бутылку шампанского и пригласил присоединиться к своей компании.

Мистер Фукадзава работал в отделе кадров «Прометея», и после того, как мы с ним дуэтом оторвали «Летние деньки», он положил мне голову на плечо и со слезами на глазах провозгласил:

– Во всей Японии ни одна женщина с тобой не сравнится.

Он вырубился в тихом алкогольном ступоре, прежде чем я смогла развеять его иллюзии по этому поводу, так что вместо разговоров я стащила у него из бумажника все наличные и электронный пропуск, после чего тихонько и нежно уложила его на белые кожаные канапе и неслышно ускользнула до того, как исполнение хита группы «Бон Джови» начало сотрясать стены бара.

Дисциплина.

На моей улице через два заведения от дома свиданий, под рестораном, специализирующимся на рыбе на гриле, находилось кафе, куда стекались мужчины и женщины, стар и млад, чтобы порезаться в аркадные игры. Я играла в «Мортал комбат» против девчушки с торчавшими в разные стороны косичками, и когда она выиграла, спросила у нее:

– А у тебя есть «Совершенство»?

– Конечно! – с довольным видом ответила она, вытаскивая из сумочки телефон. – Но у меня не очень-то ладится.

– А что так?

– Когда я зашла сюда, оно зарегистрировало локальную беспроводную сеть и узнало, где я нахожусь, а совершенные женщины в подобные места не ходят.

– Похоже, это тебя не останавливает.

Она замялась, на какое-то мгновение сделавшись очень виноватой.

– Не знаю, – сказала она наконец. – На семи тысячах баллов я получаю бесплатную перемену имиджа в салоне «Принцесса персиков», и я просто обожаю их продукты, но знаю, что сегодня вечером потеряю баллы, так что думаю… не знаю… думаю, надо больше работать над собой.

Она надеялась попасть на стажировку в «Прометей», в их офис на Яманотэ.

– А чем они там занимаются?

– Понимаешь, они там разрабатывают компьютерные программы. У меня это неплохо получается, и никто не возьмет меня замуж, так что надо самой о себе позаботиться, понимаешь?

На экране ее аватарка метала молнии из кончиков пальцев, а моя валялась мертвой, возвещая о поражении.

– Ну что, еще один заход? – спросила я, пододвигая свою сумочку поближе к ее, чтобы было удобнее стянуть у девушки мобильный телефон.

– Идет… еще один заход…

Дисциплина.

К тому дню, когда Рэйф Перейра-Конрой прилетел в токийский международный аэропорт, чтобы потом посетить филиал «Прометея», я уже выкупила подробнейшую схему его маршрута у раздраженного водителя в Монако, которому казалось, что ему дали недостаточно чаевых.

«Этот парень – миллиардер, – негодовал он. – Таким ребятам не пристало платить по километражу».

Когда он прибыл на своем частном самолете, я уже была в аэропорту и провела его кортеж из трех машин по улицам Токио до апартаментов на верхнем этаже жилого комплекса в районе Тиёда. У входа в тридцатиэтажное здание его встречала женщина. Филипа Перейра-Конрой, старшая сестра, некогда ученый, а теперь глава отдела разработки «Совершенства» во всей его технологической красе. Газетные фотографии не делали ей никаких одолжений: она была лишь размазанным пятном из пикселей за спиной своего младшего брата.

Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации.

Мир сверхбогатых и всемогущих не так уж велик. Иногда случайно встречаешь знакомые лица, даже если они и не помнят тебя.

Как женщина в элегантном костюме, с элегантной визитной карточкой и внушительным подношением, которое я с поклоном вручила обеими руками управляющему зданием, я получила ознакомительный тур по башне, где остановились брат и сестра Перейра-Конрой.

– Моя компания специализируется на проектах элитных жилых комплексов для бурно развивающегося рынка на Ближнем Востоке. Нам есть чему поучиться у Японии, – заявила я, когда он показывал мне интерьерные ручейки, которые деловито журчали в вестибюле здания, пальмы, росшие в огромных горшках с землей, присыпанной белым ракушечником, и сад камней на двадцать первом этаже.

– Мистер Ко из сто двадцать восьмых апартаментов – мастер дзэн, – объяснил управляющий. – Он присматривает за подобными вещами.

– А мистер Ко где-нибудь еще применяет свое искусство?

– Конечно, мэм. Он и гинеколог, и мастер дзэн.

– А это принятое сочетание?

– Я так не думаю. Большая часть священства приходит из сферы финансов.

Я считала летящих птиц, выгравированных в серебре на стенах двадцать третьего этажа. Если узоры из склоняющегося тростника, цветков лотоса, лепестков цветущей вишни, уносимых ветром, и созданий, вылетающих из воды к небу, и повторялись, то я не смогла бы указать, где именно.

– А как тут можно заполучить апартаменты? – спросила я. – Я не смогла разыскать их список в Интернете…

– Никак, мэм! Нужно достичь совершенства.

– Это какая-то буддистская максима, которую я не до конца поняла?..

– Нет, мэм. Здесь живут только члены Клуба ста шести.

Я остановилась как вкопанная, и лишь когда он тоже остановился, чтобы искоса поглядеть на меня, я вспомнила, что нужно продолжать улыбаться, продолжать шагать, быть моей улыбкой, моей походкой, и ответила как можно более непринужденно:

– Ну, разумеется. Они – именно та клиентура, под которую мы планируем наши проекты.

Я считала двери, окна и этажи.

Я считала шаги и ступени.

Из всего этого я вычислила количество членов Клуба ста шести, живущих только в этом здании, и на какое-то мгновение испугалась.

Женщина в тесной пошивочной мастерской за углом дома с апартаментами.

– Раньше были дешевые дома, хорошие дома для людей на правительственные субсидии, – ворчала она, рассматривая дыру на юбке, а я, облокотившись на прилавок, пыталась разобрать ее английский с очень сильным акцентом. – Бедные люди, тяжелая жизнь. Но начальники сказали: не пойдет, снести, строить большие апартаменты для важных шишек. Много протестов, много петиций, но все без толку. Министр говорит, что большие новые апартаменты – это хорошо: а теперь министр тут живет! Обращались в полицию, но комиссар полиции тоже тут живет. Говорит, что это прекрасное, прекрасное место для жизни хороших людей.

– А где теперь те бедные люди? – спросила я.

Она пожала плечами:

– Токио слишком дорогой для них. Уехали из города туда, где подешевле. Тяжело, тяжело. А там, где подешевле, работы не найдешь. Им не по карману жить в дорогих домах. Некуда им деваться.

Она подняла юбку и с внезапным торжеством в голосе поинтересовалась:

– Что вы об этом скажете?

Я изучила вызывающий наряд – не мой, – нечто сшитое из серой шерсти с вплетенным узором в ярко-синюю клетку, и, пожав плечами, ответила:

– По-моему, нормально.

– Это юбка клубной танцовщицы! Она порвала ее ногтями, когда раздевалась! Она девушка хорошая, очень хорошая, хотела стать компьютерщицей, но оценок не хватило. Теперь вот клуб держит, всегда чаевые, иногда приносит сладкие булочки, потому что я вдова. Всегда ведь можно жить, да? Люди говорят, что ты должен делать одно, а вот мир говорит – что совсем другое.

Она весело рассмеялась своей шутке, а я поблагодарила ее по-английски и по-японски, после чего вышла под ее задорный смех.

* * *

Дисциплина.

Пробежка.

Прогулка.

Разговор.

Спина прямая.

Взгляд чистый.

Голову выше.

Жми ручку.

Умывай лицо.

Изучай цель.

Готовь план.

Моя жизнь – это машина.

Я – машина, проживающая свою жизнь.

Щелк, щелк, щелк – проворачиваются шестеренки, и я живу.

Я живу.

Глава 39

Я проснулась посреди ночи и поняла, что мне не хватает Byron14.

Не хватает даже Гогена.

Мне не хватает людей, которым не хватает меня.

Я подумала о Луке Эварде и вдруг обнаружила, что я уже рядом с ноутбуком и гадаю, какое же преступление мне нужно совершить, чтобы вытянуть его в Токио.

Я вышла на улицу, слишком легко одевшись для холода и тьмы.

Нашла мужчину в баре.

Он был сильно пьян, но алкоголь сделал его сентиментальным, ребячливым, нежным и ласковым.

Нашла номер в доме свиданий, зарезервировала его на два часа, управилась за двадцать минут, оставила партнера храпеть в ступоре, вернулась к себе в гостиницу, снова на кровать в номер, который мог находиться где угодно. Электрическая жизнь, электрический ключ, электрический след от ноги в цифровой век. Выдохнутый мною углекислый газ, поглощенная мною пища и купленные мною вещи, разбитые окна, оцарапанные поверхности. Я – знак, оставленный моей жизнью, я – номер в системе, я – запах на губах пьяницы, который он смоет утром, когда проснется голышом в доме свиданий.

Я – разрушение.

Спала я плохо и недолго.

Когда мы в третий раз встретились с Лукой Эвардом, я отправилась его искать.

Дело я провернула в Куньмине, а обмен был назначен в Гонконге. Прибыв на встречу с целью обменять драгоценности на наличные в условленное место на паромном причале в районе Ханг-Хом, я обнаружила, что вместо одного меня поджидают трое, и когда я было собралась слинять, дорогу мне преградил четвертый с пистолетом в руке, в темных очках и с зализанными назад волосами, лоснящимися от щедрого количества геля так, что на висках сверкали бледно-синие капельки. Его, казалось, ничуть не смущали несколько полночных пассажиров, ждавших паром на Норт-Пойнт. Единственное сделанное им одолжение состояло в том, что он аккуратно протискивался до тех пор, пока не оказался между мной и ими, прижимая меня к стене и пряча пистолет. Кивком головы он подал знак своим сообщникам, которые образовали плотную стаю, заблокировав свет, звук и даже воздух, а затем, в качестве какой-то жуткой маскировки, продолжили громко и оживленно болтать о своей любимой поп-группе и о том, как сегодня трудно найти жилье подешевле.

Под прикрытием этого веселого разговора мой главный противник осторожно наклонился ко мне, так что я чувствовала его дыхание, и прошептал на безукоризненном английском, которому учат в частных школах:

– Ты совпадаешь с данным мне описанием.

Слова остаются в памяти людей, даже если мое лицо оттуда исчезает. Темная кожа, темные волосы, стянутые в длинные косицы за спиной, тело бегуньи, женщина, ждущая паром, которая подходит под все эти приметы, – кандидатов оказалось не так уж и много. Но все равно я в меру сил разыграла отпор, прошептав:

– Это не я, не я, я не знаю…

– Если это не ты, – выдохнул он, – то и не стрелять нет причины.

Пистолет у него был калибра 5,6 мм, и звук выстрела – хотя его и заметят – окажется не таким громким, если стрелять мне прямо в живот. Даже если шум вызовет у людей беспокойство, его очень легко списать на громкий выхлоп двигателя или же на петарду, нежели на убийство, совершаемое меньше чем в десяти метрах от того места, где ты стоишь. Слабое утешение доставляло то, что пуля такого малого калибра, может, меня и не убьет, однако проникающее ранение в брюшную полость или разорванное легкое чреваты долговременными печальными последствиями, особенно с учетом моего положения. Что произойдет, если хирургу вдруг приспичит отлить во время критической операции?

Кровеносные сосуды в животе: нижняя полая вена, чревный артериальный ствол, почечные вены и артерии, гонадная вена и артерия, общие подвздошные вена и артерия, ведущие к большой подкожной вене и бедренной артерии. При повреждении бедренной артерии можно истечь кровью меньше чем за две минуты; первая помощь требует от парамедика изо всех сил затянуть жгут, чтобы этого избежать.

– Я не одна, – соврала я, когда мужчина с пистолетом начал меня обыскивать, шаря пальцами по коже, хватая за одежду, касаясь, тыча, хватая – слова, которые мне не хочется подбирать – щупая, гладя; пистолет – больше, чем угроза, а все вместе – больше, чем даже смерть. – После этого тебя ждут серьезные последствия.

Он пожал плечами. Гонконгский бандит, раньше он уже сталкивался с последствиями и не придавал им особого значения. Умирали мужчины, умирали женщины, а он вот жив, и кому какая, черт подери, разница?

Его пальцы вцепились в висевшую у меня на плече сумочку и потащили ее вниз. Он прижал ее к своему телу, потом прижался ко мне, еще сильнее вдавив меня в стену, так что наши тела поддерживали сумочку на весу. Одной рукой он расстегнул молнию и залез внутрь.

Его пальцы впились в коричневую сумку с подкладкой, куда я спрятала драгоценности. Изумруды, выплаченные в качестве дани таиландскими королями китайскому императору, система взимания дани, выкуп мира у Китая, Поднебесной империи, Срединного царства, центра мира, из чьего сердца текут реки, мир есть море, у императора, у горы. На все дело ушло меньше четырех минут от входа в музей до выхода оттуда с добычей. Покупатель по файлообменной сети, коллекционер из Гонконга, наркодилер, денежный мешок, наркобарон и убийца, но он обожал все таиландское – кухню, искусство, драгоценности, он строил храмы, выкупая себе путь в рай, это хорошая карма, иначе бы он на такую сделку никогда не пошел.

Вот он, момент. Мужчина с пистолетом что-то нащупал в сумке с подкладкой, но не был уверен до конца. Взгляд вниз, глаза его на меня не смотрят, он проверяет, ему нужно увидеть, нужно убедиться, что я не подложила в сумочку пустышку. Я врезала ему правой рукой поперек лица, левой одновременно оттолкнув пистолет в сторону. Я сделала шаг вправо, а его палец на автопилоте нажал на курок. Я слышала, как пуля попала в стену позади меня, рикошетом чиркнула меня по одежде, а сумочка, повисшая между нами, упала вниз.

Трое его сообщников, трое будущих убийц, сопляки, надеющиеся произвести впечатление на босса, убив меня, поглядели на старшего. Один из них рванулся ко мне, я в панике ударила его наугад локтем, не было у меня места для маневра, чтобы вделать ему как следует. На вид парнишке было максимум лет семнадцать, но он вскинул руки вверх, чтобы защититься, когда моя рука поворачивалась. От моего удара кисти рук у него дернулись, попав ему же по лицу, и когда он вздрогнул, больше от неожиданности, чем от боли, я оттолкнула его и пустилась наутек.

Вот теперь выстрелы были как выстрелы. Идиот с пистолетом напропалую палил в белый свет, попав в плечо парнишке с разбитой челюстью. Несколько пассажиров в терминале кинулись бежать, не визжа, не крича и не моля о пощаде, но скорее напоминая взмывающую в небо стайку воробьев, подстегнутую единым порывом к движению.

Я не почувствовала впившуюся мне в ногу пулю, но когда попыталась завернуть за угол, поворот не удался, я поскользнулась на свежевымытой плитке и повисла на низком зеленом парапете, отделяющем причал от воды. Я слышала сзади топот ног, видела черноту внизу и с полной уверенностью и решимостью перелетела через парапет, войдя в воду головой вперед.

* * *

Сколько времени нужно незнакомцу, чтобы он вас забыл?

Минуту?

Задержите дыхание на минуту.

Готовы?

Вперед.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Если вы успели вдохнуть, то полость рта наполнена воздухом, давящим изнутри на губы, так что краем периферийного зрения вы можете видеть свои раздувшиеся щеки.

Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять.

Щеки начинают болеть от давления.

Первый пузырек воздуха вырывается из ноздрей.

Рот выпускает воздух.

Диафрагма поднимается.

Глотку перехватывает.

На выдохе вы чувствуете, как легкие сжимаются в груди, превращаясь во влажные конверты.

Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один.

Трахея сжимается.

Лицо сморщивается.

Грудь вваливается.

Сердце на грани остановки.

Я удерживаю себя под причалом, прижавшись к нему руками, чтобы оставаться под водой.

Я – холод.

Я – тьма.

Я – море.

Я – море.

Дыхание. Мышцы, легкие. Боковой амиотрофический склероз, поражение моторных нейронов, тело перестает функционировать от конечностей внутрь, в итоге начинаются сбои автономной функции легких, дыхание сбоит, жизнь сбоит, жизнь под респиратором, жизнь пойманная и замершая, смерть от удушья, смерть от утопления, ведерки со льдом и Интернет, утопление за императорские изумруды в Гонконге, я – море, я – море, я…

Мое тело вырвалось на поверхность воды, и я ощутила облегчение. Я не контролировала его действия, ноги дрыгали, руки за что-то тянули, а я ловила ртом воздух, чувствовала, как он взрывает мне нос, как раскалывается голова, как от дыхания глаза вылезают из орбит, и посмотрела вверх.

Мои преследователи исчезли.

Вызвали полицию.

Кто-то стрелял из пистолета на причале Ханг-Хом, так что прибыла полиция – в белых машинах, синих рубашках, вежливая и организованная. Кто-то дал мне оранжевое полотенце и пакетик со сладким напитком. Я сказала:

– По-моему, я себе ногу расцарапала.

Фельдшеру со «Скорой» пришлось какое-то время разрезать мои брюки, после чего он ответил со спокойствием профессионала:

– Совершенно уверен, что вас немножко подстрелили, мэм.

Потом меня подняли на каталку и повезли к машине «Скорой», а полицейский инспектор в штатском расспрашивал меня, что я знаю и что я запомнила.

– Почти ничего, – отвечала я. – Я услышала стрельбу, почувствовала боль в ноге и побежала, потом, кажется, поскользнулась и упала, поскольку лишь помню, что оказалась в воде, а все люди куда-то исчезли.

– Вы видели, как все это началось?

– Нет, господин полицейский, все как-то сразу смешалось.

Инспектор достаточно быстро забыл обо мне, на «Скорой» ко мне отнеслись с вниманием и отвезли в больницу, а в результате эффективной работы бюрократической машины и системы очередностей пулю удалил младший хирург под местным обезболиванием. Мне сказали, что через несколько часов я уже смогу ходить, а я стащила пару костылей, пригоршню обезболивающего и антибиотиков, после чего смоталась, как только притерлась повязка.

Стрельба стала главным событием в вечерних новостях.

Я увидела изображение своего лица, снятое камерой видеонаблюдения, когда я убегала и плюхалась в воду. Лицо походило на лик инопланетянина, какого-то страшного и неизвестного, и поскольку не нашли ни одного трупа и не вспомнили никого, кто подходил бы под мое описание, начался широкомасштабный поиск вероятной жертвы, упавшей в море. Кадров самого налета на меня не было, но удалось заснять лица подозреваемых, очень искаженные от «зерна» и смотревшие в другую сторону, когда они удирали с охваченного паникой места преступления. Моя сумочка была у них в руках, вся моя работа – насмарку.

В тот вечер, сидя в гостиничном номере с видом на залив и окутавшись легкой дымкой из обезболивающих, я составила досье для Луки Эварда. Я выдала ему все: переписку между мной и покупателями, подробные словесные портреты нападавших на меня, детальные описания похищенных драгоценностей и все договоренности, сопутствовавшие похищению. Но самое главное – я дала ему номер своего мобильного телефона, спрятанного на самом дне украденной сумочки, и от всей души надеялась, что еще не поздно.

Девять часов спустя арестовали человека, угрожавшего мне пистолетом. Он попытался продать мой телефон в лавочке на Монг-Кок, что оказалось непростительно тупым проявлением жадности. Владелец лавки, внезапно увидев перед собой пятнадцать до зубов вооруженных полицейских, мигом выдал подробнейшую информацию о продавце.

Его взяли в одних трусах, хорошенько закинутого кокаином и смотрящего матч по теннису в квартире неподалеку от улицы Шам-Монг-роуд. Он жил вместе с матерью, которая пыталась напасть на одного из пришедших с ордером на арест полицейских со шваброй в руках, пока ей не объяснили состав преступления сына. После этого она заявила: «Его отец всегда подавал ему плохой пример!» – а потом попросила полицию, не могла бы та помочь ей вычеркнуть сынка из завещания.

В течение трех часов остальные его сообщники тоже оказались за решеткой, но как один не желали выдавать своего старшего. Я прошлась по своим записям, глядя, нет ли в них чего-нибудь, что помогло бы обвинить его, но так ничего и не нашла.

Четыре часа спустя в Гонконг прибыл Лука Эвард и принялся разыскивать женщину, исчезнувшую за парапетом причала.

Я нашла его на набережной Чимсачёй. Солнце клонилось к закату, а он сидел на скамейке и глядел на море. За спиной у нас начали зажигаться огни большого города: синим и красным вспыхнули «Филипс» и «Хёндэ», белым – «Хитачи», а гостиницы – зеленым, и началось соревнование неона со светодиодами. Я присела на противоположный край скамейки и принялась читать.

Книга называлась «Лимон и волна» и представляла собой по большей части натуралистическое описание жестокого убийства в Северной Италии, изложенное ее автором, Р.Х., довольно бойким и даже лихорадочным стилем. Книга мне не нравилась, но именно она лежала на прикроватном столике Луки Эварда в Бразилии. А теперь я сидела рядом с ним на скамейке на закате дня, когда зажглись белые огни на набережной, откинувшись на спинку скамьи, чтобы он смог разглядеть обложку.

Лука посмотрел на меня и отвел взгляд, потом снова посмотрел, а затем еще раз – и замялся. Он наклонил голову и, возможно, подумал, а не заговорить ли ему со мной, спросить, как меня зовут, познакомиться с красивой женщиной, сидящей рядом с ним на скамейке. Но эта секунда миновала, и по его виду мне показалось, что он вот-вот встанет, так что я опустила книгу и спросила по-английски:

– У вас есть время?

Время у него было.

Я закрыла книгу, убрала ее в сумочку, встала, опираясь на костыль, чтобы поддержать вес раненой ноги. Он начал было привставать, тоже поднялся, снова поглядел на меня и захотел со мной поговорить, но повернулся и потихоньку зашагал прочь. Я ковыляла вслед за ним, удаляясь от набережной в сторону гостиниц, и когда скорость его шагов стала угрожать тем, что он от меня ускользнет, я спросила:

– Прошу прощения, вы американец?

Он остановился, обернулся и улыбнулся – нет, не американец.

– Извините, я поняла, когда заговорила, ну, по-английски, в том смысле, что вы не похожи на того, кто говорит на кантонском диалекте, но все возможно, извините, это бесцеремонно, но я не должна была думать, что… но это… в любом случае, я не хотела вас обидеть.

– Вы меня не обидели, мэм.

Я снова улыбнулась, последняя отчаянная попытка, подталкивая его: давай, давай, давай же! Он улыбнулся в ответ и повернулся, чтобы уйти.

Я мысленно выругалась и поклялась проследить за ним до гостиницы, встретить его в баре или за ужином, положить между нами эту чертову книгу или, может, газетную вырезку со статьей о стрельбе на причале, или что-то, хоть что-нибудь, чтобы привлечь его внимание.

Тут он остановился и спросил:

– Вы можете идти, мэм? Вам нужна помощь, чтобы дойти до такси или автобусной остановки?

Я сильнее оперлась на свой одинокий костыль, улыбнулась и ответила:

– Нет, спасибо. У меня на работе произошел несчастный случай, но сейчас все нормально, действительно, все не так плохо, как кажется со стороны.

– Хорошо, – неуверенно пробормотал он, и снова было пошел, и опять остановился, оглянувшись.

– Извините меня, книга, которую вы читаете… Вы… Вы нашли ее в Гонконге?

– Да, – ответила я. – Купила у букиниста на улице Хомантин. А вы ее читали?

– Да, много раз.

– Я ее еще не закончила, но мне кажется, это своеобразный выбор книги, в том смысле, что если вы ее часто перечитывали.

– Это не… Она имеет отношение к моей работе.

– А кем вы работаете?

– Инспектором полиции.

– Ой, извините, я и понятия не имела! В Гонконге?

– Нет. В Интерполе.

– Серьезно? Я и не думала, что в Интерполе есть инспекторы. Ой, извините, я опять вас обидела. Я все время вас обижаю, да? Э-э… может, начнем разговор снова?

Я – моя улыбка.

Я – моя красота.

Лука Эвард, человек, проживающий жизнь среди наглаженных рубашек, аккуратно свернутых трусов и выдавливаемой с конца тюбика зубной пасты, посмотрел на меня, потом поглядел на море и, возможно, в тот момент подумал о воровке, за которой он гонялся по всему свету, которая оказалась на причале во время ночной стрельбы, и ему стало интересно, утонула ли она тем вечером или все-таки выжила и думает о нем.

И он снова посмотрел на меня.

И спросил:

– Можно помочь вам поймать такси?

– Не надо, моя гостиница тут рядом.

– Какая?

– «Саузерн».

– Я тоже там остановился.

– Правда? Вот это совпадение. В таком случае, вы меня премного обяжете, если поможете добраться до бара.

Глава 40

Слова, характеризующие мое поведение:

• Одержимая

• Нуждающаяся

• Непрофессиональная

• Преследующая

• Манипулирующая

• Жестокая

Слова, характеризующие Луку Эварда:

• Обыкновенный

• Аккуратный

• Энергичный

• Невознагражденный

• Социально пассивный

• Одинокий

• Одержимый

Он не их тех, кто станет выпивать с незнакомой женщиной в чужом городе, как бы она ради него ни разоделась. Он не из тех, кто примется откровенничать о себе, о своей жизни и о своих страхах. Не из такого он теста.

Давайте выпьем, предложила я. Мы оба – чужаки в чужом краю и читаем одни и те же книги. Я – женщина и меня ранили, так что выпейте со мной.

Ну, разве что один стаканчик, согласился он, наконец. Я вообще-то не пью в гостиничных барах.

За третьим бокалом вина я спросила:

– А вы женаты?

– Нет, – ответил он; язык у него развязался от хорошего австралийского вина. – Вот уже три месяца как разведен.

– Извините, – сказала я, почувствовав легкий проблеск чего-то, похожего на… удивление? Я не рассчитала возможность присутствия в его жизни иного, кроме его работы – и кроме меня.

– Мы просто тихо разошлись, – объяснил он. – У меня работа, у нее тоже – сами знаете, как это бывает. А вы?

– Не замужем, – ответила я. – Так мне больше нравится. Расскажите мне лучше об этой книге – «Лимон и волна». Почему вы ее так часто перечитываете?

Он улыбнулся куда-то в пространство, подцепил с блюда жареного кальмара, оглядел зал, где мы сидели, изучая людей, убранство, звук и свет. Все столики были из стекла, под ними бежали синие огоньки, отбрасывавшие причудливые тени от тарелок и высвечивая очертания его подбородка и шеи.

– Мне кажется, она написана убийцей, – объяснил он. – В восемьдесят девятом году по Австрии прокатилась волна убийств – четыре женщины и один мужчина, умерщвленные одним и тем же способом. Один человек подпадал под подозрение. Полиция хотела его арестовать, но фактических улик оказалось недостаточно, так что его пришлось отпустить. Он уехал из страны три недели спустя, а потом, в девяносто третьем году, вышла эта книга, и хотя имена были изменены, в полной неприкосновенности осталась хронология, способ убийства, все до мельчайших деталей: где остались лежать тела жертв, типы узлов в петлях, которыми их душили, размер и марка лезвия – все-все-все. Повествование изложено с точки зрения полицейского, но ему так и не удается поймать убийцу, в конце концов он начинает им восхищаться и сам становится убийцей, увиденное превращает полицейского в душегуба. Я был членом следственной группы, пытался вычислить этого писателя – Р.Х., – но он ускользнул и скрылся где-то в Северной Америке. Мы подключили ФБР, но опять же, что у нас было? Ничего. Художественное произведение. Вероятно, убийца смеялся в лицо тем, кто не мог его поймать. Полет фантазии извращенного ума. Нельзя же арестовывать человека за художественный вымысел, так ведь?

– Если вы ничего не можете поделать, зачем тогда так часто это перечитываете?

Удивление: вопрос поразительно смешной.

– В качестве предупреждения, – ответил он. – Чтобы помнить. Помнить о тех, кто погиб, и чьего убийцу мы так и не передали в руки правосудия.

Правосудие: форма осуществления справедливого и праведного суда. Зиждется на моральном принципе определения законопослушного поведения.

Определяет заслуженное наказание или воздаяние.

Я оценила свое понимание правосудия и места для себя там не нашла. Но опять же, вершить правосудие: действовать или относиться по справедливости. Оправдывать или же вести себя в соответствии со своими способностями или возможностями. Нельзя отрицать того, что в жизни я вела себя неправедно, но воздавала ли я по справедливости?

Затем Лука сказал:

– Я прибыл сюда, чтобы найти воровку.

Мой взгляд вернулся к нему откуда-то из другого места. Он был миром, вселенной, настолько сильно захватившим мое внимание, что на мгновение мне подумалось – а не являлся ли он неким осколком моего воображения, голосом, который я сама для себя выдумала. Но глаза его смотрели куда-то вдаль, а слова доносились из какого-то уголка его души, говорившего ради него самого, а не ради меня.

– Мое начальство считает, что она утонула. Она украла ценности из музея. Лет сорок назад китайское правительство продало бы их для получения средств на закупку тракторов и экскаваторов, но теперешний Китай заново обретает вкус к своей славной и богатой истории. Вот это и придает им истинную цену, куда большую, нежели их химический состав.

Изумруд: соединение солей циклополикремниевой кислоты бериллия и алюминия с небольшими вкраплениями хрома, который придает ему зеленую окраску.

– Думаю, она приехала в Гонконг, чтобы все это сбыть. Есть такой субъект по имени Богьеке Деннис. Начинал он контрабандистом в Камбодже, а теперь убивает своих врагов змеиным ядом. Он контролирует проституцию и нелегальный вывоз мигрантов по всему Восточно-Китайскому морю. Она бы никогда… но ее, вероятно, одолела жадность, самонадеянность или просто… глупость или тупость.

Тупой: глупый, тугодум. Нерасторопный.

Тупость, свойство…

…Непроходимых глупцов.

Просто тупость.

– Вам… грустно, потому что она мертва?

– Если все-таки мертва.

– Но вам грустно.

Он пожал плечами:

– Мне всегда грустно, когда гибнут люди.

– Даже воровка?

– Она же все-таки человек.

– И это все?

Он впился в меня взглядом, быстро, резко, и лицо его сразу изменилось.

– В каком смысле?

– Вы так говорите, как будто довольно долго ее разыскивали.

– Многие годы. Я знаю каждую деталь каждого совершенного ею преступления. Мне известно, как она любит одеваться, как зачесывает волосы, на каких машинах любит ездить, что любит есть. В Мюнхене она увела семьдесят пять тысяч евро у адвоката, специализировавшегося на том, что он отмазывал торговцев наркотиками, обвиняя полицию в коррупции, и мне… было даже немного приятно, прости Господи, но казалось, это дело она провернула с юмором. Она обчистила его, пока он в опере встречался со сборщиком денег, просканировала его кредитные карточки, клонировала информацию с его телефона, а после этого два с четвертью часа слушала Верди. Я видел ее на камерах видеонаблюдения и еще сфотографированную одним журналистом, охотившимся за сборщиком денег, и она выглядела… Знаете, сейчас мне трудно описать ее лицо, детали… Я знаю о ней все, но ее так трудно найти… Она выглядела пораженной. Захваченной музыкой. Я не могу… Я помню, как думал, что она казалась именно такой. Помню, как мысленно произнес именно эти слова. Теперь она, вероятно, умерла, так что все это зря.

Молчание.

Затем

извините, сказал он.

Простите.

Не хотел говорить о…

извините.

Молчание.

Я протянула руку через стол и положила свою ладонь на его. Он руку не отдернул.

Я чувствовала, как по венам его ладони бежит кровь.

Ощущала сухожилия у него под кожей.

Был ли пульс на кончиках моих пальцев моим или его?

Он уставился в стол, словно чего-то устыдившись, и не отдернул руку.

– Иногда меня охватывает ужас, – произнес он наконец. – Я… боюсь.

Я ждала. Нужно было просто молчать.

– Иногда я боюсь, что… она нереальна. Что она не существует. Это, конечно же, абсурдно: у нас есть улики, образцы ДНК, фотографии и видео ее лица, ее специфический почерк, у нас есть все, что нужно, чтобы предъявить ей обвинение и посадить за решетку. Но куда бы мы ни отправлялись, при каждом совершенном ею преступлении люди не могут ее вспомнить. Она что, игра света, оптический обман? Некая фальсификация, кукольное представление, разыгранное нам в удовольствие, прикрытие некоего заговора, эксперимента? Или она ведьма? Почему люди не могут ее запомнить? Я могу описать вам каждую черточку ее облика, и все же… описание – это просто слова, отрепетированные на бесконечных брифингах: цвет волос, рост, цвет лица… Просто – слова. Я смотрю на вас, и вы можете оказаться ею, вы подходите под словесный портрет, но я изучал ее фотографии, я знаю ее лицо, я бы узнал ее, сразу же, узнал бы!

Повышенный голос: боль, страх, смущение.

Я чуть сильнее сжала его ладонь, моя реальность, его кожа, мое тепло, его кровь.

– Я получил досье, – продолжал он. – Мне показалось, что, возможно, оно прибыло от нее. Как она обо мне узнала? Возможно, держала его наготове на тот случай, если обмен не состоится или что-то пойдет не так. Возможно, она использует меня из могилы, мстя тем, кто ее убил.

– По-моему, в этом заключалась бы какая-то доля справедливости.

Едва заметная улыбка.

– Да, – согласился он. – Возможно, малая толика.

Справедливость. В китайском языке она обозначается символом и, иероглифом, который всегда казался мне довольно радостным, полным надежды. Если бы мне пришлось подписываться иероглифом, по-моему, я выбрала бы именно этот.

– Просто потому, что никто не помнит, что видел ее, вовсе не значит, что она умерла, – сказала я, а когда он улыбнулся куда-то в пространство, добавила: – Все это похоже на чрезвычайно неординарную цепочку обстоятельств.

Он снова посмотрел на меня или, возможно, впервые, и мне стало интересно, перебирает ли он в уме слова из описания, подходившие под мою внешность. Рост, вес, цвет кожи и глаз, кончик носа чуть «картошкой», крупные уши, высокий лоб, широкие густые брови, черные волосы, стянутые сзади в пучок, едва заметные веснушки под глазами. Все это можно описать и снабдить примечаниями. Он мог каждый день ставить перед собой мою фотографию и наизусть перечислять все эти приметы, и вот теперь он глядел на меня и, возможно, впервые попытался разложить мое лицо на составляющие, категорировать его и найти совпадения. Видел ли он, кто я такая?

Возможно, что и видел.

Однако он слишком сильно верил в свою рациональность, и поэтому в тот самый момент, когда глаза его распахнулись чуть шире, а рот приоткрылся в каком-то осознании, он повернул голову в сторону, отвел взгляд и, вероятно, сообщил сам себе, что нет, нет – он знал лицо воровки, было бы невозможно встретить ее сейчас и не узнать. Только не ему после такого долгого расследования.

И это мгновение миновало, оставив лишь его, меня и сейчас.

Я спросила:

– Хотите еще по бокальчику?

Не надо бы ему.

Он… это… он не из таких.

– Я вчера вечером была одна, – ответила я, – и завтра тоже буду одна. А вы?

Его ладонь, по-прежнему накрытая моей.

– Хорошо, – сказал он. И затем: – Ладно.

Глава 41

Забудь считать.

Забудь вспоминать.

Я забыла свой возраст. Все документы с моим лицом на фото – поддельные.

Я забыла своих друзей, как и они забыли меня.

Я забыла смену лет, да и к чему они мне?

Годы не запомнят меня.

Мое лицо исчезает из памяти людей.

Остаются лишь мои дела и деяния.

Глава 42

На седьмой день пребывания Рэйфа Перейры-Конроя в Токио я последовала за ним на поединки по сумо.

Традиционные искусства в Японии: сумо, карате, кендо, дзюдо, кюдо, кабуки, оригами, аранжировка цветов.

Иерархия. Дивизион сумо организован с военной субординацией и дисциплиной. На самой нижней ступени стоят дзёнокути, затем идут макусита и дзюрё. В любое время насчитывается лишь сорок два элитных макуучи, чьи поединки транслируются по телевидению и чья продолжительность жизни по крайней мере на десять лет меньше, чем в среднем по стране.

Номи-но Сукунэ, синтоистское божество сумо. В далекие времена борцы проводили свои поединки рядом с храмами, дабы вырос хороший урожай, а судьи до сих пор освящают дохё бросаемой солью.

Было ли Рэйфу до этого всего дело, когда он садился в ВИП-зоне на подушки и чистые коврики-татами рядом с борцовской площадкой? Вероятно, нет. Я наблюдала за ним в маленький бинокль, сидя на деревянной скамье на самом верху зала. Он являлся почетным иностранным гостем, которого привезли на сумо с целью развлечь и ублажить, дабы ему было о чем рассказать друзьям по возвращении домой. Я видел поединки сумо, да-да, видел; а понял ли что-нибудь? Да нет, конечно же, но я там был, теперь я проникся Японией, да-да, именно проникся.

На данном после этого приеме я слушала болтовню, кружа по залу.

Я лучше и ближе узнавала обладателей «Совершенства».

Она: идеальные зубы, идеальная прическа, идеальная улыбка, идеальная одежда, подобранная в соответствии с модой и носимая с идеальной грациозностью.

Он: шелк и хлопок, ослепительная, режущая глаза белизна рубашки, идеальный бокал с идеальным напитком в одной руке, идеальная женщина, держащаяся за другую руку.

У вас есть «Совершенство»?

(– О, да! – отвечала женщина с хирургически зауженной талией. – Оно изменило мою жизнь.)

(– Оно касается не только отношения к самому себе, – добавил мужчина, которому я подлила в бокал шампанского. – Оно относится к общению с людьми вроде меня. С лучшими из лучших.)

Вежливые хлопки аплодисментов, и на помост вышел мужчина в полном облачении жреца синто – оранжевом с желтым кимоно и в высоком, покрытом лаком головном уборе – и на изысканном ровном японском поблагодарил всех пришедших.

– По примеру и на пути к богам, – продирался сквозь сложные словесные конструкции его речи переводчик, – мы ищем самоочищение от низменных деяний и грехов. Мы смываем греховные помыслы, недостойные и греховные деяния и в конце выходим лучезарными. Каждый ребенок, родившийся в Японии, вне зависимости от вероисповедания, с восторгом принимается в святилище и делается членом семьи, которому дается имя для благословения и защиты его духами. Именно в этом духе – восторженно принимающем и очищающем – я с гордостью называю господина Перейру-Конроя другом и заявляю, что работа, которую он делает в Японии, помогает мужчинам и женщинам совершенствовать их души.

Сначала Дубай, теперь вот Токио. У Рэйфа дел невпроворот.

– «Совершенство», – продолжил японец после паузы, – делает людей лучше.

Я уже было собралась уходить, как вдруг столкнулась с Филипой Перейрой-Конрой, одетой в черное, с бокалом в руке. Коротко подстриженные ногти, высокая прическа. Она встала у меня на пути и сказала:

– Здравствуйте. Я увидела, что вы одна. Вы кого-нибудь здесь знаете?

В голосе ни обвинения, ни злобы – просто женщина заметила незнакомого человека и поинтересовалась, не нужно ли ему общество.

Прямо как в Дубае.

– Здравствуйте, – ответила я, протягивая руку. – Меня зовут Хоуп.

– Филипа.

– Я знаю, я изучала одну из ваших работ, доктор Перейра.

Она чуть заметно приподняла бровь, нервно одернула кончик рукава.

– Действительно? Я не думала… Какую именно?

– Я читала вашу статью о когнитивной реконструкции и упрочении. Очень интересно даже для непрофессионала.

– А вы не профессионал?

– Да вот, прочла за компанию.

Улыбка – неожиданная, широкая, исчезнувшая столь же быстро, как и появилась, запрятанная под хорошими манерами и этикетом.

– Я тоже.

– Я так понимаю, вы разрабатываете подходы и процедуры?

Слишком все быстро, слишком явное выуживание информации. В ответ – подозрительность, легкий наклон тела. Все прекрасно: если это случится, я уйду, сделаю круг по залу, вернусь к ней и предприму еще одну попытку, установив большую доверительность в разговоре. Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.

Она несколько раз постучала указательным пальцем по ободку бокала, и я засомневалась, заметила ли она хоть что-нибудь.

– А у вас есть «Совершенство»? – наконец спросила она.

– Да.

– А вы…

– В Клубе ста шести? Да.

– Тогда вы уже знаете о подходах и процедурах.

– Еще нет. Я не успела назначить встречу. В последнее время я была очень занята – дела семейные.

– Семья – это очень важно.

Мантра, заученная наизусть, и когда она говорит, то не смотрит на своего брата, не выражает слова движениями тела, но стоит прямо, неподвижно и смотрит на меня. Я быстро двигаюсь дальше, и она этому рада.

– Можно спросить: откуда взялась идея о «Совершенстве»?

Она чуть поднимает взгляд, голова вверх, подбородок вперед.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… что вас на это подвигло?

Недолгое молчание. Затем:

– Мой брат. Он… просто ребенок, мне казалось, что ребенок… Наш отец очень любил его, понимаете, и он всегда считал, что мир может что-то выиграть от этого его… качества.

Грусть. Она улыбается, стоит неподвижно и прямо, но это не бойкие слова женщины, которую я видела в Дубае. Здесь были боль, оправдание и пустые провалы на месте правды. К моему удивлению, мне захотелось коснуться ее, но я лишь сильнее сжала в руке бокал.

– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – наконец произнесла я, и теперь ее взгляд впился в меня, ее глаза меня буравили, я завладела ее вниманием полностью, настолько, что подумала, а сможет ли она меня забыть, сможет ли забыть эти мгновения. – Сталкиваясь с возрастающими социальными стрессами, тело реагирует так же, как на любую тревогу. Капилляры сужаются, пульс и дыхание учащаются, температура кожи повышается, мышцы напрягаются. С каждым случаем социального неприятия проводящие цепочки в мозгу усиливаются, дабы укрепить связь между социальным неприятием и психологическим беспокойством. При подобном укреплении вы с большей вероятностью становитесь подверженными испытать физическую реакцию даже на ничтожный социальный дискомфорт, отчего ощущение дискомфорта только усиливается, тем самым укрепляя его физическую составляющую, и так далее, и так далее. Все мысли представляют собой обратную связь: иногда она становится слишком громкой и явной. По крайней мере таково мое мнение.

Снова молчание.

Ее тело, казалось, сбросило какие-то путы, плечи освободились от чего-то их стягивавшего, колени чуть обмякли, смягчилось лицо, подобрели глаза. Похоже, она впервые разглядела зал, проходивший там прием, колышущуюся, смеющуюся, звенящую бокалами и приборами массу идеальных людей с идеальными улыбками.

– Вы не в ста шести, – незатейливо произнесла она.

– Отчего вы так говорите? – поинтересовалась я.

– Потому что вы несовершенны.

– А что означает «совершенный»?

Она улыбнулась, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову.

– Будь вы в ста шести, вы бы не спрашивали. Совершенство есть вы, а вы есть совершенство, и в этом состоит истина.

– А у вас тоже нет «Совершенства», – ответила я. – Я тоже это поняла.

Ее взгляд скользнул по залу, на мгновение задержался на брате, в полупоклоне пожимавшем чью-то руку, сплошь улыбки, очарование и красота. Потом она снова посмотрела на меня, и на какую-то секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.

– Хотите есть? – спросила она. – Я просто умираю с голоду.

Мы ели лапшу. Она заказала острую, по-сингапурски, а я – пшеничную в бульоне, и она с причмокиванием отхлебнула немного своего бульона с маленькой деревянной ложки.

– А как же прием, разве ваш брат…

– Он ничего не заметит.

– Вы уверены?

– Это одна из общих черт характера Рэйфа и отца – целенаправленная преданность и следование идеологии. Все остальное – неважно.

– И что же это за идеология?

– Победа?

– А разве это идеология?

– По-моему, да. Только Рэйф скрывает это лучше, чем отец. Тот всегда что-то доказывал, что он лучше и умнее всех остальных. Но вот Рэйфу приходится доказывать, что он лучше отца.

Наверное, я нахмурила брови, потому что она зеркально сдвинула брови, и она спросила чуть громче, чем надо:

– В чем дело?

– Это вовсе не похоже на то, что вы сказали бы незнакомому человеку.

– Извините, я заставила вас… Понимаете, я не очень хорошо схожусь с новыми людьми.

– А по-моему, очень даже.

– Нет, – немного грустно ответила она. – Это не так. Рэйф таскает меня с собой на все свои приемы, пышные презентации, показывает на меня и говорит: «Вот глава нашей группы разработчиков, моя сестра». И мне все улыбаются, жмут ручку, а он продолжает говорить на тот случай, если я открою рот.

– Вы заговорили со мной.

– Вы были одна. Вы были несовершенны.

– И это все причины?

– Вы… вы хоть немного разбираетесь в моей области. Я могу разговаривать с людьми на работе, но они не до конца все это понимают, отнюдь не до конца, но вы были одна и несовершенна, и думали о мыслях, о том, что означает мышление, о разуме, людях и… Вы журналистка?

Эти слова вырвались быстро и внезапно, с почти ощутимым содроганием от одной этой мысли.

– Нет. Я не журналистка. Я пишу работу о «Совершенстве».

Она резко приподняла брови, внимание целиком обратилось на меня.

– И где?

– В Оксфорде, колледж Сент-Джонс.

– Вы знаете профессора Виккендара?

– Нет. Я специализируюсь по антропологии. – Легкий кивок, интерес почти мгновенно угас; гуманитарии ей наскучили, но я поднажала: – Меня интересует развитие понятия «совершенства» во временном контексте, а также построение собственного «я». «Совершенство» становится движением, и понятие переживает глобальное переопределение…

– Нет, не становится. И главное вовсе не в этом.

Я прикусила нижнюю губу, после чего продолжила, тщательно подбирая слова:

– Возможно, это не главное для вас, доктор Перейра, – задумчиво произнесла я, – но именно этим оно и становится.

– Главное – это мысль. Модели поведения, модели мышления, преодоление преград, поиск и прокладка новых путей… Извините, мне показалось, что вы все это понимаете, когда сказали…

– Вероятно, нам нужно внести ясность – существует наука, и существует продукт. Я веду речь о продукте.

– Ах, вот как. – Ее интерес почти угас, стоявшая перед ней лапша остывала. – Я напрямую им не занимаюсь.

Внезапно повисло неловкое молчание, резкое падение из высоких сфер, откуда мы начали. Я оглянулась по сторонам, и мой взгляд на мгновение встретился с глазами одного из двух охранников, которые тенью проследовали за Филипой в ресторан. Один стоял у двери, другой расположился в нише за несколько рядов столиков от нас, соблюдая положенную дистанцию.

– А что это за?..

Она пренебрежительно взмахнула палочками, не поднимая взгляда от тарелки.

– Мой брат беспокоится о моей безопасности.

– А вы в опасности?

– Рэйф владеет огромным капиталом. По-моему, он боится, что кто-то может попытаться меня похитить. Это, конечно же, смешно, но все же… – Я терпеливо ждала, и вот оно – вырвалось: – Ведь нашего отца убили.

– Извините, я не…

Она отмахнулась, прожевывая лапшу.

– Это было очень давно. По официальной версии, никого так и не поймали.

– А по неофициальной?

Легкое пожатие плечами. Это ее вряд ли интересует. Затем она внезапно затараторила:

– Это не беспокойство, в том смысле, не беспокойство как эмоциональная реакция, но разве не интересно, что в зале, забитом совершенными людьми, двое людей несовершенных почти сразу же находят друг друга. И образуются два сообщества – это должно заинтересовать вас как антрополога – красивые и уродливые. Красивые стоят, разговаривают и прекрасно чувствуют себя вместе, а уродливые едят лапшу. Это то, что вы отметили? В своем исследовании?

– Я… да. «Совершенство» подталкивает идеальных людей собираться вместе. Так же, как и Клуб ста шести.

– А вам от этого страшно не становится? – спросила она, взглядом отыскивая на моем лице что-то, известное только ей.

– Вообще-то, нет.

– А зря. Это не моя область исследований, совсем не моя, но продукт – то, что с ним сделал Рэйф, это блестяще, конечно же, это полный блеск, он ведь такой. Когда мы росли, я была старшей, но Рэйф… Понимаете, отцу требовалось доказывать, что он умнее и лучше, чем весь окружающий мир. Рэйфу просто нужно доказывать, что он лучше отца. Поэтому «Совершенство» есть порыв и прорыв, основанный на социально-экономических, а не этических ценностях. «Совершенство» – это богатство, мода, выгода и власть. Это – сияющая кожа, приятный смех, непринужденный разговор. Это… это то, к чему стремится мир, и конечно, все это очень скучно и в огромной степени элитарно. Я ведь не очень интересная, сами видите. На самом деле я – ученая сестрица своего брата. «О ней не беспокойтесь – она вся в своей науке», – говорит он, и все смеются, потому что это смешно. Мы вместе с вами едим лапшу, а по стандартам «Совершенства» это катастрофа, дешевая еда, напичканная жуткими химикатами – теряете тысячу баллов, и мы – меньшинство, на нас станут смотреть сверху вниз. Уродливые, толстые, ленивые, неспособные следить за собой, вредные привычки, дешевая еда и вообще дешевки.

Фригидная. Это слово Рейна произнесла за день до смерти. Визг сейчас очень громкий.

А Филипа все говорила и говорила, быстро, не останавливаясь, тараторя без умолку:

– Легче стать совершенной, если происходишь из определенного социально-экономического слоя. «Совершенство» требует времени и усилий, а если ты бедна и если ты борешься… Тут «Совершенство» тоже может помочь, найдет способ, чтобы заставить твои гроши работать, научит избавляться от ненужных вещей, привьет эстетичный и простой стиль жизни. Оно, конечно, сделано для всех, однако легче, гораздо легче, если ты уже богата. И как антрополог вы, разумеется, замечаете – «Совершенство» как программный продукт создает цифровую аристократию, а несовершенные мира сего – всего лишь чуть лучше крепостных.

Снова недолгое молчание. Охранник в нише за спиной Филипы заказал еще бокал минеральной воды, а стоящий у двери разглядывал улицу.

Наконец она произнесла:

– В Дубае умерла одна женщина. Я не знаю, как ее звали. Умерла как раз перед тем, как мы приехали туда на презентацию, вылившуюся, как оказалось, в катастрофу, в унижение – туда проник вор… но тем не менее. Эта женщина покончила с собой. Она страдала глубокой депрессией, но ее никто не лечил, в том смысле, что никто не помог и даже не признал этого факта, потому что это не болезнь, это то, с чем просто надо хорошенько разобраться, так ведь? В любом случае, у нее было «Совершенство». И оно ее не спасло.

Молчание.

– Если ты не совершенен, значит, ты ущербен, – продолжала она, глядя куда-то перед собой, на кусочек имбиря, повисший на кончиках ее палочек. – Рэйф – гений, но совсем не это являлось целью моего исследования.

– А в чем же тогда состояла цель? – тихо спросила я, пытаясь не нарушить возникшую доверительную атмосферу.

– Сделать людей лучше. Конечно же. И сам мир сделать лучше.

Она повертела кусочек имбиря палочками, потом положила обратно в тарелку.

– По-моему, мой брат взял нечто прекрасное и превратил его в нечто непотребное, – наконец сказала она. – Вот почему я ушла с приема. Вы изучали «Совершенство»: что вы обо всем этом думаете?

Я было открыла рот, чтобы ответить, поняла, что все простые слова вдруг сделались такими сложными, и промолчала.

– Qui tacet consentire videtur, – задумчиво произнесла она со странной полублаженной улыбкой.

– Молчание – знак согласия.

– Вы изучали латынь?

– Прочла это изречение в какой-то книге.

– В школе меня заставляли изучать латынь, экономику, бизнес-исследования, математику, потом еще математику, игру на фортепьяно, ораторское мастерство и драматургию, компьютерные науки, французский, русский, японский, полемику, журналистику…

– Ваша школа вовсе не походила на мою.

– Мы были наследием нашего отца. Или, точнее, мой брат. Братец всегда намеревался стать в этом лучше всех.

– Я не знаю латыни – только крылатые изречения.

– А это крылатое?

– Его произнес Томас Мор незадолго до того, как король Генрих Восьмой решил отрубить ему голову. «Молчание – знак согласия», – он отказался принести присягу, однако не высказывался и против нее. Надеялся, что молчание избавит его от эшафота. Вроде благородно, а вроде и глупо.

Она осторожно положила кусочек имбиря обратно в тарелку, отодвинула палочки в сторону, сложила вместе руки, подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

– Если бы мне пришлось расписывать параметры «Совершенства», – произнесла она, – я бы простила всех трусов.

– Если вы столь сильно верите в то, что ваш брат что-то сотворил с… плодами вашего труда, тогда почему продолжаете эту работу? – спросила я.

– Я работаю над подходами и процедурами, а не над программой.

– А какова цель этих подходов и процедур?

– Они делают людей счастливыми.

– Каким образом?

– Они… помогают людям чувствовать себя счастливыми.

– Очень похоже на наркотик.

– Это не наркотик. Это… не то, что я хотела воплотить, все это… еще не доведено до ума, но мой брат финансирует исследования. У Рэйфа есть деньги, и никто другой не позволит мне делать то, чем я занимаюсь, так что я нуждалась в нем, нам пришлось заключить некую сделку – он все время заключает сделки, сами понимаете, а я всегда была трусихой. Вы этому верите, да?

– Не знаю.

– А я была трусихой. Всегда. Вот почему и выбрала подходы и процедуры. Он с ними сделал что-то такое, что… Но однажды с помощью технологий, великаны на плечах великанов, мы построим что-то… хорошее. Счастье для всех. Однажды у нас все получится.

Счастливый: довольный, восторженный или радостный.

Обласканный фортуной.

Испытавший удовольствие или радость.

Счастье: ложь, созданная с целью гарантировать то, что мы его никогда не найдем.

– А вы счастливы? – спросила я, но она не ответила.

Я подсунула пару купюр под наши тарелки, сильно сжала ей руку и сказала:

– Пойдемте-ка немного прогуляемся.

Она ничего не сказала, но и не сопротивлялась, когда я вывела ее на улицу.

Глава 43

Прогулка поздним вечером по Токио. Электрический район, где светло, почти как днем. Везде салоны манга: девочки с огромными круглыми глазами, размахивающие неоновыми руками над входными дверьми. Крохотные создания с бледными личиками на обложках комиксов в витринах. Мужчины с мечами и колючими волосами, сражающиеся с огромными чудовищами, целые семейства голубоглазых кошек, наследниц созданной Утагавой Хиросигэ кошки с красной ленточкой, выписанной яркой и сочной тушью.

Бары с девушками в нарядах французских официанток с карикатурно-широкими черными рукавами и маленькими белыми передниками. Чайные домики, где хозяйки ходят в одеяниях из мягкого шелка и кланяются посетителям. Это не домики с гейшами, как в Киото, которые представляют собой совершенно иной антураж, а просто их приятная разновидность с ковриками-татами, где подают горячий чай и где есть уголок, в котором посетители могут зарядить мобильные телефоны.

Огромные аквариумы в витринах ресторанов, полные живых хищных чудовищ. Повар по приготовлению фугу, демонстрирующий набор ножей, используемых для разделки ядовитой рыбы. Не сам процесс разделки, требующий трехгодичного обучения, а тонкие инструменты для извлечения печени и икры, срезки пластов мякоти, промывки, обжарки, очистки и оттирки.

– Ядовитое вещество: тетродотоксин. – Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что эти слова произносит Филипа, а не я. – Содержится по большей части в печени, икре и глазах. По действию своему очень близок к зарину. Противоядия неизвестны. Парализует мышцы, оставляя пострадавшего в сознании, но задыхающимся. В тысячу раз сильнее цианистого калия. Лечение…

– Поддержка дыхания и кровообращения с помощью систем искусственного жизнеобеспечения, пока яд не метаболизируется в теле и не выведется наружу, – закончила я, а она широко улыбнулась, крепче взяла меня под руку и спросила:

– Вы это по антропологии изучали?

– Существует много культур, где люди употребляют в пищу ядовитые грибы, лягушек, рыбу и травы для достижения расширения сознания. Тысячу лет назад ЛСД объявили бы священным веществом.

Она еще раз широко улыбнулась, и в глазах у нее промелькнула искорка искреннего восторга, а когда мы шли по суетливым вечерним улицам, сопровождаемые по пятам ее охранниками, она сказала:

– Размышляйте о красоте жизни. Глядите на звезды и представляйте себя бегущей по ним.

– Все, что мы слышим, есть мнение, а не факт. Все, что мы видим, есть представление, а не истина.

Она рассмеялась – на удивление детским смехом, и тотчас прикрыла рот обеими руками, чтобы подавить неожиданно вырвавшиеся звуки. Медленно отведя ладони от лица, она наконец произнесла:

– В школе меня заставляли читать «Рассуждения», и я их просто возненавидела.

– Но теперь-то вы их цитируете?

– Что-то засело в памяти после экзамена. А вы?

– Читала их несколько лет назад.

– По антропологии?

– По-моему, долго на самолете летела.

– Марк Аврелий, – задумчиво произнесла она. – Родился в апреле сто двадцать первого года нашей эры, умер…

– В сто восьмидесятом году в Вене – тогда Виндобоне, так?

– Престол унаследовал Коммод…

– …Император-разрушитель…

– Убит в сто девяносто втором году, возможно, в термах, но источники дают противоречивые данные. Статуи снесены, сенат посмертно объявил его врагом государства…

– Император-гладиатор, обожал поединки на арене.

– Это стало началом конца, как выразился Эдуард Гиббон. Вот с этой части его книги история сделалась интересной, – ответила она и остановилась так внезапно, что я едва не споткнулась, удерживаемая ее рукой, словно якорем, затормозившим мое тело, хотя ноги попытались двигаться дальше.

– Это не… совершенно… обладать знаниями, – запинаясь, пробормотала она. Вся ее радость куда-то испарилась. – Совершенные люди – не суть люди ученые, они не… мудры. Именно так говорит мой брат. Знание – оно для выпендрежа и тех, кто почти все время сидит дома, а у нас есть «Гугл» и «Википедия». Знания – это то место, где должна быть сексуальность. Умный – значит сексуальный, гений-социопат, самый остроумный в компании, но умен тот, кому не нужно работать, не нужно вкладываться в знания и проводить время на работе, кто… просто примечателен. Быть примечательным – это быть сексуальным, не утруждающим себя работой. Сексуальность хорошо продается. Вот что всегда говорит Рэйф: сексуальность хорошо продается.

Мы неподвижно стояли посреди улицы, взяв друг друга под руки. Проходившие мимо мужчины таращились на нас, поворачивая головы, вытягивая шеи и гадая, что же у нас произошло. Она плакала, беззвучно, держала меня за руку и плакала. Я дала ей немного выплакаться, прижала к себе, чувствуя у себя на плече ее слезы. Мне самой захотелось поплакать, с чего бы это: когда я вижу плачущего в поезде ребенка, мне становится грустно; вижу, как плачет незнакомый человек, и на глаза у меня наворачиваются слезы. Это, наверное, слабость, некое местечко, где эмоции еще не привыкли к крайностям проявления чувств.

– Филипа, – выдохнула я, когда она отстранилась, вытирая лицо рукавом, – что же такое «Совершенство»?

– Это конец света, – ответила она. – Это конец всего.

Я было открыла рот, чтобы что-то сказать, что-то спросить, хоть что-то предложить, но тут налетел один из ее охранников с салфеткой в одной руке и телефоном в другой и поинтересовался:

– Мисс Перейра, с вами все в порядке?

Говорил он с американским акцентом, и взглядами мы с ним не пересеклись. Она не обратила внимания на салфетку, продолжая вытирать лицо рукавом, и он снова спросил:

– Все в порядке, мэм?

– Да, – ответила она. – Все нормально.

– Вас очень не хватает на приеме.

Я чуть было не нахмурила укоризненно брови, но я же профессионал, воровка, а этот человек – враг, вторгшийся на мою территорию.

Она кивнула, шмыгнула носом, улыбнулась охраннику, снова шмыгнула носом, после чего улыбнулась мне.

– Извините, – пробормотала она. И еще раз: – Извините. Вы… если бы все решала я, я бы… но мой брат очень… Надеюсь, ваша работа будет успешной.

– Благодарю вас.

Пауза, она кивает куда-то в пространство, охрана ждет, телефоны включены и соединяются с кем-то невидимым. Филипа снова кивнула, чуть повернулась, потом снова приблизилась ко мне и стащила с запястья браслет. Он представлял собой тонкую серебряную полоску, закрученную в бесшовную ленту Мёбиуса. Левой рукой она взяла меня за правую руку, продернула мои пальцы сквозь браслет и, взглянув на мое запястье, удовлетворенно кивнула.

– Благодарю вас за приятный вечер.

Я открыла рот, чтобы сказать: нет, не… не стоило… но задумалась, гадая, какие слова лучше всего пришлись бы к этой ситуации, и ответила просто:

– Спасибо вам.

Мы с ней переглянулись, и она улыбнулась, после чего позволила охранникам увести себя прочь.

Глава 44

Что такое совершенство, что вообще означает слово «совершенный»?

Совершенный: настолько хороший, насколько это возможно.

Свободный от изъянов и недостатков.

Поиски в Интернете, изучение книг и истории.

Ищите словосочетание «идеальная женщина», и вы найдете тела. Диаграммы, объясняющие, что идеальное лицо принадлежит актрисе с затуманенным взором, идеальными волосами обладает принцесса, идеальная талия настолько узка, что еле удерживает опирающуюся на нее полную грудь, ноги непропорционально длинные, а улыбка говорит: «Возьми меня». Обработанные в графическом редакторе черты, сочетающие в себе лица кинозвезд, топ-моделей, поп-див и знаменитостей. Кто такая идеальная женщина? Согласно Интернету, она белокожая блондинка с булимией – другие характеристики не оговариваются.

А идеальный мужчина? У него широкий круг интересов, он в любое время вежлив и учтив, симпатичен и в меру сексуален, интеллигентен, предпочтительно остроумен, имеет высокий доход и собственный дом без ипотеки.

Лента Мёбиуса. Возьмите полоску бумаги, поверните один из ее концов вполоборота, склейте кончики вместе, создав неориентированную поверхность, где верх всегда низ, а низ всегда верх. Открыта в 1858 году, но полностью описана с помощью математического аппарата лишь в 2007-м, поскольку чрезвычайно трудно смоделировать бесконечный процесс, замкнутую петлю, не имеющую окончания.

Серебро, согретое Филипой, теперь согревается моим запястьем. Я без конца кручу браслет кончиками пальцев.

Что такое «Совершенство»?

Возможно, Филипа была права. Возможно, это и есть конец света.

Я отправляюсь на поиски Клуба ста шести.

Легко вести наблюдение, когда окружающий мир забывает тебя.

Следя за зданием Перейры-Конроев из припаркованной неподалеку взятой напрокат машины, я начала фиксировать и систематизировать перемещения живших в доме членов Клуба ста шести, и никто мне не помешал.

Женщина, усаживающаяся в лимузин с шофером, чтобы отправиться на прием, может заметить девушку на той стороне улицы и удивиться, но когда она потом все забудет, из всех ощущений останется лишь удивление.

Охранник, помогающий Рэйфу сесть в лимузин, замечает меня, закрывая дверь, и считает подозрительной, но пока еще не угрозой, не по первому наблюдению. Когда он вечером возвращается, он повторяет тот же мыслительный процесс, и опять впервые видит меня, и вновь не поднимает тревогу.

Я шарила по карманам, крала сумочки, прокрадывалась в апартаменты. Я считывала информацию с мобильных телефонов, заходила на электронные почтовые ящики, странички в «Фейсбуке» и аккаунты в «Твиттере».

Я тенью следовала за мужчинами на работу, за женщинами на приемы, крала их имена, имена их уборщиц, портных, шоферов и друзей.

По утрам я бегала, по вечерам посещала храмы, бары, клубы, лекции и спектакли, а в остававшиеся часы изучала Клуб ста шести.

На седьмой день наблюдения, вооруженная знаниями, почерпнутыми из украденных мобильных телефонов, я последовала за группой из четырех мужчин из Клуба ста шести от апартаментов на закрытый прием в районе Адзабу, куда пускали только по приглашениям.

Прием позиционировал себя как «Сладкие девочки и сладкие мальчики», и доступ туда определялся одним из двух – декларацией о годовом доходе свыше ста десяти тысяч долларов с финансовыми документами для подкрепления этого факта или собственноручно написанным заявлением, почему ты, приглашенная, так стремишься встретить своего сладкого папика.

Привет! – написала я. Меня зовут Рейчел Донован, мне 24 года, и я очень люблю людей. Я люблю встречаться с людьми, люблю заботиться о людях, люблю слушать их рассказы и шутки, люблю узнавать об их работе и о том, что они любят. Если бы я могла провести всю жизнь, встречаясь с людьми и видя мир, то была бы на верху блаженства.

К этому предисловию я прикрепила свою фотографию в открытом красном платье, где улыбалась в объектив всеми тридцатью двумя зубами.

Мне хочется познакомиться с богатыми людьми, объясняла я, потому что они видели гораздо больше, чем я.

Мне хочется познакомиться с богатыми мужчинами и женщинами, размышляла я, потому что воровство – это искусство, а вы – мои чистые холсты.

Я три раза в неделю хожу в спортзал и являюсь чемпионкой в беге на десять тысяч метров. Мне кажется, что мое лучшее качество – это улыбка, она просто делает людей счастливыми.

Приглашение пришло через несколько часов. Цифровые хранилища помнят меня, и мое имя появилось в списке гостей на двери.

Разнообразные звуки на приеме. Гости в большинстве своем – со всех концов света, английский – язык по умолчанию. Официантки наряжены гейшами, но ни одна гейша никогда не наденет такой яркий парик и не потерпит ни нитки полиэстера в своем сверкающем одеянии.

– Я пытался ходить на свидания, но деньги стали моей проблемой: женщины не знали, как себя со мной вести, как только узнавали, насколько я богат.

– Секрет моего успеха? Я просто знал, что преуспею. Вот и все, что мне понадобилось.

– Теперь мне приходится перемещаться на вертолете, потому что людям вроде меня находиться на улицах становится небезопасно.

– Люди сложны, деньги просты.

– Это не проституция. Проституция незаконна. Это взаимное соглашение между потенциальными партнерами с реалистичными ожиданиями.

– Люди – народ и правительство – пытаются наказать подобных нам за то, что мы богаты. Зависть – вот в чем вся суть. Почему я должен отдавать деньги, которые заработал, кому-то, кто может жить за счет государства? Если они не могут проявить силу воли и продвинуться, как я, тогда совершенно не вижу, почему они должны меня волновать.

Я двигаюсь по залу, стянув то кредитную карточку, то мобильный телефон. Пока еще идет разведка. Мне не нужно очень много говорить: здравствуйте, до свидания, а если вдруг нужно вернуться к жертве, то снова здравствуйте и снова до свидания. Но я хочу поговорить, мне нужно поговорить, безмолвные слова лежат у меня на языке, так что я произношу: «О Господи, это так интересно, как же вы правы», – потому что именно это и сказала бы Рейчел Донован. А потом я понимаю, что ненавижу эти слова, так что улыбаюсь совсем другой улыбкой и говорю:

– Вообще-то, нет, пошли бы вы куда подальше, вы с вашим высокомерием, вашей эгоистичностью, вашей уверенностью в том, что вы заслуживаете того, что имеете, с вашими мыслями о том, что потому что вы знаете, какие маленькие зеленые цифры позеленеют еще больше, потому что знаете, как оперировать абстрактными количествами и математической вариативностью, вы каким-то образом заслуживаете того, чтобы править этим пропащим миром.

Открыв от удивления рты, гости ищут управляющих, чтобы пожаловаться: вот здесь женщина, женщина в красном платье, а мы-то думали, что вы отсеиваете гостей перед их приходом, мы-то думали, что вы продаете нам скромных детишек, которых мы интересуем только из-за денег, и которые знают, как притворяться, так какого же черта?

Но я отворачиваюсь и смешиваюсь с толпой гостей, чувствуя себя повелительницей вселенной, и к тому времени, как мужчина найдет менеджера, чтобы ему пожаловаться, он уже забудет, что произошло и насчет чего он намеревался жаловаться.

Лишь ненадолго, только на мгновение я вспоминаю, что я воровка и давным-давно утратила все высокие моральные принципы.

«Пошли вы все, – повторяю я самой себе, – к чертовой матери».

Дисциплина во всем.

Я – машина.

Я – моя улыбка.

Я – восторг.

Окаси, восторг, радость, зачарованность. Старомодное слово, столь любимое Сэй-Сёнагон, находившей восторг в малых красотах жизни. Веточка цветущей вишни, которую трепетно несет миленький мальчик. Ледяная прохлада снега, падающего с ясного неба. Я все это нахожу прекрасным, писала она, и восхищаюсь тем, чего не замечают другие.

Я – окаси.

Я стою на нависающем над улицей балконе, отделенная от шумного приема стеклянной дверью. Несколько человек тоже вышли на воздух, подальше от легкой пустой музыки и круговерти людей, разодетых в «Диор», «Хьюго Босс», «Шанель» и «Армани». Я наблюдаю, как они торгуются о цене, держа в руках бокалы с шампанским, а на лицах – неизменные улыбки. Я считаю лакированные туфли и золотые часы, рубашки от дорогих портных и кашемировые носки, и на какое-то мгновение мне становится почти стыдно.

– Я ищу кого-нибудь, кто бы меня ждал, – говорит мужчина, представившийся мне как Джефф – просто Джефф. – Моя работа требует постоянных разъездов, но иногда, когда я возвращаюсь домой, мне хотелось бы провести несколько дней с кем-нибудь, с кем я мог бы, так сказать, потусоваться. Мы бы сходили в кино, может, в театр, поужинали бы вместе, и да, мне бы хотелось, чтобы отношения носили и сексуальный характер, но я не требую моногамии, она может жить собственной жизнью, делать, что ей захочется, я заранее положу деньги на ее счет.

– Это хороший вариант, – прошептала мне на ухо какая-то женщина после того, как Джефф отвернулся, обескураженный моим вежливым отказом. – Это гораздо лучше того, чего хочет большинство мужчин.

Воспоминания о похожей системе, о древнем обычае. Данна. Покровитель гейши в средневековой Японии. Иногда отношения были сексуальными, иногда возвышенными, иногда существовало негласное и неписаное соглашение между гейшей и патроном, о котором считалось зазорным даже упоминать. Как же мало изменился мир.

– А у вас есть «Совершенство»? – спрашивает одна женщина у другой. Они стоят так, словно наслаждаются видом, глазами то и дело стреляя в зал. Я вполуха слушаю их разговор, прикрыв глаза и подставив лицо прохладному ветерку.

– Да, это просто потрясающе. А сколько?…

– Двести тридцать три тысячи.

– Вы выглядите просто великолепно.

– Да, да, я чувствую себя великолепно, оно изменило всю мою жизнь. Вы знаете, что именно из-за него я попала на этот прием?

– Вы серьезно?

– Я набрала двести тридцать тысяч баллов, и вот, откуда ни возьмись, у меня во входящих приглашение, подарок от «Совершенства» – найти идеального мужчину для идеальной женщины. Тут так чудесно, в том смысле, что посмотрите вокруг, просто дивно, а мужчины…

– Я знаю.

– А его вы видели? В том смысле, что я бы с ним переспала, у него такое тело, но он еще владеет крупнейшими компаниями по производству шин в Восточной Азии или что-то в этом роде.

– Господи, с таким телом…

– Вот это да!

– А как вы думаете, у него тоже есть «Совершенство»?

Я крепко зажмуриваюсь, выдыхаю, считаю до десяти и ищу троих мужчин, которых мне полагалось отследить.

Окаси, окаси, я – окаси.

– Я ищу идеальную женщину, – объяснял мне один из них, бразилец с золотыми часами размером с мой кулак – заказными, с гравировками, кошмар сбытчика, если бы я решила их стащить. – Мне нужно, чтобы в «Совершенстве» у нее было не меньше восьмисот тысяч баллов, и она бы стремилась набрать миллион.

– Как все точно рассчитано.

Он уставился на меня, как на идиотку.

– Мужчина не может достичь совершенства, пока у него нет жены, – пояснил он. – Брак – это союз двух сердец, двух тел, двух душ. Кто бы она ни была, она тоже должна быть совершенной.

– А как вы измерите это совершенство? – спросила я. – Вам это скажет приложение?

– Конечно, скажет, – ответил он. – Вот так я все и узнаю.

Я стянула у него часы.

Мою душу охватила какая-то озлобленность.

На девятый день я проследила за миссис Гото.

Апартаменты номер семьсот восемнадцать, сорок три года, два года в разводе, в настоящий момент обручена с мистером Моти из апартаментов номер двести шестьдесят один – идеальный мужчина для идеальной женщины. Как же я научилась ненавидеть эти слова.

Водитель отвез ее к дворцу Мэйдзи с его садами, но она не выказала ни малейшего интереса к этим императорским землям с их арочными мостиками и висячими деревьями. Вместо этого она позвонила в безликую белую дверь, ведущую в безликое белое здание, и дверь закрылась за ней с легким механическим шипением.

Безликие прочные двери всегда вызывают любопытство у воров. В семь вечера я украла электронный ключ у охранника, возвращавшегося со смены, а в два часа ночи проникла внутрь по трубе мусоропровода с автостоянки на заднем дворе с его пропуском в кармане и купленным по Интернету набором отмычек в сумочке.

Частная медицина. Она легко определяется: в бесплатной медицине нет столько растений в кадках или кофе-машин. Диваны не обтянуты кожей, ковры не толстые и не чистые, кабинеты не украшены небольшими медными табличками, и никто не рад вас видеть.

Я вообразила, что здесь занимаются пластической хирургией. («Я очень доволен своим телом, – прошептал один мужчина, накопивший четыреста тысяч пятьсот баллов, с которым мы вместе пили саке. – Даже занимаясь спортом и придерживаясь хорошей диеты, я выглядел совсем не так, как мужчины в кино, пока не поставил себе «Совершенство».)

Я заключила, что в «Совершенстве» невозможно набрать 1 × 10^6 (один миллион) баллов без какого-либо хирургического вмешательства. Даже самые красивые, даже самые потрясающе красивые природной красотой все равно что-то корректировали, подтягивали или разглаживали. Совершенство, казалось, является не свойственным человеку качеством.

И все же, идя по лечебно-оздоровительному центру, мимо дверей с фамилиями профессоров и врачей, мимо отделений и служебных помещений, я не заметила ни операционных, ни послеоперационных палат. Я двигалась со скоростью человека, которого не должны приметить, и верила – меня не вспомнят, если я вдруг наткнусь на уборщиц или же ночных охранников.

Кабинеты психологов, тренингов, детокс-терапии, физиотерапии, диетотерапии – двери летели мимо, и я не понимала, что они здесь делают и что они здесь значат. У двери с табличкой «Спектрокраниотомия» я остановилась и с помощью украденного электронного ключа проникла внутрь.

Белая комната: белые полы, белые стены. Большая красная кушетка посередине, столб из нержавеющей стали, поддерживающий регулируемые элементы. Огоньки, провода, выключенные машины, акронимы и символы на катакане и хирагане. Надеваемый на голову шлем, присоединенный к центральному распределительному коммутатору аппаратуры. Пара очков, подключенная к сетевой проводной разводке. Сервер, спрятанный за стеной шкафа, флагманская модель, девяносто тысяч долларов США в базовой комплектации. Щелчок выключателя, и очки начали излучать свет, изображения вспыхивали сквозь оптику слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить.

Лежавшие в ящичке брошюры рассказали мне куда больше, чем мои скудные познания в нейробиологии. По-английски и по-японски в них говорилось:

Эксклюзивно для членов Клуба ста шести, процедуры, предоставляемые нашей клиникой, помогут вам найти совершенство внутри себя. Уверенность, самоуважение, оптимизм, амбициозность и преданность – если вы дошли до этой ступени, все это лежит внутри вас, и с нашей революционной новой услугой мы поможем вам обрести силы стать таким человеком, каким вы хотите.

Картинки.

Идеальные женщины в кресле, шлем на головах. В ушах мини-наушники, подключенные к звуку, которого я не слышала. Носовые зажимы, прикрепленный к языку датчик, а может, вовсе и не датчик, а нечто другое, создающее ощущения, чувства. Зажимы на пальцах, игла в одной руке, препараты и электричество.

Идеальные мужчины в идеально белых рубашках, великолепно освещенные солнцем и горделиво улыбающиеся.

Идеальные семьи, играющие с идеальными детьми на идеальных пляжах у лазурного моря.

Свидетельства клиентов.

Мне приходилось делать вид, что я та, кем на самом деле не была, и когда бы жизнь ни становилась для меня лучше, я все время думала, что этого не заслужила. Процедуры помогли мне увидеть мир в новом свете. Я достойна настолько многого, что никогда и представить себе не могла.

Внизу – фотография женщины в шелковом костюме, руки скрещены на груди, плечи расправлены, голова гордо поднята.

Чего стоит моя жизнь? – спрашивал заголовок, а у нее под ногами сквозь огромные стеклянные панели виднелся распростертый внизу город. Моя жизнь теперь совершенна, и я изменяю мир к лучшему, просто живя в нем.

Дверь в комнату открылась, и вошла уборщица вся в синем.

На ее лице – удивление, тотчас сменившееся подозрительностью. Если бы мир помнил меня, это был бы косяк, провал, ведь я стою здесь, явно совершая нечто незаконное, а в момент неуверенности я чувствую, как лицо у меня становится виноватым, прежде чем нацеплю на него улыбку. Передать мой словесный портрет в не столь мультиэтническом Токио не составит особого труда, но я – ничто, лишь легкий дискомфорт в груди, который позже можно списать на икоту, я – страх, исчезнувший так же быстро, как и нахлынувший, я, (ничего не стоящая?)

уже практически забытая, когда чуть отталкиваю ее в сторону и бегу к двери.

Глава 45

Растущее подозрение, на котором я сейчас сыграла.

Украв документы журналистки из «Сан-Франциско кроникл», которая внешне немного походила на меня, я добилась встречи с заместителем министра по городскому строительству. Он поклонился, когда я вошла, а я поклонилась еще ниже, и мы обменялись карточками, держа их обеими руками. Вместе со своей обычной визиткой он достал еще одну, которая превратилась в десяток невероятно тонких карточек, сделанных из прессованной платины с его именем, выгравированным золотом.

– Я жертвую их в храмы, – объяснил он, когда я вертела одну из них в пальцах, ощущая колюче-острые края. Наверное, на лице у меня проступило какое-то воровское выражение, поскольку он быстро отобрал ее у меня, спрятав драгоценные предметы в их хранилище. – Это и денежное пожертвование, и гарантия того, что мое имя запомнят.

Я напустила на лицо несколько агрессивную улыбку и внимательно оглядела замминистра, суммируя стоимость его костюма, сшитых на заказ кожаных туфель и часов – прекрасной работы, где циферблат постепенно менялся с движением стрелок, когда луна догоняла заходящее солнце. В шестнадцатом веке часы были переполнены символами Смерти: Смерть, бьющая в колокол, выползающая из своего логова, Смерть, ждущая в конце каждого опасного часа. Как же изменилось время.

Мои мысли снова ушли в сторону. В комнате находится человек, это мое общество, он меня видит, он меня видит, сосредоточься на этом.

Вопросы – сначала легкие, тщательно заготовленные. Долго ли он на этом посту? Каковы новые проблемы в жилищном строительстве? Меняющаяся демография. Перенаселенность в городах? Распад сельских общин? Законы по планировке. Защита жильцов. Разбалансированность рынка. Апартаменты ста шести.

– О, да, прекрасный образец городской архитектуры, не так ли?

Действительно прекрасный, и верно ли я решила, что он лично участвовал в проекте?

– Нет, лично не участвовал, но помогал в его продвижении.

Но разве там уже не стояло какое-то здание?

– Очень небезопасное здание, ужасно старое, жильцы прозябали в антисанитарных условиях, ужасно, просто ужасно.

Малообеспеченные семьи выселены из своих жилищ, изгнаны из города и…

– Это самый негативный аспект этого дела! – вдруг резко оборвал он меня, внезапно сделавшись враждебным. Странно, как быстро происходят в людях перемены. В обществе, где учтивые манеры поставлены во главу угла, попрание столь формализованных стереотипов быстро демонстрирует необходимость не просто сохранения лица, а его сохранения путем разбития лица оппонента.

Враждебным он мне совсем не нужен, так что я немного ерзаю на стуле, хлопаю глазами и выдаю несколько совершенно невинных вопросов – новые инициативы, извлеченные уроки, накопленный опыт – и только в самом конце, когда встаю и собираюсь уходить, засунув в сумочку совершенно ненужные записки, тихо спрашиваю его заговорщическим голосом:

– А у вас есть «Совершенство»?

Его взгляд быстро отрывается от кожаного бювара на столе и впивается мне в лицо.

– Семьсот девяносто четыре тысячи пятьсот баллов, – говорю я, воркуя как можно нежнее.

– Девятьсот восемьдесят одна тысяча четыреста баллов, – выдыхает он, впившись глазами мне в лицо. – Оно изменило мою жизнь. Мне казалось, что я никчемен, а теперь знаю, что могу делать все, что захочется.

– Именно так я себя и чувствую.

– Теперь я гораздо лучше.

– Я тоже.

Он наклонился вперед, и я последовала его примеру, пока не почувствовала его дыхание у себя на шее, ощутила, как он им наслаждается, как жар растекается у него по коже, но не шелохнулась, не отшатнулась и не отклонилась назад.

– Я получил двести пятьдесят тысяч баллов, когда проект ста шести был одобрен. «Вы приняли идеальное решение, – сказало мне приложение. – Вы строите совершенную жизнь». Это идеальный дом.

Я улыбнулась и кивнула, ничего не сказав в ответ.

Когда я уходила, он лучезарно улыбался мне, словно старый друг, с радостью убедившийся, что время не нарушило нашу связь.

Глава 46

Еще один прием, еще один день. Собрание ста шести, элиты, совершенных. Я стащила нагрудный бейджик у кого-то из обслуги, надела черные туфли, черную юбку, черную блузку и белые перчатки и вошла в зал с подносом сасими, приправленных измельченными чайными листьями, как раз в то время, когда прием близился к разгару.

Собрались только совершенные, они так непринужденно болтали, так громко смеялись, так мудро высказывались.

Они брали с подноса угощение, сотворенное поваром, специально для этого доставленным спецрейсом, каждый кусочек отмечен числом калорий и витаминной схемой.

«Совершенство» знает, что вы едите! – гласила карточка на моем подносе.

Я дождалась, пока угощение разберут, затем отправилась в туалет, заперлась в кабинке и переоделась. Платье от… кого-то… я уже перестала разбираться. Туфли от… кого-то еще. Мне пришлось стащить шесть кредитных карточек и снять с них как можно больше наличных, прежде чем счета заблокировали, но даже при этом модные тренды почти истощили мой бюджет.

«Совершенство» – не для бедных.

Я снова вошла в зал, красивая женщина, которая была там с самого начала. Я пила шампанское, ела сасими, согласно кивала во время разговоров о моде, кино, технологиях и власти, подобным образом прокладывая путь к своей главной цели.

Вот она – стоит там же, где и всегда: Филипа за спиной брата. Ее серебряный браслет, математическая загадка, воплощенная в металле, по-прежнему у меня на запястье. Я не снимала его с тех пор, как она мне его подарила. Я посмотрела и увидела, что, как и я, она была несовершенной. Единственная несовершенная женщина в зале, хотя она изо всех сил пыталась соответствовать. Ее улыбка не ослепляла, а прическа не была волосок к волоску. Маникюр на руках – так себе, а платье – вот ведь кошмар – то же самое, что и в прошлый раз, к тому же уже не в тренде. Более того, что-то еще, что я уже видела раньше.

Печаль в глазах, печаль в уголках губ, плотно сжатых, когда она глядела на людей в зале.

Нельзя быть печальным и совершенным одновременно.

Я протиснулась поближе к ней и молча наблюдала, как передо мной нескончаемой чередой проплывают совершенные люди, живущие совершенной жизнью, прежде чем заговорила.

– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала я, и она подняла взгляд, хотя головы в мою сторону не повернула. – Социальные стрессы порождают психологическую тревогу. Физический аспект усиливает социальный. После очень малого количества циклов мы можем начать впадать в стойкие заблуждения. Что мы боимся людей. Что мы никчемны. Мы с вами могли бы стать совершенными, если бы только смогли обуздать слабейшую часть самих себя – свои мысли. Вы не согласны с этим, доктор Перейра-Конрой?

Ее глаза обратились на меня, и мне показалось, что я заметила навернувшиеся в них слезы.

– Да, – ответила она наконец. – Согласна.

– У вас нет «Совершенства», – добавила я.

Она ответила, не раздумывая, по-прежнему внимательно изучая меня взглядом:

– Нет.

– Принадлежа к Клубу ста шести, можно получать процедуры. Какова их цель?

– Они делают вас счастливой.

– Совершенной?

– Лучше.

– Определите это «лучше».

Ее губы сжались и напряглись, взгляд метнулся к брату, лениво с кем-то болтавшему.

– Умнее? Проницательнее? Мудрее? – предположила я. – Уверенной. Амбициозной. Сексуальной. Чувственной. Точно такой, как в Голливуде.

Ее взгляд снова вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.

– Я создаю технологии, – наконец выдохнула она. – Мой брат задал параметры того, чего они должны достичь.

Теперь я смотрела на него. Рэйф Перейра-Конрой: спина прямая, улыбка широкая, жмет руку кому-то незнакомому. Гладкий, как мельничный пруд, твердый, как мрамор, яркий, как лунный свет в беззвездном небе.

– И как все это работает? – спросила я.

Она заговорила быстро, глядя перед собой, словно наблюдала видимое лишь ей одной:

– Высокоскоростное усиленное научение. Нейропластичность – ваш главный козырь. Позитивные ценности превозносятся. Позитивные модели поведения усиливаются. Допамин впрыскивается при стимуляции позитивных действий. Электрическая стимуляция активирует аксоновые окончания. Визуальная и слуховая поддержка. На ранних стадиях тестирования мы вводили электроды в самые мозговые центры. Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, социальные стрессы порождают психологическую тревогу, страх, ужас, активность потовых желез, расширение капилляров, колебания кровяного давления, изменения дыхательного ритма…

Я положила ладонь ей на руку, останавливая ее. Ее взгляд быстро метнулся на меня. Она повернулось ко мне, задыхаясь, замолчала, заставила себя притормозить, с легким содроганием выдохнула, полуприкрыла глаза. Затем, уже медленнее, продолжила:

– Новое упрочение. Идеалы успеха усиливаются постоянно повторяющимся формированием и восприятием этих идеалов. Я достигну успеха. Я уже успешен. Я могу достигнуть успеха. Я счастлив. Я счастлив. Я счастлив. Мы вводим электроды в человеческий мозг и повторяем этот цикл, пока идеал не становится истиной.

Филипа сделала паузу. Я по-прежнему держала ее за руку, сильно сжав ее. Филипа чуть покачнулась. На какое-то мгновение мне показалось, что она вот-вот упадет, выдохшись в монологе. Затем она снова вздохнула и произнесла:

– Я разработала процедуры, чтобы сделать людей лучше. Мне казалось, что я могу использовать их, чтобы стать храброй. Но люди не хотят быть храбрыми, говорит Рэйф. Люди хотят быть совершенными. Именно на это они сейчас и нацелены, все эти процедуры. Они стирают вашу душу и делают вас кем-то новым.

Она закрыла глаза, наконец, выдохнула, снова их открыла и, кажется, увидела меня впервые.

– Наверное, это очень тяжело, – в конце концов сказала я, – видеть, как ваши идеи превратились в нечто чудовищное.

– Да, – ответила она, по-прежнему не поворачивая головы, чтобы не встретиться со мной взглядом, – тяжело.

Мы немного постояли рядом, молча, всеми игнорируемые, не стоящие внимания зала. Потом она взяла меня за руку, слишком сильно сдавив ее, заметила браслет у меня на запястье, вцепилась в меня еще сильнее, так, что пальцами могла бы достать до кости, и прошептала мне на ухо, только мне:

– Это вы? Вы та, которую мы все забываем?

Я резко вырвала руку, чуть пошатнувшись, высвободилась и пристально поглядела ей в глаза. Я не заметила в них враждебности, одно лишь любопытство, восторженное и восхищенное.

– Матисс показывал мне записи с камер видеонаблюдения, на которых мы встречались с вами в Дубае, а потом здесь, когда ели лапшу. Я сказала, что в тот вечер ела одна, но вы были рядом и очень долго со мной разговаривали. Я думала, что вспомню вас после того, как мне покажут вашу фотографию, но у меня не получилось. Я держала ваше фото и видела ваше лицо, потом закрывала глаза и больше его увидеть не могла. Рэйф сказал, что я сумасшедшая, но охрана тоже вас не запомнила, а Матисс доказал, что все это правда. Так это вы?

У меня пропали слова, у меня пропало дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание

пусть и слишком быстрое.

Зачарованная и, возможно, здесь стоит подобрать другой эпитет, она изучала мое лицо, скользила взглядом по телу, ища какие-то намеки на то, кто я такая, как работаю, словно все это было написано у меня на коже.

– Мне говорили, что вы можете вернуться. В этом вашем возвращении есть какая-то химия или электрические импульсы?

Я отступила назад, повернулась в поисках выхода, паника

чистая паника

не могу совладать с дыханием

ноги не слушаются

ноги не мои

глаза не мои

мой мир, когда я двигаюсь к двери, поворачиваюсь, нажимаю, толкаюсь в толпе гостей

не мой

не могу улыбнуться

не могу быть воровкой

профессионал

я

теряю контроль

ковыляя к выходу, и это лишь потому, что страх – физическая реакция

потому что адреналин обостряет все чувства

так что я замечаю Гогена до того, как становится слишком поздно.

Вон он, стоит там, в дорогом черном костюме, с наушником в правом ухе, сложив руки перед собой и обозревая толпу гостей. Похоже, у него нет с собой моей фотографии. Но нет – вон, в телефоне, он проверяет его каждую пару минут и смотрит он не на текстовые сообщения.

Гоген проследил меня до самой Японии.

Я не могу управлять своим телом.

Я беспорядочно верчусь, ища другой выход, и

мужчина спрашивает:

– Простите, у вас все в порядке?

Он…

…совершенен.

Конечно же, совершенен, пропади он пропадом.

Идеальные зубы, идеальная кожа, идеальные волосы, идеальный костюм, идеальная улыбка, идеальная осанка, все идеально-идеально-идеально, а у меня плыл макияж. И еще что-то такое, какое-то знакомое ощущение, исчезающее так же быстро, как и появляющееся.

– Может, позвать на подмогу персонал? – предлагает он. Американский акцент, одет в черное, одеяние запахнуто справа налево – на мертвецах кимоно запахивают наоборот – светлокожий парень, каким-то образом рисующийся, хорошо выглядя в официальном японском облачении.

– Не угодно ли платок, у вас тушь, кажется, немного…

Совершенный: быть показным до глубины души.

Блестящие светлые волосы, идеально гладкая кожа, ни одной заметной морщинки. Я чувствую, как рука моя поднимается, чтобы врезать ему, и с усилием опускаю ее вниз, так что он замечает, а тело мое вихляется, как брошенная кукла. Я с силой вжимаю ногти в ладонь, надрываю кожу, это хорошо, я сосредоточиваюсь.

Взгляд Гогена по-прежнему блуждает по залу. Я не побегу, не сейчас, когда у него под рукой мое фото, ярким квадратом светящееся на телефоне. Он станет искать женщину, которая побежит.

– Благодарю вас, – произносит голос, очаровательный, глубокий, стереотип английского богатства, отчего-то необъяснимо мой. – Очень любезно с вашей стороны.

Его платком я очень аккуратно прохожусь по краешкам глаз, словно этими движениями объясняя, что нет, конечно же, нет, я не плакала, просто что-то в глаз попало…

Ногти глубоко вжимаются в левую ладонь.

Я – моя боль.

– Кто-то сказал?..

Возможно, начало рыцарского ухаживания? Кто-нибудь задел мою честь, надо ли здесь с кем-нибудь сразиться? Мужское совершенство: идеально соответствовать тому, что общество считает качествами настоящего мужчины.

Слова, ассоциируемые с настоящим мужчиной: логика, уверенность, авторитет, дисциплина, независимость, ответственность.

Он разглядывал меня, чуть наклонив голову набок, с полуулыбкой на губах позволяя мне чуть покрутиться под его взглядом, и я снова подавляю в себе искус врезать ему, вместо этого спрашивая:

– Вы знаете, что такое лента Мёбиуса?

Слова, сказанные ради того, чтобы хоть что-то сказать – Гоген у входа.

– Да, – ответил он, и я на мгновение так удивилась, что мое поле восприятия снова сузилось до очертаний его лица. – Знаю. Любопытный, однако, вопрос.

Мимолетная вспышка раздражения: я уже приготовилась к активному неприятию этого человека, и выражение изумления на его лице не умалило мою убежденность.

– А вы можете математически отразить ее свойства? – бросила я.

Слова, ассоциируемые с женскими качествами: чувственная, сдержанная, воспитанная, сострадательная, эмоциональная.

– …гольф?

Он говорил что-то банальное, вероятно, перечисляя вещи куда более интересные, чем математика. Мореплавание, саке, сумо… гольф.

Я подхватила канапе с проплывавшего мимо подноса, позволив себе чуть повернуться, причем так, что Гоген мог видеть лишь мой затылок, и, разумеется, даже он не смог бы по этому меня распознать.

– Гольф, как интересно, – мелодично проворковала я, раскатывая разрезанный овощ между пальцами, прежде чем раскусить его пополам.

От этого моего движения он вздрогнул, и мне понадобилось мгновение, чтобы заключить, что именно это откровенное зрелище того, как женщина ест, с аппетитом, обнажив зубы, выставив вперед губы, держа жирными пальцами наполовину съеденный бутербродик, и вызвало у него такое отвращение. Я облизала губы, широко улыбнулась, глядя в его изумленные глаза, а потом очень медленно, исключительно напоказ, вытерла пальцы о рукав платья. Он выпучил глаза, а я взяла его под руку и спросила, впившись взглядом в его светло-серые глаза:

– А вы играли в клубе «Сайпресс пойнт»?

Пара секунд, в течение которых его одолевали противоречивые мысли. Секрет мошенничества в том, что надо всегда бить в область самых сокровенных желаний, а любой фанат гольфа мечтает сыграть в «Сайпресс пойнт».

– Нет, – выдохнул он. – Но я знаю, что здесь есть кое-кто из членов этого клуба.

– Я вступила туда, набрав девятьсот пятьдесят тысяч баллов, – ответила я, чуть поигрывая пальчиками на его локтевом сгибе. – Вы не видели совершенства, пока не увидите «Сайпресс пойнт».

– Как вам это удалось?! – Теперь зависть, заставившая вновь обратить на меня внимание. – Я столько лет пытаюсь туда попасть!

– Отыграла игру, – пожала я плечами. – Я достигла совершенства.

– Я тоже, – ответил он. – Но моя жизнь останется неполной, пока я не сыграю на той площадке.

– Обязательно сыграете. Теперь вы можете стать, кем захотите.

Мои пальцы по-прежнему у него на локте, не разрывая контакта. Гоген у меня за спиной, но теперь я была уверена, я знала, что делала, снова все под контролем, управляя всем вокруг себя, этим человеком, собой, да, черт подери, и миром тоже. И поганым миром тоже.

Совершенство: подняться над всем человеческим в своей идеальности.

Затем он произнес:

– Меня зовут Паркер.

И тут на мгновение у меня снова перехватило дыхание, и мне пришлось выровнять его, загнать поглубже в грудь и сосчитать от десяти до одного.

– Вы слышали обо мне? – спросил он, видя, что мое молчание затянулось.

– Когда-то я знала одного Паркера, – ответила я. – В Нью-Йорке.

– Это невозможно! – хмыкнул он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.

– За исключением Человека-паука. – Слова – я помню, как читала их, а не слышала, но все же… – Я уверена, что если бы мы встречались, я бы вас запомнила.

Похоже, что-то промелькнуло в его взгляде, но улыбка осталась прежней.

– Я тоже уверен, что запомнили бы.

– А чем вы занимаетесь, Паркер? – Снова его поворачиваю, используя как прикрытие от глаз Гогена, манипулирую его телом, легонько, еще легче.

– Казино. Несколько лет назад мне крупно везло за игорными столами, а теперь я владею столами, за которыми мне везло.

– А давно у вас «Совершенство»?

– Три года.

– И как вы находите процедуры?

– Могу честно сказать, что они изменили всю мою жизнь.

– Каким образом?

– Они сделали меня тем, кто я сейчас.

– И кто же это?

– Кто-то, кого стоит запомнить.

Мои пальцы по-прежнему у него на руке, ему хотелось быть физически ближе ко мне. Я решила, что он вожделел не меня, а скорее возбуждался от самого себя. Соблазнение меня давало отдушину для выражения его блеска и лоска. Такими тщеславными очень легко манипулировать. Его тело, на полшажка ближе, его бедро, коснувшееся моего.

Я играла в эту игру, я была своей улыбкой, я была своей кожей, я была женщиной, столь же возбужденной им, как он сам собой.

Гоген у входа, внимательно смотрит. Я держалась к нему спиной.

– А почему вы здесь, единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка?

Что за человек говорит эти слова?

Звенящий смех, милая улыбка, легкий реверанс, поглаживание руки под рукавом, что это за женщина, нацепившая мое лицо?

Она – созданная мною сущность, некая исходная позиция, куда я отступаю, когда мне что-то угрожает. Она – любая, кем хочет быть, чтобы успешно закончить дело.

– Мне выдалась неплохая возможность. В Макао есть клуб, который хочет расширить свой бизнес. Ты всегда знаешь, что можно вести бизнес с членами Клуба ста шести, с людьми вроде нас.

Я посмотрела ему в лицо, ища на нем отблеск чего-то, хоть чего-то, что можно бы назвать сомнением или комизмом, и ничего не увидела. Масса гостей снова сместилась, и мы сместились вместе с ней, и вот опять передо мной оказалась Филипа, смотрящая перед собой. Я уже исчезла у нее из памяти, но этот человек, этот незнакомец со знакомым именем смотрел на меня, смотрел с удовольствием, и я почувствовала…

Мои пальцы крепче сжали его руку.

Другую руку я протянула вверх, коснулась его подбородка, повертела голову в разные стороны, ощущая его кожу. Что я могла вспомнить о Паркере, человеке, встреченном мной в Нью-Йорке? Не его самого, а лишь список примет и отличительных черт, который я составила, ничего не значащие слова. Серовато-русые волосы (их можно перекрасить), серые глаза (это осталось), родинка на подбородке (исчезла – значит, не мой Паркер, явно не мой).

Мои пальцы прошлись по его подбородку, ощутили легкое изменение текстуры кожи, место, где хирург с неописуемым мастерством аккуратно удалил мешавший нарост. Я с восхищением ощупывала то место, невидимое глазу, но различимое на ощупь, легкое прореживание рубцовой ткани, и он схватил меня за запястье, отдернул мою руку в сторону с приклеенной улыбкой на лице (идеальные люди всегда улыбаются) и любопытством в глазах.

– У вас просто потрясающий хирург, – выпалила я. – А вы еще что-нибудь делали?

– Немножко. Нос, несколько морщинок на лбу, чуточку тут, чуточку там, сами знаете, как это делается. Я подумал: а почему бы и нет? Почему не стать лучше? Теперь люди видят, кто я на самом деле, – задумчиво произнес он. – Они мне завидуют.

– А это хорошо?

– Да, конечно. Мы подаем пример, какими должны быть люди.

– А теперь они вас помнят? – спросила я, и вот – его глаза едва заметно сверкнули. – Они помнят, кто вы?

– Меня все помнят – тихо ответил он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.

– А до процедур? До «Совершенства»? Кем вы были тогда?

На язык ему быстро приходит бойкий ответ, вот-вот заговорит «Совершенство», вот-вот оно отметет все, что может напугать, что может угрожать маске, которую он носит, но нет.

Вероятно, нет.

Вероятно, осталась еще крохотная частичка надежды, поскольку в тот момент Паркер из Нью-Йорка замер, отбросил свой бойкий и очаровательный ответ, вместо этого поглядев мне в глаза, крепко схватив меня за руку и спросив:

– Кто вы?

И это оказался он.

Конечно же, он.

Конечно.

Я вырвала руку, резко отвернулась, смешалась с толпой гостей и принялась быстро протискиваться сквозь нее. Взгляд Гогена метнулся ко мне, но это нормально, совершенно нормально, пусть смотрит, мне просто нужно на мгновение прервать его зрительный вектор, пусть он опять забудет, я описываю круг за кругом, вот Филипа за спиной брата, Гоген у входа, Паркер посреди зала, и Паркер

такой совершенный

Совершенный: лишенный любых чувств, которые могут когда-то что-то означать,

и не пытающийся следовать за мной.

И в течение тридцати секунд он уже все забыл.

Я поворачиваюсь снова и снова, кружа по залу. Здесь нет камер видеонаблюдения, что является крупной ошибкой. Кто-нибудь может увидеть меня на записи с них – такое случалось раньше, в те времена, когда я обчищала казино, компьютеры всегда засекали меня раньше, чем люди. Однако Клуб ста шести слишком элитарен, чтобы устраивать внутри него наблюдение, так что я кружу, кружу, кружу, а в самом конце восторженно улыбаюсь Гогену, проходя мимо него, и замечаю, как в кармане его рука сжимается вокруг мобильного телефона, когда я ухожу.

Я не дожидаюсь, пока он посмотрит на мое лицо. В конце коридора я заворачиваю за угол, сбрасываю туфли и пускаюсь наутек.

Глава 47

Полный провал.

Полный, полный развал.

Женщина сидит в своем гостиничном номере, прижав к груди подушку, и плачет – она плачет – прямо как шестилетний ребенок.

Хоуп Арден, возьми же себя в руки!

Без толку.

Хоуп Арден – женщина, которая была Хоуп Арден до того, как Хоуп Арден стала ничем, кроме как сектором в цифровом архиве, углеродистым отпечатком ноги – эта женщина сейчас сидит в сером номере серой гостиницы под серым небом и плачет.

Мне хочется, чтобы здесь оказался Лука Эвард и обнял меня, хочется, чтобы Гоген глядел на меня с удивлением, чтобы Филипа Перейра смотрела на меня с изумлением. Я хочу, чтобы тут оказались моя мать, пешком пересекшая пустыню, и мой отец, внушавший мне никогда не вставать на путь преступлений. Я хочу, чтобы Паркер из Нью-Йорка, тот, которого я не могу вспомнить, Byron14, я хочу, чтобы Рейна бин Бадр эль-Мустафи, чтобы хоть кто-нибудь произнес мое имя.

Гоген даже не запомнил меня на такое время, чтобы успеть броситься за мной в погоню, когда я ускользнула из его поля зрения.

Филипа не вспомнит, как вместе со мной ела лапшу.

Я мертва во всем, кроме своих дел и деяний.

А мои дела и деяния – никчемны.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Потом то же – по-японски. Затем так же – по-немецки. Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…

Я – номер тысяча четыреста семнадцатый.

Вот на этом я перестаю плакать.

Встаю.

Умываюсь холодной водой.

Мою руки, два нажатия на контейнер с жидким мылом над раковиной.

Привожу в порядок волосы.

Встаю прямо.

На счет тысяча четыреста семнадцать я снова становлюсь воплощенной дисциплиной.

Глава 48

Паркера я разыскала довольно легко: эксклюзивная гостиница, эксклюзивный автомобиль, эксклюзивное… все.

Эксклюзивный: от английского «исключительный». Ограничивающий владение или управление одной общностью людей или организаций.

Я проследила за ним, посмотрела, как он смеется, жмет руки, кланяется в пояс.

На главной странице интернет-сайта Паркера красовалась его фотография. Весь в белом, рука лежит на рулеточном столе, за спиной зеркала, над головой – хрустальные люстры. Давно ушедших царей и королей на портретах изображали с символами власти: скипетром и державой в руках, и с войском за спиной. Здесь же, у рулеточного стола, Паркер из Нью-Йорка, Совершенный Паркер, правящий миром, совершенный во всем.

Не злись.

Я – тысяча четыреста восемнадцать.

Девятнадцать.

Двадцать.

Таким я был, никто меня не помнил, гласило его личное признание. Теперь я знаю, чего стоит произвести впечатление. Попробуйте совершенство!

Тысяча четыреста двадцать один.

Тысяча четыреста двадцать два.

Я глядела на него, а он меня не помнил, но мир, казалось, помнил его.

В тот же день я связалась с Byron14.

wherewhatwhy: Мне нужно «Совершенство». Я хочу вскрыть его и узнать все о том, как оно работает. Мне НЕОБХОДИМО знать, как оно работает.

Byron14: Мне тоже.

Я – воровка.

На токийском вокзале в камере хранения для меня оставлена флэшка.

Я забираю ее и отправляюсь в путь.

Глава 49

От токийского вокзала до станции «Инаритё» всего две остановки. Я пробегала пальцем по бесконечной поверхности ленты Мёбиуса, подаренной мне Филипой, зная, что безопаснее было бы оставить браслет в гостинице, но мне не хотелось его снимать.

Ну и хорошо: позволю себе маленькую неосторожность. Крохотный изъян в профессионализме.

Инструменты для работы. Украденные удостоверения личности, подделанные бейджики службы безопасности. Я тщательно собирала лица, адреса, каждый украденный телефон, каждый взломанный компьютер, каждое примеченное лицо, каждый стянутый бумажник, каждое имя и каждый номер. Я могла бы войти в токийский офис «Прометея» прямо сейчас, но здесь Гоген, и Гоген понял, что не может вспомнить моего лица, и поэтому я во всеоружии отправляюсь в Яманотэ.

Последнее, что я краду, – это первое, чье отсутствие заметят: кодовый жетон размером с большой палец моей руки, показывающий шесть меняющихся цифр, когда к нему прикладывают авторизованный отпечаток пальца. Эти цифры соответствуют входному коду на двери, отделяющей меня от серверов «Прометея». Как только я его украду, меня уже ничем не остановить.

Человека, являющегося обладателем и жетона, и отпечатка большого пальца, зовут мистер Канеко. Он постоянно находится под наблюдением службы безопасности, но я уже три раза вступала с ним в контакт во время трех рекогносцировочных выходов, и лишь однажды охрана преградила мне путь.

Для грехопадения мистер Канеко слишком скучен. Однако он верит в то, что делает, и живет по «Совершенству». Каждый вторник «Совершенство» сообщает ему, что лучше всего отправиться в спортзал, куда он и направляется. Спортзал этот – исключительно для мужчин, и он настолько элитарен, что не нуждается в рекламе.

В вестибюле дежурит охранник. Я пробираюсь внутрь через служебный вход с помощью ключа, украденного восемь дней назад у персонального тренера. У мистера Канеко свой личный шкафчик, всегда под одним и тем же номером – 324 – и он свято верит, что эти числа особенно ему благоприятствуют. Его счастливое направление – север. Его группа крови – вторая положительная, что означает, что он воин, натура творческая и страстная. (Это совсем не так.) Он во все это верит, так что я, разумеется, все это внимательно изучила.

Профессионализм: поведение, цель или качества, связанные с людьми, обладающими высоким мастерством и навыками.

Я стремительно захожу в мужскую раздевалку, приводя в ужас многих посетителей, сидящих, небрежно прикрыв полотенцами свои голые, отточенные до совершенства тела, и проникаю в шкафчик мистера Канеко с помощью универсального ключа, стянутого со стойки администратора.

Мужчины кричат: вон, вон, кто вы, что вы здесь делаете? Я нахожу нужный мне кодовый жетон, лучезарно им улыбаюсь, отвешиваю полупоклон и оставляю их наедине с собственной наготой. А к тому времени, когда один из них натянет халат и сандалии и дошлепает до администратора, чтобы пожаловаться, он уже все забудет.

Сжимая в руке кодовый жетон, я направляюсь к «Прометею».

Подготовка, подготовка, подготовка.

Это являлось священной догмой для похитителя драгоценностей, с которым я когда-то пила коктейли на морском берегу в Хорватии. Он работал с «Розовыми пантерами» еще до того, как на сцене появилось молодое поколение и дела у них пошли неважно.

– Подготовка! – воскликнул он, высасывая последние капли алкоголя из апельсинового ломтика. – У этого нового поколения нет никаких умений. Они врываются куда-нибудь, начинают размахивать пистолетами, хватают первое, что под руку попадется, ну, может, тысяч на десять-двадцать долларов самое большее, но дело этого не стоит, совсем не стоит.

И снова, лежа в объятиях Луки Эварда той ночью в Гонконге, когда моя голова поднималась в такт его дыханию, покоясь у него на груди, когда я, по-моему, была счастливее всех, самой счастливой, какой только себя помню.

Я тогда спросила… кое-что… прижавшись к нему. Я боялась, что когда мы перестанем разговаривать, он заснет, а во сне все забудет, и это мгновение исчезнет навсегда.

Сейчас.

И теперь.

И вот – исчезло.

Так что я его разговорила, и он сказал:

– Вор однажды нарушает закон, по мелочи, и это легко, это сходит с рук, ты чувствуешь себя прекрасно, это легко, никакого особого ущерба. В следующий раз все снова легко, и еще раз, и еще, и еще, пока это не становится привычкой. Просто ты это делаешь, и все. И вот однажды тебе захочется чего-то большего – возможно, новую машину или новый дом – и у кого-то это есть, а у тебя нет, но все нормально, потому что ты знаешь, как это взять, а также знаешь, что заслуживаешь этого, потому что это не просто то, что ты делаешь, это то, кто и что ты есть. А на следующий день ты берешь пистолет, но ты не пустишь его в дело, однако ты привыкаешь к тому, как удобно он лежит у тебя в руке, и когда погибает твоя первая жертва, ты, наверное, пугаешься, а может, и нет, потому что носил с собой пистолет так долго, что это стало естественным и привычным. Неизбежным. Частью тебя. Вот именно такие люди меня и пугают, которые не идут на какое-то дело, а становятся этим делом. Которые не знают, когда остановятся.

– А разве полицейские не такие? Они не становятся частью своей работы?

Он на секунду задумался, потом тихонько рассмеялся каким-то горловым смехом.

– Может, и становятся. На тебя что-то такое начинает давить, когда ты, например, пытаешься вычислить и поймать убийцу. Ты знаешь, что он где-то рядом, готовый убивать, а внизу тебя ждет семья его очередной жертвы, и ты задумываешься… а есть ли у меня право уйти домой в пять вечера, зная все это? Могу ли я отдыхать на выходных, когда он рядом? Иногда тяжело быть хорошим полицейским и кем-то еще.

– А что же эта женщина в Ханг-Хоме? Она убийца?

– Кто знает? Может, однажды и станет такой.

Недолгое молчание, но он еще не спал, белки глаз сверкали в полумраке номера отеля, мысли парили где-то вдали. Я целую его в шею, не давая уснуть, растягивая это мгновение в вечность: он сейчас и я сейчас, это воспоминание, эти мы, чего я почти никогда не говорила, мы вместе, я и кто-то еще, кто часть меня, в настоящем времени.

Немного спустя он произнес:

– Я никогда не говорил о причале в Ханг-Хоме.

– Что?

– Ты сказала – женщина в Ханг-Хоме, но я о ней ни разу не упомянул.

Сон с него слетел, а я уже начала задремывать.

– Конечно же, упомянул, – ответила я. – Разумеется, упоминал.

Между нами воцарилось молчание. Теперь он был начеку, в половине пятого утра, когда город уже просыпался, над морем занимался рассвет, а он внимательно глядел на меня, и то, что было между нами, то мгновение, которое должно было длиться вечность, уже исчезало.

Прямо сейчас.

Я чувствовала, как оно стремительно ускользает.

Становится воспоминанием, лишь моим воспоминанием, чем-то только для меня, и каким-то нереальным в своем одиночестве, словно я все это себе навоображала, нафантазировала ночь с Лукой Эвардом, сон, который рассеется.

И вот.

Все исчезло. Разорвалось, как паутина, обрывки которой колышет ветер.

И я сказала:

– Пойду попью воды. Тебе что-нибудь принести?

– Нет.

Я отправилась в ванную и заперлась там, осталась сидеть с выключенным светом, обхватив голову руками, отсчитав пятьсот вдохов и выдохов, а когда я оттуда вышла, он уже все забыл. Он спал, и все закончилось.

Подготовка, подготовка, подготовка.

Я украла кодовый жетон мистера Канеко из спортзала, а отпечаток его большого пальца «срисовала» с бокала с вином.

В универмаге я стащила шелковый костюм и большой «дипломат», который разобрала и снова собрала, положив туда все, что мне нужно.

С заднего сиденья полицейской машины я стянула раскладную дубинку и баллончик с перечным газом. Факт: все японские полицейские должны научиться дзюдо.

Я украла набор мини-отверток, маленькую электродрель, фонарик, упаковку свечей, бутылочку бензина для зажигалок и пару защитных очков для сварки. Я засекла, сколько горит одна свеча, и обрезала остальные под нужное мне время.

Отмычки я купила по Интернету. Пакетик простого йогурта стоил потрясающе дорого, но это же Япония. В моей гостинице лежали спички с ее рекламой, и я их взяла. Петарды висели у ворот храма, но мне это показалось святотатством, так что я купила их в магазине напротив.

Я крала коды и ключи, теперь уже осторожно, поближе к концу – все надо было украсть как можно ближе ко дню операции, чтобы пропуска не деактивировали, а коды не поменяли.

Я получила доступ к первой линии компьютеров на ресепшн «Прометея», украв аккаунт электронной почты у компьютерщика с одиннадцатого этажа и разослав от его имени вложение под названием «Важное обновление системы безопасности» секретарям на ресепшн, которые открыли его, и каждый их удар по клавиатуре сделался моим.

Я купила услуги у хакера, скрывавшегося под ником «ОсумиБылаПтеродактилем», и за десять минут до моего входа в здание «Прометея» она взломала управление веб-камерами в вестибюле и заморозила ввод данных в них на десять секунд до моего входа и на десять секунд после него. Мое лицо не попало в объективы.

Я вошла через главный вход, и никто меня не остановил.

Это было мое шестое посещение офисов «Прометея».

Гоген будет где-то рядом. Как он добрался до Токио? Возможно, просмотрел видео с камер на самолете в Шарм-эль-Шейхе, пытаясь обнаружить меня, а вместо этого обнаружил себя, наставившего нож на женщину, которую не мог вспомнить. Возможно, ему не удалось придумать убедительную версию того, как он добыл бриллианты, мой багаж и мои паспорта. Гоген поразил меня как личность, гордящаяся своей памятью, и поэтому, разумеется, он прибыл в Токио, поскольку Филипа ела с кем-то, кого не смогла вспомнить, а Токио – это то место, где располагается «Совершенство».

Он станет смотреть в оба, но это ничего. Я сосчитала камеры видеонаблюдения, прошла пятнадцать шагов в сторону лифтов, прижавшись к стене слева, на шестнадцатом шаге резко свернула вправо, отсчитала семь шагов по коридору, резко свернула влево, прошаркала еще восемь шагов, прижавшись спиной к стене, и ускользнула от первых двух камер.

Резко влево по коридору, восемь шагов, резко вправо, двадцать два шага – и вот я у мужского туалета. Вход в дамскую комнату просматривался камерой, висевшей наверху чуть вправо; мужчины подобного любопытства не удостоились.

В туалете я раскрыла свой «дипломат» и переоделась в халат уборщицы и синие брюки. Волосы я убрала под бейсболку, вытащила из шкафа у раковин ведро на колесиках, засунула в него мешок с инструментами и пакетик йогурта, а сверху пристроила швабру.

Шаркающей походкой уборщицы я двинулась к лифтам, опустив голову и повернув ее чуть-чуть влево, чтобы камера не засекла мое лицо, и нажала на кнопку вызова.

С помощью украденного бейджика я пробралась на семнадцатый этаж. Свет выключен, на столах ни пылинки. На этом настоял строгий руководитель отдела разработок мистер Ямада. Он также настоял, чтобы каждый день весь его отдел по десять минут практиковал дзадзэн, а сам расхаживал вдоль молчаливых рядов своих медитирующих подчиненных, держа в руке крохотный колокольчик, с помощью которого начинал и заканчивал обряд. Другие пристрастия и отличительные черты мистера Ямада: фанатичное, но бесталанное коллекционирование комнатных растений, ревностный болельщик команды «Сан-Франциско джайнтс», а также человек, который в молодости снискал себе славу создателя совершенно нового поколения технологии VHS. Дни триумфов безвозвратно ушли, теперь он превратился в обрастающего жирком управленца.

Его кабинет отделялся стеклянными перегородками от остального офисного пространства на этаже с открытой планировкой, хотя он с гордостью подчеркивал, что жалюзи у него на окошках никогда не опускались. Но из всех работавших на семнадцатом этаже только мистер Ямада обладал доступом на этаж выше, где и шла настоящая работа над «Совершенством».

Он хранил пропуск в сейфе за небольшой, оклеенной фанеровкой дверцей, в северо-восточном углу своего кабинета. Сейф был цифровым, пять кнопок явно выделялись налипшим на них с его пальцев потом и жиром, две цифры даже начали стираться. Я записала 1, 2, 5, 7 и 9, переставила их как 25/11/79, дату рождения его старшего сына. Первая попытка оказалась неудачной, но, переставив день и месяц на американский манер, где даты начинаются с месяца, я с легкостью открыла сейф.

Я украла его карточку-пропуск, который он так глупо хранил в таком дурацком месте, и прошла одиннадцать шагов, прижавшись плечом к стене, потом проползла пятнадцать шагов на четвереньках между столами, волоча за собой ведро и ускользая от камер, пока не добралась до мусорной корзины вне зоны их видимости. Она была из прочного металла и стояла рядом со шкафом с документами. Я набила ее смятыми листами бумаги, опрокинула набок, облила все вокруг жидкостью для зажигалок и осторожно зажгла обрубок свечи, поставив его на край лужицы.

Потом отползла, давая пламени соскользнуть вниз.

Дверь на восемнадцатый этаж была шесть с лишним сантиметров толщиной и приводилась в действие пневматическими поршнями. Здесь от камеры наблюдения ускользнуть было нельзя, и я не смогла бы ее отключить, не попав в зону видимости еще одной камеры в другом конце зала, так что я плюнула на них и быстро проникла за дверь.

Абсолютно точно, что при открывании двери где-то сработает сигнализация, поскольку мистера Ямада в здании не было, и дверь не должна была открыться, а двери, сконструированные на выдерживание подрыва заряда мощной взрывчатки, просто так не открываются. Я включила у себя на телефоне секундомер и через две ступеньки понеслась наверх, сжав в руке ведро. Никаких сирен или звонков, лишь вспыхивавшие вокруг лампы, разбуженные моими шагами. Карточка мистера Ямада открыла дверь на следующий этаж, и я оказалась там, где раньше никогда не бывала, в офисе, к моему разочарованию, похожему на любую другую контору на планете Земля: стулья, столы, компьютеры с двумя-тремя мониторами каждый, какие-то выключены, какие-то по-прежнему бесшумно работают, обрабатывая ночью файлы, перемалывая цифры, пока люди спят.

Пятнадцать метров от лестницы до еще одной железной двери. С восьмизначным цифровым кодом, который меняли каждые три дня и который невозможно взломать «на раз». Но в его силе таилась его же слабость, потому что восьмизначный код, меняемый каждые три дня, почти невозможно запомнить по горло загруженным работой людям, и в таких системах самым уязвимым элементом является человеческий фактор. Я поискала взглядом стол мисс Сато, единственной женщины в офисе, блестящего специалиста по кодированию, которую высокое начальство перевело на невысокую должность лишь в силу того, что она женщина. Она пожаловалась мне, когда мы болтали после занятий пилатесом, что рядом с ней сидит мистер Сугияма, который никогда не помнит кода от двери и всегда его записывает – вопиющее нарушение режима безопасности, просто вопиющее, но кто ее слушал и слышал?

А я вот послушала.

На занятиях пилатесом мисс Сато была в футболке с изображением черного медведя, евшего рыбу. С молнии ее рюкзачка свисал деревянный кролик. С украшенного рыбками чехла для мобильного телефона свисал крохотный соломенный воробей, плясавший у ее запястья, когда она звонила. Энгимоно: талисманы на счастье. Теперь я выискивала эти талисманы и увидела стол, с которого мне безмятежно улыбалась одинокая соломенная фигурка, возможно, жирная панда, возможно, просто пятно с разрисованным лицом. Слева находился стол столь ненавидимого мистера Сугияма с дырявой памятью, а в самом конце его ежедневника в кожаном переплете обнаружился восьмизначный код, нацарапанный почти нечитаемым почерком на розовом стикере.

Подготовка, подготовка, подготовка.

Восьмизначный код открыл дверь, а документы мистера Ямада закрепили дело.

Двадцать три секунды по секундомеру, шесть вдохов, пять выдохов.

Сигнализация начнет надрываться еще сильнее, ну и пусть. Пускай приходят.

Комната за дверью оказалась почти такой, какой я ее себе представляла. Я с трудом закрыла за собой дверь и услышала, как она защелкнулась. Ряды серверов, источавших тепло, которое еле успевали уносить вентиляторы, подававшие холодный воздух, отмеченные и отмаркированные буквами и цифрами, высокочастотные провода, закрепленные в хитросплетения ответвлений, массивы данных, уносящихся куда-то в пустоту. Шум состоял из глухого шипения движущегося воздуха, стрекотания магнитных пластин и урчания жестких дисков.

Единственный активный компьютерный терминал с единственным монитором, ярко-синим в шумном полумраке. Я приложила отпечаток большого пальца мистера Канеко к украденному у него серому жетону, и на панельке появились шесть цифр. Я вбила их в терминал, подождала, считая вдохи и выдохи, два, три, четыре, услышала голоса в офисе у себя за спиной. Компьютер разблокировался. Я вставила в порт флэшку, спецдоставку от Byron14, запустила файл и стала ждать.

Девять вдохов и выдохов, десять вдохов и выдохов.

Моя кожа горит от нетерпения, моя кровь пылает в жилах, я жива, я жива, в этот момент я все-таки жива.

Сколько времени требуется для записи данных на флэшку?

(Интерфейс USB 2.0–60 Мб/с, но в реальности ближе к 40 Мб/с. При условии, что с сервера «Прометея» нужно скопировать, по крайней мере, 16 Гб данных… Это получается: 1000 Мб – а точнее 1024, мысли двоичным кодом – умножить на 16… Выходит 16 348 Мб для копирования, делить на 40, получается примерно 410 секунд, делим на 60 – это чуть меньше семи минут, и неважно, как часто ты смотришь на флэшку, все равно на круг выходит семь минут.)

Подготовка, подготовка, подготовка.

Я оставляю флэшку копировать и, наконец, слышу далекую песнь пожарной сигнализации, когда зажженная мной внизу свеча догорела до точки соприкосновения с жидкостью для зажигалок. Жидкость вспыхивает, поджигает бумагу в корзине, которая источает дым и жар, один из которых – вероятно, второй – приводит к срабатыванию пожарной сигнализации.

Время я от этого не выиграю, но несколько минут – вполне.

Я стою у закрытой двери, держа баллончик с перечным газом в левой руке, а дубинку – в правой. Будто на занятии по дегустации, и я здесь – королева. По всему миру существуют курсы фитнеса, иностранных языков, шитья, кулинарии, живописи и боевых искусств, где на протяжении многих недель меня уговаривали не платить за обучение, поскольку «первое занятие – бесплатно». Через десять недель я обычно говорила, что «кое-чего достигла», а через двадцать весь набранный опыт обычно терял свою ценность, потому как отрезок времени, нужный преподавателю для того, чтобы понять, что я уже набралась опыта, растянется на целое занятие, а дальше продвинуться я не смогу.

Интенсивные курсы. Пять часов на плавание. Восемь – на испанский язык. Четыре – на карате. Шесть – на «начальную военную подготовку, фитнес и бокс» в ледяные ноябрьские выходные в парке Лондон-филдс. Достаточно, чтобы получить представление о том, где и как я могла бы облажаться. Достаточно, чтобы все это узнать, а если припрет, я без боя не сдамся.

Пятьдесят пять секунд.

Шестьдесят.

Кому бы ни принадлежали голоса поднявшихся на восемнадцатый этаж, пожар на семнадцатом отвлек их, но очень ненадолго.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Сто секунд.

Сто двадцать.

На сто пятидесятой секунде с того момента, как после моего вторжения сработала сигнализация – позорнейшее время реагирования из всех мной виденных – кто-то попытался открыть снаружи дверь в серверную и обнаружил, что она заперта.

Послышались крики, топанье ног, а я все ждала.

Искали коды и карточки-пропуска, двести двадцать секунд, двести сорок.

На трехсотой секунде кто-то ввел код, и дверь начала открываться.

Я брызнула желтой перечной струей в появившееся в проеме лицо, и под чей-то визг резко захлопнула дверь и навалилась на нее всем телом.

Голоса, отрывисто кричащие, какое-то неясное бормотание, затем кто-то гораздо более агрессивный и уверенный, чем его непрерывно визжавший коллега, начал всей своей массой бросаться на дверь. Я отстранилась, раз удар, два удар, три удар, а на четвертом отпрыгнула в сторону. Он ввалился в открывшуюся дверь плечом вперед, потеряв равновесие, и рухнул на пол. И снова струя перечного газа, и на этот раз, в награду за прыть, удар по лицу кончиком дубинки. Выбитые зубы, хлынувшая кровь, и чертовски удачно, что у него в руке оказался пистолет. Он падает, я забираю у него оружие и стреляю почти наугад в сторону двери.

Деловитое молчание внутри, напряженное молчание снаружи, сопровождаемые нескончаемым гудением компьютеров.

Интенсивные курсы: мне казалось, что научиться стрелять будет нелегко, но в Америке это стоило сорок долларов плюс улыбка.

Они ждали, и я тоже выжидала.

В серверной был только один вход и выход. Мужчина у моих ног стонал в полубреду, прижав руки к лицу. Я пнула его ногой.

– Пошел вон, – сказала я, и хотя он оказался наполовину ослеплен, дважды повторять ему не пришлось. Он на ощупь добрался до двери и быстро на четвереньках выскочил наружу, ища, где бы ему промыть глаза.

Я ждала.

Триста двадцать секунд. Еще чуть меньше ста секунд, и копирование на мою флэшку закончится.

Затем раздался голос, говоривший по-английски, тихий и знакомый, и хотя я к этому приготовилась, дыхание все-таки участилось.

– Мисс Донован? – Это Гоген. Кто же еще, как не Гоген? – Мисс Донован, вы там?

Я вытащила из ведра петарду и начала приматывать ее к баллончику с перечным газом.

– Мисс Донован? Мисс Донован, вы меня слышите?

Отвечать нет смысла, но загрузка на флэшку еще не закончилась, так что мне требовалось еще немного времени.

– Привет, – ответила я. – Заходите, и я тут все и всех перестреляю.

Глубокий вздох, но, возможно, еще и вздох нетерпения? Знакомо ли Гогену чувство нетерпения?

– Мисс Донован, отсюда нет другого выхода.

Почему мисс Донован? Паспорта, которые он нашел в моем багаже, содержали целый веер имен, но «Рейчел Донован» было моим давнишним «псевдонимом».

– По-моему, мы раньше уже встречались, – задумчиво протянул он из-за приоткрытой двери. – Похоже, мы какое-то время весьма тесно общались.

– Вы можете описать мое лицо?

Недолгое молчание. Затем ответ:

– У меня в руке ваше фото.

– Сколько раз вы на него смотрели?

Снова молчание.

– Закройте глаза, – предложила я, – и убедитесь, сможете ли сказать, как я выгляжу.

Молчание. Я вытащила из ведра защитные очки.

– Мисс Донован, – наконец откликнулся он, – кто бы вы ни были и как бы вам ни удавалось проворачивать этот ваш… ваш трюк, вы слишком замечательны и талантливы, чтобы окончить здесь свой путь. Однако мистер Перейра-Конрой поручил мне защищать его интересы, что я и сделаю.

Четыреста шестьдесят секунд.

Шестьдесят одна, шестьдесят две, шестьдесят три…

– Прошу вас – бросьте оружие на пол и выходите, – продолжил он спокойным тоном. Но вот же он – страх, в его голосе страх, который я приняла за нетерпение, но нет, это страх, поскольку я – великое непознанное, нечто, что он не может объяснить, а подобные вещи не вызывают у Гогена нетерпения, он скорее всего боится.

Четыреста семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять.

На четыреста семьдесят девятой секунде закончилось копирование на флэшку полного содержимого ядра программы «Совершенство». Произошло это беззвучно, в комнате ничего не изменилось, никаких взрывов компьютеров, никаких искр. Некогда единственный в своем роде продукт теперь был клонирован, и я обвязала нос и рот своей элегантной белой блузкой, затянув узлом рукава, пока Гоген ждал.

Наконец он сказал:

– Я видел запись вашего разговора с доктором Перейра-Конрой в заведении, где вы ели лапшу.

Я вытащила флэшку, примотала ее к лодыжке, а сверху натянула носок.

– Ее охранники клянутся, что она ела одна, хотя они все время следили за вами обеими.

Дубинку под руку, крепко сжимавшую взятый у упавшего охранника пистолет, петарда привязана к баллончику с перечным газом, очки на лице, пластиковый пакет с оставшимся инструментом и пакетом йогурта на локте. Свободными остались лишь ноги, готовые бежать.

– Еще я видел вас на камерах на приеме в Дубае прямо перед тем, как украли бриллианты. А потом еще и тут, в Токио, в здании ста шести, где вы обследовали апартаменты и крутились вокруг семьи Перейра-Конрой. Я был там, вероятно, смотрел прямо на вас, однако похоже, что связь между фото на дисплее и увиденным мной образом – скорее неувиденным – вашего лица у меня в мозгу как-то нарушилась. Такое стойкое разобщение подразумевает, что вы достигли чего-то большего, чем просто… преходящий трюк фокусника. Доктор Перейра говорит, что это самое захватывающее явление, о котором она слышала за всю свою научную карьеру.

Доктор Перейра-Конрой – одна из самых поразительных личностей, которых я встречала за свою криминальную карьеру, философски заключаю я, но ничего не отвечаю, поскольку он сосредотачивает все свои слова, все свое внимание на мне, лишь бы не забыть, делая себя узником осознания меня, этого момента, настоящего.

У меня за спиной начинают выключаться серверы, издавая легкий разочарованный визг ломающихся агрегатов. Присланная Byron14 флэшка похитила массу данных, но понадобилось лишь несколько килобайт, чтобы запустить вирус, сделавший свое черное дело. Конечно, он их не остановит, этот маленький кусочек кода, но, по-моему, Байрон получила удовольствие от момента, когда комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шумом вентиляторов.

Молчание. Я закрываю глаза и представляю, как Гоген кивает своим мыслям, понимая, что я делаю, возможно, переживая, а возможно – и нет.

– Даже последующее забывание есть своего рода modus operandi.

Угроза, он только что мне угрожал. Чем же конкретно?

Modus operandi: в переводе с латыни – способ действий, термин впервые использован в 1654 году.

Сокращение: МО, используемое полицией по всему миру.

Другие полицейские сокращения: ВВП (внимание всем постам), ДТП (дорожно-транспортное происшествие), СМЭ (судмедэксперты), СОБР (специальный отряд быстрого реагирования), УАС (угон автотранспортного средства)…

Modus operandi, или почерк – метод, используемый полицией для связывания преступлений, и Лука Эвард произнес:

– Обещаю, что вы не пострадаете.

Здесь.

Тут.

Сейчас.

В этот момент.

Я здесь.

В этом пространстве.

В моей вселенной.

Во всей вселенной.

Здесь.

И Лука Эвард

произносит:

– Вам не следует бояться.

Его здесь нет – прошлое поглотило его, оставив спать в постели в Гонконге. Прошлое поглотило сказанные нами слова, оно убило его, прошлое убило его так же надежно, как оно убило его слова, и так же верно, как оно убивает меня

его здесь быть не может. Они не смогли доставить его в Токио. Он сидит неподвижно в своем совершенстве там, где я его оставила, ожидая меня в мгновении, застывшем в моей памяти

Его здесь быть не может.

И, конечно же, воровка, в которую превратилась Хоуп Арден, профессионал, прекрасно знает, что может. Гоген отследил мои денежные транзакции, он должен был отследить мой почерк, и кто же ждал меня в конце пути? Кто лучший в мире специалист по женщине, которую все забывают, отдавший этому делу многие годы?

Лука Эвард здесь и сейчас.

Вселенная разверзается, и рушатся небеса, смещаются галактики, и иссыхают океаны, мне кажется, что это мгновение, наверное, продлится вечность, разрушая все, что я когда-либо построила, стирая идеальное мгновение в Гонконге, поскольку – посмотрите: вот мы, и вот он, видящий меня как воровку, знающий меня как воровку и, вероятно, догадывающийся, что я еще и нечто больше. Знает ли он, что забыл, понимает ли он, что он забыл, подозревает ли, ненавидит ли он меня, любил ли он меня вообще, как я его любила

профессиональная воровка с моим именем поджигает фитиль петарды.

Гоген слышит это и кричит: берегись.

Я бросаю петарду за дверь.

Суета, поспешная беготня.

Я закрываю глаза.

Туманности сжимаются в солнца, кометы проигрывают свои нескончаемые битвы с силами притяжения и сгорают в атмосферах огромных космических тел.

Петарда взрывается.

Вместе с этим лопается баллончик с перцовым газом, плотное желтое облако наполняет комнату, вырываясь в атмосферу. Оно жжет сквозь обмотанную вокруг носа и рта блузку. Нет, «жжет» – не то слово, когда жжет – не выворачивает наизнанку желудок и не сжимает стальными клещами горло. Облако иссушает, от него тошнит, у него привкус выплюнутых целиком распухших языков.

Я выхожу за дверь. Желтое кислотное облако завивается в воздухе, мешая видеть. Осколки петарды все еще с шипением взрываются, колотя по барабанным перепонкам, плюясь искрами, прыгающими по полу и извивающимися, словно задыхающаяся рыба на сковородке. Сквозь туман из газа и дыма я вижу, что их шестеро, все шикарно одеты, один уже на полу. Шикарно – все, кроме Луки: он оделся обычно или приехал, в чем был: неглаженая рубашка, чуть коротковатые брюки, из-под которых виднеется один приспущенный носок, глаза зажмурены, его душит отравленный воздух.

Я бы его пожалела, но сейчас на это нет времени.

У стоящего ближе всех к двери – пистолет. Левой рукой я толкаю вверх его локоть, а правой изо всех сил бью дубинкой по запястью. Все они ослеплены, но кто-то все же стреляет на звук, пока Гоген, прижавший руки к лицу, не кричит: нет, не стрелять, ты же в нас стреляешь, придурок!

Его произношение, когда ему больно, не такое рафинированное, как мне казалось. В нем проскальзывает какой-то западногерманский говор, слова не совсем те, лицо раздулось, словно тыква, и возможно, мне все-таки жаль

что бы ни значило слово «жалость»

поэтому я обрушиваю дубинку ему на колени, а не на горло.

Могла бы я его сейчас убить?

Когда вокруг творится такое, это не совсем тревожная мысль.

И не очень-то захватывающая.

Один из охранников, с трудом не закрывая глаза в оседающем желтом облаке, пытается меня схватить. Рука впивается мне в запястье, другой рукой он пытается ударить меня в живот, но промахивается. Сила у него есть, и подкрепляет он ее движениями тела, не вытягивая руку, но напирая на меня ногами, грудью и бедрами. Обычно такая сила сокрушительна, но сегодня ее слишком много, и инерция удара лишает его равновесия. Я бью его по пролетающей мимо меня руке, потом обрушиваю дубинку ему на шею, подсекаю колени, когда он начинает падать, и двигаюсь дальше.

Остался всего один с пистолетом. Он даже не знает, куда целиться. Я молча вырываю у него оружие, мне нет нужды ему что-то ломать, бросаю его себе за спину, достаю свой пистолет и ору:

– Все на пол!

– Делайте, как она говорит, – хрипит Гоген, и не послышался ли мне бристольский выговор? Возможно, но он его скрывает, беря себя в руки. – Делайте, как она говорит, – повторил он, придавившись грудью к полу, и все подчинились моим словам, даже Лука Эвард с зажмуренными глазами и смятым, словно пластиковый пакет, лицом.

Я стояла посреди помещения, владея ситуацией, и подумала, что это тоже своего рода совершенство. Идеальная воровка, идеальный контроль.

Тишина, нарушаемая лишь стоном раненых, у одного из которых изо рта сочится желтая слюна.

– Вы это все записываете?! – рявкнула я.

Молчание.

– Похоже, да, – заключила я, переводя взгляд с Гогена на Луку и обратно. Никто из них не поднял головы. – По-моему, вы поняли, что машины ничего не забывают, даже если забываете вы. Я хочу, чтобы вы слышали мой голос после того, как я исчезну. Меня зовут Хоуп. Я хочу, чтобы вы запомнили мои слова. Эти слова – единственная существующая часть меня. Не преследуйте меня. Не пытайтесь меня найти. Не забывайте.

Я пошла к двери, считая шаги, вдохи и выдохи.

Лука лежал ближе всех к выходу: голова повернута в сторону, глаза зажмурены, губы покрасневшие, лицо распухшее.

Слова: каскад слов.

Я ощутила их у себя на языке и закрыла рот.

Потом я пустилась бежать.

Глава 50

Подготовка, подготовка, подготовка.

Полиция на подходе, внизу выхода нет, но это нормально.

Подготовка, подготовка, подготовка.

Офис охраны располагался на шестнадцатом этаже. Я вошла туда с пистолетом, подержала троих охранников под прицелом, перестреляла все компьютеры и исчезла.

Меня они забыли, хотя пули придется как-то объяснять.

Шкаф уборщицы на одиннадцатом этаже. Я выбрала его из-за потолочной ниши вверху – необычно большой, чтобы вместить какое-то очистное устройство, которое так и не удосужились установить.

Я взломала торговый автомат и взяла оттуда три бутылки воды, две упаковки горошка с васаби и плитку шоколада.

Я лежала в потолочной нише, медленно попивая воду и жуя шоколад. Я обмазала йогуртом лицо, руки, запястья и шею – все места, которые могли подвергнуться воздействию перечного газа. Оставшийся йогурт я съела и принялась ждать.

Час.

Два.

Три.

Девять часов.

День.

Время шло, а я ждала.

Полиция тщательно обшарила здание, но меня никто не искал.

Я закрыла глаза, лежа на спине в потолочной нише, съела несколько горошин с васаби, мне захотелось в туалет, я в безмолвии и темноте сосчитала до сотни и продолжила ждать.

Время шло, а я ждала.

Ждала, пока изгладится воспоминание.

Гадала, где же Гоген и где остановился Лука Эвард.

В дешевой гостинице – он всегда останавливался в дешевых гостиницах, даже когда за него платили другие. Слушал ли он запись моего голоса, поставил ли ее на повтор?

Возможно, он мог обмануть сам себя, записать мои слова десяток раз, а потом еще столько же. Тем самым он запомнит процесс письма, и оттого слова останутся, даже если связь между моим произнесением их и тем, что проникло к нему в память, почти исчезнет.

Я сосчитала до тысячи и, возможно, уснула, а когда проснулась, сосчитала до двух тысяч и уже не спала.

А когда все закончилось, пролежав там двадцать четыре часа, я выбралась из потолочной ниши, спустилась по лестнице на цокольный этаж и улыбнулась охраннику у двери. Мое лицо, взятое с камер видеонаблюдения, а потом распечатанное, висело на стене у него за спиной, когда я проходила мимо него, но в тот момент он стоял к нему спиной и, хотя он его и изучал целый день, мои черты стерлись у него в памяти, и он улыбнулся мне, когда я выходила на улицу.

Глава 51

Меня зовут Хоуп.

Я – королева гнусной Вселенной.

Я – лучшая из всех воров, когда-либо ходивших по этой гнусной Земле.

Я…

…в полном порядке.

Я…

…зашибись, великая, просто потрясающая, я…

…профессионалка.

Дисциплинированная.

Посылающая всех куда подальше на все восемь направлений во всех их поганых машинах.

Объем кода в устройстве или программе в возрастающем порядке:

Меньше –

• Космический шаттл

• Операционная система Windows 3.1

• Марсоход «Кьюриосити»

• Операционная система Android

• Операционная система Windows 7

• Офисный пакет Microsoft Office 2013

• Социальная сеть «Фейсбук»

• Программное обеспечение в комплектации современного автомобиля

– Больше.

Данные.

Я сидела где-то на скамейке и смотрела в пустоту.

Ела.

Пила воду.

Слонялась от одного места к другому.

Данные становятся информацией лишь при их интерпретации.

Я

сейчас плачу

не зная почему.

Именно это я и делаю, но это не информация.

Я еду в скоростном поезде из Токио, но как я здесь оказалась.

Я заранее купила обратный билет как часть пути отхода, и сейчас, похоже, им пользуюсь.

Я вставила флэшку Byron14 в свой ноутбук и взглянула на украденные материалы.

Абракадабра, не понятная никому, кроме специалиста.

Базовый код «Совершенства».

Глава 52

Паркер открыл казино в Макао.

Я посмотрела об этом сюжет в новостях, видела, как он пожимает руки и улыбается в объективы телекамер. Теперь он стал известен. Все знали его имя, единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка.

Рэйф Перейра-Конрой подписал соглашение с королевской семьей Дубая о совместной разработке и продвижении исламской версии «Совершенства», превозносящей ценности, почитаемые благочестивыми людьми

такие ценности, как щедрость, доброта, благотворительность, паломничество, долг, верность, благонравие

кодексы благонравия

паранджи для женщин

женщин не должны видеть с неженатыми мужчинами

запрет на поцелуи в общественных местах

жертвы изнасилования, караемые тюремным заключением

и так далее.

Я подумала о том, чтобы развернуться, отправиться обратно в Токио, разыскать там Луку Эварда и сказать ему: гляди, гляди, это же я. Может, если ты меня арестуешь, все убедятся, что ты был прав, что ты ловил воровку с легко забывающимся лицом, и тогда ты станешь счастливым, и тогда полюбишь меня, полюбишь по-настоящему, потому что я знаю, что так и случится, если ты только сможешь вспомнить меня!

А я сидела в аэропорту Киото и не шевелилась.

Все крутила и крутила на запястье браслет Филипы – путешествие без конца.

И спустя какое-то время, когда, казалось, было совершенно нечем заняться, потому что все мои дела и занятия не имели ни малейшего смысла, я опять вошла в файлообменную сеть.

whatwherewhy: У меня есть «Совершенство».

Byron14: Высылайте его мне.

whatwherewhy: Нет. Я хочу встретиться.

Byron14: Это неприемлемо.

whatwherewhy: Мы встретимся, или вы не получите «Совершенство». Через три дня я буду в Сеуле.

Byron14: Это невозможно.

whatwherewhy: Я жду вас там.

Глава 53

Существуют два исключения, размыкающих сжимающие меня тиски забвения.

1. Животные. Возможно, это связано с запахом? Может, если я надушусь каким-нибудь примечательным парфюмом, люди запомнят меня по обонятельным ассоциациям. Вероятно, когда-нибудь я заведу собаку. А может, и двух.

2. Старые, больные или безумные. Вот так я и познакомилась с Паркером в нью-йоркском доме престарелых, разговаривая с пожилыми женщинами и мужчинами. Они привыкли к одиночеству, улыбались и напускали на себя бравый вид, что облегчало мне жизнь, мне становилось легче улыбаться, потому что они улыбались мне. Старики никогда меня не запоминали, за исключением одной женщины, к которой осторожно подкрадывалось слабоумие и которая всегда восклицала: «Это же Хоуп! Хоуп снова к нам пришла!»

Тогда я подумывала, а не стать ли мне патронажной сиделкой, лишь бы находиться рядом с людьми, которые меня помнили, но она постоянно писалась и не желала есть – не сейчас, не это, это же дрянь, а я есть хочу! Так что поэтому я навещала ее два раза в год, на Рождество и на Пасху, пока она не умерла – тихонько, во сне.

Как-то раз я шла по улицам Манчестера, чтобы обчистить ювелирный магазин. На это ушло три месяца подготовки, и я запланировала дело на разгар джазового фестиваля, когда звуки саксофонов и сузафонов заглушат негромкий, но сугубо необходимый взрыв, с помощью которого я намеревалась проникнуть внутрь заведения.

И тут я услышала голос:

– Хоуп!

Я не обратила на него внимания, поскольку уже давным-давно рассталась с этим именем, но голос все твердил:

– Хоуп! Стой! Я хочу видеть Хоуп!

Женский голос, молодой, визгливый и нетерпеливый. Какая-то суета, перестук металла о резину, еще один голос, сердитый. Я оглянулась и увидела девочку, пытавшуюся встать с кресла-каталки. Одна рука у нее неподвижно прижималась к телу поперек туловища, половина лица не реагировала на напряжение мышц, но глаза у нее были как у меня, голосок высокий и звонкий:

– Хоуп!

Моя младшая сестренка.

Я закрываю глаза и считаю

вдохи и выдохи

шаги

трещины на тротуаре

волосы у себя на голове

звезды на небе

И вот моя младшая сестренка Грейси, еще не выросшая, но уже почти подросток. Ей, наверное, двенадцать – нет, тринадцать, тринадцать уже три недели как исполнилось. И ее везут в каталке посреди маленькой группы девчонок и мальчишек. Она живая и активная, не обращает внимания на свой физический недостаток, ведь что он ей? Просто жизнь такая, и все. Это моя Грейс, и она сказала:

– Хоуп! Погляди! Мы едем на станцию!

Протянув руку, она зовет меня, очень властно, к себе. Ее няня, женщина с тройным подбородком и светлыми кудряшками волос, выбивающихся из-под самодельной вязаной шапочки, начала рассыпаться в извинениях, но я сказала: нет, все нормально, я не возражаю, и опустилась на колени пред коляской сестренки.

Она оглядела меня и, оставшись довольной увиденным, произнесла:

– На обед были спагетти, но спагетти я не люблю, так что вместо них мне дали пиццу.

– Правда? – спросила я.

– Да. Завтра пятница, так что будет карри с рисом, а это нормально.

– Вот… здорово.

И снова бормотание няни: ах, извините, не надо, не стоит…

Я ее не слушаю. Ручка Грейси, чуть сдвинувшись, лежит в моей ладони. Няня замолчала, поглядела на Грейси, потом на меня, и рот у нее чуть-чуть приоткрылся. Как часто моя сестра касалась других людей? Как часто она молчала, взяв за руку незнакомого человека?

Тут я сказала:

– Она напоминает мне сестру. Вы говорили, что направляетесь на станцию?

– Да.

– Можно мне с вами?

Няня перевела взгляд на Грейси, недовольно скривив нижнюю губу, когда профессиональная выучка столкнулась с непривычной ситуацией.

– Что скажешь, Грейс? – спросила она слишком громко и слишком тупо для кого-то, но не для моей сестры. – Ты хочешь, чтобы эта дама пошла с нами на станцию?

Грейси кивнула, очень неловко, тяжело уронив голову, а потом медленно и с усилием подняв ее.

– Ничего страшного, – сказала я. – Я с удовольствием пройдусь с вами.

Мы направились на станцию.

Грейси оживленно болтала, рассказывая мне, что ей нравится синий цвет, но не такой, какого цвета дверь, а такой, какого халаты у нянь, это хороший синий, и ей хочется, чтобы вокруг было побольше такого синего, но только не лилового, она терпеть не может лиловый, особенной лиловую капусту, от капусты ее тошнит. А еще она училась петь, ей нравилось петь, но рисовать еще больше. Я должна обязательно прийти и посмотреть то, что она нарисовала в школе, это очень красиво, она всегда рисовала синим, а не лиловым, конечно же, но ведь это и есть красота, все красивое, прямо как я.

А еще они учат физику. И про животных тоже. Она любит животных, а животные любят ее, и когда она вырастет, то заведет двух кошек и собаку, но не зебру. Потому что зебры жуткие и страшные, хотя и полосатые.

И тут няня добавила, что Грейс учится хорошо, очень даже хорошо, и в школе все гордятся ее отличными отметками, и она знает, что вырастет, и все будет хорошо, и что в последнее время она читает гораздо больше, а ее любимые книжки те, где добро побеждает зло, а любимый фильм у нее – «Звездные войны».

Почему «Звездные войны»? – спросила я, не выпуская руку Грейси из своей.

Потому что в «Звездных войнах», объяснила сестренка, все идет как надо. Есть хорошие люди, и есть люди плохие, и хорошие люди делают хорошо, а плохие – плохо, и есть хорошие воины и плохие воины, и вот так все и должно быть.

Она на пару секунд задумалась, а потом добавила, что иногда плохое становится хорошим, и это тоже хорошо, потому что хорошее, конечно же, лучше, чем плохое.

И тут я поняла, что плачу, просто плачу, как девчонка, а нянька тихо спросила: а где теперь ваша сестра?

Не очень далеко отсюда, ответила я. Не очень далеко.

Глава 54

Перемена места, перемена имени, перемена внешности. Самолетом до Инчхона, затем автобусом с кондиционером до Сеула.

В районе Ыльчиро парикмахерша говорила, обстригая мои косицы чуть ли не под корень на покрытой мелкими кудряшками голове:

– Мне раньше не доводилось работать с африканскими волосами. Они просто потрясающие!

А ее ученицы столпились вокруг кресла, чтобы посмотреть и потрогать падавшие пряди.

В универмаге на улице Мёндон я украла футболку, тренировочные штаны и джемпер на толстой подкладке с серым капюшоном. Я стащила элегантную белую блузку, брюки от костюма, пару кроссовок и пару черных кожаных туфель. На улице я купила ломоть ананаса на палочке из набитого льдом контейнера и мороженое с зеленым чаем из пончиковой под закусочной, где подавали лапшу. С тележки, которую катили по улице на двух маленьких скрипящих колесиках, я купила три мобильных телефона. А в магазине иностранной литературы над станцией метро приобрела путеводитель и разговорник.

Гостиница моя оказалась «традиционной»: разостланные на полу матрасы ярко-неоновой желтой и зеленой расцветок, вайфай и семьдесят телевизионных каналов. По ночам красные неоновые кресты горели над протестантскими церквями, стоявшими вдоль железнодорожных путей, выходящих из города. В Итэвоне я обнаружила гамбургеры и американских военных с базы. Я вместе с ними ела копченые ребрышки и запивала их пивом. Среди военных оказался один рядовой, глядевший на меня выпученными, испуганными и похотливыми глазами. Он говорил, что опасается, что продолжающееся присутствие американских войск на корейской земле никогда не послужит примирению двух частей разделенного народа, живущего на полуострове, и что теперь социально-экономические факторы являются куда более сильными источниками размежевания, нежели сама история. И это очень странно, поскольку, по его мнению, мэм, история является мощной системообразующей реалией.

Утром я оказалась среди самых разыскиваемых Интерполом субъектов, и мое лицо осторожно пустили в оборот по файлообменным сетям. В районе Иоксам я купила у дилера три флэшки размером с ноготь, скопировала на них базовый код «Совершенства» и разослала по всему миру по абонентским почтовым ящикам.

whatwherewhy: Я направляюсь на юг, в сторону Намвона. Найдете меня там.

Byron14: К сожалению, придется согласиться.

Поездка на поезде из Сеула на юг, к морю.

Ребенок радостно взвизгнул, когда на табло высветилось, что наша скорость превысила 300 км/час. Женщину в серой униформе ударило электрическим разрядом при прикосновении к двери, поскольку от хождения по ковру на ее туфлях без каблуков скопилось много статики. На земельных участках вдоль железной дороги один к одному теснились огородики и крохотные, на двоих, рисовые полянки, огороженные заборчиками, с которых свисали пластиковые пакеты. По шоссе в противоположном от нас направлении ехали машины.

Рядом со мной уселся мужчина в строгом синем костюме, долго на меня таращился, хотя я и избегала его взгляда, и, наконец, произнес:

– Иисус переживает за тебя.

Я повернулась к нему, желая услышать, что же Иисус сделает дальше. Он протянул мне листовку. На ней был изображен Спаситель в белой тунике и коричневом покрове, державший в руках озадаченного с виду гуся. Позади него мирно паслись два ягненка, а у ног пристроился кролик. Заголовок гласил: «Как избежать ада и прожить свободным от психических болезней».

– Иисус переживает за тебя, – твердым голосом повторил мужчина, вручая мне листовку. – Он переживает за всех.

С этими словами он поднялся и отправился проповедовать слово переживающего Иисуса на своем более легком для него родном языке.

Мокхпо: промышленный город, уродливо раскинувшийся порт с дорогами, забитыми чадящими грузовиками, серыми зданиями с железными крышами и заметно уменьшившимся числом женщин на улицах.

Портье таращилась на меня, когда я заселялась в гостиницу, а потом вдруг выпалила:

– Американка?

– Да.

– К мужу сюда приехала?

– Нет.

– К любовнику приехала?

– Нет.

Ее лицо озадаченно сморщилось.

– Тогда зачем приехала? – наконец спросила она. – По-моему, ничего здесь для тебя хорошего нет.

Поздно вечером в закусочной на пешеходной торговой улице, где подавали дим-сам, я встретилась с торговкой паспортами, чей ник звучал как «Сопраношлёпсдох». Паспорт, который она мне продала, оказался французским, а я заказывала немецкий.

– Этот хороший! – воскликнула она, набивая рот пельменями со свининой, жуя с открытым ртом, выпучив глаза и раздув щеки от еды, словно женщина, не уверенная, удастся ли ей поесть еще когда-нибудь. – Французский хороший, хорошая работа, хороший паспорт, видишь же!

Я было подумала поспорить по этому поводу, а потом решила, что не надо. Этот паспорт сгодится для одной поездки, а потом я его уничтожу, попаду в Шенгенскую зону или в Соединенные Штаты, где найду что-нибудь получше у более надежного поставщика.

За дверями ресторана, специализирующегося на жареных петушиных ножках, официант завел со мной разговор на неуверенном английском.

– Мне нечасто удается попрактиковаться, – объяснил он, выговаривая слово за словом. – Это так хорошо, что вы сюда прибыли.

Я задержалась и проговорила с ним полчаса, пока на улицу не вышла хозяйка ресторана и не наорала на него, что он совсем забросил работу, после чего он вбежал внутрь, не удосужившись сохранить лицо перед гневом этой повелительницы.

Женщина с «Совершенством», капризно отказывавшаяся от блюд, которые ее партнер предлагал ей в кафе, где я заказала завтрак.

Мужчина с «Совершенством», обновлявший приложение у себя на телефоне, спортивная сумка закинута на спину, мышцы рук накачаны протеиновыми коктейлями, грудь вздымается, шея мокрая от пота.

Подросток с «Совершенством», разглядывающий цены на идеальные стрижки.

Откройте глаза: оно везде.

Ночью я сидела у ноутбука в гостинице, а фоном мне служил круглосуточный телеканал, показывавший вид сверху на доску для игры в го, поверх которой иногда двигались руки, кладя и убирая фишки, а голоса за кадром охали и ахали, а иногда даже аплодировали особо удачному ходу.

Byron14: Я в Намвоне.

whatwherewhy: Я в Мокхпо.

Byron14: Мне не нравится, когда меня ведут в танце.

whatwherewhy: Приезжайте в Мокхпо, купите мобильный телефон.

Я лежу, а сна ни в одном глазу.

Я считаю от тысячи до одного.

Мне снится, что Лука Эвард погиб, а убила его я.

Глава 55

Паромный порт в Мокхпо. Мрачные одноэтажные здания, окруженные пустыми автостоянками. Где-то вдалеке желтые краны, нагружающие и разгружающие суда-сухогрузы. Навьюченные тяжелыми сумками туристы, направляющиеся в национальный парк Тадохэхэсан, в горы и на пляжи; видны его курортные постройки, освещаемые лучами заходящего солнца.

Я звоню по номеру, который дала мне Byron14, и говорю ей, чтобы она появилась в паромном порту.

Отвечает она с рафинированным британским произношением, тихо и спокойно, что напоминает мне о Гогене. Я говорю быстро – слишком быстро – и в моей речи пролезает какой-то северный выговор. Голос у меня испуганный, я не сразу и поняла, что напугалась.

Byron14 легко заметить, когда она ждет меня в терминале. Мы с ней обе выделяемся, однако я заняла позицию на другой стороне автостоянки с биноклем, заглядываю в окна, после чего звоню ей на мобильный телефон и говорю:

– А теперь пусть появится настоящая Байрон-Четырнадцать.

Ответившая на звонок женщина – высокая блондинка с волосами, собранными в пучок, в элегантном костюме, в туфлях на пятисантиметровых каблуках.

– Я и есть Байрон, – объясняет она.

– Это не так, – отвечаю я. – Байрон всегда посылала кого-то вместо себя, это же ясно. Мне бы хотелось поговорить с настоящей Байрон.

– Я Байрон… – снова начинает женщина, но затем умолкает, слушая кого-то или что-то, чего не слышу я, потому улыбается в пространство, качает головой, сбрасывает вызов и уходит.

Через мгновение у меня звонит телефон, и уже другой голос, в котором слышится нечто более зрелое, теплое и реальное, спрашивает:

– Вы та самая дама, что наблюдает за паромным портом с автостоянки?

Я опускаю бинокль, киваю куда-то в пустоту, оглядываюсь, но ее не вижу.

– А вы, значит, Байрон-Четырнадцать?

– Именно так.

– Я отплываю на пароме, отходящем в четырнадцать ноль три, не угодно ли составить мне компанию?

– Мне совершенно безразличны ваши старомодные околичности, whatwherewhy. Мы достигли соглашения, а это уже попахивает злоупотреблением.

– Отплываем в четырнадцать ноль три, – повторяю я. – Я сброшу вам сообщение на тот случай, если вы забудете.

Я сбрасываю вызов. На грубость мне наплевать.

Паром представляет собой катамаран. Небо над головой серое, море довольно сильно волнуется, и когда волна бьет по дну корпуса, нас подбрасывает. Всякий раз, когда это происходит, женщины визжат, а мужчины, возможно, пытаясь казаться невозмутимыми, превращают свой визг в шумное «у-ух» и нервно смеются, глядя друг на друга, когда судно снова выравнивается. Женщины помоложе напоказ вытирают взмокшие лобики. Женственность нынче в моде, женственность хрупка и склонна к хихиканью. Я гляжу на все это и заключаю, что женственность может выпрыгнуть в океан и утонуть.

Ко мне трижды подкатывает мужчина – забыв, что уже предпринимал попытки – и спрашивает, как меня зовут, откуда я и куда направляюсь. В первый раз я говорю ему, что я француженка, морской биолог, еду изучать фауну в Тадохэхэсан, в ответ на что он охает и ахает, садится рядом со мной и принимается нудить. Я отправляюсь на корму, позволяю ему забыть о своем существовании и возвращаюсь на прежнее место, когда он уходит. На втором его подкате я отвечаю, что еду на встречу с мужем, который ждет меня на острове, но это, похоже, его ничуть не смущает, так что на его третьем подкате я заговариваю по-французски и сообщаю ему, что не понимаю ни слова из того, что он болтает, и он, наконец, оставляет меня в покое, а путь не так долог, чтобы он решился на четвертый заход.

Байрон сидит на самой корме, вжавшись спиной в кресло. Место там удобное – видишь всех, оставаясь невидимой для других. Она выделяется почти так же, как и я, но она уже в годах, а у меня темная кожа, и она овладела искусством привлекать к себе как можно меньше внимания.

Я без зазрения совести таращусь на нее, когда вновь выхожу на корму парома, и наши взгляды встречаются, но прежде чем мгновение остановится, я иду дальше, а она забывает меня. Я проделываю этот проход раз пять или шесть, и каждый раз она видит меня будто впервые, а я беззастенчиво смотрю на нее и прохожу дальше, пока не убеждаюсь, что ее лицо запечатлелось у меня в памяти.

Она в годах, гораздо старше, нежели я ожидала, но в ней явственно ощущается сила. Лицо у нее маленькое, сплошь состоящее из прямых линий. Маленькие уши плотно прижаты к правильной формы черепу, маленький подбородок, едва выделяющийся на фоне нижней челюсти. Тонкие серые, сжатые в нитку губы. Небольшие голубые глаза под прямыми седыми бровями. Прямые посеребренные сединой волосы, стрижка каре с челкой на лбу. Небольшой прямой нос над выгнутой верхней губой. Губной желобок, вмятинка между губами и основанием носа – в иудейской мифологии ангел зачатия Лайла касалась пальцем этой вмятинки, и от этого прикосновения младенец забывал все, что знает. Изгиб губ, купидонова дуга, ярко-красная помада, губа верхняя, губа нижняя, а улыбается ли Byron14?

Я гляжу на нее и думаю, что иногда улыбается, и, когда такое происходит, это, наверное, красивое зрелище. Я представляю ее нахмурившейся, но это очень легко, и картина получается далеко не из приятных. Под ее пылающим взором рушатся стены, под ее взглядом мозги превращаются в кашу. В современной интерпретации древних мифов разве не синоби могли убивать людей своим знаменитым непреклонным и впивающимся взглядом? Может, я об этом где-то читала или видела по телевизору?

Она смотрит, видит меня, узнает, забывает: даже Byron14, даже она.

Мимо проплывают острова. Хондо, Хыксандо, Бэкдо. Четвертый остров, у которого остановился катамаран, назвали в честь вулкана в его центре, чьи склоны почти исчезли из-за тесно гнездившихся на них птиц – Янри. В лучшие времена сюда стекались молодые пары, чтобы пожениться под сенью вулкана вверху и у плещущегося внизу моря. Цветы в волосах у невест, гордые отцы, стоящие рядом с обряженными в шелк сыновьями, бокалы с шампанским и ритуальные барабаны. Теперь наступили не лучшие времена, и с парома нас сошло всего четверо, одним из которых оказалась Байрон, заметившая меня и застывшая от удивления, – удивления, что заметила меня лишь сейчас, а никоим образом не раньше. Из двоих оставшихся одна оказалась официанткой, которая мгновенно поспешила к стоявшей на холме гостинице из дерева и стали, торопливо закинув за спину рюкзачок. Второй был рыбаком, которого встречала жена в самом конце скользкого, поросшего зеленой плесенью причала, сложив на груди руки и натянув на уши шерстяную шапочку. Когда он приехал, она воскликнула, что он не поверит тому, что произошло, и потеряла интерес к своим словам, как только крепко его обняла.

На острове всего три автомобиля, уведомил меня на неуверенном английском мужчина, жевавший жвачку. Он это точно знал, поскольку являлся владельцем одного из них и к тому же единственного такси на весь остров. Он знал все места, куда могли отправиться люди, а также такие, куда люди не забирались, он знал обе гостиницы и какая из них лучше, а также дорогу к ресторану на берегу моря.

Я поблагодарила его за доброту, но от поездки отказалась. Оглянувшись, я увидела, как Байрон, одетая в добротное зеленое пальто из мягкой ткани и плотные коричневые брюки, пропустила руку через лямку серого, покрытого пятнами рюкзака и встретилась со мной взглядом. Я кивнула ей и начала карабкаться по склону холма по извилистой тропинке.

Байрон последовала за мной.

Две гостиницы: первая оказалась едва ли не комнаткой за кухней с раскатанной на полу постелью, без занавесок, но зато с обещанием накормить утром супом. Я было решилась, но присутствие Байрон могло бы сделать проживание там затруднительным.

Все выше по склону. Вершина вулканной горы в облаках, цепляющихся за верхушки сосен. Кружащая над головой хищная птица, высматривающая птиц поменьше, гнездящихся внизу на крытых шифером крышах. Мерный гул двигателя выходящего в море огромного корабля, разносимый ветром. Женщина в яркой юбке, обтягивавшей колени так плотно, что затрудняла ходьбу, кивнула мне, когда я проходила мимо нее. Старик в старой непромокаемой куртке, увидев Байрон, воскликнул на смеси корейского и китайского, что это возмутительно, потрясающе, великолепно и невероятно, что женщина в ее годах путешествует одна, и позвал меня, чтобы помочь этой почтенной даме, но Байрон покачала головой и ответила – по-японски с едва заметным акцентом, – что все в порядке, спасибо, и продолжила подъем.

Шагая вверх, я не увидела ни магазинов, ни признаков каких-либо ремесел, за исключением синего куска брезента, на котором сушилась рыба.

Гостиница на вершине холма оказалась практически погруженной во тьму, кроме нескольких горевших у порога лампочек. С одной стороны здания над крутым обрывом был пристроен балкон, чтобы сделать вид на море как можно эффектнее. Вывеска на пяти языках сообщала посетителю, что в гостинице принимались кредитные карточки, но не чеки. В вестибюле за отдельную плату работал вайфай. Входная дверь оказалась заперта, но я упорно звонила в звонок, и через минуту мне открыла женщина с изможденным лицом и неестественно широко раскрытыми глазами, потиравшая лоб и щеки.

Байрон стояла у меня за спиной и молча ждала, а я вдруг подумала, не ощутила ли она того же, что и я: прилива сочувствия к женщине, открывшей нам дверь. Неудавшаяся пластическая операция, до странности измененные черты лица, улыбка на лице, от которой, наверное, становится больно. Количество хирургических вмешательств с косметическими целями, проведенных в Южной Корее в 2009 году: 365 000. Проведенных в Бразилии в 2013 году: 2 141 257. В США: 3 996 631. Самые распространенные в мире пластические операции: увеличение размера груди и липосакция. Самая распространенная операция в Корее: половинное усечение век. Операция, сделанная для того, чтобы глаза смотрелись менее «азиатскими».

Можно ли стать совершенным, подумала я, не будучи при этом белым?

9 фунтов 99 пенсов за 125 мл «королевского отбеливающего крема». Применять без ограничений. Аккуратно отбеливает и тонирует.

– Мы даем вам лучший номер, мисс Смити, – сказала женщина за стойкой, едва не подпрыгивая от возбуждения при виде клиентки в осеннее время. И еще, еще одной, теперь она вся светилась от восторга, когда на пороге появилась Байрон.

– Это ваша подруга?

Я обернулась, чтобы взглянуть на Байрон, и та впервые подошла ко мне, встала почти в метре от меня и ответила ровным голосом с южноанглийским выговором, почти как Гоген:

– Мы только что познакомились, но мне кажется, что мы подружимся.

– Да, – ответила я, часто дыша, и сердце у меня заколотилось так, что я почувствовала его биение у себя в горле. – Крепко подружимся.

Ей дали номер по соседству со мной. Наши балконы соединялись. Я стояла и смотрела, как волны бьются об окаменевшую лаву, слушая крики чаек, летевших вслед за скользившим по волнам судном, тяжело груженным рыбой. Ветерок, сначала прохладный, сделался холодным, и я подставила ему свою кожу, чтобы он остудил мое сердце, мою кровь и мое дыхание, пока, наконец, из своего номера не вышла Байрон и не замерла на балконе по соседству с моим. Нас разделяли низкая поросль вьющейся лозы и пара цветков в горшках.

Наконец она произнесла:

– Я не видела, как вы входили в гостиницу.

Наша встреча уже забыта.

– Или же как садились на паром.

Она меня боится: довольно интересное и не лишенное приятности развитие событий. Byron14, вероятно, гордится своей наблюдательностью, но все же вот она я, появилась, словно по волшебству, и это поразительно, и поэтому она боится.

Я не могу долго оставаться в этой гостинице; если мы всего лишь постояльцы, хозяева будут бесконечно удивлены, когда узнают, что у меня есть ключ.

– Чашечку кофе? – предлагаю я. – Или что-нибудь поесть?

– Я тут подумала, а не прогуляться ли мне вокруг горы. Если уж я так высоко забралась.

Никакой спешки: она уверена в своей власти. Она знает, что я никуда не денусь.

– Прекрасная мысль. Увидимся, когда вы вернетесь.

Она не отправляется гулять вокруг горы. Если бы она помнила, что говорила мне о своих планах, то, наверное бы, им последовала. Я отправляюсь побегать вдоль берега моря. Он покрыт галькой, постепенно переходящей в песок под сенью нависших деревьев. Я устаю всего через несколько минут и возвращаюсь в гостиницу по склону холма.

Я записываю время и место – ресторан гостиницы, в спешке прибираемый для гостей, свалившихся, как снег на голову, – и подсовываю бумажку под дверь ее номера.

Душ.

Переодевание.

План, страховочный план, страховка для страховки. Если слишком четко держаться плана, то можно в нем запутаться и погибнуть, но если не сможешь планировать наперед, то погибнешь наверняка.

Мне стало интересно, где же Лука Эвард и подумал ли он обо мне хоть раз.

Глава 56

Национальное корейское блюдо – это кимчи.

Когда путешествуешь, очень важно делать это с открытым сознанием. Это позволяет завязать разговор с незнакомым человеком, похвалить хозяина, поучаствовать в беседе и найти некую ограниченную перспективу.

Я говорю это как человек, пробовавший кимчи с открытым сознанием, и кушанье показалось мне отвратительным. Возможно, как утверждают тонкие его ценители, мне попадались блюда, приготовленные не лучшим образом.

Главный ингредиент: капуста, хотя можно использовать огурцы или зеленый лук. Приправляют соляным раствором, острым красным перцем, имбирем, редисом, креветочным и/или рыбным соусом и так далее. Помещают в глиняный сосуд, возможно, с добавлением ферментированных креветок для ускорения процесса, и оставляют закопанным в землю на несколько месяцев, пока все содержимое хорошенько не сквасится. Первый корейский космонавт Ли Со Ён отправилась к звездам с наиболее дорогим кимчи, известным людям, после того, как блюдо подверглось специальной обработке в целях удаления самых болезнетворных бактерий и уменьшения запаха. Кому захочется провести в космосе полгода, воняя любимыми бабушкиными квашеными овощами?

Byron14 уже сидела внизу за столом у широкого окна, выходившего на море. В ресторане были только мы вдвоем. Когда я присела за стол, наша хозяйка подала кимчи вместе с меню, дабы мы прониклись духом и атмосферой этого блюда.

Недолгое молчание. Висевшие над морем тучи темнели, закрывая солнце и застилая небо. Корабли поменьше тянулись в порт, а большие сухогрузы, казалось, застыли на горизонте, пока не взглянешь туда вновь и не обнаружишь, что они исчезли. Горевшие в ресторане лампы светили так, что наши лица отражались в стеклянной посуде. Я надеялась, что перед выходом из номера Байрон сходила в туалет, – мне понадобится ее неотрывное внимание.

Наконец она спросила, взглянув на меня

(в первый раз)

(в этот раз):

– «Совершенство» у вас?

Я положила флэшку на стол между нами.

Глаза ее сверкнули, дыхание чуть перехватило – удивление? Волнение? Возможно, и то, и другое.

– И это все?

– Это все.

Ее взгляд задержался на флэшке, пожалуй, чуть дольше, чем ей хотелось, потом обратился на меня с чем-то похожим на усилие воли. Она была умна, возможно, даже настолько, чтобы разыгрывать дурочку, улыбаться и кивать тупости других, но сейчас притворство исчезло, она радовалась тому, что я ее боюсь.

– И вся эта беготня лишь для того, чтобы вы передали мне ее за ужином?

– Мне казалось, что я позволила бы вам заплатить по счету.

Байрон говорит тихим голосом с четким британским произношением:

– Признаюсь, я озадачена. Зачем все это путешествие? Зачем вся эта перестраховка?

– Мне надо было поговорить с вами наедине, с глазу на глаз, в замкнутом пространстве и вне опасности.

– Зачем?

– Встреча на моих условиях позволяет мне контролировать ситуацию.

– Есть много способов контролировать ее, при этом не рискуя.

– Слова слишком сложны. Мне надо было встретиться с вами.

– Ну, хорошо, – наконец произнесла она. – Я здесь. Это того стоило?

Я постучала по столу, указательным пальцем касаясь флэшки.

– Это вы мне скажите.

Молчание. Напряженное молчание. Создаются впечатления, формируются образы. Пусть смотрит, гляжу ей в глаза, дерзость, я, мой взгляд, пусть таращится и делает какие ей угодно выводы, это все ничто, это всего лишь настоящий момент.

На море занимается шторм, ни грома, ни молнии, лишь ветер и волны, и очень быстро темнеет.

Наконец она произнесла:

– Я не видела вас на пароме.

– Нет, не видели.

– Я не видела вас в порту.

– Нет, и там тоже не видели. У меня к вам есть вопросы.

Она чуть приподняла плечи и опустила подбородок.

– Ну, хорошо, задавайте.

– Кто такой Гоген? – спросила я.

Легкая улыбка в уголках губ, взгляд обращается к морю, потом к потолку, потом возвращается ко мне. Она не спешит.

– Раньше он работал на одну из правительственных спецслужб.

– А теперь?

– А теперь работает на семейство Перейра.

– Почему?

– Пансион побольше.

– Пожалуйста, ответьте по существу.

– Скорее всего чувство вины, как мне кажется. Мы когда-то были любовниками.

Так ясно, так просто, так легко – ложь? Правда? Или правда, звучащая, как ложь?

Она продолжила, ведя пальцем по краю тарелки с кимчи, но не притронувшись к еде:

– Рэйф и Филипа уверены, что Матеуса Перейру убили. Гоген думает примерно так же, более того, ему кажется, что он должен был сделать все, чтобы этого не случилось. Его терзают угрызения совести, что ему это не удалось.

– А Матеуса убили?

– Следователь вынес так называемый открытый вердикт. В заключении токсикологической экспертизы содержались двусмысленности и неясности.

– А Гоген считает, что это вы убили Матеуса?

– Да.

– А вы его убили?

Она на мгновение втянула губы, потом слегка выдохнула, улыбнулась, взглянула на меня без раскаяния или радости и ответила:

– Да.

Она знает, что отдаст и что получит.

– Почему?

– По массе причин. Вам это интересно?

– Гоген свел меня с вами. Если бы он этого не сделал, вряд ли бы он так усердствовал и рыл землю. Вы втянули меня в самый эпицентр своих дрязг и разборок.

– Это не совсем так.

– Неужели?

– Нет, – задумчиво произнесла она, осторожно собираясь с мыслями, и легким голосом продолжила: – Конечно же, нет. Вы сами захотели выкрасть «Куколку» в Дубае. Сами захотели провернуть это дело в разгар самой важной для Рэйфа презентации, на глазах у всего мира. Вы сами захотели унизить его и поставить крест на перспективах «Совершенства» в ОАЭ. Вы сами заварили эту кашу и подняли шум, а нас с Гогеном привлекли лишь его отголоски.

– Мне просто хотелось заполучить бриллианты.

– Правда? Существовало множество способов их похитить, не прибегая при этом к унижению Рэйфа.

– Мне хотелось…

И тут я умолкла, повернула голову и стала глядеть на сгущавшиеся над морем тучи, где-то далеко, у самого горизонта, где море превращалось в потемневшее небо.

Байрон поправила палочки для еды и ждала. На Востоке никогда не оставляйте палочки в чашке с рисом после того, как закончите есть: это означает подношение мертвым. Другие традиции: четыре – несчастливое число, си созвучно смерти, также всегда помните, что… что… да плевать. Что угодно.

Она ждала, пока меня не охватит дискомфорт, ждала, пока у меня начнут путаться мысли, исчезнет самоконтроль, а слова и отрицания бесцельно закружатся в голове там, где должна царить дисциплина. Выждав еще мгновение, она взглядом указала на лежавшую между нами флэшку и произнесла:

– Я так полагаю, что это не единственная копия.

– Нет. Почему вы убили Матеуса?

– Не уверена, что это имеет отношение к нашему разговору.

– Имеет, уж поверьте мне.

Она шумно вздохнула, после чего начала говорить размеренно и спокойно.

– Возможно, потому, что на его совести лежала смерть многих тысяч людей. Разумеется, сам он их не убивал. Матеус представлял собой нечто большее, чем просто медиамагнат. Он вкладывался в политику, активно занимался лоббированием, управлял различными компаниями. В этом нет ничего необычного: он был человеком с деньгами и убеждениями. А убеждения придают правде некую окраску. Когда появилась работа с предположениями, что, например, употребление в пищу лимонного сорго столь же эффективно в лечении рака, как химиотерапия, он велел своим редакторам все это освещать. Естественно, работа была написана каким-то психом, и ее тотчас же забыли, но он о ней раструбил. Полицейский застрелил ребенка, и по команде Перейры фараона объявили героем, а на ребенка навесили ярлык вора, совершенно неисправимого в свои тринадцать лет. Полицейский был белым, а мальчишка черным – обычная история. Выборная кампания, основанная на ненависти к иностранцам, к беднякам, ко всему неизвестному, причем эксперты разбивали ложь за ложью – но Матеус Перейра не печатал мнения экспертов, а скорее… печатал вой. Всегда громкий и оглушительный вселенский вой.

В те времена я еще работала в государственных структурах, и однажды мне позвонили и сказали, что Матеус намеревается опубликовать статью о бывшей жене одного парламентария. Этого парламентария как раз судили за коррупцию – он подделал отчетность, продал общественные активы стоимостью миллиард триста миллионов фунтов группе своих дружков за четыреста миллионов, взяв в процессе этого прекрасную комиссию сто пятьдесят миллионов. С дружками он кантовался еще в университете, и все они дружили с Матеусом. Но этот парламентарий к тому же еще и избивал свою жену, и вот однажды она не выдержала, собрала бумаги, доказывавшие все его деяния, и отправилась в полицию.

Мы предоставили ей защиту свидетелей, дали новое имя, новое все. Матеус ее разыскал. Заголовок гласил: «Лицо предательства», после чего следовали четыре страницы сенсационных материалов, где она расписывалась как наркоманка, изменяющая мужу, и лжесвидетельница. Фотографии ее, ее дома, ее детей. Я сказала, что статья арестована по решению суда. Не печатайте ее, этим вы скомпрометируете ведущееся расследование. Я добралась до самого верха и пробилась к самому Матеусу. А он лишь поглядел на меня и сказал: «Да подавись ты, сука».

Она повторила его слова как-то отстраненно, словно едва помнила их, поскольку они сделались нечеловеческими после слишком многих обдумываний.

– Дело о коррупции, конечно же, развалилось, а парламентарий снова пошел по надежному избирательному округу и победил. А на следующий день, когда он заполучил обратно детей, его жена попыталась отравиться таблетками. Она не умерла – в таких вещах передоз довольно трудно рассчитать. Мы подали на Матеуса в суд за компрометирование ведущегося расследования. Он проиграл с присуждением выплаты штрафа в семьдесят пять тысяч фунтов. Услышав об этом, он рассмеялся. «Да подавись ты, сука», – сказал он и, разумеется, был прав. Он делал, что хотел, вот и все, а самое большее, что ты мог сделать, – так это подавиться. Визг стоял довольно громкий: «Премьер-министр солгал», «Это привело к инфаркту», «Иммигрант убил свою квартирную хозяйку». Все эти поломанные жизни, придушенные в зародыше дискуссии, шум, поднятый по поводу содержания, упрощение, однобокая подача материала, грубое попрание любой мысли, которое он обратил против всего человечества. Люди, умершие из-за того, что отказались принимать лекарства, потому что верили в действенность лимонного сорго, пистолетные выстрелы, потому что он экстремист, перехвативший у нас работу, женщины, заклейменные шлюхами, оторвами, плохими матерями, те, кому все сошло с рук, потому что они знали, с кем нужно водить дружбу… И вы еще удивляетесь, почему кто-то хотел, чтобы Матеус умер?

Я покивала куда-то в пустоту, подумала о Луке Эварде и без особой уверенности попыталась возразить:

– Это же современный мир – есть пути и способы найти справедливость…

– Ну, например.

– Правда.

– Бессмысленно, если вы не можете сделать так, чтобы ее услышали.

– Закон.

– Нет, если у вас нет денег, чтобы за него заплатить.

– История полна битв, выигранных угнетенными у власть имущих.

– Неужели? Расскажите мне о значимой победе. Когда грянула катастрофа в Бхопале, свыше трех тысяч людей погибли, а полмиллиона получили увечья или сделались инвалидами. И каков итог? Семеро бывших служащих химической компании приговорены к двум годам тюрьмы каждый и к штрафу в две тысячи долларов. Головная компания оштрафована на четыреста пятьдесят миллионов долларов, а теперь является третьим в мире производителем аккумуляторов. Взрыв и пожар на нефтяной платформе «Глубоководный горизонт»: одиннадцать погибших и почти пять миллионов баррелей сырой нефти, вылившихся в море. Компания «Бритиш петролеум» оштрафована на четыре с половиной миллиарда долларов. Ее чистая прибыль в тринадцатом году составила двадцать три и семь десятых миллиарда долларов. Хотите более личностных цифр? Межрасовая ненависть, дискриминация по религиозным убеждениям и половому признаку. Репортажи об изменениях климата, о научных достижениях, о медицинских открытиях в противовес сообщениям о числе иммигрантов, насильственных преступлениях и похождениях знаменитостей – выделять ли нам правду, горькую, неудобную, кровавую правду? Скажите мне, в мире, где богатство есть власть, а власть единственно дает свободу, на что не решится отчаявшийся человек, чтобы его услышали?

– Гражданские права, равенство полов, свобода слова, отмена рабства…

– Экономическая необходимость. В тысяча семьсот восемьдесят девятом году французы устроили революцию и обрели императора. Американцы отвоевали свободу у англичан и поработили африканцев. После расцвета Арабской весны власть захватили военные и джихадисты. Интернет предоставил всем нам свободу слова, и что же мы обнаружили? Что побеждают те, кто громче всех кричит, а голос разума остается нем. Вы никогда не слышали, как священники провозглашали, что кроткие наследуют землю, и не удивлялись, улыбались или нет стародавние властители этим словам? Награду получишь после смерти. Нирвана. Колесо жизни медленно крутится, и мы поднимаемся от животных к женщинам, от женщин к мужчинам, от мужчин к царям, от царей к богам, от богов к… совершенству. А что такое теперешнее совершенство? Не распятие, не бедность, терпеливо сносимая на вершине горы. Нет – совершенная жизнь – это: годовая зарплата сто двадцать тысяч фунтов, автомобиль «Астон Мартин», дом дороже, чем за полтора миллиона фунтов, жена, двое детей и по крайней мере две поездки на отдых за границу в год. Совершенство есть идол, построенный на угнетении. Совершенство – это рай, держащий массы в узде, обещание будущей лучшей жизни, подавляющее стремление к бунту. Совершенство – это ненависть к самой себе, которую испытывает женщина с ожирением, видя по телевизору изящную модель. Совершенство – это горькая обида, которую чувствует хорошо оплачиваемый мужчина, когда видит какого-то жалкого миллионера. Совершенство убивает. Совершенство разрушает душу.

Молчание.

Голос она не повышала. Эти слова уже повторялись прежде сто раз, хотя, возможно, только самой себе. Солнце над морем почти село, его закатное отражение играло черным и золотистым на волнах и на нижнем крае туч. Наша хозяйка, увидев возможность вмешаться, мгновенно оказалась между нами, чуть не вскрикнув:

– Вы готовы сделать заказ?

Байрон держалась осторожно, заказав вегетарианские блюда: капусту с лапшой и суп с яйцом. Я выбрала что-то наугад и слегка улыбнулась, когда унесли меню и забрали со стола бокалы. Ни она, ни я тем вечером пить не собирались.

Молчание.

– Богатей, – наконец сказала она. – Худей. Пей таблетки. Заведи автомобиль. Женись. Стань совершенным.

– Иногда трудно понять, чего стоит твоя жизнь.

Уголки ее губ чуть дернулись, возможно, от отвращения? Она для меня по-прежнему непознанная земля. Вот и хорошо: я последую за ней на край света, встречусь с ней сто раз, пока полностью ее не узнаю.

– «Стоящий» – понятие почти такое же опасное, как «совершенство» – ответила она. – Стоящий, это значит…

– Важный. Уважаемый. Имеющий заслуги или ценность. Обладающий качествами, заслуживающими признания и внимания.

– А разве мы недостойные? – спросила она, перекатывая кончик керамической палочки между указательным и большим пальцами правой руки. – Разве мы лишены добродетелей? Разве мы не великодушны с друзьями, не добры к незнакомцам, не умелы в нашей сфере деятельности, не надежны при уплате за жилье, не нежны с детьми, не бросимся тотчас же звонить в «Скорую», когда увидим, что человека сбила машина, не задумываемся над своими словами и поступками? Разве мы недостаточно достойны? Разве мы уже не совершенны? Совершенны сами в себе? Совершенны в том, кто мы есть?

– Мне не к кому применить и не с кем сравнить эти качества.

– Вы верите в Бога?

– Нет.

– Но у вас есть глаза, суждения?

– Да, я вижу мир, но у меня нет никого, с кем бы я могла сравнить свое видение его.

– Ну, конечно же, есть. У вас есть слова друзей и незнакомых людей. У вас есть рассуждения и мотивы. У вас есть критическое мышление, которое можно развить до невероятной степени. Короче, вам не нужно, чтобы мир говорил вам, какой следует быть. Особенно если мир твердит вам, что вы плохи, с какой стороны ни глянь.

– Я воровка, – произнесла я, и впервые с… не уверена, с какой поры… слова эти прозвучали без гордости. Почти… злобно, наверное.

И снова легкое пожатие плечами: подобные вещи не имеют для нее значения.

– Живи мы в другое время, в вашу честь, возможно, слагались бы баллады. А в наш век ноль целых семь десятых процента населения владеет сорока восемью процентами мировых богатств. Так что воровка – такое ли тяжкое обвинение?

– Да, – выпалила я, удивившись собственной горячности. – Если бы я крала, возможно, ради дела, если бы крала ради чего-то стоящего…

– Стоит жить, – поправила она меня, – когда альтернатива – это смерть. Жизнь драгоценна.

– Но Матеус Перейра умер.

– А его дети создали «Совершенство». Жизнь – штука сложная. Она отвергает математическую упорядоченность или чашу весов справедливости и правосудия.

Я наклонилась над столом, сплетя пальцы и положив подбородок на сведенные руки.

– А почему бы не убить Филипу? – спросила я. – Она же создала «Совершенство».

– Тогда уж лучше убить Рэйфа – он превратил его из научного проекта в то, что он мог бы продать. Филипа всегда была испуганным ребенком, она думала, что сможет запрограммировать людей, чтобы те стали умнее, добрее и храбрее, потому что этих качеств она как раз и оказалась лишена. Рэйф приметил ее работу и трансформировал в некий алгоритм, делающий богатых еще богаче, а бедных еще беднее, отделяющий «их» от «нас» и получающий прибыли от человеческой неуверенности в себе. Он создал Клуб ста шести.

– Элиты всегда существовали. Три четверти членов британского кабинета министров – миллионеры. Пробиться на место в конгрессе Соединенных Штатов стоит в районе десяти миллионов долларов. В Клубе ста шести нет ничего нового.

– Ничего, кроме процедур.

У меня перехватило дыхание. Она заметила это, заметила, как я отчаянно пыталась это скрыть, и мне это не удалось, и улыбнулась моим потугам. Я понимаю, что боюсь – очень боюсь – этой Byron14.

– Расскажите мне о них.

– А сами вы что наблюдали?

– Здесь у вас все, что Филипа когда-либо создала для «Совершенства», – ответила я, похлопав по флэшке. – Код приложения, имена людей, которые этим приложением пользовались, научные изыскания и методики по процедурам – и к тому же по бросовой цене. Скажите мне то, что я хочу знать.

Вздох, немного переигранный, и она откинулась на спинку стула. Это то, что она хочет раскрыть, не получая ничего взамен. Маленькая правда, которая, возможно, заглаживает большую ложь.

– Процедуры были разработаны Филипой Перейра. Неуклюжий и неловкий ребенок, наказываемый за свою неуклюжесть и неловкость, отчего, разумеется, она становилась еще более неуклюжей и неловкой. Сейчас она выработала хороший навык это скрывать, однако это всего лишь… алгоритм, скажем так. Рутинное действие, освоенное по порядку, когда она пытается просчитать свой путь по жизни. Я бы сказала, что она очень одинока.

По-моему, это так.

(Вы мне незнакомы. Так это вы?)

(Как же она разволновалась, когда встретила меня в последний раз.)

– Дальше, – выдохнула я.

– Она изучала мозг и мыслительные процессы. Семья разрешила ей это: нет смысла посвящать сестру в тонкости бизнеса, который целиком отходил к брату, – однако ее исследования становились все дороже и сложнее. Семья не совсем понимала, над чем она работала, пока она не прогорела, вложив в работу слишком много своих средств. Это произошло… два или три года спустя после смерти отца. Рэйф помог ей выпутаться, однако он куда более бизнесмен, нежели брат. Ценой стали ее исследования. Она, разумеется, согласилась. Для нее не имело значения, кому принадлежат ее разработки, пока она могла продолжать работу. Процедуры начались как эксперименты с целью помочь детям с тяжелыми нарушениями речевой деятельности. Полагаю, там задействовались какие-то электроды – здесь масса технических тонкостей.

Глубокая мозговая стимуляция. Использование электрического зонда для индукции токов малой величины для активизации до этого не стимулировавшихся областей мозга. Методика довольно сырая, хотя и дает многообещающие результаты при лечении депрессии, шизофрении и постинсультных осложнений – требуются дальнейшие исследования.

(Где я все это читала? В Токио, в гостинице, когда собирала материал на Филипу. «Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала она. – Повторение мысли усиливает нейронные цепочки». Простое предложение, которое легко сказать второпях и которое наверняка никого не обидит, но внутри него заключены сборные элементы сознания.)

Байрон больше заинтересована в том, «что», нежели в том, «как».

– Результаты, разумеется, представляли для Рэйфа ограниченный интерес. Он мог продать их за небольшую цену, но они не являлись тем, что он мог бы рекламировать в газетах. Затем сестра открыла ему главную и конечную цель своих исследований, и тут его интерес, конечно же, многократно возрос.

– А в чем состояла эта главная и конечная цель? – спросила я, уже предчувствуя ответ, устав от подозрения, которое вот-вот станет уверенностью.

– Сделать всех лучше. Всех людей. «Совершенство» является лишь инструментом управления стилем жизни. Позитивные действия вознаграждаются, негативные – наказываются: ничего нового. Процедуры – это уже следующая ступень. Берете мозг обычного человека, со всеми его недостатками и страхами, и навязываете ему… – Пауза, улыбка, Байрон тихонько смеется при этом слове, но в смехе нет ни капли юмора. – «Улучшенную» модель поведения. От сомнения – к уверенности. От ужаса – к храбрости. Беспокойство превращается в амбициозность, покорность становится уверенностью в себе. Процедуры корректируют модели человеческого поведения, считающиеся несовершенными, недостатки характера, если угодно, и заменяют их моделью человечества, которое… скажем так… по-моему, должны сказать… положим, «совершенно»? Совершенный мужчина. Совершенная женщина. По сути своей, возможно, весьма привлекательная идея. Филипа влюбилась в нее – не в концепцию совершенства, а в очень простой посыл, что она могла бы сделать людей лучше. Когда она только начинала, то могла возвращать голос немым, помогать людям, страдающим от депрессии, выйти на уровень, с которого они смогли бы заново строить свою жизнь. Она депрограммировала фобии, помогала застенчивой женщине выступать пред собранием ей равных, и все это с помощью науки. Для Филипы легче заниматься наукой, нежели, мне кажется, чем-то более «человеческим». Затем Рэйф взял ее продукт и переопределил конечные цели. Успех более не являлся целью преодоления навязчивой тревоги – процедуры планировалось предлагать членам Клуба ста шести, чтобы помочь этой новой элите стать чем-то большим. Рэйф задался вопросом, какие модели поведения будет… сексуальнее усиливать. Что именно его клиенты могут захотеть купить. Он нашел совершенство. Совершенство, определяемое глянцевыми журналами и мыльными операми, кинозвездами и индустриальными магнатами. Совершенно очаровательные. Совершенно рафинированные. Совершенно уверенные. Совершенно амбициозные. Совершенно чудовищные – вы зашли бы так далеко?

Паркер, улыбавшийся мне в Токио. Отказавшийся помочь, когда я чуть не сгорела в Стамбуле.

– Да, – ответила я. – По-моему, зашла бы.

– Филипа создала устройство, которое сделает всех совершенными и одинаковыми. «Совершенство» продает нирвану в электромагните.

Ниродха и магга, освобождение от самсары, окончание буддистского пути о восьми праведных столпах.

– Возможно, это своего рода рай, – задумчиво произнесла я. – Возможно, сто шесть, когда сделаются совершенными, станут к тому же и свободными.

– Возможно, и станут, – ответила она, катая палочки между пальцами. – Свободными от сомнений, тревог, вины, сочувствия, сопереживания и всего, что привносят эти чувства. Станет лишь вопросом времени то, когда процедуры будут применяться не только к членам Клуба ста шести. Они представляют собой хороший подопытный материал: добровольцы, наблюдаемые через «Совершенство». Но Рэйф видит в этом прибыли, и я не сомневаюсь, что все это станет хорошо продаваться. Вы можете представить себе мир, где все проходят процедуры? Можете представить планету, населенную совершенными, улыбающимися клонами?

– Да. Кажется, могу.

– И вам от этого не противно? – задумчиво спросила она, кладя палочки на край тростниковой салфетки с наигранным удивлением на лице. – Это же омерзительное зрелище.

– В мире много чего омерзительного – отчего же вы сражаетесь именно против этого?

– Ах, да, понимаю – а может у меня быть просто на это причина? Защитники окружающей среды борются с изменениями климата, а все же их домашние питомцы пока не утонули в водах талых арктических ледников.

– Так вы не скажете?

– А вы мне скажете, почему выкрали «Куколку» вместе с другими бриллиантами?

– Мне захотелось врезать изнеженным богачам. Мне хотелось их напугать и унизить. У моей подруги – нет, не подруги – было «Совершенство», и ей было очень одиноко, а я этого не заметила, и она умерла, а они все плевать на нее хотели, и я подумала… врезать им. Это у меня стало недолгой утратой профессионализма.

– Мне это представляется вполне достойной причиной.

– Не было это причиной, просто не было. Так вы мне не скажете?

Байрон поддела кусочек кимчи кончиком палочки и не ответила.

Я откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Флэшка лежала между нами, и в какой-то момент я подумала: а не выйти ли мне на улицу, зашвырнуть ее в море, а потом посмотреть, не сметет ли это улыбку с ее лица.

Никто из нас не шевелился. Наконец я спросила, кивнув на флэшку:

– Что вы станете делать с содержащейся там информацией?

– А вы вообразите.

– Нет. Я слишком долго и много чего воображала. Иногда нужно прекратить фантазировать.

– Я подорву «Совершенство», разрушу его изнутри. Я покажу всему человечеству, что это позор и гадость, и никто этого не забудет.

Я вздрогнула, и она засекла это движение, не поняла его, лишь едва заметно нахмурилась. Я облизала губы, посмотрела вниз и в сторону и спросила, глядя в пол:

– А люди при этом погибнут?

– Возможно. – Флэшка лежала между нами, базовый код нирваны, рая без сомнений, мира без страха. Она чуть наклонила голову и вскинула брови. – А это для вас проблема?

– Возможно. Думаю… да.

– Чтобы разрушить «Совершенство», я должна лишить Рэйфа способности продавать его. Чтобы пресечь стремление людей получать процедуры по своей воле, ущерб должен быть значительным.

– Есть способы достигнуть этого, не громоздя горы трупов.

– Может, вы и правы. А может, и нет.

Молчание. Я открыла рот, чтобы сказать, что все это грязь и непристойность, просто смешно, гадко, недостойно – мы недостойны, мы сами недостойны судить, быть, говорить, убийца и воровка, это же смешно, конечно же, смешно.

Но слова так и не пришли.

Вместо них пришла хозяйка. Керамические чашки с супом и лапшой, капустой и жареными потрошками, рыбными фрикадельками и, разумеется, еще кимчи, чтобы пряным огнем забить все вкусы.

Байрон умело орудовала палочками. Она обеими руками подняла чашку и сдула поднимавшийся от нее пар. Выхлебала суп, не пользуясь ложкой.

– Вы сможете скопировать процедуры? – спросила я.

– Если это содержит все токийские данные? Да.

– Вы сможете убрать программирование Рэйфа?

– Зачем?

– В проекте Филипы есть алгоритмы, заслуживающие того, чтобы их оставили. Вы сказали, что все начиналось с речевой дефектологии, с лечения депрессии…

– Как только вы начинаете пытаться перепрограммировать человеческий мозг извне, остановиться уже нельзя, – парировала она резче и жестче, чем, как мне показалось, ей этого хотелось.

– Разве это не является извечным аргументом против любой науки? Генная терапия, ретровирусы, генная инженерия, атомная энергия…

– Из чего мы получили потенциальное средство от рака, урожаи, которые в состоянии прокормить многие миллиарды людей, резистентные к антибиотикам бактерии и ядерную бомбу, – отрезала она. – Я никакой не луддит, но если вся история человечества чему-то нас и научила, так это тому, что мы – дети, и с такой игрушкой нам лучше не связываться.

– По-моему, вы ошибаетесь, – ответила я. – Мне кажется, что в процедурах Филипы есть что-то, что могло бы помочь мне. Я согласна практически со всем, что вы сказали – согласна, что процедуры эти недопустимы и превратились в совершеннейшую мерзость. Но основополагающая технология, какой ее замышляла Филипа, не хороша и не плоха, это просто инструмент. Мне кажется, она поможет мне стать кем-то, кем я уже очень давно не являюсь, и мне нужно знать, есть ли у вас способности и возможности распаковать эту информацию, или же мне придется вернуться к Филипе, чтобы получить то, что мне нужно.

Удивление, искреннее и неподдельное, отразилось у нее на лице. Я повысила голос, и хозяйка таращилась на нас из другого угла ресторанчика. Байрон поставила чашку на стол, положила рядом палочки, какое-то мгновение собиралась с мыслями и, наконец, выдохнула:

– Вам нужны процедуры?

Я выпустила воздух, больно давивший на стенки желудка, и ответила:

– Да.

– Во имя Господа, зачем?

Ужас, негодование, непонимание меня и себя самой. Может, она решила, что начала меня понимать, а теперь обнаружила, что так глубоко ошиблась?

– Затем, что люди меня забывают, – ответила я. – И я очень давно одинока. Пока меня это устраивало. Все шло нормально. У меня были свои… свои правила. Бегать, считать, гулять, говорить, получать знания, постоянно что-то узнавать, заполняя пустоты, предназначенные для других вещей вроде… вроде работы или друзей, или… но все было нормально. Все шло хорошо. Потому что именно это надо было сделать… а потом я увидела Паркера. Единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка, запомнила его слова, запомнила, как записывала их и читала – но не запомнила его самого. Однако он прошел процедуры. И теперь я его помню.

Байрон сложила палочки вместе, потом подняла руки и осторожно переплела пальцы, сознательное действие, физическое напоминание самой себе быть или не быть чем-то еще. Нейролингвистическое программирование: резиновый ремешок на запястье. Вжик – и я нечто другое, вжик – и я спокойна. Она была спокойна, она была само спокойствие.

Вжик-вжик. Что бы я ни делала в этот момент, я в ужасе.

Медленно, понимая или не понимая, нахмурив брови, сжав губы: Байрон обдумывала ситуацию.

Обдумывать: прокручивать в голове. Думать тщательно и осторожно.

Как коротко, как быстротечно цветенье лилий в поле.

Мы –  как они, о да!

Мелькают и летят наши года,

Ведь жизнь есть миг, не боле.

Может ли знание сдержать слезы? «Подумай», стихотворение, автор Кристина Россетти (1830–1894). Заполняет ли знание то место, что предназначено для фантазий, воображения, мечтаний о друзьях и любви? Заполняет ли дыхание пустоту, где во мне должно быть человеческое, взращенное и вскормленное человеческим опытом, опытом людей? Неужели я ничто больше, кроме этого?

(Поиск по «Гуглу»: идеальная женщина. Губы, как у знаменитости Икс, волосы, как у знаменитости Игрек, муж, машина, дом, кольцо с бриллиантом, молодая, белая, ребенок, может, двое детей – было время, когда мне хотелось стать идеальной, ничто не стояло у меня на пути, потому что не было никого ни вокруг меня, ни позади меня, ни рядом со мной, только я сама, только моя воля, Ницше, воля к власти, христианство, торжество слабости, слова, всегда слова, и мысли, и слова, и заткнись, заткнись, заткнись!!)

Затем она произнесла:

– Быть забытой – значит быть свободной. Вы же это знаете, не так ли?

Легко брошенная фраза, маленькая частичка большого спора. Я услышала эти слова и так сильно врезала обеими руками по столу, что суп выплеснулся через край ее чашки, звякнули приборы, она вскочила на ноги, а я выкрикнула, срываясь на визг:

– Я никогда не была свободной!

Мой голос прозвучал так, что хозяйка чуть присела. Он перекрыл все остальные шумы, так что наступившее молчание заполнило ресторанчик и сделалось оглушительным.

Я – мое дыхание. Я – мое неровное и прерывистое дыхание. Я – ярость. Я – мои слезы. Когда они брызнули? Я – несправедливость, я – проклятие. Я здесь, я реальна, запомни меня, запомни все это, как кто-то может забыть? Как ты можешь глядеть на мои покрасневшие глаза и покрывшееся пятнами лицо, слышать мой голос и забыть меня? Ты вообще человек? А я?

Наконец она сказала исполненным доброты голосом:

– Ну, хорошо.

Я – мои пальцы, вцепившиеся в стол.

Я – стол.

Сооружение из пластика и металла.

Я – холод.

Я – темнеющее снаружи небо.

Я – бьющееся о берег море.

Слезы – всего лишь соленая теплая вода у меня на лице – ничего больше. Химические соединения. Муцин, лизоцим, лактоферрин, лакритин, глюкоза, мочевина, натрий, калий – вот что такое слезы. Биологический механизм смачивания глазного яблока. Любопытный факт: слезы от эмоций несколько отличаются по химическому составу от базальных или рефлекторных слез.

Я – знания.

И тут Байрон повторяет с такой добротой в голосе, пожилая женщина, улыбающаяся мне через стол, возможно, борющаяся с искушением взять меня за руку:

– Ну, хорошо.

Я заставила ее записать условия нашей договоренности.

Уай: по получении базового кода «Совершенства» Byron14 обязуется предоставить Уай, как только это представится возможным, информацию и доступ к процедурам, которые смогут сделать ее запоминающейся.

Подписано обеими.

Никто из нас не высказал предположений, что произойдет в случае нарушения договора. Это было бы неучтиво.

Я сфотографировала салфетку с нашими договоренностями. Она тоже. Затем я заставила ее сфотографировать меня, мое лицо вместе с салфеткой. Она спросила: зачем; я ответила: чтобы запомнить.

Во второй раз она не стала спрашивать, зачем.

Мы доели ужин, и она рассказала мне анекдот про рыбу, когда-то услышанный от одного российского олигарха. Он оказался длинным и на удивление похабным.

Я чувствовала на лице соленые полоски от высохших слез, но это были чьи-то чужие слезы. Я была лишь своим голосом. Я рассказала ей анекдот о патриархе, раввине и мулле.

Она смеялась искренне и от души, а когда принесли счет, она расплатилась, не задавая вопросов, посмотрела на совсем уже потемневшее море и спросила:

– Как мы будем поддерживать связь?

– Я пошлю вам сообщение с инструкциями. Сохраните салфетку как напоминание о наших обязательствах.

– Я вряд ли их забуду.

– Нет, – беззлобно ответила я. – Забудете. Но я помогу вам их вспомнить.

– Мы договорились, хотя я и не понимаю ваших условий.

Мы пожали друг другу руки. На фалангах пальцев ее правой руки ощущались тонкие мозоли, застарелые и размягченные от повторения какого-то действия. Мне стало интересно, есть ли у нее дети, и подумала, что если есть, то они наверняка ее очень любят.

– Вы поразительная женщина, Уай, – задумчиво произнесла она. – Как это ни странно, я рада, что познакомилась с вами.

– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вам еще представится возможность познакомиться со мной вновь.

Я дождалась, пока хозяйка убрала со стола, положила салфетку на стол рядом с флэшкой, вежливо улыбнулась и исчезла.

Глава 57

Чего мне не хватает, когда меня забывают:

• Дружбы

• Любви

• Общества

• Правды

• Понимания

• Перспективы

То, что невозможно делать одному:

• Воздвигать памятник

• Целоваться

• Получать рекомендации

• Играть в покер

• Обсуждать проблемы с другом

Вопрос: стоит ли позволить Филипе ввести электроды мне в мозг, тем самым стирая все особенности того, кто я есть и во что верю, если это позволит мне сделаться запоминающейся?

Я лежу всю ночь без сна, но ответа нет.

Глава 58

Паром обратно в Мокхпо.

Байрон плыла на нем, сидела на том же самом месте, сдвинув брови и положив сжатые в кулачки руки на колени. Спала ли она прошлой ночью? Под глазами у нее залегли темные круги, возможно, ей не давал заснуть шум прибоя.

Пару раз я прошла мимо нее, и всякий раз она выглядела изумленной, поражаясь тому, что наблюдательность ее подвела.

Я один раз улыбнулась, один раз нахмурилась, в третий раз не обратила на нее внимания, вернулась на свое место с бутылочкой обычной газированной воды, немного отпила и продолжила созерцать море.

Сходя с парома в Мокхпо на чуть подкашивавшихся после морской качки ногах, Байрон какое-то время выглядела озадаченной, но затем тряхнула головой и быстро вышла в город, не сверившись с картой.

Я проследила за ней до вокзала. Она несколько раз видела меня, но поскольку каждый раз был первым разом, не придавала этому значения. Байрон купила три билета до трех разных пунктов, села в первый поезд, потом выскочила, когда двери уже закрывались. Я поспешно выбежала вслед за ней, она меня заметила, я полностью спалилась, но опять же, волноваться не о чем – она меня забудет.

Она села во второй поезд, не экспресс, который медленно полз по плоской равнине, перемежаемой невысокими, идеально скругленными холмами, в сторону Тэгу. Я сидела неподалеку от нее, обнаружила, что мое кресло крутится на сто восемьдесят градусов, хихикнула от подобного открытия, но скоро заскучала. В Тэгу она сняла номер в мотеле, а я заселилась в соседний номер, и тем же вечером, когда она отправилась на поиски чего-нибудь съестного, проникла к ней и тщательно обследовала все ее вещи, а именно:

• Пять пар брюк, черных

• Семь пар носков, серых

• Два лифчика, черных

• Две блузки, одна белая, другая серая, льняная и хлопчатобумажная

• Две пары джинсов, синих

• Три паспорта – британский, французский и канадский на разные фамилии

• Один боевой нож, керамический

• Одна зубная щетка

• Один тюбик зубной пасты

• Один пузырек глазных капель

• Одна пара очков для чтения из гибкого металла, сильная линза слева, чуть более слабая – справа, показывавшие два разных мира, когда я в них поглядела

• Один путеводитель по Корее

• Один экземпляр международного издания газеты «Ди Вельт» пятидневной давности

• Один пузырек со снотворным, неоткрытый

• Один ноутбук, защищенный паролем

Крышка ноутбука была «опечатана» волоском, смоченным и приклеенным слюной. Я аккуратно отклеила его, открыла заднюю панель ноутбука, вставила внутрь крохотную флэшку, купленную у дилера в Сеуле. Потом поставила крышку на место, лизнула волосок, прикрепила его на прежнее место и сфотографировала все вокруг.

Я так и не нашла ни токийскую флэшку, ни салфетку, на которой мы зафиксировали наш договор.

Сидя в кафе напротив собора Кёсан, низкого здания красного кирпича со сводчатыми арками, я пила дешевый кофе и грызла жесткие, хрустящие хрящами куриные ножки, поданные в пластиковом пакете, после чего снова связалась с Byron14.

whatwherewhy: Напоминаю Вам о нашем договоре. Вы предоставите мне доступ ко всем Вашим исследованиям процедур и поможете разработать для меня протокол.

Byron14: Это я вижу на находящейся у меня салфетке. Я вижу там свою подпись, хотя не помню, что расписывалась на ней.

whatwherewhy: Поверю Вам на слово.

Byron14: Странно, что между ворами существует доверие.

whatwherewhy: У Вас честное лицо.

Byron14: Вы видели его? Было бы чрезвычайно интересно взглянуть на Ваше.

whatwherewhy: Я женщина на фотографии в Вашем телефоне.

Byron14: Не припомню, чтобы я ее делала.

whatwherewhy: Однако же оно там. Свяжитесь со мной, когда будете готовы выполнить свою часть договора.

Byron14: Вы следите за мной, what-wherewhy?

whatwherewhy: Нет.

Я отключилась.

* * *

Я искала в Тэгу какой-нибудь интересный спектакль, но лучшее, что мне попалось, – это постановка «Турандот» в городском оперном театре. Публика в партере сидела в шелках и черных галстуках, партию китайской принцессы играла албанка, персидского принца – кореец, а отчаявшейся женщины, умирающей во имя любви – аргентинка. Когда Лиу заколола себя насмерть ради мужчины, желавшего жениться на принцессе, которая истязала ее, женщина в третьем ряду завизжала от ужаса, и мне стало интересно, какая же личная трагедия вызвала у нее столь бурную реакцию на дрянной сюжет. По окончании каждого акта исполнители главных партий выходили к рампе на поклоны, а когда опустился занавес, сопрано держали в руках букеты цветов, передаваемые им рабочим сцены, а публика аплодировала стоя.

Мне удалось лишь десять минут поговорить с пожилой женщиной, в совершенстве владевшей английским. Как она мне сообщила, она выучила его, работая секретаршей у американского генерала, оставшегося в Корее после гражданской войны.

– Тогда мы хотели лишь одного – единства, – вздохнула она. – Теперь же люди не считают, что мы один народ с нашими северными братьями, не говоря уже об одной и той же стране. Мы все говорим, что тот режим падет, но когда это случится, кто сможет поручиться, что северокорейцы не поднимут мятеж и не перебьют нас всех? Возможно, лучше всего – это нынешнее положение вещей.

– А вы в это верите?

Она скривила губы, вытянув маленькую, птичью шею, размышляя над моим вопросом.

– По-моему, тут все сложно. Я не знаю никого, кроме генералов и премьер-министров, кто пытается решить проблемы людей с помощью чисел. Думаю, математика неприменима к тому, что война делает с людьми.

Мне хотелось еще ее поспрашивать, но тут прозвенел звонок, и закончился антракт, а в самом финале оперы, когда принц поцеловал принцессу, я отвернулась, не в силах это вынести.

Проснувшись утром, я обнаружила, что Байрон исчезла. В гостинице ей такси не вызывали, там понятия не имели, куда она направилась, и находиться она могла где угодно. Я поймала такси до вокзала, отчаянно ее там выискивала, но не нашла, отругала себя за самоуверенность, что могу ее вычислить, зашла в ближайшее интернет-кафе, включила ноутбук и принялась ждать.

Ожидание длилось четыре с половиной часа, и когда, наконец, Байрон появилась в онлайне, я рассмеялась от облегчения. Маячку, который я засадила в железо ее компьютера, понадобилось время, чтобы точно определить ее местоположение. Карта ровно наплывала, увеличиваясь в масштабе, и наконец-то Байрон обнаружилась в гостинице в Кёнджу. Когда я добралась до той гостиницы, ее там не оказалось, и я не знала, где она, но стянула у стойки портье универсальный ключ и пробралась к ней в номер. Там все было, как надо: носки сложены, блузка сушится у раковины, телевизор выключен, одинокий матрас расстелен на деревянном полу, спальный мешок раскрыт и готов к использованию. Ее ноутбук я найти не смогла, но, сверившись со своим, засекла Байрон в кафе в нескольких улицах от себя. Я отправилась туда и наблюдала, как она одной рукой ест пельмени, а все ее внимание приковано к дисплею и работе. Моя флэшка располагалась сбоку ноутбука, данные копировались, передавались, обрабатывались. Этого было достаточно – пока достаточно.

* * *

На следующее утро я встала в пять часов, а в шесть услышала, как у нее прозвенел будильник. За завтраком я сидела за несколько столиков от нее, вышла вслед за ней на улицу, села в поезд до Бульгук-донга, глядела, как она обозревает пустые дороги с тихими белыми гостиницами по сторонам, ведущие к храму на вершине высокого холма. Город для туристов, где гостиницы предлагают обслуживание на корейском, японском, китайском, русском, английском, французском, немецком и испанском языках. Одинокий супермаркет для немногих оставшихся тут местных жителей, туристическое агентство – круглое здание с покатой крышей, сидящая внутри женщина, протянувшая Байрон листовку и сказавшая:

– Вы проделали очень долгий путь, чтобы попасть сюда.

Полупустая автостоянка, немощеная желтая дорожка между деревьями, ведущая вверх. Я шла в пятнадцати шагах позади Байрон, поднимаясь к спрятавшемуся на вершине холма храму Бульгаска, объявленному министерством туризма «корейской исторической и живописной достопримечательностью номер один», не забудьте посетить туристический центр (недавно открытый) и пещеру (священную, притаившуюся среди холмов). Буддистская свастика, вырезанная на древнем срубе, деревья с красной осенней листвой, склонившиеся над застывшими прудами, где плавают древние парчовые карпы, за одним из которых с любопытством следит серый котенок, предвкушающий ужин.

На извилистой тропке, ведущей к пещере, не было людей, кроме нее и меня, взбиравшихся вверх. Через километр с лишним – каменная скамья слева, вырезанный в скале символ бодхисатва, бегущая река, качающиеся на ветру деревья.

Пара корейских туристов, спускающихся вниз, обвешанных рюкзаками и с большим фотоаппаратом, улыбнулись Байрон, проходя мимо нее, и кивнули в знак приветствия. Мне они тоже улыбнулись и продолжили спуск. Я слушала звуки их шагов по листьям и гравию у себя за спиной, мерное шуршание камней, катившихся вниз из-под их ног, и прошла еще три-четыре метра, прежде чем поняла, что их шаги смолкли. Я оглянулась через плечо, а они стояли, глядя на меня и по-прежнему улыбаясь вежливыми, заинтересованными улыбками. Я шагнула в сторону, увидев впереди Байрон, неподвижно стоявшую спиной ко мне, опустив взгляд. Я зашагала было дальше, но остановилась. Она обернулась, держа в руке телефон. На дисплее была моя фотография.

– Ой! – сказала я, пока она изучала фото и мое лицо, сравнивая одно с другим. – И снова здравствуйте, – добавила я, глядя через плечо на теперь уже, возможно, совсем не туристов, поскольку было что-то особенное в том, как они двигались и как смотрели.

– Здравствуйте, Уай, – ответила Байрон.

Тень сомнения, мгновение, когда у меня засосало под ложечкой, но голос остался ровным:

– Здравствуйте, Байрон.

– Можно спросить, сколько раз мы встречались?

– По-настоящему лишь однажды.

– В Тадохэхэсане?

– Да. Мы вместе ужинали.

– Я так и предполагала. Счет был больше, чем мог бы съесть один человек, хотя я помню, что ела одна.

Двое туристов, теперь уже точно не туристов, были совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки от меня, не то чтобы агрессивные, но и не собиравшиеся уходить.

– А в другие разы? – спросила она.

– Мы разговаривали по телефону в Мокхпо.

– Разве? Я получила текстовое сообщение с указанием сесть на паром, но вас там не было.

– Была.

– А на пароме обратно?

– Тоже.

– А в поезде?

– Да, все время.

– Вы за мной следите?

– Конечно.

– Как?

– В настоящий момент не очень успешно, но это, наверное, все временно.

– Как в… почему я вас не помню?

– У меня есть одна особенность.

– Какая такая особенность?

– Где бы я ни появлялась, люди меня забывают.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, – просто объяснила я, – что люди меня забывают.

Медленный кивок, чтобы выиграть время на обдумывание. Затем, не спуская глаз с моего лица, она полезла в карман и вытащила еще один мобильный телефон.

– Я записала наш разговор за ужином. Каждое слово. И сейчас тоже все записываю.

Шумящий в кронах деревьев ветер, выведенная на тропинке свастика, символ приносящего счастье или удачу объекта в индуизме и буддизме, символ смерти в Европе и на Западе.

Я перевела взгляд с Байрон на псевдотуристов и обратно, после чего сказала:

– Закройте глаза. Сосчитайте до шестидесяти.

Она стушевалась, но потом закрыла глаза. Я тоже. Я ощутила дуновение ветерка у себя на затылке, уклон тропинки под ногами, летящее время, и мне не нужны были цифры, не надо было думать, время пришло, и я стояла неподвижно.

Я услышала легкий вдох, быстрый и испуганный, открыла глаза и увидела глядевшую на меня Байрон, крепко сжимавшую в руке телефон, ее растрепавшиеся от ветра волосы, открытый рот, прищуренные глаза.

Недолгое молчание. Байрон кивнула, и туристка сняла у меня со спины рюкзачок, но я не сопротивлялась. Она прошлась по его содержимому, проверила мой телефон, ничего там не нашла, потом тщательно меня обыскала, ощупав руки, грудь, ноги, лодыжки, ничего интересного, изучила мой бумажник, паспорт, корешок железнодорожного билета. Оружие не доставали, но мы представляли собой четырех незнакомых людей на лесной тропинке, и я не знала, что спрятано у туристов под их ярко-синими куртками с капюшонами.

И все это время Байрон не спускала с меня глаз. Теперь уже пораженных, не в силах скрыть охватившего ее интереса, пока она не выпалила:

– Как же я вас забываю?

Ее напряженное лицо выражало нечто большее, чем любопытство, чем нахлынувший успех. В своем напряжении оно выглядело почти эротично.

– Просто так получается, – пожала плечами я.

– Пожалуйста, объяснитесь. – Отвращение, обида, ну что за ответ.

– Если бы я знала, то не следила бы за вами.

– Я к этому причастна?

– Разработанные Филипой процедуры сделали запоминающимся единственного из мне подобных, которого я когда-либо встречала. Они стерли его доброту, его ум и его душу, но я могу его вспомнить. Это дает мне два варианта: я могу обратиться к Филипе и умолять ее, чтобы она повторила весь процесс применительно ко мне, за исключением уничтожения моих души и разума. Или же я могу передать информацию вам с ясным пониманием того, что однажды вы совершите для меня то, что я не могу совершить сама, – сделаете меня запоминающейся. Поскольку вы не можете запомнить этот договор за исключением оставляемых им физических свидетельств, я здесь и слежу за вами. Зачем вы записали наш разговор? – спросила я.

Непринужденный ответ, резкий и правдивый:

– Оттого, что я старею. У меня прекрасная память, но тонкие нюансы можно уловить при втором или третьем прослушивании.

– А как вы меня узнали?

– У меня есть ваше фото.

– Этого… обычно недостаточно.

– Я часами вглядывалась в него, но как бы напряженно ни присматривалась, не могла вас запомнить. Поэтому я запоминала слова. Я разработала мнемотехнику для схватывания вашего описания, и запомнила процесс запоминания. Пол, рост, возраст, цвет волос и прическа, цвет глаз, одежда – просто слова, бесполезные без лица, но в данном случае, возможно, достаточные. Вы не используете гипноз? – недоверчиво спросила она.

– Нет.

– Вы меня чем-нибудь опоили?

– Нет. Вы видели меня, – ответила я. – А потом забыли.

– Как?!

– Я же сказала: просто так получается.

– Это невозможно.

Она перевела взгляд на двух стоявших у меня за спиной туристов.

– Вы помните, как я закрывала глаза? Вы помните, что эта женщина стояла здесь? – спросила она.

– Да, мэм, – ответила женщина.

– Да, мэм, – произнес мужчина.

В их английском слышался какой-то легкий выговор, возможно, американский.

– Они находились со мной в физическом контакте, – объяснила я. – Глаза у них были открыты, и я не исчезла из их кратковременной памяти. Люди забывают лишь тогда, когда заканчивается разговор. Вы тоже забудете этот момент, хотя у вас и останутся записи.

Она медленно кивнула. Вопросы за вопросами, и ни один из них не представлялся точным. Мы стояли минуту, затем две. Теперь две минуты превращаются в три, затем в четыре, и я понимаю, что Байрон считает. Она медленно считает с шестидесяти до одного, а потом снова так же, используя ритм чисел для упорядочения своих мыслей, для подавления шквала гипотез, всех этих «вероятно» и «может быть», невозможного и допустимого, доказанного и необъяснимого, сводя мысли в точку лишь к данному моменту и тому, что должно произойти. От понимания этого у меня в глотке вспыхнул смешок, который я успела подавить, прежде чем он вырвался, и мы продолжали ждать.

Шестьдесят и еще шестьдесят. Затем, как будто время – ничто, как будто ветер не дул, и настоящее не сделалось прошлым, она подняла на меня взгляд и незатейливо спросила:

– Если я попрошу вас отправиться со мной, вы согласитесь?

– Наверное, нет.

– Я не причиню вам зла.

– Вы можете и не вспомнить этого своего обещания.

– Прошу вас, поедемте со мной.

– Нет. Рано или поздно вам захочется спать, а когда вы уснете, вы все забудете.

– Я запомнила наши разговоры в онлайне.

– Я оставляю запоминающиеся свидетельства. Вы запомните чтение написанных мною слов – исчезают лишь мое лицо и мои действия.

– Значит, я забуду этот разговор, но если вы его расшифруете и перешлете мне электронной почтой, я его запомню?

– Вы запомните расшифровку – это разные вещи.

– Вам нужны процедуры.

– Да.

– Тогда, как вы говорите, у вас два варианта: или отправиться к Филипе и позволить ей стереть вашу душу, или остаться со мной.

Моря размывали сушу. Вулканы вздымались из центра земли, расплавленный базальт превращался в камень, оседал пепел, мир вращался. Луна прибывала и убывала, прибывала и убывала, замедлялась на своей орбите и уплывала в космос. Солнце расширялось и краснело, могилы усопших превращались в ископаемые окаменелости.

– Есть хочется, – ответила я. – Вы случайно не знаете, здесь где-нибудь продают сандвичи?

Глава 59

Ее помощникам удалось раздобыть где-то внедорожник и подогнать его по грунтовой дороге к небольшому дворику за пещерой на вершине холма. С обочины дороги можно было почти разглядеть море, полоску чуть посерее у самой линии горизонта. Внизу под порывами ветра колыхался лес, вверху неслись тучи, спеша куда-то на восток, оставляя за собой тонкие рваные завитки.

В салоне машины пахло какой-то химией, которую используют прокатные компании. На спинке каждого сиденья красовалась моя увеличенная фотография с надписью одним и тем же твердым почерком, гласившей: Она – это _why.

Водитель, мужчина в бейсболке и больших круглых темных очках, ждал у автомобиля, держа зажженную сигарету двумя пожелтевшими пальцами. На его тощей груди под порывами ветра колыхалась футболка с символикой клуба «Манчестер юнайтед». При нашем появлении он выбросил окурок, молча кивнул и запрыгнул на водительское место. Я устроилась сзади, между Байрон и женщиной, и ничего не сказала.

Мы ехали молча, пока у водителя не зазвонил телефон, и он раздраженно ответил, прижав его подбородком. Звонила его мама узнать, все ли у него хорошо. Да, все хорошо, конечно, у него всегда все в порядке. Ну, это она уже слышала… Мама, я на работе… Ну, конечно же, сыночек, я просто хотела тебе сказать…

Водитель сбросил вызов. Мы снова ехали молча, Байрон не спускала с меня глаз.

В какой-то момент сидевший впереди мужчина отвел взгляд, зачарованный видом окружавшего нас леса, а когда оглянулся, то ахнул, увидев меня. Его напарница резко посмотрела ему в лицо, а он что-то пробормотал по-корейски о правде и памяти – больше я не разобрала.

Затем женщина прищурилась и посмотрела в сторону, возможно, намереваясь отвлечься самое большее на минуту, но забыла, что специально переключила внимание, так что когда она оглянулась пять минут спустя, у нее перехватило дыхание, и она вцепилась в ручку над дверью, уставившись на меня, словно боялась, что вылетит с сиденья.

Потом она перекрестилась.

Перепись населения в Южной Корее в 2005 году: двадцать два процента буддистов, двадцать восемь процентов протестантов и католиков. Однако в демографическую методику вкралась ошибка: никого не спрашивали, относятся ли они к конфуцианцам, поклоняются ли своим предкам или же ищут истину у шаманов. В этом уголке мира совершенно нормально молиться и Иисусу, и Гуаньинь, являющимся, возможно, проявлениями одной и той же сущности, только в различной форме.

Я без улыбки взглянула на Байрон, которая ничего не сказала. Она не сводила с меня глаз, тем самым не позволяя себе разрушить уверенность в моем присутствии.

У стоявшей на шоссе станции техобслуживания мы остановились, чтобы перекусить гамбургерами. Сандвичей мы не нашли, а сами гамбургеры оказались горячим компромиссом между биг-маками и пибимпапами, но все же это была хоть какая-то еда. Байрон ела молча, пока мы ехали, и лишь когда подчистила все до крошки, а я почти слизала с пальцев острый соус, она спросила:

– Чем вы живете?

– Ворую, – ответила я. – Я первоклассная воровка.

Казалось, на этом все ее вопросы исчерпались.

Где-то за двадцать с лишним километров от Тэгу мы остановились в маленьком городке с блочными домами постройки 1960-х годов, жавшимися к ступенчатому склону горы. Небольшое здание со светло-желтыми стенами и крытой розовой черепицей крышей выходило окнами на бурную горную речушку, весело бежавшую по мелким гладким камешкам. Черно-белая кошка рассматривала нас с края стены, а лежавший под ней сонный пес, серый и без ошейника, открыл один слезившийся глаз, поглядел сначала на нас, потом на кошку, затем снова на нас и, не найдя ничего интересного, снова заснул.

Водитель первым вышел из машины и тотчас же зажег сигарету, куря ее долгими затяжками, прислонившись к капоту. Мужчина и женщина вылезали медленно, не желая отводить от меня взгляды дольше, чем на несколько секунд. Я последовала за ними, и холодный воздух немного разогнал тошноту у меня в желудке. Спокойно. Я – холод. Я – мое застывшее лицо.

Байрон жестом пригласила меня войти, я последовала за ней.

Коридор, выстланный тростниковыми ковриками, где можно оставить обувь. Набор тапочек разных размеров, украшенных яркими пластиковыми бусинками. Лестница, ведущая наверх к неизвестным комнатам, на стене – фотография далай-ламы, с улыбкой подписывающего книгу фломастером. Дверь в гостиную, одновременно служащую кухней: подушки на полу, телевизор с плоским экраном у стены, газовая плита, набор книг на корейском и английском. Путеводитель по здешним местам.

Гостевой туристический дом, рассчитанный на недолгое пребывание.

Байрон жестом указала мне на подушку, села напротив меня, неловко подвернув под себя ноги и хрустнув тазобедренным суставом. Женщина подала ей телефон, который включили на запись и положили между нами. Мужчина установил на треноге цифровую видеокамеру.

– Вот такая ситуация, Уай, – наконец сказала Байрон. – Один из нас все время будет находиться рядом с вами. Все разговоры будут записываться на видео. Можно предложить вам чаю?

– С удовольствием.

– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя хоть как-то стесненной.

– Возможно, вы напрасно все это затеяли.

– Мне нужно понять, кто вы.

– Я воровка.

– Мне нужно понять вашу сущность.

– Удачи вам, – пожала я плечами.

На плиту поставили чайник. Из шкафа достали три одинаковые чашки. Вопрос: зеленый чай или красный?

Зеленый чай Байрон, красный – мне, спасибо. Покрепче и с молоком, если оно есть.

Мы с Байрон молча пили чай, она не сводила с меня глаз.

Я сказала:

– Вы знаете, что если я уйду, вы меня никогда не найдете.

– Вы же здесь, так ведь? Вас когда-нибудь… извините за выражение, но подходит лишь оно… обследовали?

– Врачи не запоминают, кто я.

– У меня есть связи.

– Я не подопытная крыса.

– Значит, вы не до конца серьезны в своем стремлении к тому, чтобы вас помнили, – просто ответила она. – Если это и вправду так, тогда вы правы – вы можете уйти, и мы почти наверняка никогда вас не найдем. Но вы меня тоже никогда не найдете, это я вам обещаю.

С этими словами она встала, все еще глядя на меня.

– Вам захочется спать, – произнесла я. – Когда вы заснете, то все забудете.

– Я знаю, чего хочу от всего этого, – прозвучал ее ответ. – А вы?

Она ушла, а я осталась.

* * *

Мгновение в ночи.

Я сидела, скрестив ноги, прямо перед камерой.

Мужчина наблюдал за мной, а я смотрела, как он наблюдает.

Байрон, спящая наверху.

Женщина, спящая в другом углу комнаты.

Сменяясь, они вели наблюдение, чтобы запомнить.

Каждый раз, когда кто-то из них просыпался, то удивлялся моему присутствию, но они всегда оставляли себе записки: она – это _why, тебе нужно стеречь ее, не забывай.

Каждые три часа они ставили новую видеокамеру, просто направленную на меня и все записывающую.

В два часа ночи мужчина задремал.

Я смотрела, как его голова тихонько поникла, а свет все горел, а камера все записывала, и ждала, пока в уголке его губ не соберется слюна, готовая вот-вот потечь. В темноте за окном я слышала отдаленный шум шоссе и близкое журчание речушки. Я встала, выключила камеру, налила себе еще чашку чая, взяла ее и вышла на улицу, чтобы полюбоваться звездным небом.

Глава 60

Я вспоминаю Рейну бин Бадр эль-Мустафи.

В голове у меня неотступно вертится вопрос: должна ли я была знать? Должна ли была заметить ее боль, могла ли сделать хоть что-нибудь, чтобы ей помочь?

Очевидные ответы: конечно, нет. Не дури.

Даже если бы ты что-то и сделала, она бы этого не запомнила. Ты говоришь добрые слова, внушаешь ей, что все будет хорошо, что она красивая, замечательная, уже совершенная, как она есть. И может, она улыбнется, рассмеется и на мгновение забудет о лежащей на кушетке Лине и о «Совершенстве» в ее телефоне…

воля к успеху – внутри вас!

…а потом отвернется, и все слова твои – пыль, ветром гонимая, и все твои дела ни черта не значат, и она умрет.

Я иду по токийским улицам, вспоминая слова давно умершего императора-философа Марка Аврелия (121–180 н. э.), автора «Рассуждений». Вот что изрек император: Не смерти должен бояться человек, но того, что никогда не начнет жить.

И еще: Ты обладаешь властью над мыслями своими, а не над происходящим вовне. Пойми это – и обретешь силу.

Среди его зафиксированных с меньшей тщательностью заявлений встречается фраза о твердой решимости уничтожить языгов в Германии. Геноцид врагов Рима представлялся вполне разумным военным решением: история всегда не так проста, как в кино.

Как же я здесь оказалась?

По-моему, в какой-то момент я, наверное, сделала выбор, хотя кажется, что он был намного честнее, если можно так выразиться, чем решения, принятые вокруг меня, а я действовала таким образом, который можно описать как

импульсивный, безрассудный, недалекий, злобный, мстительный, ожесточенный, тупой, обозленный, одинокий, джихадский

полный борьбы.

Плевать

Плевать на все.

Я закрываю глаза и вновь, как всегда, вижу маму, идущую по пустыне, только теперь она оборачивается, чтобы взглянуть на меня, следующую за ней по пятам, улыбается и спрашивает: почему так злишься, лепесточек?

Я облажалась, мам. Облажалась целиком и полностью.

А что так?

Я думала, что стану жить. Думала, что стану дисциплиной, жизнью, живущей, машиной, всем, что я есть, всем без остатка, живущей, дышащей, побеждающей мир, побеждающей это поганое забывание, плевать на мир, плевать на память, думала, что стану богиней солнца, паломницей, крестоносцем, думала, что я…

…думала, что я все контролирую.

А разве нет? – спрашивает она, отпивая из спрятанной под одеждой фляги. (Наверное, воду: мне снится, что виски.)

По-моему, нет. Я выбирала. Что-то делала, куда-то ездила, оставила след на песке. Не контролировала себя. Украла эти дурацкие бриллианты в припадке ненависти. Стала охотиться за «Совершенством», потому что оно разозлило меня. Смотрела на Рейну и ничего не видела. Приехала в Корею, и меня нагнули. Ничего не контролирую. Не могу остановиться. Не вижу себя. Не знаю, откуда я и куда двигаюсь. Лишь «сейчас» – вот все, что у меня есть. Если закрою глаза, как ты думаешь, забуду ли я свое лицо?

А вот теперь ты и впрямь дуришь, укоризненно сказала мама. Да не просто дуришь, а накручиваешь себя так, что потом не выпутаться.

Мам?

Что?

А что если во всем лишь моя вина? Что если я забыла… а это что-то сделанное мной? Человек на другом краю света смотрит на мою фотографию и видит мое лицо. Я не невидимка, но потом он отводит взгляд, и он уже меня забыл. Люди заполняют пустоты, ищут способ увидеть меня, не боясь этого, но это все ложь, сплошная ложь, родители меня забыли, ты меня забыла, весь мир меня забыл, а что если дело во мне, если это моя вина?

Воля – внутри тебя!

Под усыпанным звездами ночным небом Кореи, стоя босыми ногами на песке пустыни, моя мама рассмеялась.

И что из того? – спросила она. Ты станешь кричать на солнце за то, что оно светит, и на ветер за то, что он дует? Ты проклянешь море за то, что оно бьется о берег, и огонь за то, что он обжигает? Хоуп Арден, мне казалось, что я воспитала тебя гораздо лучше. А теперь возьми-ка себя в руки и продолжай жить.

Я думала над ответом, но отвечать не хотелось, так что я снова открыла глаза, чтобы увидеть настоящее, ночь, почувствовать холод и услышать тишину, а потом все сидела и думала ни о чем.

Я – Хоуп.

Я – воровка.

Я – машина.

Я – живая.

Я – никчемная.

Я – праведная.

Я – ничто из этого.

Никакие слова не могут вместить меня.

Когда утром Байрон спустилась вниз, я все еще сидела на улице.

– Вот и хорошо, – задумчиво протянула она, увидев меня устроившейся на шатком пластиковом стульчике прямо у двери. – На прикроватном столике я нашла записку от самой себя, где говорится, что мы вас нашли, но я не думала, что это будет правдой.

– Вы встретили меня вчера, – объяснила я, когда она растирала руки от еще не рассеявшегося утреннего холодка. – Это все есть в записи.

– В моей записке говорилось, что вы были не уверены, останетесь или уйдете.

Я пожала плечами.

– Ваши помощники заснули. Я было подумала уйти, но решила остаться.

– Это… хорошо. Очень хорошо. Вы мне вчера говорили, какой чай пьете?

– Самый простой, черный, крепкий, с молоком.

– Я забуду это к тому моменту, когда войду в дом?

– Да – если вы только все это не записываете, а потом не забудете воспроизвести.

– Наверное, вам что-то заказать в ресторане – сущий кошмар.

– Я люблю шведский стол, – ответила я, поднимаясь со стульчика и направляясь к двери. – И еще суши-бары, где тарелки ползут, как на конвейере.

Глава 61

Мне выдали новый паспорт.

Подвезли до аэропорта.

И каждый шаг записывала Байрон или кто-то еще.

У Байрон была тетрадь с записями четким и разборчивым почерком. На каждой странице новая мысль фиксировалась изящными буквами, начертанными черными чернилами серебристой перьевой авторучкой.

– Это одна из моих маленьких слабостей, – объяснила она, катая ее между пальцами.

Я быстро пролистала тетрадь, следя за ходом ее мыслей, когда мы ехали в машине в международный аэропорт Инчхона.

Следит ли за мной _why?

Откуда у _why взялся этот номер?

Почему я плыву на этом пароме?

Как я решила приехать в эту гостиницу?

– Это все до того, как мы поужинали? – спросила я ее.

– Да. Гостиница меня очень насторожила. Я помню, как взбиралась на холм с большой целеустремленностью, но, закрыв дверь в спальню, осознала, что понятия не имею, зачем я отправилась туда, в это местечко, в этот номер. Ни в телефоне, ни в компьютере у меня не было никаких сообщений, ничего, обосновывавшего эти решения, это время и место.

– Я поражена – большинство людей что-то выдумывают.

– Когда живешь одна, нужно развивать строгий критический подход.

Наши взгляды не встретились, и я опять обратилась к тетради.

– А потом вы получили мое приглашение на ужин?

– Да.

Я перевернула страницу – вот оно: записи вдруг пошли яркими прописными буквами, в каждой из которых сквозил ужас.

ЗАЧЕМ Я ЗАПИСАЛА 59 МИНУТ РАЗГОВОРА, О КОТОРОМ НЕ ПОМНЮ, БЫЛ ЛИ ОН ВООБЩЕ?

– Мне казалось, что вы двинетесь дальше, – вздохнула я. – Так почти все делают.

– А вы явитесь в поисках гонорара – процедур – позже?

– Таков был мой план.

Байрон кивнула, забрала у меня тетрадь и аккуратно написала:

Уай верит, что процедуры смогут сделать ее запоминающейся.

– Это ведь так, не правда ли? – задумчиво спросила она, поднимая на меня взгляд. – Я об этом уже спрашивала? Каждый раз при разговоре с вами меня беспокоит то, что я повторяюсь.

– Все повторяются, – ответила я. – Мне как-то безразлично.

Самолетом до Сан-Франциско. Мы сидели рядом, но в какой-то момент даже Байрон заснула, да и я тоже. Проснувшись, она удивленно уставилась на свою салфетку, на которой было написано:

Ты летишь в Америку с Уай. Она – сидящая рядом с тобой женщина. Ее зовут Хоуп.

– Вас зовут Хоуп? – спросила она.

– Да.

– Мы, разумеется, говорили об этом десяток раз.

– Меньше, чем вы думаете, но я уверена, что все еще впереди.

– Поразительно. Я помню, что лечу с кем-то, кого забываю, но не могу вспомнить, что это вы.

– Люди помнят произошедшее с ними, а вы записываете все важное. Вот таким образом вы помните, зачем летите. Вы забываете меня, мое лицо. Весьма впечатляет то, что ваша методика позволяет вам столько запоминать.

– Вы просто поразительная, – выдохнула она, протянув руку и погладив меня по щеке, как мать, успокаивающая ребенка. Или, может быть иначе: хозяин, гладящий горячо любимого питомца. – Вы просто невероятная.

На таможне нас разделили, но Байрон не выпускала из рук телефон, следя за фотографией и припиской, гласившей: Ты встретишь эту женщину на выдаче багажа. Не уезжай без нее.

Она с трудом высматривала меня в толпе, так что я сама к ней подошла.

– Невероятно, – выдохнула она. – Вы то и дело становитесь невидимой. Вы существуете только в настоящий момент, а потом ваше лицо поглощается памятью.

– Ну что, пойдемте? – предложила я в ответ.

Сан-Франциско. Когда-то испанский, затем мексиканский, потом на короткий период времени город-государство, прежде чем, наконец, войти в состав США. Город, окруженный другими городами, стоящими на берегу моря. Его почти целиком разрушило страшное землетрясение 1906 года, но то, что уцелело, сделалось в глазах американцев историческими реликвиями, и таксист, который вез нас через мост в Окленд, непрерывно жаловался, что принадлежавший ему домик в Сан-Рамоне – цены в Сан-Франциско он не потянул – был построен в незапамятном 1949 году.

– А разве это плохо? – спросила я, глядя на распростертые под нами синие волны.

– Мэм, – фыркнул он в ответ, – это просто кошмар. Местное начальство говорит, что если у тебя дом постройки до пятидесятых годов, нужно содержать его в исторической первозданности.

– А что это значит?

– Это значит, что нужно весь его перекрасить в тот цвет, который он имел при постройке, чтобы соответствовать исторической эстетике. Ну, мы так и сделали – это стоило целое состояние в том смысле, что выкрасить его может один человек, который держит монополию на рынке – и вы знаете, какого цвета был дом в сорок девятом году?

– Нет, не знаю.

– Светло-персикового. Вот вы верите? Я восемь лет прослужил в морской пехоте, по воскресеньям веду класс по бейсболу, дети смотрят на меня, как на образец, и каждый вечер я возвращаюсь в этот дом светло-персикового цвета, будь он неладен.

Я кивнула и улыбнулась.

– Я не очень-то смыслю в политике, – задумчиво протянул он, – но когда увидел, какого цвета должен быть дом, вот тогда и понял, что наша страна спятила.

Мы остановились в гостинице в Окленде, стоявшей на вершине холма и выходившей окнами на море. Кипарисы с бурыми жесткими листьями тихонько покачивались вокруг пустого бассейна. Жена хозяина, развалившаяся рядом с грязной плиткой в откидном кресле в бикини и темных очках, сказала:

– Извини, дорогуша, но сейчас у нас засушливый сезон.

Двое детей, семи и пяти лет, жалобно глядели, стоя на краю бассейна, где должна плескаться вода.

– У Руфи сегодня день рождения, но она дуется потому, что праздновать будут вечером у бабушки, а она хотела пригласить друзей сюда, но сюда их звать нельзя, верно, Руфи, потому что мама с папой работают.

С этими словами женщина снова разлеглась в кресле, прилепив под подбородком кусочек фольги, чтобы тот отражал свет на ее аккуратно округленные ноздри.

Ее муж, с усами и покрытым сосудистой сеткой красным носом, спросил нас:

– На двоих или два отдельных номера?

– На двоих, – быстро ответила Байрон, – если вы не возражаете.

– А вы родственницы?

– Хоуп такая душка, – ответила Байрон, приобняв меня одной рукой за плечи. – Даже не знаю, что бы я без нее делала.

Столкнувшись с двусмысленной улыбкой пожилой дамы, что еще оставалось делать мужчине, кроме как улыбнуться в ответ и протянуть ей ключи?

Байрон нерешительно произнесла:

– Если я приму душ…

– Вы меня забудете, но я по-прежнему останусь здесь.

– Я начинаю понимать это как совершенно захватывающую перспективу. Я могла бы научиться радоваться постоянному удивлению от того, что всякий раз обнаруживаю ваше присутствие.

Я улыбнулась и ничего не ответила, а она, отправившись мыться, оставила дверь ванной чуть приоткрытой, словно это имело какое-то значение.

Я смогла вынести всего несколько минут местных новостей.

– Мне не нужно, чтобы из Вашингтона мне указывали, чему должны учиться мои дети. Мне не нужно, чтобы жирные столичные коты тратили мои деньги на то, чтобы учить меня, что так и что не так у меня в семье, что мне носить в заднем кармане, нож или пистолет, и как следить за своим здоровьем! Это моя жизнь, и какого черта они в нее лезут?

– Мэм, можно спросить, как вы относитесь к абортам?

– Я считаю, что каждая жизнь священна.

– Вы верите в то, что правительство имеет право законодательно регламентировать то, что женщина может делать со своим телом?

– Так, погодите-ка, что-то вы тут делаете, что-то делаете…

– Мэм, я просто пытаюсь…

– …А я честно с вами говорю, честно обсуждаю то, что очень важно, а вы пытаетесь превратить все это в…

– …Должны ли женщины выбирать…

– Наше правительство потратило мои деньги на обучение детей, которых я даже ни разу не видел, чему-то такому, о чем я даже не знаю…

Я переключала каналы, щелчками прорываясь сквозь сплошные полицейские драмы и мыльные оперы, пока не наткнулась на новостную программу о различных гаджетах, где двое мужчин и ослепительно красивая женщина обсасывали самые последние технологические игрушки, и, конечно же, ну, разумеется, там присутствовало…

– …«Совершенство» – итак, Кларисса, ты ведь его опробовала, верно?

– Ну да, Джерри, да, и это абсолютно сенсационно! Я не только чувствую позитивный настрой на большую целеустремленность, действительно пытаясь достичь того, кем я хочу быть, но и получаю просто фантастическую награду за свои постоянные усилия. Это не просто обновленное приложение по стилю жизни, это обновление меня самой…

Я выключила телевизор и легла лицом вниз на односпальную кровать. Одеяло было тонким, но можно было постелить еще в зависимости то того, стоит ли жаркий, солнечный калифорнийский день или прохладная калифорнийская ночь, когда с моря дует ветерок, а с гор тянет холодком. Над кроватью висела подушечка с вышитой надписью «Дома – лучше всего». На прикроватной тумбочке под лампой с зеленым абажуром лежала Библия. В самой тумбочке кто-то оставил рецепт жаренных на рашпере ребрышек и бутылку «кока-колы». Выслушайте внимательно слово мое и объяснение ушами вашими. Вот, я завел судебное дело; знаю, что буду прав.

Я стояла перед зеркалом в спальне, изучала свое лицо, глаза, проводила пальцами по коже, таращилась на свое отражение и гадала, почему я его запоминаю.

Зачем я здесь оказалась?

Шум воды в ванной стих.

Я считала пакетики с сахаром, выстроившиеся в баночке рядом с чайником.

Кнопки на пульте от телевизора.

Зажигавшиеся в городе огни, когда садилось солнце.

Байрон ахнула при виде меня, плотнее завернулась в полотенце, тряхнула головой и сказала:

– Подождите.

Потом вернулась в ванную, вышла оттуда в халате и добавила:

– Может, нам надо было взять два отдельных номера?

– Боитесь, что вас застанут разгуливающей голышом, – предположила я.

– Трудно совместить достоинство и старость, особенно когда забываешь, в чьей компании находишься.

– Вы захотели номер на двоих, чтобы иметь возможность наблюдать за мной, – вздохнула я. – Вы боитесь того, что когда меня не видите, я не реальна.

Она не ответила, а я отвернулась от зеркала и легла спать.

Глава 62

Я проснулась и увидела Байрон, сидевшую в ногах моей кровати. Тетрадь была раскрыта, и она заполняла страницы новыми записями, вопросами и воспоминаниями. В руке она держала салфетку, на которой я нацарапала свои условия. Пробивающиеся в комнату лучи восходящего солнца, калифорнийская мечта, идеальный климат, апельсиновые деревья и виноградники, богатство и вода – все это, возможно, было в прошлом. До засушливого сезона, исторической первозданности и спятившего мира.

И вновь, на несколько секунд, ее почти чувственный взгляд, вытянутые пальцы, скользящие по моему лицу.

– Когда я проснулась сегодня утром, мне показалось, что я приехала сюда одна, потому что хотела наведаться в Беркли.

– А что там, в Беркли?

– Зародыш, ядро моей команды. Моей целью по-прежнему остается разрушить «Совершенство», заново переписать все процедуры, но чтобы это сделать… в университете есть несколько перспективных кандидатов.

– Вы собирались вот так вот набрать их? Подойти и заявить: «Привет! Я хочу развалить «Совершенство» изнутри – вы подпишетесь на это?»

– Конечно, нет. Прикрытие под благотворительные фонды, якобы корпоративные собеседования – мне это не в новинку. – Она отмахнулась от моего вопроса легким взмахом руки, словно бабочка вспорхнула. – Когда я включила ночник, то увидела вас и вспомнила, что писала о вас, но даже этого едва ли оказалось достаточно. Это поразительно, как сознание придумывает историю для заполнения места, предназначенного вам, просто поразительно.

Мне вдруг стало не по себе – я подтянула одеяло к самому подбородку, а она сказала:

– Я… поищу что-нибудь на завтрак. Дам вам немного побыть одной.

В тетради у себя она записала: Женщину, которая будет с тобой завтракать, зовут Хоуп. Она та, кого ты не можешь запомнить.

Сделав это, она встала, заложив страницу в тетради пальцем на случай, если чернила размажутся.

Неделю ничего не происходило. Байрон занималась своими делами. Она ездила в Беркли, разговаривала с каким-то людьми в тихих закутках кафе, долго сидела за ноутбуком. Читала газеты. Ждала телефонных звонков, на которые всегда отвечала, выйдя из номера.

– Я думала о вас, – задумчиво произнесла она. – Однако планы уже начали выполняться до того, как я узнала об этой вашей особенности.

– Как вы разрушите «Совершенство»? – спросила я, когда однажды вечером она вернулась со встречи с человеком, имя которого отказалась назвать. – Что вы с ним сотворите?

В ответ на это она открыла файл у себя на ноутбуке. Документ с моей флэшки, украденный у «Совершенства». По дисплею бежали имена – тысячи, десятки, сотни тысяч – мужчин и женщин со всех уголков света. Рядом с каждым – дата рождения, домашний адрес, собственный капитал, ежегодный доход, ежегодные расходы, кредитный рейтинг, текущий рейтинг на «Совершенстве» и выпадающие меню для дополнительных данных. Передвижения за последние два месяца согласно отчетным файлам GPS с их мобильных телефонов. Родственники, друзья, члены семьи со ссылками на странички в «Фейсбуке» и с маленькими желтыми флажками напротив тех, кто тоже пользуется «Совершенством». Количество поглощенных калорий, сделанные по кредитной карточке покупки, посещенные рестораны, случайные связи во мраке ночи, последние три фильма, приобретенные по Интернету на сервисе «видео на заказ», наиболее часто посещаемые веб-сайты, пятьдесят последних отправленных текстовых сообщений, сто последних электронных писем, размер обуви, размер брюк…

– Достаточно, – сказала я, когда она наобум выбирала людей в ноутбуке. – Довольно. И что «Прометей» делает со всей этой информацией?

– Конечно же, продает ее. А вы как думали?

– А что вы с ней сделаете?

Ее губы сжались в тонкую нитку.

– Этот список содержит имена всех, кто в настоящий момент пользуется «Совершенством». У меня нет времени обращаться к каждому из них индивидуально, чтобы открыть всю правду, так что я поставлю спектакль.

– Какого рода спектакль?

– Это зависит от того, – задумчиво протянула она, – как пойдут дела в следующие несколько месяцев.

Я снова полюбопытствовала на следующее утро, а потом еще и вечером, за завтраком и за ужином, но как-то раз она сказала:

– Я, кажется, записала, что вас волнует то, что я стану делать с «Совершенством» теперь, когда вы его для меня украли. Вас это волнует?

– Нет, – соврала я, мгновенно залившись пунцовым румянцем и ощутив, как у меня в ушах бешено заколотилось сердце. – Вовсе нет.

Она кивнула, сделала пометку в тетради, и больше я об этом не спрашивала.

Жуткий страх. Ужас. Может быть

…экстаз?

Разве это чувствуешь, когда тебя помнят?

Разве это… то мгновение, когда Байрон выспрашивает меня о чем-то, что я сказала или сделала, о чем-то, что она по-своему может запомнить как сделанное мной… разве так ощущаются последствия?

Я бегу в гору наперегонки с трамваем, и на какую-то секунду мне кажется, что я действительно могу его обогнать.

Но вот Байрон сказала:

– Я думала об этой вашей особенности. И в голову мне пришли две-три мысли.

И все изменилось.

Частное отделение в частной больнице – а интересно, в Америке какие-нибудь другие есть? Платная медицина предполагает дрянной кофе, секретаршу, встречающую вас возгласом: «Эй, привет!» и временем ожидания десять минут.

Врач с редеющими седыми волосами, тщательно зачесанными на веснушчатом черепе, с невероятно длинными пальцами, кончавшимися блестящими наманикюренными ногтями, в кожаных туфлях и переброшенным на шею ярко-синим стетоскопом поприветствовал нас, как заглянувших на огонек старых друзей, и проводил в свой кабинет.

Все разговоры вела Байрон. Магнитно-резонансная томография, исследования спинномозговой жидкости, пробы ДНК, проверка функции щитовидной железы, исследования глаз – список обследования, который она для меня составила, был длинным и в некоторых случаях включал довольно болезненные вещи.

– Именно так вас станут запоминать, – объяснила она, когда мне помогали залезть на выдвижной стол МРТ-томографа. – Мы выясним, как вы функционируете.

Внутри аппарата через огромные наушники включили успокаивающую музыку. Я закрыла глаза, увидев почти вплотную прилегающий кожух, и вспомнила тесный ящик в Стамбуле, когда начался пожар, и холод воды в Гонконге, когда я туда прыгала. Помимо воли дыхание у меня участилось, и я еще сильнее зажмурила глаза и принялась считать мышцы на каждом пальце ноги, капилляры в пальцах рук, щелчки механизмов и постукивание двигавшихся магнитов. Я считала вспыхивающие и пляшущие точки под закрытыми веками, а потом, когда движение огоньков в темноте сделалось слишком беспорядочным и трудным для отслеживания, снова начала считать вдохи и выдохи и, обнаружив, что дыхание сделалось ровным, я успокоилась.

Когда меня вытащили из цилиндра, врач ненадолго – но лишь ненадолго – удивился, увидев меня. Он помнил, как поместил пациента внутрь аппарата, поскольку он, разумеется, провел последние сорок минут за исследованием моего мозга, но за это время мое лицо успело расплыться, и ему лишь удалось растерянно выпалить, после того, как я заговорила:

– О, да вы англичанка?

В своем списке Байрон вычеркнула слово «МРТ».

* * *

Проба спинномозговой жидкости.

Колени к груди.

Крепче.

Подбородок вниз.

Позвоночник изогнут, распялен, хорошее слово – «распялен»; растянут, расширен – по-французски «выпуклый, протуберантный» от латинского protuberare: набухать, выпячиваться

вводимая игла причиняет жуткую боль

боль – это мое тело

просто что-то телесное

иглу ненадолго оставляют во мне, пока спинномозговая жидкость как-кап-кап из межпозвоночной пазухи в маленькую пластиковую чашечку.

Байрон внимательно наблюдает, а я смотрю на нее, и ее лицо вообще ничего не выражает.

Вечером Байрон отправилась на очередные встречи по другой своей работе, своей настоящей работе: по «Совершенству», только по «Совершенству».

– Вы собираетесь за мной проследить? – спросила она. – У меня тут записано, что вам нравится за мной следить.

– Не в этот раз, – ответила я, сворачиваясь калачиком на гостиничной кровати.

Она кивнула без особой уверенности и оставила меня в покое.

Прогулка по Форт-Мейсону после заката. Здесь можно с почти полной уверенностью представить, что находишься в европейском городе: низкие жилые дома, окрашенные в бледные пастельные цвета, велосипедисты, петляющие между машинами, деревья гинкго, готовые осыпать свои вонючие плоды, каштаны, усеянные колючими шариками, дети, прыгающие через трещины в тротуарах. Какая-то женщина собирала деньги на приют для животных.

– Каждый год мы получаем больше двух тысяч животных только из района большого Фриско! – воскликнула она, тряся жестяной банкой у меня под носом. – Это собаки, избиваемые владельцами, кошки, выбрасываемые из машин, питомцы, которых мучили, морили голодом и бросали умирать. Покалеченные, беззащитные животные, виновные лишь в том, что доверились людям. Мы делаем для них все, что можем, но иногда попадаются настолько изувеченные как физически, так и морально, что их приходится усыплять. Но в этом году, с вашей помощью, мы сможем опустить уровень эвтаназии всего лишь до одного процента. Это сотни прекрасных, верных и любящих созданий, которые получат второе рождение и новый дом!

– А почему люди так плохо обращаются со своими питомцами? – спросила я.

Она покачала головой.

– Милочка, я сама многие годы задаю себе этот вопрос, и каждый раз, по-моему, все ближе к ответу. Я понимаю, что это очередная печальная история о печальном человеке. Если честно, я никак не могу понять, что заставляет человека мучить существо, которое его любит, которое нуждается в его заботе, и надеюсь, что никогда этого не пойму. Хотите познакомиться с Салли?

Салли, бурого окраса псина с заживающими шрамами на ребрах, спине и шее, смотрела из-за ног хозяйки огромными влажными глазами, и когда я протянула ей руку, шагнула вперед, чтобы обнюхать и прижаться ко мне тощим телом.

– Ее хозяином был адвокат из Форест-Хилл. Он мог насмерть переспорить любого городского судью, но когда приходил домой, то просто срывал всю злость на Салли. Понимаете, у нее были проблемы с мочевым пузырем, а этот парень, по-моему, не понимал, что нельзя заставить животное слушаться одним лишь криком, нужно любить, нужно набраться терпения, нужно сделать так, чтобы оно само все поняло. Однажды он набросился на нее с кухонным ножом, а потом бросил истекать кровью за пятнадцать кварталов, но она нашла путь домой, и городские службы нашли ее умирающей на лужайке. Мы вообще-то не должны слишком привязываться к попадающим в приют животным, но вот с Салли я просто не могла сказать «нет».

Салли глядела на меня, выжидающе стуча хвостом по земле, и я задумалась, помнят ли меня животные так, как это не удается людям, может, у них мозги как-то по-другому работают. Сказать ли об этом Байрон? Станет ли она потом препарировать собачий мозг, как и мой, чтобы узнать, что там тикает внутри?

Я дала женщине двадцать долларов и какое-то время просидела на корточках, пока Салли совала мне лапы в руки и облизывала пальцы, а я все гадала, могу ли остаться здесь навсегда – нет, не могу, – и пошла дальше.

Электроэнцефалограмма. Впрыскивают радиоактивное вещество и наблюдают, как оно циркулирует в моем теле. Я неделю писала синькой.

Врач пробормотал:

– О, Господи, я не… Ну, конечно же, да, тысяча извинений, я, наверное, на что-то отвлекся…

Медсестра спросила:

– Вы ведь новенькая, так?

Профессор нейрохимии воскликнул:

– Нет, я был один! Потом вы вошли в кабинет, здесь никого не было, я бы запомнил…

Студент-когнитолог задумчиво рассуждал:

– У нас нет модели. У нас просто нет модели, у нас даже нет рамок, чтобы попытаться заключить в них модель, и мы не знаем, откуда начать с подобным случаем…

Когда я ждала в коридоре, пациент, сидевший через два кресла от меня, вздохнул:

– Вчера у меня было двенадцать тысяч баллов, а сегодня уже одиннадцать тысяч, и я не знаю, почему. Как вы думаете, я теряю баллы из-за радиотерапии?

Байрон объявила:

– Мы делаем успехи, уверяю вас, я знаю, что они не ощущаются, но исследования Филипы, процедуры, ваш мозг – мы выясним, как она это все проделывала, мы найдем способ сделать вас запоминающейся…

Она, конечно же, повторялась. Все всегда повторяются, когда я рядом.

Ночью в… где-то во Фриско. Может, в районе Мишен. Мексиканские тако. Я устала, чуть подвыпила, горели фонари, на губах – привкус острого перца, приятная боль, напоминающая о том, что по моему телу бежит кровь, считаю пульс: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Я бегу и, продолжая бежать, забегаю еще дальше, в парк «Золотые ворота», почему я здесь? Я не намеревалась его разыскивать, но я помню это место, ноги сами принесли меня сюда по покрытой гудроном дороге между деревьев. Обувь на мне совсем не для бега, но я все равно бегу, днем здесь просто замечательно, это невероятное место: японский чайный сад, стрельбище для лучников, бизоний уголок, сад с тюльпанами, утки в прудах, мемориальная роща в честь жертв СПИДа.

Я бегу.

Пока мои ноги уже не могут бежать, и тогда я перехожу на шаг, пока не обнаруживаю такси и понимаю, что забыла адрес гостиницы, и тогда я хохочу.

* * *

А потом, однажды, ничем не примечательной ночью, я в половине четвертого иду в туалет, а когда возвращаюсь, то слышу, как Байрон ворочается на кровати, и в темноте раздается щелчок снимаемого с предохранителя пистолета.

Я замираю, и она тоже.

Нет прошлого, нет будущего, есть только настоящее.

Это мгновение.

Я говорю:

– Это я, Хоуп.

Молчание в темноте. Затем шорох простыней и звук откидываемого одеяла. Щелчок – и загорается свет, я шарахаюсь назад. У Байрон есть пистолет, не знаю, где она его прятала, она держит его в правой руке, смотрит на меня, свет сглаживает морщины у нее на лице, таком жестком во внезапном напряжении.

Я – это мгновение.

Я говорю:

– Загляните в свои заметки. Послушайте свои записи.

Она смотрит на прикроватную тумбочку. Там лежит записка, написанная ее же рукой.

ТЫ ПУТЕШЕСТВУЕШЬ ВМЕСТЕ С _WHY. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАПОМНИТЬ ЕЕ. ТЫ ЖИВЕШЬ С НЕЙ В ОДНОМ НОМЕРЕ.

Рядом с запиской – моя фотография. Она медленно опустила пистолет, взяла в руку фото, подняла его на уровень глаз, между нами, мое зафиксированное лицо, медленно перевела взгляд с него на меня. Кивок, мысль, фото возвращается на место.

Не говоря ни слова, она снова поставила пистолет на предохранитель, выключила ночник и опять заснула.

Глава 63

Воспоминания бессонными ночами.

Иногда дела идут медленно, работа подвигается тяжело, и мне надо по-легкому срубить денег.

Я часто выбираю казино.

Считать карты не так уж и трудно, когда знаешь правила. По закону это не запрещено. Однако в Лас-Вегасе тебя попросят «пройти», в Макао сломают пальцы, а в Абудже или Монгле сломают кое-что посущественнее. «Счетчиков» администрация довольно быстро вычисляет, для этого в системах наблюдения стоит специальное статистическое приложение. В подобных обстоятельствах самая лучшая модель поведения – по-быстрому выиграть и уйти, прогуляться, а потом вернуться к другому столу и поставить на очередного игрока с хорошими картами.

За игрой в блэк-джек в казино в Новом Орлеане мужчина негромко спросил меня:

– Вы считаете карты?

При этом он улыбался, впившись в меня взглядом, а сдающий тем временем менял колоды, не обращая ни на кого внимания.

Я провела пальцами по растущим стопкам фишек и сказала:

– А почему вы спрашиваете?

– Вы выигрываете гораздо чаще среднестатистической нормы для этой игры.

– Вы на казино работаете?

Он покачал головой.

– Преподаю математику в средней школе. Сюда жениться приехал. Я за двадцать минут просадил пятьсот долларов и твердо сказал себе, что хватит. Потом заметил вас и подумал… так вы считаете?

– Законом это не запрещено.

– Законом нет. Надеюсь, вы не находите меня слишком прямолинейным?..

Он уже наполовину отвернулся. Я схватила его за руку и снова притянула к себе. Если он уйдет, то все забудет.

– Нет, – ответила я. – Нет. Оставайтесь. Посмотрите.

Уже позже, в лифте, он провел ладонью по моей руке, и на мгновение показалось, что он вот-вот меня поцелует, но он быстро отвел взгляд. Я взяла его за руку, и когда мы оказались у меня в номере, он спросил:

– Господи, как тебе удалось снять такое классное местечко?

– Поставила большие деньги на фишку в казино. Здесь любят постоянно держать рыбок на крючке.

– Но ты же выигрываешь, – удивился он. – Они, конечно же, видят, что ты выигрываешь, так?

Когда он отправился в ванную, я стояла под дверью и распевала:

– Когда я танцую, все зовут меня Макарена! Все хотят меня, но не добьются, так что все сбегаются танцевать рядом со мной!

Звук моего голоса сохранял у него свежие воспоминания обо мне, и когда он вышел, то рассмеялся и сказал:

– Ты не похожа ни на кого из тех, кого я встречал раньше.

Он немного занервничал, когда я потащила его на кровать, но потом нервозность сменилась нежностью. Позже, когда казалось, что он вот-вот заснет, я принялась говорить, и он не спал, смущенно моргая глазами куда-то в пустоту, а я все болтала, понимая, что не могу остановиться, что слова не перестанут литься, пока, наконец, в половине пятого утра я все еще говорила, а он уже крепко спал.

Я нашла одеяло и укрыла его.

Я натянула кроссовки и оделась, потом вышла на улицу и побежала мимо закрытых ставнями витрин ресторанов по гонимому ветерком мусору под ослепительно горевшими фонарями по широким бульварам, где вновь начинали расти молоденькие деревца, а когда вернулась, в номере его не было. Наверное, он проснулся, ничего не помня. Я приняла душ и лежала на кровати, хранившей его запах, и не спала до самого рассвета.

Следующим вечером я наблюдала за ним, сидевшим за столом для игры в блэк-джек и пытавшимся считать карты. У него, наверное, сохранились в памяти какие-то базовые элементы того, что я наговорила, хотя сама я и исчезла. Я заметила поразительную надежду в его помыслах – нет, нечто большее: я заметила спасение и некую одухотворенность.

Когда он проиграл, я села рядом с ним и сказала:

– Привет. Я следила за твоей игрой. Тебе нужно попробовать что-то другое.

– Кто вы? – спросил он.

– В свое время преподавала математику в средней школе.

– Ой – я тем же самым занимаюсь.

– Сюда замуж выходить приехала.

– А я жениться!

– Вот это совпадение, – с улыбкой заключила я.

Тем вечером мы отправились к нему в номер, и, лежа в моих объятиях, он произнес:

– Господи, обычно я так не делаю, я не из таких.

И заснул через несколько минут. Я выскользнула из его номера несколько часов спустя, чтобы он не испугался при виде незнакомой женщины в своей постели, когда проснется.

Глава 64

Как-то раз Байрон взглянула на меня и сказала, когда мы неспешно завтракали в зале, расписанном изображениями воинственных индейцев, гордых ковбоев и забитых бизонов:

– Вчера, шагая в гору, я поймала себя на том, что останавливаюсь и внимательно рассматриваю каждую встречающуюся мне женщину. – Я пожала плечами и ничего не ответила. – Это так сбивает с толку, когда не веришь собственной памяти, – задумчиво произнесла она, глядя на приборы, лежащие на краю ее почти нетронутой тарелки. – Это… это больше, чем сбивает с толку.

Я снова пожала плечами и откусила кусочек тоста.

Она смотрела на меня поверх остывавшего кофе. На стенах погибали американские аборигены, и скелеты бизонов устилали пыльные поля. Мысли, чтобы заполнить молчание: в пятнадцатом веке поголовье бизонов в Америке исчислялось примерно в шестьдесят миллионов, к 1890 году их число сократилось до семисот пятидесяти.

– Вы просто невероятная, – наконец выдохнула Байрон. Я взглянула на нее и увидела, что глаза у нее горят.

– Вы уже несколько раз это повторяли.

– Правда?

– Да.

– Это… еще и тревожит. Тревожит в том смысле, что ваша особенность не только не дает мне запомнить вас, но и не позволяет запомнить наше общение. Будь это только в одной части уравнения, я бы с этим почти смирилась, но в обеих… Может, нужно обследовать и мой мозг? Посмотреть, изменилась ли какая-нибудь часть меня от вашего присутствия? Возможно… повредилась. Вы проводили с кем-нибудь много времени? Вам представлялся случай понаблюдать за последствиями?

Лука Эвард, его пальцы, переплетенные с моими той ночью в Гонконге.

– Нет, – ответила я. – Не представлялся.

– Для людей моей профессии ваша особенность представляется просто чудесной. Если бы мы могли упаковывать вашу «забываемость» и продавать ее… Но вы не беспокойтесь. Я не «дикая» капиталистка, а здесь не остров доктора Моро. Хотя, вероятно, вы рассматривали подобную возможность?

– Что вы можете разрезать меня на кусочки, чтобы посмотреть, что там у меня тикает? Да, такую возможность я рассматривала.

Еле заметная пометка серебристой ручкой, словно она галочку поставила.

– И не убежали?

– Я решила рискнуть. Если я такая выдающаяся, зачем мне помогать?

– Мне, разумеется, все это чрезвычайно интересно. Чтобы сделать вас запоминающейся, необходимо понять, как вас забывают.

– Хотя это не имеет прямого отношения к «Совершенству»?

– Возможно. Однако я все больше убеждаюсь в том, что когнитология, скажем так, расцветает на необычных особенностях людей. Люди с травматическими повреждениями мозга представляют для нейробиологов наибольший интерес, поскольку при отсутствии некой функции значимость можно отнести за счет поврежденного участка мозга. Если, например, нам нужно установить, что у вас в мозгу что-то не работает или же работает слишком напряженно…

– По-вашему, это все так легко? Волшебная кнопка – и бац! Всех можно забыть или вспомнить?

– Нет, – задумчиво произнесла она тихим голосом. – Нет, я в этом сильно сомневаюсь. Но в ответ на ваш первый вопрос – ваша уникальная особенность может представлять некоторый интерес в раскрытии механизма процедур Филипы. Они сделали вашего друга запоминающимся…

– Мой друг мертв, – отрезала я жестче, чем хотелось бы. – Паркер умер, остался лишь «совершенный» Паркер.

Легкий кивок, признание того, что у нее нет времени пререкаться по мелочам.

– Однако «совершенный» Паркер запоминается, и достигнуто это при помощи процедур Филипы. Это интересно само по себе. Хотя чисто технически вы правы: ваше присутствие здесь является отклонением от главной цели. Тем отклонением, которое целиком меня захватило.

Я ждала, сжимая в руке прибор с такой силой, что мне стало больно, мышцы напряглись, дыхание перехватило. Затем я резко расслабилась, и она это заметила: глаза ее сверкнули, и она воскликнула:

– Феноменально! Вы – вы сами. Не просто ваша особенность, но вы, ум, заключенный в памяти, вы феноменальны. Жить. Выжить. Более того – развиться! Стать тем, кто вы есть, выкрасть «Совершенство». Вы хотите стать запоминаемой, и я поклялась вам помочь, однако вы должны понимать, что это может обернуться самым жутким разрушением прекрасного творения, ведь ваша «забываемость» превратила вас в нечто невероятное.

– Процедуры…

– Мы найдем способ, – быстро добавила она, слегка кивнув куда-то в пространство. – Все эти исследования, сканирования, мы найдем в вашем организме то, что делает вас иной, то, что заставляет людей забывать, и если мы сможем это деактивировать, даю вам слово, мы это сделаем. В конечном счете вы ведь этого хотите, верно?

– А обнаружив это?..

– Да. Конечно. Да, – ответила она, поиграв пальцами в воздухе. – Если мы сможем это деактивировать, мы также сможем активировать это в других.

Мгновение, пауза, во время которой я попыталась все осознать. Мысль слишком ужасная, чтобы произнести ее вслух.

– Вы… хотите, чтобы вас забыли… забывали? – с трудом выдавила я.

Она не ответила.

– Это проклятие! – выпалила я, пытаясь разрушить ее молчание. – Это смертный приговор.

Тишина.

– Если вы мне скажете, что вам нужно то, чем обладаю я, я исчезну сегодня же ночью.

Молчание. Байрон провела пальцами по краю стола, потом осознанным движением сцепила их, положив руки на колени. Она подняла глаза, наши взгляды встретились, и она улыбнулась деланой улыбкой.

– Я живу одна там, где никто никогда не появляется. Я работаю одна. Я гуляю вдоль берега моря, езжу в магазины и прячу лицо. Я уворачиваюсь от камер, путешествую по подложным паспортам, не завожу друзей, мне не нужно общество. Самое главное – это моя работа. Я отдала бы жизнь, чтобы увидеть, что она закончена.

– И что это у вас за работа?

– Свобода. По-моему, свобода.

– Что это значит? – спросила я, не в силах смотреть ей в глаза, с раскалывающейся от текилы головой, от ночи, которую я едва помнила. – Что это значит?

Она пожала плечами.

– По-моему… это – крестовый поход. Джихад. Бороться за…

– Я знаю, что такое джихад.

– Вот и хорошо. Бороться за дело свободы мысли. Первая битва идет, разумеется, за то, чтобы продемонстрировать, что в нашем мире и в наше время мысль несвободна.

– И поэтому вы охотились за «Совершенством» и пытаетесь его вскрыть?

– Да.

– И поэтому держите меня рядом с собой? Потому что вам кажется… что я свободна?

Недолгое молчание. Затем:

– Да. Мне кажется, что вы единственная свободная женщина из всех, кого я когда-либо встречала.

Я сидела, меня всю трясло, и слова просто не шли.

Словно ребенок, все, что я смогла сделать – это встать и уйти.

Глава 65

Обследования.

И снова обследования.

Три недели по разным лабораториям и больницам в Калифорнии.

Сканирования, анализы, мазки, уколы.

Я пыталась поговорить с Байрон, но мне ничего не удалось из нее вытянуть. Она не могла вспомнить, что строила со мной какие-то отношения, а потому не могла мне доверять. Так что мы проводили дни в неспешной деловой атмосфере, пока она ставила галочки в своем списке, просматривая и пересматривая записи наших разговоров, описывала и обновляла свои наблюдения и размышления. У нее начали формироваться какие-то неясные впечатления, но они представляли собой, по ее словам, нечто похожее на воспоминания об увиденном спектакле. Она видела, как умирал Ромео и Джульетта погружалась в глубокий сон, но это не ее губы прикасались к яду и не ее сердце разбивалось. Она являлась свидетелем событий, вмещавших ее, а не действующее лицо или персонажа.

На четвертой проведенной нами вместе неделе она ускользнула на несколько часов, чтобы сделать МРТ своего мозга, выискивая долговременные нарушения, причиненные моим присутствием. По-моему, она так ничего и не обнаружила и на следующий день сидела за завтраком такая же спокойная и собранная, как всегда. Я подозревала, что наука не давала ей ответов, которые она искала.

На пятой неделе врачи дали мне ЛСД.

Препарат не назывался ЛСД, но эффект оказался почти таким же. На меня навесили с десяток электродов и усадили в удобное кресло, и я впервые в жизни ощутила вкус синего цвета, запах голоса Байрон, и видела картинки, просыпаясь от наплывавших снов, и пожирала время, поглощала одновременно прошлое и будущее, втягивала в себя весь кислород из воздуха, и чувствовала себя на верху блаженства, пока меня не охватил приступ паники. Я не могла дышать, я сквозь слезы хватала ртом воздух, не в силах перестать рыдать, ахать, тяжело дышать, бороться с болью в груди, которая, я знала, убьет меня, и я умру из-за всего этого, из-за Байрон, из-за «Совершенства», пока врач не дал мне какое-то успокоительное. А когда я проснулась, Байрон просто сказала:

– Боюсь, мы так и не смогли вас вспомнить.

Позже я просмотрела запись всей этой процедуры. Галлюцинации продолжались, по моему твердому убеждению, меньше десяти минут, но на записи проходит три часа, во время которых в клинике врачи, сестры и студенты входят и выходят бесконечной чередой, а Байрон спрашивает каждого: «Вы раньше видели эту пациентку?» – и все они качают головой, все до единого, и уходят с виноватыми улыбками.

– Возможно, здесь другой механизм, – предположила Байрон, когда везла нас в машине обратно в гостиницу. – Возможно, дело тут в электрических токах.

В тот вечер она улизнула очень рано, надеясь, что я стану досыпать после данного мне днем успокоительного, на очередную тайную встречу со своими связными и подчиненными. Мне стало интересно, откуда она берет деньги, стоит ли ее ограбить, подумала, а не проследить ли мне за ней, но потом решила, что не буду.

– Может, что-нибудь еще? – спросила она в тот день, когда врач предложил провести сеанс электросудорожной терапии, украдкой наблюдая за мной в ожидании того, на что я смогу решиться.

Ошибочное название: электрошоковая терапия. Стала известной благодаря роману и фильму «Пролетая над гнездом кукушки», где применялась в качестве наказания, превращая пациентов в пускавшие слюни овощи. Риск есть, но небольшой. Проводится обычно двусторонне, сила тока находится в пределах восьмисот миллиампер, сам аппарат для ЭСТ потребляет электроэнергии меньше, чем персональный компьютер, и представляет для пациента примерно такую же опасность, как общая анестезия. Однако часто возникают рецидивы, примерно в районе шести месяцев после первоначальной процедуры, и существуют опасения касательно потери долговременной памяти и нарушения мыслительных процессов, которые могут стать результатом того, что по своей сути является механизмом искусственного вызова сильного эпилептического припадка.

– Разве что вы захотите попробовать?.. – тихо продолжила Байрон, глядя на меня и выжидая, к чему склонятся мои мысли.

Стоило ли оно того? Шесть месяцев, может, больше, когда тебя станут помнить, цена – часть моей памяти, способность пользоваться ложкой? Шесть месяцев, когда незнакомые люди будут друзьями, знакомые не будут забывать мое имя, шесть месяцев, когда меня станут любить, обнимать и узнавать?

Конечно, оно того стоило, но когда мне показали процедурную, где это все произойдет, размером чуть меньше кабинета зубного врача, кресло, кислородную маску, сам аппарат, и открыли мне статистику – каждый год в США сто тысяч человек проходят эту процедуру, бояться нечего, – я вспомнила Грейси, свою младшую сестренку, в четыре года болевшую корью, приступы, когда температура у нее подскакивала до сорока двух и она сжимала мою руку. Да пребудет с тобой Сила – и я выбежала из процедурной, после чего мне пришлось стоять в коридоре, считая точки на зеленых и белых крапчатых плитках у себя под ногами. Байрон положила мне руку на плечо и произнесла:

– Ну, хорошо. Мы поищем что-нибудь другое.

На шестой неделе попробовали транскраниальную магнитную стимуляцию. Проводившие ее двое исследователей сказали:

– Сосчитайте до десяти.

Один, два, четыре, пять, семь, восемь…

– Кажется, я не могу сказать… – выдохнула я и не смогла обнаружить, что же я упустила.

Они хмыкнули.

– Да! – воскликнули они. – Мы знаем!

Казалось, не существовало никакой медицинской необходимости с помощью электромагнитных волн влиять на ту часть моего мозга, которая отвечала за счет до десяти, но им опыт очень понравился, а я не чувствовала никакой боли, пока они водили индуктором по моему черепу, поочередно вызывая вкус газированного апельсинового сока, воспоминания о концерте, на котором я была в Риме, шум моря, неспособность повторить по памяти алфавит и в какой-то момент легкий приступ хихиканья, длившийся с минуту после того, как они выключили индуктор.

Чего они не смогли сделать, по всей видимости, так это сделать меня запоминающейся, и когда на следующий день мы вернулись, они снова поместили индуктор у меня над головой и сказали: «Сосчитайте до десяти!» – найдя этот опыт столь же забавным, что и днем раньше.

Вечером Байрон спросила меня:

– Вы думали насчет электросудорожной терапии?

Мы ели жаренные на рашпере ребрышки, сдирая мясо с костей и бросая обсосанные серые объедки в стоявшее между нами большое блюдо, как викинги на пиру.

– Вы вчера меня уже об этом спрашивали.

– Извините, я не поняла.

– Мы ездили в больницу.

– Нет, я встречалась с… ах, да, вы, конечно же, там тоже были. Простите.

* * *

На следующее утро она спросила:

– Вы думали насчет электросудорожной терапии?

Я ответила:

– Мне нужно отлить.

Когда я вернулась, она произнесла:

– Вы думали насчет электросудорожной терапии?

Я посмотрела сначала на нее, потом на телефон, записывавший наш разговор, и ответила:

– Да. Но ответ отрицательный.

Она сделала пометку и больше об этом не спрашивала.

В тот день, когда мы сели обсуждать глубокую стимуляцию мозга, я поняла, что перестала слушать через несколько минут. Я улыбалась, кивала, глядела куда-то в пространство, а когда Байрон спросила: «Вы хотите поговорить об этом в другой раз?» – я улыбнулась, встала и вышла, не говоря ни слова.

Как-то раз я заснула в камере МРТ-томографа. Не думала, что это возможно, но так оно и произошло.

А через три дня после этого я задремала во время повторной транскраниальной стимуляции, но это было нормально, как мне сказали.

А когда я проснулась, то у меня так дико раскалывалась голова, что даже ибупрофен не помог.

Глава 66

На шестьдесят второй день она сказала:

– Я хочу вам показать нечто чрезвычайно интересное.

Она взяла напрокат машину, сняла квартиру, раздобыла американские водительские права – отличная подделка, прекрасное фото, ранее принадлежали умершей женщине из Балтимора – и повезла меня в клинику в Дейли-Сити. Прямые ухоженные улицы, окруженные соответствующими антуражу домами без затей, выкрашенными в пастельные цвета. Два этажа, серые скатные крыши, одинаковые машины, одинаковые флаги, одинаковые мусорные баки, одинаково засаженные лужайки, одинаковые магазины. Пригород, построенный в те времена, когда пригороды считались хорошим местом для пожилых, достигших своего потолка, и для амбициозной молодежи, надеявшейся достичь еще большего. Место для базы Байрон не совсем подходящее, но между детским садом и мастерской по ремонту мотоциклов втиснулось неприметное одноэтажное белое здание некогда зубоврачебной клиники, теперь принадлежавшее фирме «Гидропонные удобрения Лтд.» со слоганом «Вода – наше будущее», подставной компании с настолько хрупкими подставками, что их мог снести даже стебель актинии.

– В свое время я обожала создавать компании, – задумчиво сказала Байрон, когда мы шагали по дорожке к накрепко запертой входной двери. – Моим самым лучшим достижением стала фирма в Израиле по выпечке тыквенных пирогов. Она так преуспевала, что я часто думала – а не отойти ли мне от дел и не заняться этим бизнесом всерьез.

Офис был наглухо закрыт ставнями и почти пуст: мебель, оставшуюся от прежнего владельца, выбросили, а новую не завезли. Темно-бурое пятно на стене кое-как прикрыли древней фотографией Рональда Рейгана. Прожженный в одном месте ковер еще более небрежно замаскировали поставленным туда трехногим деревянным табуретом, который притягивал к себе взгляд. Если Байрон действительно беспокоили эти косметические изъяны, вида не показывала, проведя меня мимо груды пустых пластиковых и картонных коробок в заднюю комнату, где когда-то стояло зубоврачебное кресло, а теперь переделанную под то, что не имело к гидропонике никакого отношения.

Я оглядела обстановку, она посмотрела на меня, я сосчитала от десяти до одного, прежде чем спросить:

– Где вы все это раздобыли?

– У одного мексиканского торговца. Тут все работает, я в этом уверена.

Кресло действительно оказалось зубоврачебным, но окружавшая его аппаратура предназначалась отнюдь не для удаления зубов. Я обошла его один раз, два, три и заключила, что там установлены те же агрегаты, что я видела в Токио. Те же приборы для подключения к мозгу, те же устройства для стимуляции и исследования его работы, наглазная маска, фиксируемый на языке датчик, наушники-затычки, микрофоны, мониторы и иголки. В задней комнате в Дейли-Сити Байрон обустроила помещение для процедур «Совершенства».

Я снова сосчитала от десяти до одного, затем остановилась и спросила:

– Разве похищение всего этого не рискованно?

– Даже очень. Потенциально грозит катастрофой.

– Вы приняли меры предосторожности?

– Самые многочисленные. Пока мы разговариваем, Гоген обшаривает в поисках меня всю Северную Калифорнию.

– А сработает ли это?

– У меня есть все основания так полагать. Эти приборы не так уж сложны, трудности представляли похищенные вами данные.

Голос у нее спокойный, в нем слышится гордость и еще любопытство, что же я стану делать дальше.

– Можно мне попробовать? – спросила я.

– Пока нет.

– А почему?

– Мы все еще на раннем этапе расшифровки программирования Филипы. На этой стадии применимые нами к вам процедуры, даже модифицированные, рискуют заново переписать весь ваш мозг.

– Вы подаете это довольно просто.

Она небрежно положила левую руку на подголовник кресла, а правой взяла висевшие сбоку большие очки и повертела их в пальцах.

– Визуальная стимуляция. И звуковая тоже. Электрод на язык, другой – под основание черепа. В кровь примерно в одинаковых дозах вводятся седативные препараты и стимулянты. Предварительные процедуры суть чуть больше, чем медикаментозно усиленный гипноз. Образы совершенной вас демонстрируются вместе со стимуляцией приятных ощущений. Образы несовершенства соотносятся со вкусом желчи – что-то вроде того. Ничего из ряда вон выходящего. Только во время восьмой или девятой процедуры в задней части вашего черепа просверливается отверстие диаметром с иглу и вставляются электроды. В мозгу их оставляют ненадолго, самое большее – на несколько часов, и в сознании вы остаетесь лишь некую часть процедуры. Глубокая стимуляция мозга, электронный нейростимулятор, в свое время использовался для лечения паркинсонизма и хронических мигреней, но Филипа пошла гораздо дальше. «Совершенство» помогает им составлять карту вашего мозга, если можно так выразиться. Каждый раз, когда вы пользуетесь приложением, каждая сделанная вами покупка, каждое принятое решение, каждый взятый бонус и совершенное действие дают им больше данных для того, чтобы, когда настанет время ваших процедур, они знали, какую часть вашего мозга сохранить, а какую выжечь. В этом состоит другая цель «Совершенства», вот почему надо набрать миллион баллов, прежде чем вам предоставят процедуры. Сбор данных как для маркетинга, так и их сортировки по целевым группам. – Она склонила голову набок, ожидая моей реакции, но я была спокойна. – Мы узнали об этом лишь благодаря вам, – тихо добавила она. – До вас нам оставалось только гадать.

– Нам? – спросила я.

– Над этой проблемой у меня работает масса людей.

– А как вы это все финансируете?

– Я ворую, – незатейливо ответила она. – Как и вы, я исключительно хорошая воровка, хотя по большей части краду с фондовых рынков, что и кражей-то особо не считается.

Ее рука лежала на подголовнике кресла, и она напоминала гордого владельца лошади-рекордистки, гадавшего, настало ли время продавать.

Затем она спросила:

– Вам по-прежнему нужны процедуры?

– Я хочу, чтобы меня помнили.

– Но процедуры вам все-таки нужны?

Я не помню, что сказала в ответ.

Головные боли.

Врач, видевший меня одиннадцать раз, воскликнул:

– А, так вы здесь новенькая!

Да, я здесь новенькая. Я всегда здесь новенькая.

Берут кровь. Сколько же крови мне оставалось сдать?

Мозг, мозг сканируют, приводят студентов, представляют их, здравствуйте, вы здесь новенькая, по-прежнему новенькая, всегда новенькая, всегда и навеки, как вчера, как завтра, до свидания, здравствуйте, здравствуйте, до свидания.

Байрон проснулась от кошмара, в ледяном поту и вся трясясь, увидела меня в темноте напротив себя, потянулась за пистолетом, замерла, шевеля губами, пытаясь отыскать воспоминание. Я заметила во тьме белки ее глаз, услышала грохот проезжавшего тяжелого грузовика, подождала, услышала, как дыхание ее замедлилось, увидела, как голова ее опустилась на подушку, глаза закрылись, она снова заснула, а я не спала.

Я не спала.

На шестьдесят шестой день нашего с ней общения я нарушила свое правило и тайно проследила за ней, когда она отправилась на встречу. Вечер для этого выдался идеальный: над заливом поднимался туман, тонкая пелена дождя скрывала огни на вершинах холмов, зима не за горами. Я шла под зонтом, спрятав лицо под шарфом, в новом, украденном в магазине пальто, от которого избавлюсь по дороге домой. Я провела ее до окраины Беркли, проследила, как она в тумане подошла к входной двери одиноко стоящего двухэтажного белого деревянного дома с развевавшимся над порогом американским флагом и забытой у дорожки ярко-розовой лошадкой-качалкой. Когда она оглянулась, прежде чем постучать, я юркнула за машину и сосчитала до десяти, после чего осторожно выглянула и рассмотрела того, кто открыл.

Отворил ей мужчина за пятьдесят со смуглой кожей и седоватыми волосами в клетчатой рубашке и серых тренировочных штанах, обутый в тапочки с кроличьими мордочками и обвислыми ушами спереди. Он быстро пожал ей руку и проводил в дом.

Вернувшись домой, я «пробила» его адрес. Агустин Каррацца, бывший профессор Массачусетского технологического института, по-тихому преданный забвению, когда возникли предположения о его слишком уж явной причастности к экспериментам сомнительного свойства. Апогеем их стало происшествие, когда в 1978 году в водопроводную систему небольшого городка в штате Миссури подмешали небольшое количество легкого галлюциногена. Результатом этого стали два дня полной неразберихи и хаоса, гибель троих людей, шести домашних питомцев, включая одну игуану, две автомобильные аварии, девяносто четыре травмы различной степени тяжести, забой двухсот семнадцати коров молочной породы и значительный всплеск рождаемости девять месяцев спустя.

Когда в 1998 году в одном из интервью его спросили, принимал ли он когда-нибудь участие в незаконных или безнравственных экспериментах, он ответил совершенно по-никсоновски:

– Если правительство заявляет, что это не безнравственно, это меня вполне устраивает.

В тот вечер я купила пару таблеток снотворного в аптеке, рекламировавшей себя эмблемой из двух улыбающихся змей в щегольских ковбойских шляпах, обвивающих крест, и подмешала одну из них в питье Байрон, прежде чем та отправилась спать.

Дав ей прохрапеть сто пятьдесят раз, я скатилась с кровати, взяла тетрадь с ее прикроватной тумбочки, включила фонарик на мобильном телефоне, забралась с головой под одеяло, как ребенок, и принялась читать.

Ее зовут Хоуп, гласила первая страница. Ты ее забудешь.

Страницы с записями. Наблюдения и размышления, заметки на полях…

Боится ЭСТ? Возможно, есть сестра? Иногда пробивается североанглийский выговор. Неохотно говорит о своей семье. Пьет чай с молоком. Пробегает в среднем 10 км в день. Ворует по привычке. Не знает об этой своей склонности? Украла пару кроссовок, плитку шоколада, яблоко, бутылку приправы для жарки, набор инструментов и нож (спрятала, прилепив скотчем под кроватью – оружие?).

Сегодня вечером вернулась поздно.

Я наставляла на нее пистолет? Во сне я проснулась и направила пистолет на вошедшего, но там никого не было, и я снова заснула, но утром пистолет оказался сдвинутым с места. Почему?

Этим утром – запах алкоголя от ее блузки.

Сегодня она мне нравится.

Сегодня ей не по себе.

Сегодня она спокойна.

Сегодня она забавна.

Сегодня мне ее жаль.

Сегодня она говорила о чести.

Сегодня она украла новый мобильный телефон, спрятала его за туалетным бачком. (Надо менять гостиницу, посмотреть, что она сделает при переезде.)

Слишком много записей, слишком много видео, совсем нет времени на отслеживание. Буду записывать все сюда, постараюсь скомпилировать.

Она мне не доверяет.

Она напугана.

Она не слышала визг.

Категорически отказывается от ЭСТ, больше не спрашивать.

Она начинает подозревать, что эти обследования не избавят ее от ее особенности.

И совсем скоро:

Она следит за мной?

Тот ли она человек, которым я ее себе представляю? Актерство, лицо в объективе, голос на записи, кто и что она, когда нет цифровых средств ее запечатлеть? Что она может сделать? Кто она, когда я не могу ее вспомнить?

После почти шестидесяти страниц заметок записи вдруг трансформировались в какой-то непонятный мне язык. Буквенно-цифровой, знаки и символы, числа и дефисы. Я попыталась с ходу расшифровать его, однако он не поддавался моноалфавитному частотному анализу, а у меня не было ни времени, ни опыта разбить его на что-то более сложное. Почерк оставался ее, но уже пошел шифр, а у меня разболелась голова, и я устала, так что я сфотографировала страницы, вернула тетрадь на место, заново приклеила волосок по краю страниц и снова постаралась заснуть.

На семидесятый день она спросила:

– Вы за мной следите?

– Нет.

– Сегодня на улице я накричала на женщину, которую приняла за вас.

– Прошу прощения. Это была не я.

– Я знаю. Когда я возвращалась другой дорогой, она плакала в телефон, и я запомнила ее лицо.

Я пожала плечами.

– Хочу сказать… если я что-то скажу, по-моему, я сейчас должна заранее извиниться.

– Вы не сказали ничего такого, что меня волнует, – ответила я, а тем же вечером она спросила:

– Вы за мной следите?

А я ответила, что нет, и разговор повторился снова, но на этот раз ей не удалось скрыть, что она напугана.

В тот же вечер я украла книгу по криптографии и, включив свет в ванной, принялась ее изучать, пока она спала.

На семьдесят первый день, сидя одна в интернет-кафе в Бэйвью, я начала писать электронное письмо Луке Эварду. Я пять раз его переписывала, а на шестой попытке удалила черновик и отправилась на пробежку. В тот вечер, когда Байрон проводила одну из проходивших два раза в неделю тайных встреч с группой получавших грошовую зарплату аспирантов-компьютерщиков из Беркли, которые лихорадочно разбивали код «Совершенства» на компоненты, я поймала такси и доехала до стоявшего на холмах городка Сан-Рафаэль, где с двумя сотнями украденных долларов вошла в казино «Китайская бухта». Я считала карты, даже не пытаясь скрываться. Камеры видеонаблюдения следили за мной, но никто ко мне не подошел. Я была новичком, которому везло

сейчас

и теперь

и опять

все прежние модели забыты.

Выиграв пять тысяч долларов, я готовилась отправиться домой, когда заметила Клуб ста шести. От остального казино их отделяла сдвижная стеклянная перегородка, они играли по-крупному в изолированном помещении, где по внутренним сторонам стен стекала чистая вода, а из спрятанного под слоем льда фонтанчика било шампанское. Я было подумала уйти, но нет. Я украла у пьяной женщины мобильный телефон и воспользовалась приглашением, записанным в его памяти в форме пикселей, чтобы проникнуть сквозь двери клуба.

Свет там был холодно-синий, а играли в покер и рулетку. Играли ужасно. Смешные ставки в семь, десять тысяч долларов, а зачем? А затем, что ты того стоишь, крошка, эй, крошка, скажи словечко. Пятнадцать тысяч долларов проиграно на смешной манипуляции картами, хит, сказала она, хотя у нее было семнадцать, а у сдающего вряд ли набралось бы больше пятнадцати, и сдающий сделал хит, а когда у нее забирали деньги, она смеялась, визжала от смеха и сказала:

– Как жаль, что мой бывший этого не видит!

Ко мне подошел мужчина и изрек:

– Вы какая-то грустная.

– Не уверена, что мне нравится смотреть, как швыряются деньгами.

– Это же просто деньги, – ответил он. – Это же просто бумага.

– Это время, – возразила я жестче, чем хотелось. – Это средство купить время. Это стоимость новой койки в больнице, солнечной панели на крыше, это годовая зарплата портного в Дакке, это цена рыбацкой шхуны, стоимость образования, это не деньги. Это то, чем они могли бы стать.

Мужчина уставился на меня, откидывая голову назад, словно птица, уклоняющаяся от потенциального хищника, и он был прекрасен, и он прошел процедуры. Конечно же, прошел, посмотрите на него – харизматичность, уверенность, чувство собственного достоинства и значимости, чувство, достойное похвалы, восхищения и уважения. Тут он сказал:

– Ух ты, как это глубокомысленно.

Сказал, разумеется, совершенно искренне.

– Вы и вправду настоящая, – с придыханием добавил он. – Скажите еще что-нибудь.

Я решила, что в нос ему давать не стоит, и ушла.

Глава 67

Я положила пять тысяч долларов в пластиковый пакет и закопала их на холме под кипарисом неподалеку от Марин-Сити. Понадобятся ли они мне? Я не знала. Никогда не мешает иметь запасной план.

Когда вернулась в квартиру, уже всходило солнце, и Байрон проснулась. Кожа у нее была серая, как утреннее небо, и я засомневалась, а спала ли она вообще. Она быстро встала, открыла рот, потом взяла себя в руки, и пару секунд мы смотрели друг на друга. В правой руке она держала мою фотографию, губы у нее были плотно сжаты.

Я сосчитала с десяти до одного, видимо, она сделала то же самое, после чего спросила:

– Вы вчера за мной следили?

– Нет, – ответила я.

– Я видела… женщин. Женщину. Женщин. Которые, мне показалось…

– Соответствовали моему словесному портрету?

– Да.

– Это была не я.

– А мне откуда знать? Откуда мне вообще что-то знать?

Вот оно. В глазах у нее страх. Женщина, которая жила одна, у которой не было ничего, кроме мыслей и этого мгновения. Жуткая боязнь чего-то, что сидит на плечах у всех одиноких странников в ночи. Я что, спятила? Спятила и этого не знаю?

Ты – ты реален?

Ты реален, незнакомец, которого я не могу вспомнить?

Это все реально, эта секунда, ты, я, это, есть ли?..

На прикроватной тумбочке Байрон лежит пистолет, и она так напугана, так перепугана.

– Все нормально, – сказала я. – Нормально. Послушайте свои записи. Вспомните мое имя.

Она облизнула губы и произнесла:

– От клинка протираютя ножны…

а на следующий день за завтраком не оказалось джема, и у меня болела голова.

На семьдесят третий день до меня дошло, что я неверно считала дни.

Не семьдесят три дня, не десять недель, не три месяца с тех пор, как я с Байрон прибыла в Сан-Франциско. Вовсе нет. В заливе бушевал шторм, холмы заливал дождь, и затянутое тучами желтое городское небо вскоре сменилось непроглядной, пропитанной морской влагой чернотой, и тут я нашла корешок авиабилета из Сеула. Дата на нем стояла какая-то странная, и я сверила ее с датой в газете, и все у меня вышло не так, что-то я не так посчитала: не семьдесят три, а восемьдесят девять, восемьдесят девять дней в Америке.

Так что я поднялась наверх и стала говорить с Байрон, но та сказала:

– От страстей разрывается грудь…

и за завтраком был джем, но он оказался без семечек, чего я никогда в жизни не могла понять.

Глава 68

Днем в

кафе

закусочной?

Пусть будет закусочная.

Кабинки.

Прилавок.

Кофемашина.

Бекон.

Сироп.

Официантка в смешном белом фартуке с рюшами и зеленой блузке с вышитым золотом именем. Рэйнбоу, то есть Радуга.

Сначала я подумала, что это название какого-то бренда или стилевой прием, но затем она сказала:

– Здравствуйте, меня зовут Рэйнбоу, что вам принести? – и

как я очутилась в этом месте?

За окном шоссе, четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Посередине – тонкая, полустертая разделительная полоса. Тротуар, едва вмещающий тяжело дышащую мамашу с узкой детской коляской, дорожка для бедных

потому что даже беднейшие из бедных должны ездить на машинах – это же Америка,

«Дженерал моторс», «Форд», «Никола Тесла», постоянный/переменный ток, победа автострады, смерть поездов, что-то я читала…

Передо мной ставят тарелку: бекон, помидор, сосиска, картошка, тост, крепкий черный кофе, я ведь это не заказывала?

– Не желаете ли чего-нибудь еще?

Пустая тарелка.

Кто-то съел мою еду, когда я мигнула, и теперь тарелка пуста, и я ответила: «Нет», – потому что я наелась, хорошо наелась, прямо до отвала, и болела голова, и было это

сейчас

которое было на два часа позже, чем

тогда

которое тоже было сейчас

которое умерло.

И женщина, чьи родители решили назвать ее Рэйнбоу, спросила:

– Еще кофе, милочка?

А я ответила стихотворной строкой из Байрона:

– И хотя ночь создана для лобзаний, тех лобзаний, что дню не видать, мы с тобой полуночных гуляний, милый друг, не должны продолжать.

Она ахнула:

– Ой, как это классно…

но какой-то мужчина наступил мне на ногу, и я рявкнула: «Пошел на хрен!» – а он скорчил гримасу и зашагал себе дальше.

И я снова проголодалась, но продолжала бежать, просто бежать, а утром Байрон спросила:

– Попробуем сегодня другое?

а я не помню, что сказала ей в ответ.

Глава 69

Какое-то

место.

Какое-то

время.

Я –

это время.

Это место, и моя голова

убивает меня.

Именно эти слова я написала у себя на ладони большими черными буквами.

Моя голова убивает меня.

Когда я написала эти слова?

Я оглядываюсь, и вокруг

темнота.

Этот момент, настоящее время, это мгновение, эта секунда, теперь она станет длиться вечно, как только я это пойму, не воспоминание, не нечто, вдавленное в прошлое, но вечное откровение, понимание того, что время не убывает, осознание того, что расстояние не может сократиться, и это

сейчас.

Сейчас.

Сейчас.

Когда я понимаю, что забываю.

Беспристрастность: поправка.

По-моему, какое-то время я знала.

Провал между познанием предмета и пониманием его. Между восприятием и верой.

Несомненно, время теряется, каждый день часы летят в бездействии

офисной рутине

поездках

канители и рисовании чертиков

смотрении в пространство

уборке

готовке

мытье

сне

список бесконечен, окаси, как сказал ученый, восхитительный, очаровательный, прелестный маленький списочек

прелестно хлопнуться ладошкой о ладошку, о, как забавно

Ты такой реальный, такой чудной, такой классный, такой

черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт

Я бегу.

Бегу, пока, наконец, не ловлю такси, и такси это везет меня к дереву, и из-под дерева я выкапываю пять тысяч долларов, а потом снимаю номер в мотеле рядом с автострадой сто один, «Эль Камино реаль», «Королевской дорогой», по которой когда-то ездили испанские монахи между приходами и индейскими племенами, а теперь дорогой из Калифорнии на юге до канадской границы на севере, идущей вдоль Западного побережья более чем на полторы тысячи километров.

черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт черт горелый горелый горелый черт черт

Владелец мотеля, всего лишь раз оглядев меня, осторожно произносит:

– Деньги вперед.

Я даю ему деньги.

– Документы есть?

Документов у меня нет.

– Вляпалась, что ли?

Никуда я не вляпалась. Он слышит мое британское произношение и колеблется. Обычное «опускание» клиентов – в порядке вещей и очень даже хорошо, но я иностранка, и кто знает, какие проблемы я могу навлечь?

Я кладу на стол еще немного денег, и больше он по этому поводу не высказывается, разве что бросает:

– Полотенца мы меняем только по вторникам.

В номере я рассматриваю свои ноги – они у меня в мозолях. Почти все свежие, но есть и старые. Как же далеко я забежала? В кармане у меня мобильный телефон, но я уже вытащила оттуда сим-карту, и черт меня подери, если я сейчас совершу эту ошибку.

Я принимаю ванну, обследую себя. Следы от уколов на руках, на лодыжках, на запястьях, на шее – а я вообще не помню, когда они там появились. С помощью зеркальца я исследую макушку, шаря пальцами в волосах, словно горилла, выискивающая вшей. Ну да, вон там, и еще вот тут, сзади – легкие припухлости в тех местах, куда вводились иголки, кто-то что-то вкалывал мне в мозги, а я-то думала, что я такая умная, такая умная и все контролирую, такая, зараза, умная, что всех перехитрю.

Я просматриваю фотографии, сохраненные на моем мобильном телефоне, нахожу фотки зашифрованного дневника Байрон и приступаю к работе.

Глава 70

Обрывки чужих жизней в мотеле у автострады сто один.

В однокомнатном номере по соседству – семья из трех человек. Он – коммивояжер, она подает картофель фри в автозакусочной. Он говорит: милая, дорогая, обещаю, на следующей неделе, на следующей неделе обещаю…

Она отвечает: я это уже слышала на прошлой неделе, и на позапрошлой, и на поза…

Любимая моя, я знаю, но у меня получится, я смогу достать денег…

– Ты все время так говоришь, – всхлипывает она, – всегда говоришь одно и то же.

Они цапаются до поздней ночи, а я лежу без сна, слушая их перебранки через картонную стенку.

В телевизоре – мужчина в ковбойской шляпе, тощий, как щепка, жилистый, как грузчик, тонкие усики подергиваются над верхней губой, длинные бакенбарды.

– Давайте рассуждать трезво, давайте посмотрим правде в глаза. Преступления совершаются темнокожими, это математика, это статистика. Так что если полиция захочет провести расовое профилирование, я скажу: да-да, это правильно, потому она использует всем известную истину, чтобы повысить нашу безопасность.

– ФБР утверждает, что почти семьдесят процентов преступлений в США совершается белыми.

– Нет, мне думается, вы найдете…

– …Однако более высокий процент темнокожих попадает в места заключения за аналогичные преступления…

– Я не расист, а просто с вами полемизирую, я не расист, назовете меня расистом – я на вас в суд подам…

Виды шифров: шифр Цезаря, моноалфавитный, полиалфавитный, шифр с однобитовым ключом, одноразовый шифровальный блокнот, книжный шифр, шифрование с помощью «решета Эратосфена», протокол защищенных сокетов, и т. д.

Из всех шифров, которыми, по всей вероятности, могла пользоваться Байрон, наиболее подходящим представлялся полиалфавитный с кодовым словом. Им медленно писать, его медленно читать, но скорость можно набрать в процессе постоянного использования, а если известно кодовое слово, то компьютер взломает его за несколько секунд.

Без кодового слова частотный анализ займет много времени, однако Байрон написала много материала и, к моему счастью, не удосужилась разбить слова на пяти– или шестибуквенные блоки, и к тому же сохранила грамматику и пробелы, например: bwuwm, xi sw ehtjaur pjcfv xdlmcknbn sfvcey adbam.

Нет такой загадки, которую бы не разрешил пытливый человеческий ум.

Я искала повторения словарных моделей: xi, sw – Он? На? Imd, wix – она? Его? Искала повторение четырехбуквенных слов, охотясь за словом «Хоуп», но в итоге вместо этого наткнулась на повтор одного трехбуквенного слова uxl и решила, что это Why. Вычеркивание Why как uxl в алфавитном квадрате дало мне буквенную комбинацию «сво». С другим трехбуквенным сочетанием, glq, я проделала ту же операцию и получила комбинацию «бод». На древнем компьютере, стоявшем в вестибюле мотеля, я напечатала взятое за образец предложение из дневника Байрон с кодовым словом «свобода» и через мгновение увидела появившийся на экране простой текст.

То, что я делаю, безнравственно, гласил он, но на благо человечества.

– Компьютер стоит два доллара в час, – сказал мне менеджер с ведром в руке и со шваброй через плечо.

Я подсунула под клавиатуру десять долларов и продолжила печатать.

В Америке довольно мало публичных библиотек, так что в итоге мне приходится воспользоваться принтером в местной ремонтной мастерской, которая по совместительству торгует пивом, молоком, туалетными принадлежностями, плюшевыми игрушками и оружием. Распечатать страницу стоит доллар, но кому какое дело, и расшифрованные куски дневника Байрон падают мне в руки.

Я заперлась в своем номере мотеля, обложилась бумагами и приглушила телевизор, а парочка за стеной все цапалась и цапалась – как всегда.

«Я больше так не могу! – визжит он. – Не могу так больше! Я же хотел стать банкиром!»

– Теперь в Англии есть города, целые города, полностью исламские, где действуют законы шариата, – объяснял эксперт в новостях, а ведущий выглядел потрясенным, сраженным наповал: как такое могло случиться, как ислам смог распространиться так далеко и широко?

– Есть, конечно же, добропорядочные мусульмане, однако сама вера, религия…

Переключаю канал.

Мои действия чудовищны, и я не стану искать им морального оправдания. Я ведома историей, – писала Байрон. – Оливер Кромвель казнил короля, Французскую революцию подвигал террор. Крепостные получили свободу, и родилась демократия. Ленин развязал гражданскую войну, а союзники дотла разбомбили Дрезден. История полна омерзительных деяний и странных поворотов.

Я боюсь Уай. Хоуп – ее зовут Хоуп, но я помню ее как Уай. Но почему же? Я припоминаю разговоры с некой фигурой по имени Уай, а ее дар, как мне представляется, не распространяется на компьютеры. У меня есть данные, которые помнят ее, в то время как я – нет. И неверно было бы сказать, что я боюсь ЕЕ – я не помню ее, чтобы бояться. Меня пугает само понятие о ней. О женщине, которую я не могу запомнить. Но это же глупо. Мое воображение резво разыгрывается с проблемами прошлого и возможностями будущего, но лишь сейчас, только когда я воспринимаю ее, вопрос становится реальным. Она делается реальной через восприятие, сам мир делается реальным через восприятие настоящего момента, данного мгновения, и это единственное, чему я могу позволить быть значимым.

Она свободна, и сама того не знает. Она – богиня, глядящая на мир из-за пределов мира. Ее дар прекрасен. То, что я с ней делаю, – омерзительно, однако делаю и по ее собственной просьбе, и по необходимости. Базовая структура внешне выглядит превосходно, ее создание прошло успешно. Если мы сможем имплантировать пусковую схему в Уай, то сможем имплантировать ее кому и где угодно.

Она безупречна, она есть просвещенность.

Как-то ночью я крепко спала, но мой дневник оказался нетронутым, а ты сказала, что потеряла телефон, который я тебе дала.

В моих кошмарах ты – все люди сразу, а я одна в мире, когда ты надо мной смеешься.

Хоуп?

Слово, написанное простым текстом, запрятанное в тетради так далеко, что я его почти пропустила.

Хоуп? Если ты это читаешь – возможно, уже прочла – то знай, что это тебе нужны были процедуры. Ты согласилась на все. Я выделила программирование Филипы из системы. Ты не пожелаешь стать красивой, ты не сделаешься амбициозной, не превратишься в дармоедку, в куклу, в совершенную женщину. Я не убью твою душу. Но с каждым днем, когда ты сидишь в кресле, мы приближаемся к разгадке всей работы Филипы и твоего мозга.

И тут же сразу шифром:

Нам нельзя полуночных гуляний…

Ужас, одиночество в ночи. Я заперлась в номере мотеля, присела с новым мобильным телефоном в руке, сосчитала от ста до одного, сдвинулась на край кровати, скрестив ноги, и поискала текст стихотворения «Нам нельзя полуночных гуляний продолжать в час всеобщего сна…» лорда Гордона Байрона (1788–1842).

Нам нельзя полуночных гуляний

Продолжать в час всеобщего сна,

Хотя сердце ждет тех же свиданий,

И луна, как и прежде, ясна.

От клинка протираются ножны,

От страстей разрывается грудь;

Нужен сердцу покой невозможный,

Да должна и любовь отдохнуть.

И хотя ночь создана для лобзаний,

Тех лобзаний, что дню не видать,

Мы с тобой полуночных гуляний,

Милый друг, не должны продолжать[8].

Я читала слова и дочитала стихотворение до конца, и ничего не произошло, хотя сердце у меня колотилось, колотилось так быстро, что даже дыхание, даже счет вдохов и выдохов не смог его унять. Я отложила телефон, отправилась в ванную, умылась, вымыла руки холодной водой, уставилась на свое отражение в зеркале, нашла его измученным и серым, выпрямилась, дерзкая и гордая, придала лицу выражение покорности, поглядела на телефон и увидела, что на умывание ушло почти два с половиной часа.

Меня трясет на полу в ванной.

зараза зараза зараза ВСТАВАЙ зараза зараза ВСТАВАЙ ЖИВО зараза зараза зараза такая ВСТАВАЙ вот зараза

Пустыня.

Поезд.

И что достойно, и что есть справедливость, и что суть слова на закате дня?

Вставай на ноги, Хоуп Арден. Живо, живей, зараза!

Я приползла обратно на край кровати, глотнула воды, я – воин, я – бегунья, я – профессионал, я – дисциплина, я – свобода, пошли вы все, разыскала стихотворение на «Ютьюбе».

Его читало много людей, я выбрала декламацию в исполнении женщины, записавшей стих для своего сына как часть семейного фестиваля на острове Скай.

– Нам нельзя полуночных гуляний, – говорила она хотя и не поставленным голосом, но смысл был ясен. – От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь.

а я сидела на полу у телевизора и плакала, сама не зная, почему.

Часы, потерянные за секунду.

Я снова прослушала стихотворение, но на этот раз надела на запястье резинку и щелкала ей изо всех сил, чтобы жгло кожу, а чтица твердила:

– От страстей разрывается грудь.

Я стояла на балконе, выйдя из номера, и глядела на бегущую за соснами автостраду сто один, запястье у меня покраснело и распухло, а прошло всего тридцать минут.

Опять.

Снова.

Я щипала себя так, что вскрикивала от боли, а она повторяла:

– От страстей…

и вот я уже на полу, хватая ртом воздух, и я явно включила телевизор, но это нормально, потому что прошло всего пятнадцать минут, а на экране мужчина говорил:

– Вот взяли двести долларов, а мы превратили их в шестьсот, и это сноровка, дорогой мой, это опыт, это мы пользуемся случаем, когда очень надо…

Опять.

Опять, опять, опять, пока не закончится, опять, выгоняя эту штуку у себя из головы, опять, опять, опять!

Я слушаю запись и теперь

на кровати, молча, глаза открыты, лежа на спине, я сосчитала сорок три вдоха и выдоха и вроде бы считаю от ста до одного, а кто знает, куда делись еще пятьдесят семь вдохов и выдохов?

Опять, душа живая – грудь, и

читаю Библию, теперь спокойно, спокойнее, хотя ладонь левой руки покраснела и распухла от вонзенных в нее ногтей, а вокруг локтей на обеих руках царапины, возможно, оттого, что я слишком сильно их сжимала, но

опять

и сердце, переставшее дышать,

и восходит солнце, занимается прекрасный калифорнийский день, не серый, не как дома, не утренняя заря туманов и рваных туч, но божественно-золотая, которой поклоняются Аматерасу, Баст, Бригита, прогоняющие тьму.

Опять

Я подпеваю строчкам безо всякой мелодии, танцуя по номеру:

– От страстей разрывается грудь, оу, йеа!

и спотыкаюсь, но не падаю, голова кружится и болит, голова убивает меня, но пошло оно все, пошли вы все, я – Хоуп, я – Уай, я – воровка, я – забыта, я есть я, я, зашибись, я, а сейчас – это теперь, и сейчас я танцую и пою опять, опять, опять

Опять!

– От клинка протираются ножны…

На этот раз слегка спотыкаюсь, слегка ахаю, прижимаюсь на секунду к стене, жду, пока секунда истечет, потом снова и снова кручусь, пляшу на одном месте, безумно, машу руками, задыхаюсь, сгибаю колени, от клинка протираются ножны, а я танцую, танцую, танцую, мое тело – камень, я – танцующий камень опять!

– …От страстей разрывается грудь, нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть, ХЕЙ, МАКАРЕНА! От страстей разрывается грудь, хей, Макарена!

Слова заменяются, пошли все эти танцы, пошло все это, страсти, грудь, замена, повтор, повтор, пока не прекратится Макарена!

– Нужен сердцу покой невозможный, пошли вы все, прошли вы все, пошли вы все, пошли вы все на хрен, на хрен, на хрен Макарена!

В дверь колотят, свет зари пробивается сквозь тонкие синтетические занавески.

– Что тут вообще творится?! – визжит менеджер мотеля, а потом, когда я открываю дверь, лоснящаяся от пота, хохочущая, дрожащая, он хрипло спрашивает: – Ты кто такая, чтоб тебя?

– Я – Хоуп! – восклицаю я, еле сдерживая взрыв хохота. – Я – Хоуп!

Глава 71

Вопрос всем, заданный еще в Сан-Франциско мужчиной, ожидавшим автобуса:

– Откуда вы знаете, что вы не сумасшедшие?

Ему, наверное, чуть за тридцать, но из-за затравленной наивности во взгляде он выглядит куда моложе. Он крепко держится за чемодан небесно-голубого цвета, на нем серый свитер с капюшоном и рваные туфли. Он с серьезным видом утверждает, что изучал философию, но философы упустили нечто главное, и касалось это не правил, а исключений из них, и мест, где правила нарушались – вот в чем истина, вселенская истина.

– Мы все делаем вид, что мы не сумасшедшие, – прошептал он, – но только потому, что мы боимся!

* * *

Над этим вопросом я размышляла, когда ехала в автобусе, прижав к себе тощую дорожную сумку, в грязной одежде, с растрепанными волосами и каменным лицом. Откуда ты знаешь, что ты не сумасшедшая?

Сколько жизней я поломала у людей, которые сейчас считали себя безумными? У своих родителей, медленно забывавших свое дитя и заново клеивших обои в моей спальне, что они всегда хотели сделать. Люди, у которых я воровала, полицейские в допросной – она же к вам подошла, она же с вами говорила, как это вы ее не помните? Принцесса Лина в Дубае. Гоген, наставивший на меня нож. Люди, которых я грабила и которых покупала. Поддельщица паспортов на яхте в Мраморном море, игравшая в видеоигры девчонка в Токио, пьяный любовник на кровати в почасовой гостинице. Мужчины, которых я прижимала к себе: Паркер из Нью-Йорка, учитель математики, спрашивавший, считаю ли я карты. Общество, тепло, близость, общение – дисциплина.

А я сумасшедшая?

Для защиты у меня есть дисциплина. Дисциплина поставленных под сомнение мыслей, поисков спутников, еще одна пара глаз, другой взгляд на мир – они суть моя дисциплина, человечество есть моя дисциплина, Лука Эвард есть…

…ошибка в суждении.

Я это знаю, всегда это знала, и сейчас вижу очень ясно. Не дисциплина. Антидисциплина. Взрыв нерационального влечения, который за неимением долговременного опыта для сравнения я назвала любовью. Как же он мне сейчас нужен. Как же он, наверное, меня ненавидит, если хоть что-то помнит о том, кто я такая.

Я считала до тех пор, пока не остался только счет.

Глава 72

Байрон в квартире не оказалось. Ну конечно же.

На стене у двери она оставила приклеенный скотчем конверт с написанным огромными буквами словом «ХОУП».

Дорогая Хоуп!

Похоже на то, что или Вы исчезли, или же я прекратила записывать наше общение. В первом случае, мне неизвестно, почему Вы уехали, хотя я и догадываюсь. Во втором случае, Вам следует знать, что страх из-за того, что я не знаю, кто Вы, или почему больше не записываю наши разговоры, и подтолкнул меня к отъезду. Если я Вас бросила, надеюсь, что я заранее поставила Вас в известность о том, что Вы проходили процедуры. Не полный цикл, как предписано Филипой или Рэйфом, не «Совершенство». А экспериментальный комплекс исследований и приемов, разработанных в целях распознания и изменения вашей нейрохимии. Мы о них просили. Вы также можете не в полном объеме ощущать их эффект, поскольку методика все еще находится в стадии разработки.

Если же Вы меня бросили, то это, вероятно, является результатом побочного эффекта, заставившего Вас уехать. Если так, то надеюсь, Вы верите мне, что я никоим образом не желаю Вам зла, и для меня станет честью продолжить работу с Вами, дабы понять Вашу особенность, а со временем желать, что мы, возможно, снова будем сотрудничать.

Многое из содержащегося в этом письме Вам может быть известно или же неизвестно. Вы, возможно, знаете больше или думаете, что знаете больше, или же, вероятно, Вам все равно. Я могу воспринимать Вас только через свои записи, но они весьма скудны. Из этих записок мне ясно, что Вы как-то сказали, что Вам нужно встретиться со мной лицом к лицу, чтобы узнать меня. Я разделяю Ваше стремление, но, в отличие от Вас, не могу составить Ваш образ или представление из этого общения. Поэтому то, кто Вы есть, мне совершенно не ясно, а я не могу верить неясному. Говорю это без всякой злобы. Однако моя миссия очень важна, а ее секретность стоит на первом месте, так что поэтому итог именно таков.

Знайте, что я желаю Вам всего самого наилучшего и умоляю Вас избегать всяческих процедур и манипуляций, за исключением протоколов, которые мы вместе с Вами модифицировали. Ваши жизнь и душа слишком драгоценны, чтобы их разрушило «Совершенство».

Искренне Ваша,

Байрон.

В конверте оказалась еще и флэшка. Я забрала ее с собой в гостиницу, подключила к компьютеру, надела наушники и прослушала записанный на ней звуковой файл.

Ничего удивительного, что при первых же звуках у меня засосало под ложечкой, но я не дернулась, не шевельнулась и не побежала.

– От клинка протираются ножны, – твердил голос Байрон, ровный и тихий. – От страстей разрывается грудь. Верьте мне. Я – ваша единственная надежда. Вы придете ко мне.

Она несколько раз повторила последнюю фразу, потом все стихотворение, а я слушала совершенно бесстрастно и чувствовала себя нормально. Хей, Макарена.

Я отправилась в Дейли-Сити к пустому офису по короткой, вымощенной бетонной плиткой дорожке. «Гидропонные удобрения, Лтд.», Вода – наше будущее. Вывеска осталась, но офис совершенно опустел. Я проникла туда через черный ход, прошла мимо кабинета, где стояло кресло Байрон, где царили иголки, препараты и…

…прочее, что я забыла.

Ощутила ли я ужас?

Я проводила рукой по стенам и под подоконниками и не чувствовала его. Мне казалось, что надо бы ужаснуться, заставить себя ощутить тошноту или злобу от случившегося, но впустую. Я искала хоть что-то, какой-то след или намек, но не нашла ничего, кроме следов тщательной уборки и пятен от отбеливателя.

Я поискала «Гидропонные удобрения, Лтд.» в Сети, но компания исчезла так же быстро, как и родилась, никаких следов отчетности. Я стучалась в соседние дома и спрашивала, видел ли кто-нибудь переезд, грузовики или чьи-нибудь лица, но никто ничего не видел, кроме страдающей бессонницей пожилой дамы, которую в три часа ночи разбудил отъезжавший белый фургон. Она сперва подумала, что это воры, но нет, не бывает здесь воров, не тут, где все так славно и спокойно.

В конце концов, я снова возобновила наблюдение.

Две недели я просидела у дома Агустина Карраццы, профессора сомнительных наук из Массачусетского технологического института, к которому Байрон приезжала во время нескончаемо долгих недель экспериментов. Я следила, как он приходил, уходил, «вела» его на встречи и ужины и пряталась. Не от него, а от камер наблюдения и мобильных телефонов, пряталась от машин, ведь они никогда ничего не забывают.

Дисциплина, превыше всего – дисциплина.

Если он работал с Байрон, то никак этого не выказал, пока однажды в среду днем не отправился в безымянную лабораторию в промзоне рядом с автострадой двадцать четыре, где молодые дарования в просторных брюках бросились его встречать и жать руку, прежде чем провести внутрь, чтобы он восхитился их операциями, хорошо охраняемыми операциями за закрытыми дверьми. А когда в лаборатории погасли огни, я прокралась туда и обнаружила то самое кресло, те самые иголки, те самые препараты, все то же самое. Ту же самую электронную аппаратуру, меняющую мозг, что стояла в небольшом офисе Байрон в Дейли-Сити, грязные кофейные чашки и посуду в раковине, стакан с моющим средством, уже начавшим засыхать от давности, календарь с «Нью-Йорк джаентс», потому что все там болели за одну футбольную команду, и защищенный паролем компьютер, который не реагировал на элементарные приемчики вроде password1, 123456, Giants001, и т. д. А в хирургическом утилизаторе – иголки со свежезапекшейся кровью, ждавшие, чтобы их увезли прочь и уничтожили.

Еще через три дня наблюдения за этим домом я узнала имена и род занятий всех, кто работал в лаборатории. Пара студентов выпускного курса, двое исследователей, которым не мешало бы хорошенько подумать, во что они ввязались, и трое старшекурсников из Беркли, подписавшихся на это ради строчки в резюме. Я к ним ко всем подкатывалась, болтала с ними в столовой, терлась рукавами в библиотеке, и через несколько дней вполне могла дружески их приветствовать и по прозвищам спрашивать, как себя чувствуют их любимые кошечки, ящерки, паучки и рыбки.

Во главе группы стояла Мередит Ирвуд. Два года специализировавшаяся на психологии и попутно изучавшая английскую литературу, она стала подопытным кроликом в процедурном кресле, это ее кровь была на иголках в хирургическом утилизаторе. Волосы ей покрасили, уложили и спрыснули лаком – пять долларов за каждый щелчок ножниц. Ее идеальные зубки сверкали во рту, словно крохотные луны. Родом она была из Западной Виргинии, амбициозно мечтала стать психологом-консультантом знаменитостей в Лос-Анджелесе, ее резюме пестрело наградами за победы в конкурсах, ее живот представлял собой образец идеальной мускулатуры, она обеспечила себе место старшины группы поддержки, она кульбитами и сальто прокладывала себе путь к популярности и славе, но все было недостаточно, недостаточно, всегда недостаточно.

Я завязала разговор с ней на выходе из библиотеки, начав с простого захода: у тебя есть «Совершенство»?

Конечно, было, дома она набрала пятьсот сорок три тысячи баллов, никто у нее на родине так высоко не поднимался, и тут вдруг она на удивление неожиданно произнесла:

– Но я этой пакостью больше не пользуюсь.

Я приподняла брови, присела рядом с ней на парапет, притянула поближе к себе свою студенческую сумку, купленную три часа назад в магазине неподалеку и истертую о кирпичную стену, чтобы она выглядела более-менее поношенной, и спросила:

– Что значит – не пользуешься?

– «Совершенство» – это элитарный инструмент социального размежевания, – объяснила она с абсолютной уверенностью студента-гуманитария второго года обучения, призванного впоследствии править вселенной. – Бедняку почти невозможно набрать больше нескольких сотен тысяч баллов, а чтобы добраться до миллиона, нужно накопить и материальные воплощения, и материалистические ценности и устремления исключительно богатых и привилегированных. Знаешь, как стоящая за «Совершенством» компания решает, что есть «идеальный» и «совершенный»?

Нет, я не знала, а как?..

– По Интернету. Они взяли «Гугл», «Амазон», «Бинг», «Йаху», «Твиттер», «Фейсбук», «Вейбо» – все алгоритмы, все данные, и перерыли их в поисках того, что же такое «идеальный» и «совершенный». Думали, что облачный разум это знает, потому что люди всегда лучше знают, все люди, данные и цифры с Сети, и знаешь, что им выдали?

Нет, а что?..

– Джорджа Клуни и Анджелину Джоли. Они получили кинозвезд и моделей. Богатеньких мальчиков и хорошеньких девочек. Получили моду и быстрые автомобили, отдых на Карибском море, голубые небеса, чистые воды, хлопчатобумажные носки и веганские диеты. Получили сказочки – фантазии – и социальную концепцию «совершенного», которое недостижимо, которое вдалбливается в нас телевидением, фильмами и журналами, чтобы заставить нас покупать, покупать, покупать, покупать еще больше, больше рекламы, покупать, покупать, покупать, покупать новые дома, машины, обувь, покупать совершенство. И они запрограммировали его в свой алгоритм как определение того, чем все мы должны быть. В том смысле, что здесь нет ничего нового, Голливуд этим занимается многие годы. «Совершенство» лишь подхватило общий тренд. «Совершенство» – это все, что о нем говорят маркетологи, и мы его покупали.

– И ты, значит, бросила все это?

– Конечно.

– Но… – Я едва сдержалась, чтобы у меня не вырвалось «ты же проходишь процедуры», полуприкрыла глаза и наклонила голову набок, чтобы еще больше расположить к себе.

– Но я красивая? – предположила она, прервав мое молчание.

Не совсем то, куда я метила, однако…

– Я выбрала красоту! – воскликнула она, подчеркивая каждое слово назидательным жестом пальчика. – Мир восхищается мною, а мне нравится, когда мной восхищаются. Я знаю, что это чушь, но это легко, это помогает мне попасть, куда я хочу, а я хочу быть на самом верху.

Я считала плитки на тротуаре, приподняв сумку с тянувшими меня вниз тяжелыми книгами, причем даже не моими – наверное, я их где-то украла.

– А ты слышала о процедурах? – пробормотала я.

Она резко подняла на меня глаза и тут же улыбнулась, пряча колкие иглы во взгляде.

– Конечно.

– Говорят, есть Клуб ста шести…

– Конечно же, я слышала.

– Болтают, что там тебя делают совершенным.

Она не ответила, и тем же вечером я «провела» ее до лаборатории, где смотрела в дырку в стене, которую просверлила тремя днями раньше, поставив в нее оптоволоконную камеру, как она села в кресло, не дернулась, когда ей сделали укол, и улыбалась, когда ей надели на глаза очки. Мужчина в синем пластиковом комбинезоне, которого я раньше никогда не видела, раздвинул волосы у нее на макушке и на всю длину ввел в череп десятисантиметровую иглу с чем-то вроде круглой антенны на конце. Пульс у нее не участился, дыхание осталось ровным, кислородный обмен – девяносто девять процентов, кровяное давление – сто двадцать два на восемьдесят один. В уши ей вставили наушники, на язык приладили металлический датчик, в нос вставили трубку. Они ждали. Жужжали механизмы, кто-то заварил кофе, они продолжали ждать.

Спустя тридцать шесть минут с нее по одному сняли все приборы, и ничего не изменилось, но когда она открыла глаза, человек в синем комбинезоне произнес:

– Легко радушное дитя привыкшее дышать, здоровьем, жизнию цветя, как может смерть понять?[9]

А она улыбнулась, явно не чувствуя боли, и ответила:

– Навстречу девочка мне шла: лет восемь было ей; ее головку облегла струя густых кудрей.

После процедуры ее довезли до дома, и от двери она помахала им рукой, а на следующий день получила семьдесят восемь баллов за работу по познавательной деятельности и культуре, что было до смешного высокой оценкой, сияя от счастья, пошла на английский и сидела там, пока лектор не произнес:

– Всё девочка твердила мне: «О нет, нас семь, нас семь!»

В этот момент Мередит повернулась, все так же безмятежно улыбаясь, и изо всех сил врезала углом своего дорогого серого ноутбука по голове сидящему рядом студенту.

Глава 73

«Скорая» – слева, полицейская машина – справа.

Мередит визжала долго, очень долго, пока ее оттаскивали от юноши, которого она пыталась убить. Она визжала, пока ей не вкололи успокоительное, и полулежала в наручниках на сиденье «Скорой», каталка которой была уже занята тем юношей, у кого сквозь раздробленные кости черепа розовым просвечивал мозг. Я стояла в толпе зевак – то молчащих, то плачущих, а больше всего пытающихся снять увиденное на телефон, пока разъяренная профессорша антропологии не рявкнула:

– Если где-то, хоть где-то увижу фотографию этого бедняги, то вышибу вас отсюда! Да так вышибу, что все вы пожалеете, что не родились теннисными мячиками!

Профессорша, с виду лет пятидесяти пяти, была миниатюрной, в очках, и умела придавать своим словам такую значимость, что они тотчас до всех доходили. Она обладала легкими оперной дивы и яростью питбуля, так что пред ее гневом толпа рассеялась, и я в том числе.

Ночью я вернулась в лабораторию, где Мередит проходила процедуры, и не нашла там ничего, кроме пустых комнат, пахнущих отбеливателем.

Я вернулась к дому Агустина Карраццы, и он тоже исчез, уехал второпях: свет выключен, дома никого.

Я заперлась в номере мотеля, обложила подушками двери и стены, а потом снова слушала голос Байрон, врубив его на полную мощь, когда та заявляла:

– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный…

Хей, Макарена!

На этот раз порыв на рвоту исходил целиком от меня, из того, что я лично испытала, а не из имплантата в моем мозгу.

Затем я запустила записи всех стихотворений Вордсворта и лорда Байрона, какие только нашла, улеглась на кровать и слушала их: никакой отрицательной реакции не последовало. Я не выпускала из виду часы, чтобы убедиться, что провалов во времени не было.

Мередит поместили в отдельную палату, приковав наручниками к койке. За дверью ее сторожил сонный дядька в синей фуражке с никотиновыми пятнами на пальцах. На стуле рядом с ним лежали смятые бумажные стаканчики из-под кофе и почти опорожненная упаковка кукурузных чипсов. Я украла сестринский бейджик у какой-то женщины в онкологии, хирургический халат из галереи над операционной и планшет с зажимом со спинки чьей-то койки. Я убрала волосы назад и улыбнулась сидевшему у двери полисмену, который не удосужился проверить мой бейджик, когда впускал меня в палату.

Мередит забылась тревожным сном женщины, которой вряд ли в будущем удастся как следует выспаться. Я присела на койку рядом с ней, осторожно ее разбудила, положив ладонь ей на руку, а когда она вздрогнула, тихо сказала с восточноамериканским произношением:

– Все хорошо. Я хотела проверить, как вы себя чувствуете.

– Он умер? – спросила она. – Я его убила?

– Нет.

– Господи! О Господи Боже…

Мне показалось, что на ее лице отразилось облегчение, но слишком сильное возбуждение не дало ему продлиться долго.

– Мередит, – начала я, – врачу необходимо знать, получаете ли вы какое-нибудь лечение? Лечат ли вас от каких-либо заболеваний?

– Лечат? Нет.

– У вас на руке следы от уколов.

– Ах… да… конечно… Я сдавала кровь или что-то в этом роде.

– Для анализов там слишком много следов.

– Я… я ни от чего не лечусь.

Или она превосходно врет, или не может вспомнить.

– Вы помните промзону по дороге к Ореховой бухте? Людей в комбинезонах, кресло с откидной спинкой?

– Нет, не помню. Что, а разве… я что-то сделала? В смысле… я… кто-то…

Слова стихают. Она понятия не имеет.

Девушка не имеет ни малейшего понятия.

– Нет, – выдохнула я, откидывая спутанные волосы с ее покрытого пятнами лица. – Это были не вы – совсем не вы.

Я тихонько выхожу из палаты и не улыбаюсь полицейскому, когда направляюсь к выходу.

Глава 74

Вопрос, единственно важный для меня: где же Байрон?

И, наверное, еще один: зачем мне нужно это знать? Она сказала: «Вы придете ко мне», – и я ищу ее, это что, по принуждению? Она вставила что-то мне в мозги: иголки, антенны и…

…но нет. Сначала самое главное: я прохожу полное обследование, все за один день, быстро, чтобы врачи не успели забыть промежуточные результаты тестов. Ничего не вставлено, никаких чипов, проводов, вообще ничего, сегодня не надо начинать носить колпак из оловянной фольги.

Дисциплина: если не можешь доверять себе, доверяй другим. Не можешь доверять другим, доверяй научным методикам. Все остальное – измышления, сомнения, догмы, фантазии и страхи. Я не испугаюсь. Я не сойду с ума.

Я искала Байрон, но она исчезла.

Пропала из Америки, пропала из файлообменной сети, просто… пропала.

Я обыскала весь Клуб ста шести, лаборатории и лекционные залы, «прочесала» аэропорты и пограничные КПП, перелопатила весь Интернет, пытаясь нарыть хоть что-то и вычислить ее – ничего.

Она исчезла гораздо «чище», чем я могла себе представить, а ведь люди могли запомнить ее, но она все же пропала. Возможно, она оказалась права, возможно, это и есть некая свобода.

Ничего не найдя, я, повинуясь внезапному порыву, отправилась на междугороднем автобусе в Солт-Лейк-Сити. Автобус вовсе не походил на свой прототип из старых фильмов, он был с кондиционером, удобный, этакий вагон с туалетом в задней части.

– Всем привет! – воскликнул водитель в микрофон, когда мы двинулись на север. – Здесь есть вайфай для развлечений, журналы с приключениями, лампы над креслами для чтения и туалет для незабываемых ощущений!

Солт-Лейк-Сити: основанный мормонами и поддерживаемый лыжными курортами и индустриальными банками. Небольшой участок с прямыми линиями под заснеженными горными вершинами. Я ела прекрасный хот-дог, пока выбирала следующий пункт назначения, настолько прекрасный, что на минутку увлеклась своими мыслями, а официантка воскликнула:

– Дорогуша, вам нужно есть и набирать вес, иначе вы зиму не переживете!

Я плеснула еще кетчупа на хлеб, прибавила к чаевым два доллара и села на автобус, отправлявшийся в три часа ночи по федеральной трассе восемьдесят куда-то на восток, куда – там видно будет.

Глава 75

Географические названия вдоль трассы. Эванстон, Рок-Спрингс, Ларами, Шайенн, Форт-Коллинс. Места, где отцы-основатели ставили флаги, куда приходили с лопатами и динамитом строители железных дорог, где сражались и погибали древние племена, отжимаемые еще дальше на запад к горам и морям. Зачем я здесь? Зачем путешествую?

Путешествую откуда-то и куда-то. Похоже на то, что делают паломники. Путешествие сродни молитве.

Медленная смена ландшафтов и пейзажей, начинаются названия, связанные с другой историей. Лексингтон, Кирни, Гранд-Айленд, Линкольн, Омаха. Приходящее в упадок индустриальное сердце страны. Денвер. Форт-Морган. Стерлинг. Огаллала. Высохшие, пыльные дымоходы, запертые ворота, иди в ногу со временем или тебя раздавят. Страховые агенты, продавцы подержанных машин, телевизионные бригады, мудрецы и торговцы мыслями и тщеславием, все на восток, на восток. Остановка на десять минут в Де-Мойне, на тридцать минут – в Уолкотте, если нужно отлить, в туалете вонь, ну и что, кто-то потом уберет, мусор на шоссе, все завтра, ведь главное – это сегодня, что дальше?

Чикаго. Я сидела на берегу озера Мичиган с его ровной, словно натянутый шелк, гладью и размышляла: думали ли первые пришедшие сюда европейцы, что дальше простираются моря и океаны, а за ними лежит Япония.

Я ехала по эстакадной железной дороге и изумлялась, что поезд может ползти так медленно, почти вплотную прижимаясь к башням в деловом районе «Петля», и вытягивала шею, чтобы увидеть крохотный кусочек неба. Я ела пиццу в Ригли-парке и болела за «Чикаго кабс», хотя они явно проигрывали. Мне попался мужчина, обожавший танцевать румбу, и я подумала, а почему бы и нет, почему бы, черт подери, и нет, и протанцевала с ним до самой его квартиры, пропахшей острым перцем хабанеро и фасолью. А потом был просто секс, ничего больше, и он не спросил меня, увидимся ли мы снова, а меня больше ничего и не интересовало, и на следующее утро я села в автобус в сторону Саут-Бенда, Толидо, Кливленда и Нью-Йорка.

А в Нью-Йорке я смотрела на статую Свободы и плакала.

Семь дней не стиранная одежда, запах перца и секса на коже, я столько дней не бегала, ноги затекли от сидения в автобусе, глаза видели лишь проплывавший за окном мир, это не я, совсем не я, дисциплина исчезла, дыхание исчезло, счет исчез, знание, истина, воровка, все…

Ничего.

Откуда я? И куда движусь?

Из никуда в никуда.

Прошлое было лишь минувшим настоящим, будущее было грядущим настоящим, и оставалось только сейчас, а я стояла на берегу моря, снова приучая ноги к земле после дороги, и плакала.

Глава 76

На удивление странная вещь.

Какое-то смешное чувство.

Я купила французский паспорт у какого-то парня в Бронксе, настоящего профессионала с аккаунтом в файлообменной сети в моноалфавитном коде, который самоликвидировался, как только его владелец получил наличные. Он хорошо поработал вплоть до того, что поставил въездные визы с канадской границы, из Турции (две) и из Индии (одну). Я выразила восхищение его работой, на что он пожал широкими бугристыми плечами баскетболиста и ответил, что когда работает, его типа ничего не волнует, вот так.

Я отправилась на Пятую авеню, чтобы украсть что-нибудь модное, но ничего не шло в голову, и в тот же вечер я пошла в казино рядом с пересечением Восьмой авеню и Тридцать шестой улицы, считала карты, немного проиграла, но выиграла гораздо больше, и в какой-то момент рядом со мной встал охранник и считал карты вместе со мной, но тут какая-то женщина уронила коктейль и начала орать на толкнувшего ее мужчину, что ненадолго отвлекло внимание охранника, а когда он вернулся, то уже забыл, что там делал.

Стоя в Международном аэропорту Кеннеди в ожидании вылета, я увидела женщину с красивым серебряным браслетом, украшенным янтарем, и пошла его воровать, но осадила себя, не став этого делать, села, а когда через пять минут она увидела меня, я улыбнулась, она улыбнулась в ответ, и день у нее явно удался.

Кассирша позвонила менеджеру, когда я платила за билет до Лондона наличными, но я показала ей бумаги из казино и объяснила, что мне повезло, однако в США у меня никогда не было банковского счета.

– Вы ведь знаете, что не сможете пронести всю эту сумму наличными через таможню? – спросил менеджер, а я ответила, что все в порядке, у меня есть друг в британском посольстве, который все за меня уладит. Потом я сидела в туалете, отсчитав 9900 долларов из своей пачки, и положила оставшиеся деньги (2681,55 долл.) в коричневый конверт, который бросила в ящик для пожертвований на «Биожизнь в Нью-Йорке – за зеленый город для наших детей». На таможне меня остановили и пересчитали всю мою наличность.

– Классно, – сказала дама, помогавшая мне заново укладывать сумку. – На десять долларов меньше, чем в бумагах.

– Мне повезло в казино, – ответила я со своим самым лучшим наигранным французским акцентом. – Собираюсь начать все заново, новую жизнь. Можно взять лишь то, что унесешь.

– Шикарно! – воскликнула она. – Мне всегда хотелось полностью порвать с прошлым, ну а кому этого не хочется?

Я летела эконом-классом и вполглаза посмотрела пару фильмов. Мужчина в сером костюме беспрестанно нервничал до самого Лондона, дергаясь на каждой воздушной яме. Иногда он поглядывал на меня и видел какого-то нового человека, но ему было все равно. Его страх сотрет все подробности путешествия, даже если бы я не была его спутницей на время долгого пути домой.

Дома.

В Лондоне.

Отели, мини-гостиницы, знакомые места, река, зимнее солнце, садящееся за колесом обозрения «Лондонский глаз», собачники в парке Хэмпстед-Хит, парящие в небе воздушные змеи, это дом?

На поезде я доехала до Манчестера. Прямые улицы с домами строгой промышленной архитектуры по сторонам. Невысокий собор, втиснутый между торговым центром и ревущим машинами проспектом. Музей футбола, переделанные под галереи склады, ратуша, обвитая паутиной трамвайных путей, каменные колонны, красный кирпич, редкие деревца, переход через канал по воротам шлюза, хватаясь за черные металлические поручни, ползком по полметра на ту сторону. Скрежет и лязг поездов, велосипедисты, готовые к броску через Пеннинские горы, это дом?

Я ела чипсы на Альберт-сквер под музыку ансамбля стальных барабанов, зашла в паб, чтобы спокойно пропустить пинту пива, бросила фунт в игровой автомат, проиграла, после чего на закате дня села в поезд с Пиккадилли до Дерби.

* * *

Дерби.

Это мой дом, самое дорогое, место, которое что-то значит? Больше, чем плитка и бетон, кирпич и асфальт?

Я заселилась в гостиницу у вокзала, «Экспресс-премьер-эксклюзив-чего-то»: номер размером с конуру, простыни словно приклеены к кровати, все слишком горячее, занавески слишком плотные, ночь слишком темная, трубы гудящие – и спала как убитая.

Иду по улицам, по которым моя нога не ступала уж сама не знаю сколько времени. Магазины, где я пропадала ребенком, – компакт– и DVD-диски, три за десятку, четыре за пятнадцать фунтов, торгуйся, если нравится то, что у них есть. Салон связи, аксессуары, чехлы с совами, гарнитуры, колечки на пальцы ног, салон татуажа, куда мы не решались зайти детьми, несмотря на всю похвальбу.

Это дом?

Я шла медленно, не спеша, снова туристка, позволяя ногам нести меня по долгому и медленному пути, мимо моей старой школы и голосов учителей: «Не очень-то ты тянешься к учебе, а?» Видели бы они меня сейчас. Библиотека, где я скрывалась те первые несколько недель, тхэквондо-клуба уже нет, теперь там хатха-йога, по пятницам секция для детей. Родительский дом. В гостиной горит свет, но там никого. Но погоди-ка, погоди-ка, посмотри – кто-то входит. Старик, состарившийся мужчина, решивший, что, черт подери, если уж он и впрямь стар, то глядите, все при нем: бакенбарды, кардиган, тапочки, вельветовые брюки. Отец всю жизнь ждал, как бы надеть вельветовые брюки, и теперь, когда он состарился, никто ему не указ, вот увидите. Он смотрит телевизор, какую-то медицинскую документалку, что-то про еду, хорошую еду, плохую еду, жирную еду, постную еду, еду для печени и пищу для ума.

Лицо у папы спокойное и невозмутимое. Я всматриваюсь в него, как зачарованная. Теперь трудно, почти невозможно представить его гоняющимися за жуликами. Неужели этот безобидный и чудаковатый старикан швырял людей на землю, заглядывал в глаза негодяям, знавшим грязные тайны, и вырывал из них правду пополам с ложью? Или же он всегда тут сидел, как в это мгновение, пил чай и смотрел телевизор, и если я снова вернусь в другое «теперь», останется ли он здесь, замерев навсегда?

Дверь в гостиную открывается, и заходит мама. Волосы у нее седые, коротко остриженные, и годы превратили ее лицо в нечто поразительное. Для описания каждой его части нужен атлас. Ее подбородок – множество подбородков, по-прежнему маленький и острый, но слой за слоем испещренный мышцами и морщинами. Ее щеки – очерченные кости и шелковистые реки кожи, ее брови подрагивают под огромными глубокомысленными морщинами на лбу. Ее рот окружен морщинками от улыбок, гримасок, горестей, переживаний и смеха. В ней нет ничего, что каким-то образом не отражало историй ее жизни.

Она что-то говорит отцу, и тот подвигается, она усаживается рядом с ним, он обнимает ее за плечи, не отрываясь от экрана, а она садится, подтянув к груди колени, ступни свисают с края дивана, в детской позе, за которую она всегда меня ругала, это же унизительно, вот лицемерка!

Она макает диетическое печенье в его кружку. Это всегда его раздражало, налей себе чаю, говорил он, но нет, она не пьет чай с молоком, какой в этом прок, как выражался Джордж Оруэлл, если хочешь налить в чашку молока с сахаром, так и налей их, зачем же чай переводить? Но молоко с сахаром не так вкусно, как когда они впитаются в печенье, и вот – она макает его в папину кружку. Спорить он перестал. Я смотрю на них, сидящих рядом, и они счастливы. По-прежнему любят друг друга. И все у них хорошо.

На какое-то мгновение меня одолевает искушение. Инструкторы огорошивали агентов «Штази» заявлениями вроде «Через пять минут я хочу видеть вас на балконе вон того дома пьющим чай с его владельцем». И они шли, обманным путем проникая в незнакомый дом, потом на балкон, чтобы обсудить… любое вранье, использованное ими, чтобы туда попасть.

Я бы смогла это сделать. Моя мама – не наивная дурочка, но она всегда была законопослушной гражданкой, и если бы я явилась из службы водоснабжения или как инспектор-контролер, она бы меня впустила, конечно же, а я бы кивала и напевала себе под нос, разглядывая то, что могу заметить только я со своей великолепной подготовкой, а она бы предложила мне чашку чая и еще больше бы мне доверилась, потому что я женщина, наверное, чуточку похожая на ее малышку Грейси…

…ой, а сколько лет вашей дочурке, миссис Арден?

…теперь уже совсем взрослая. Ребенком ей было трудновато, но сейчас у нее все хорошо, очень хорошо, она – наша радость, наше маленькое чудо. Не хотела бы других детей, она всегда была такая красивая…

И, возможно, в ходе осмотра я бы поднялась наверх, чтобы поглядеть на изоляцию крыши («Я могла бы выбить вам еще изоляцию, и получше, как часть муниципальной программы по строительству энергосберегающего жилья…»), и оказалась бы в своей старой спальне, теперь гостевой комнате или кабинете, где мама сидит и рассчитывает налоги. Она, разумеется, папу близко к этому не подпустит, он не дружит с цифрами, вечно теряет квитанции, вот напасть-то, а я бы сказала:

У вас и вправду прекрасный дом, миссис Арден

Немного великоват для нас, когда Грейси уехала, но он хранит столько воспоминаний…

И если бы меня запоминали, то в этот момент мы бы нашли общий язык. Я бы сказала ей, что когда росла, у меня тоже была младшая сестра, которая болела, но которой теперь гораздо лучше. Любимый фильм у нее – «Звездные войны», а любимый цвет – синий, и она не знает, что такое врать, а мама бы ответила:

– Да вы словно о моей Грейси говорите!

и мы бы выпили еще по чашке чая… «Вы уверены, что я вас не задерживаю?»

а я бы сказала: нет-нет, это мой последний дом на сегодня, и если я вас не стесняю…

И мы бы с ней обменялись номерами телефонов, потому что, видите, у нас с ней столько общих интересов. Нас злит отсутствие доступного социального жилья, злит то, как много сносят хороших и дешевых домов, а вместо них строят плохие и дорогие, злит предубежденный и нетерпимый язык наших политиков, злит пресса и вообще все средства массовой информации. Но мы надеемся на будущее, на то, что молодежь вырастет более ответственной, чем мы, что будущему поколению будет житься лучше, чем нам, и она скажет:

– Хоуп – очень красивое имя. Роди я еще одну девочку, я бы назвала ее Хоуп.

А я бы ответила:

– Моя мама однажды пересекла пустыню.

И тут бы она произнесла, спокойно, не желая это подчеркивать, не желая проводить параллель – невероятную, удивительную и потрясающую:

– Мне тоже однажды выпало пройти долгий путь. Когда я только вышла, я очень боялась. В пустыне всегда слышно движение, деловитое молчание песка, оседающего у тебя под ногами. Когда ты одна, даже тишина полна чудовищ.

И она бы меня полюбила, и я ее тоже, и мы стали бы лучшими подругами, и она бы улыбалась, всякий раз открывая мне дверь, и обнимала бы меня, и познакомила бы с отцом, сказав: «Это Хоуп, она такая милая!» И мы бы вместе праздновали Рождество, и отправлялись бы гулять по холмам, и я бы помогала им по хозяйству, и поехала бы с ними отдыхать, и…

…если бы меня запоминали.

С учетом этого мне в голову приходят две мысли, просачиваясь вместе с тишиной, когда гляжу через улицу на родительский дом.

1. Если бы у меня было «Совершенство» и процедуры бы помогли, то меня бы запоминали.

2. Если бы я была совершенной, то никогда бы не стала маминой подругой.

Холодает и темнеет. Смотрю на них, смотрю.

Они…

…по-своему, неброско, об этом не слагают баллад и не поют песен, по-домашнему, по-обыденному, по-житейски

…счастливы.

Я ухожу.

Глава 77

Есть одно место на окраине Ноттингема: огромное старое здание с видом на реку Трент, на пойму, часто затопляемую зимой, с дубами, сбрасывающими свернутые, как будто из кожи вырезанные, некогда упругие листья, с резвящейся у дома собакой, с обитателями, иногда счастливыми, иногда грустными, иногда ищущими в этом бездушном доме хоть какого-то, пусть малого, но понимания, и живущими, живущими, несмотря ни на что.

Иду по тропинке ветреным днем, зонтик выворачивает наизнанку и рвет из рук сильный восточный ветер. Брюки промокли до колен и заляпаны грязью, где вы припарковали машину, спрашивает дежурная, не парковала, отвечаю, я на автобусе приехала, и это возмутительное заявление, но кто она такая, чтобы спорить?

Я называюсь своим настоящим именем, Хоуп Арден, лишь сейчас, лишь здесь, и шагаю по лестнице на второй этаж, в то время как женщина лет пятидесяти, подперев голову рукой с крепко сжатыми пальцами, спускается в ступенчатом подъемнике на другой стороне, и мы улыбаемся, пересекаясь посреди пути.

Здание старое, но коридоры в нем сделали по-медицински безликими, и я считаю двери, ступени, окна и трещины на стенах, пока не добираюсь до нужной палаты, стучу два раза и вхожу внутрь.

Грейси, моя младшая сестренка, сидящая в кресле у окна, поднимает взгляд, и ее лицо расплывается в широкой улыбке.

– Хоуп! – вскрикивает она.

Глава 78

Я ПОНИМАЮ, что я…

…меняюсь.

Причины, по которым я ворую:

• Выживание. За последние несколько месяцев я попыталась найти нормальную работу, но это тяжело – очень тяжело. Я меня есть анкета на веб-сайте с фотографией, где я улыбаюсь в объектив. Я уберу ваш дом, подровняю живую изгородь в саду, донесу до дома покупки, помою машину, выгуляю собаку, отправлю посылку, починю велосипед. Иногда люди откликаются, иногда нет, и иногда я ворую, чтобы не голодать и обеспечить себе крышу над головой, и не стану раскаиваться за подобную жизнь. Не стану.

• Информация. Byron14, где ты? Украду полицейскую базу данных, украду аккаунт человека со связями, украду знания, украду записи с камер наблюдения, украду сервер, украду сеть, украду что угодно, лишь бы ее найти. Byron14 – что ты сейчас делаешь?

• Справедливость. Я живу по своим законам. Я – бог с чистым взором, потому что меня никто не видит. Я свободна от предрассудков. Я – преступница и лицемерка. Я – паломница, ведущая свой джихад. Я непристойна. Я нечестива. Я праведна.

В тот день, когда я украла шестьдесят пять тысяч фунтов у адвоката из Донкастера, специализировавшегося на вытаскивании контрабандистов, перевозящих нелегальных мигрантов, я почувствовала… гордость. Не экстатический прилив радости после удачно провернутого дела, не злорадное ликование, как в Дубае, не адреналиновую волну от ощущения лежащих в руке бриллиантов. Гордость… за себя. За ту, кем я становилась. Не просто за воровку. А за воровку, которая была еще и мной.

Я украла у него деньги и отмыла их через пятнадцать различных счетов, распыляя и вновь их собирая, рассеивая деньги через Интернет, прежде чем, наконец, не распределила их по сотне разных банкоматов на северо-востоке, отправляя единовременные платежи по двести – восемьсот фунтов на дом, где жила Грейси, благотворительные пожертвования с обещаниями выслать еще.

Директор дома, бедная и нервная дама, сначала пришла в восторг, затем перепугалась, а после разъярилась по поводу этих внезапных пожертвований. Они представляли собой ужаснейшую из проблем для устроившихся на тепленьком местечке – перемены. С поступлением денег стало возможным что-то изменить, закупать продукты получше и подумать об установке новых регуляторов отопления в палаты, или починить протекавшую крышу в южном крыле здания, или, возможно, накопить денег на покупку фургона, чтобы каждый раз не нанимать его для выездов, или взять на работу еще одну ночную сестру для больных, которым требуется круглосуточный уход, или… или…

– Мы не можем их потратить! Они могут прекратить поступать! – воскликнула она после того, как за четыре месяца дробных пожертвований пришло почти шесть тысяч фунтов. Неделю спустя я пожертвовала тысячу фунтов, чтобы подтвердить свою обязательность, и директор в отчаяннии завизжала, руки у нее тряслись, как ловушки для мух под напором урагана:

– Кто это все со мной делает?!

А еще неделю спустя единогласным голосованием на совете управляющих эту проблему изъяли из ее компетенции, и тотчас же началась работа по установке новых поручней в коридорах, ванных и туалетах для больных с проблемами самостоятельного передвижения или пользования туалетом без посторонней помощи.

Когда моей сестре выделили новую каталку, легче, чем прежнюю, с сиденьем поуже и с фиксируемой подставкой для ног, я катала ее по саду с криками:

– Ты рвешь мне нервы и жжешь мне мозг! Господи Боже, о метеор!

Через некоторое время Государственная служба здравоохранения заявила, что очень несправедливо дому иметь столь щедрого частого жертвователя, не делясь добром с другими, и я поняла их намек, продолжив делать скромные пожертвования на стороне, даже если деньги уходили на другие проекты фонда, а когда финансы у меня иссякли, начала искать кого-то еще, кто казался бы достойной

достойной, какое странное новое значение слова «достойный»

целью для приложения моего гнусного мастерства.

И тут, спустя одиннадцать месяцев после того, как я потеряла ее в Калифорнии, Байрон вернулась.

Глава 79

Возможно, это сущая чепуха.

Статейка в триста слов, вброшенная как тривиальная, куда менее важная, чем какая знаменитость что кому сделала, или жену какого премьер-министра обругали на каком приеме, или вызывают ли мигранты давку в автобусах в Тайнсайде.

Но она привлекла мое внимание, и когда я присмотрелась поближе, там оказалась Байрон.

Репортаж с презентации книги в Ниме, с шикарного мероприятия, где знаменитости и невоспетая богатая элита собрались, чтобы выслушать их духовного гуру, Мари Лефевр, духовную целительницу и мистика, представлявшую свою последнюю работу: «Душа любви, дух истины». Книгу, демонстрирующую, что путь к огромным успехам в бизнесе и любви идет через познание своих прошлых жизней.

Я посмотрела на фотографию Лефевр, и она оказалась красивой, поразительной, идеальной. Идеальный мужчина рядом с ней, идеальная улыбка, идеальная жизнь. Я поглядела на фотографии собравшихся на презентации, и они тоже оказались красивыми, богатыми и полными возвышенных мыслей о времени, пространстве и своем месте там, и позавидовала им. Но когда я увидела фото после происшествия, то показалось, что красавцы тоже истекают кровью, и даже красивым нужно наложить семнадцать швов на лицо и шею, прежде чем врачи выпишут их домой.

Нападавшую звали Луиза Дюнда. Исключительно красивая, исключительно милая гостья на презентации, которая, выслушав, как Мари Лефевр продекламировала одно из своих любимых стихотворений, внезапно, неожиданно и беспричинно набросилась на собравшихся гостей.

Нет – не просто набросилась, шептали социальные сети после торопливого осуждения. Девушка сошла с ума.

Из заявления, сделанного легко контуженной Мари Лефевр вскоре после инцидента:

«Мы глубоко сожалеем о действиях одной из приглашенных на сегодняшнюю презентацию. Иногда люди, не отдающие себе отчета, совершают из ряда вон выходящие и жестокие поступки. Дорога к истине может оказаться пугающей, и нам весьма печально слышать, как много наших преданных читателей пострадало во время инцидента. Мы, разумеется, окажем всестороннюю поддержку следствию и желаем любви, мира и вечного света всем пострадавшим при этом трагическом происшествии».

Листая фотографии с того вечера, полного крови и хаоса, случайные кадры, на которых люди бегут, спасая свои жизни, где у мужчины хлещет кровь после того, как безумная девица сумела прокусить ему вены на запястье, я увидела ужас, смятение, хаос и

Байрон.

На самом-самом заднем плане – Байрон, лицо повернуто вполоборота, движется вместе с толпой к выходу

вот она

Байрон.

С книгой Мари Лефевр под мышкой, голова опущена, жемчужное ожерелье на шее, всего несколько пикселей на царящем на экране хаосе, но это была она, это была

Байрон.

Вопрос уцелевшим после происшествия.

Что происходило до того, как Луиза Дюнда сошла с ума?

Единогласный ответ: Мари Лефевр читала стихотворение.

Вопрос: какое стихотворение?

Ответ не такой единогласный вследствие незнания поэзии. В итоге достаточное количество людей смогли вычленить ответ из поглотившего все и вся хаоса, и звучал он так:

Гуляет среди ночи красоты

Безоблачное звездное созданье.

Все лучшее из дня и темноты

Дано очам ей в обладанье.

Она вбирает все утра цветы,

Которым в свете дня не суждено сиянье[10].

«Гуляет среди ночи красоты…», лорд Байрон, 1813 год.

Я разыскала страничку Луизы Дюнда в «Фейсбуке» и тщательно просмотрела ее содержимое – фото на яхте, в клубе с друзьями, обнимающей свою собаку, примеряющей новые туфли, широко улыбающейся в объектив под табло вылетов в аэропорту Хитроу в лихо заломленной соломенной шляпке с украшениями из пробки. Прямо каталог жизни на полную катушку, кишащий сокращениями: ОМГ, ЛОЛ, ХЗ!

И, конечно же, вот, вот оно – три месяца назад: пост, который я искала.

ОМГ, так волнуюсь, сегодня начинаю процедуры!!!

Начиная с этого поста, сокращения стали исчезать, как и ее дурашливые фотки. Она все больше и больше становилась той, какой ее хотели сделать процедуры – красивой, уверенной, недоступной, неприкасаемой, совершенной.

«Сегодня вечером иду на эксклюзивную презентацию к Мари Лефевр, – писала она в день нападения. – Жду не дождусь услышать ее речь – такую вдохновенную, такую правдивую и откровенную».

В тот вечер я пришла в палату к сестре. Вы ведь здесь новенькая, так? – спросила дежурная, когда я расписывалась в журнале посетителей. Я поцеловала Грейси в лоб и сказала, что мне надо уехать, но я скоро вернусь, а она охнула и ответила:

– Ты должна держать слово.

– Обещаю, – пробормотала я. – Вернусь, как только смогу.

В поезде до Манчестера я сидела в полном молчании.

Глава 80

Самолетом из Манчестера до Парижа, поездом из Парижа до Нима.

Поезд-экспресс, изящно-стремительный и серый, зима во Франции, безмолвно падающий за окном снег, долины на севере, равнины на юге у подножия Альп, далекие горы на фоне сгущающейся тьмы.

Я съела горячий бутерброд с сыром и ветчиной, жутко дорогой, и принялась восстанавливать свой запущенный французский, читая «Монд» и слушая в наушниках радио. Времени на подготовку у меня не было, так что я украла пару бумажников на Лионском вокзале, забрав наличные деньги и выбросив все остальное, украла мобильный телефон и купила новую сим-карту в табачном киоске на вокзале в Ниме.

Это не подло.

Я женщина с идеей бороться праведно, вести огромную борьбу, борьбу за права рабочих, за расовое и гендерное равноправие, пройти сквозь битвы, марши и

это не подло.

Я ворую, чтобы жить, а живу ради идеи.

Я – благородная воровка.

Впечатления от Нима:

Неяркий, но милый город, маленький Париж на юге без бремени огромного мегаполиса. Средневековые красоты рядом с древнеримскими. Фантастические магазинчики, торгующие шоколадом, с не менее фантастическими ценами. Запах парфюмерии, шипение жарящегося на гриле мяса, детишки, требующие новомодные игрушки, новенькие дивные пушистые штучки, а варежки у них пришиты к длинным резинкам, продетым в рукава, ведь скоро холодная зима.

Университетская больница, угрюмая каменная громадина, город в городе, склонись перед французской системой здравоохранения, всяк сюда входящий, памятник брутальности 1960-х годов, когда сюда заходишь, лучше уж совсем разболеться.

Именно сюда должны были привезти уцелевших после нападения на презентации книги Лефевр. Я убираю волосы назад, запахиваю поплотнее пальто и направляюсь в здание.

Палату Луизы Дюнда найти легко: она единственная с полицейским постом у двери. Я краду медицинскую экипировку и бейджик – в таких больших больницах всегда найдется что-нибудь подходящее, – улыбаюсь полицейскому, он спрашивает, что я делаю, я отвечаю: «Проверяю электролиты», – он слышит что-то медицинское и взмахом руки пропускает меня.

Луиза Дюнда лежит и спит, как Мередит, прикованная наручниками к койке. Пульс у нее семьдесят два, давление сто восемнадцать на семьдесят девять, она ухоженная и здоровая, чего можно ожидать от любой женщины, у которой есть «Совершенство», которая может позволить себе персонального тренера и доставку на дом алгоритмически подобранного набора вегетарианских продуктов. Девушка лет двадцати четырех или двадцати пяти, которая просто спятила при чтении стихотворения и напала на семерых гостей, прежде чем ее обуздали, а Байрон на все это смотрела.

Теперь Байрон, конечно же, и след простыл, но этого следовало ожидать. К сожалению, никаких следов телефона Дюнда или ее личных вещей, пусть и забрызганных кровью. Их забрала полиция. Я осторожно пытаюсь разбудить девушку, но она прямо-таки в отключке. Интересно, может, какие-то препараты помогут, но прежде чем мне удается отправиться на их поиски, открывается дверь, и в палату входят мужчина и женщина, ее я не знаю, а он…

…очень даже мне знаком.

– Добрый вечер, мэм. – Его французский, разумеется, безупречен и ровен, как у диктора новостей. – Как самочувствие мадам Дюнда?

Мимолетное мгновение замешательства, но это нормально, в порядке вещей, он посторонний в охраняемой палате, однако любопытно, что полицейский исчез со своего стульчика у входа. Я улучаю момент, чтобы быстро сосчитать от пяти до одного, и отвечаю:

– Под транквилизаторами, но показатели у нее хорошие. Вы?..

– Меня зовут мистер Бланк, – ответил он, протягивая мне руку, которую я, конечно же, пожала, почему бы нет, я медсестра, а он вежливый незнакомец, справляющийся о здоровье больной, конечно, я ее пожала, хотя с гигиенической точки зрения это непозволительно.

– Вы не родственник?

– Нет, мы из страховой компании.

Названия компании он не произносит и документов никаких не предъявляет. Женщина уже огибает койку, разглядывая лицо девушки, ее ногти, руки, пальцы. Я киваю и улыбаюсь, быстро пробираясь к выходу, потом задерживаюсь у двери. А почему нет? Останавливаюсь, поворачиваюсь, улыбаюсь мистеру Бланку и спрашиваю:

– Это «Совершенство»?

Женщина быстро поднимает на меня взгляд, и это куда более выразительный ответ, нежели неторопливая улыбка мистера Бланка, легкий поворот головы, едва слышное шарканье ног, чтобы потихоньку переместить все тело, дабы хорошенько меня рассмотреть.

– Почему вы так говорите, мадемуазель?..

– Жуда. Мадемуазель Жуда.

– Так что там с «Совершенством», мадемуазель Жуда?

– Вы на него работаете? Я знаю, что мадам Дюнда им пользовалась, – сказала я, пожав плечами и чуть наклонив набок голову, так, ничего особенного. – Я знаю, что она получала процедуры.

– А откуда вы это знаете?

– Она так говорила, прежде чем ей вкололи успокоительное.

– Да? Так и говорила?

Женщина, замершая, словно болотная птица, неуверенная, кружит ли сверху смерть или плывет ли снизу пища. Поесть и погибнуть, подставив врагу спину, или стоять смирно и голодать?

Мужчина, назвавшийся мистером Бланком, раньше проходил под несколькими другими именами: mugur-ski71, Матисс, Гоген, прихвостень Рэйфа Перейры-Конроя, бывший шпион, некогда любовник Byron14, конечно, ему вполне логично здесь оказаться. Он станет искать еще и Байрон.

Он смотрит на меня, а я на него. Я не возражаю против того, чтобы произвести впечатление.

Помнит ли он меня?

Нет, но, как и Байрон, он, возможно, хранит глубоко в памяти некие слова, мантры, повторяющиеся действия и смутные образы, говорящие: это женщина, которую ты не можешь запомнить, вот ее отличительные черты…

Будь мы в больнице в Исландии или в российской глубинке, он бы совершенно точно начал задавать вопросы, интересуясь, как это женщина с моей внешностью тут оказалась. Но мы в Ниме, а у французов столь же длинная и грязная история колониализма, как и у англичан, и юг страны полон переселенцев, приплывших из Алжира в 1960-х годах, и прибывших с западного побережья Африки, женщин с цветом кожи и волос, как у меня, которые являются француженками до мозга костей.

И вот он смотрит на меня, а я на него, и, наконец, он улыбается и спрашивает:

– Ей уже делали МРТ?

– Насколько мне известно, нет.

– А психиатр…

– Уже вызван для осмотра и консультации.

– Я бы предпочел, чтобы ее осмотрел мой психиатр. – Он подает мне визитную карточку: мистер Бланк, названия компании нет, только номер телефона.

– У вас бумаги с собой? – намекаю я. – Страховой полис, лицензия. Вам нужно отнести их в регистратуру.

Понятия не имею, реальны ли эти клочки бумаги, но и он тоже понятия не имеет.

– Разумеется, – отвечает он. – Больница уведомлена о моем приезде. По просьбе семьи мадам Дюнда перевозят в другое медицинское учреждение.

– Меня не информировали.

– Вам предоставят готовые бумаги.

– Но она еще в…

– Все в бумагах, – повторил он с все той же приклеенной улыбкой. – «Скорая» вот-вот приедет за ней.

Я ответила ему такой же улыбкой. Это Гоген, слуга «Совершенства», он станет улыбаться до самого конца света. Я покрутила в пальцах его визитку и отправилась на поиски мотоцикла, который можно украсть.

Современные технологии и усложнили, и облегчили угон машин. Усложнили потому, что для взлома электронных замков и цифровых кодов зачастую требуется куда больший технологический уровень. А облегчили потому, что после взлома цифровых кодов и электронных замков все идет как по маслу: нажал кнопку, щелкнул выключателем – и здравствуйте: двери открываются, двигатели запускаются. Нет ничего, выдуманного человеческой изобретательностью, чего бы человеческая же изобретательность не могла бы украсть.

Однако на юге Франции итальянская мода на маленькие рычащие мотоциклы, практически самокаты с моторами, была по-прежнему в ходу. Три минуты возни с отверткой – и дело сделано. Я уже ждала на улице рядом с угнанным мотоциклом, когда прибыла «Скорая» из частной клиники, чтобы увезти оттуда Луизу Дюнда.

Они ее не разбудили, а вывезли прямо на каталке, по пандусу и в машину. Гоген и женщина шли в нескольких шагах позади. Женщина подписала бумаги стоявшему рядом врачу, Гоген осмотрел улицу, увидел меня, отвел взгляд, забыл. Он не чета Байрон. Никого из семьи Луизы я не разглядела.

Еду за «Скорой» по ночным улицам Нима. Шлема у меня не было. Ледяной ветер забирался под пальто, пальцы ног окоченели. Водить мотоцикл я научилась на десятичасовых интенсивных курсах (а разве есть другие?) во Флориде, но было это давно, и каждая кочка отдавалась резкой болью в копчике. Копчик: соединен с крестцовым нервом. Коленная чашечка: срединный подошвенный нерв, латеральный подошвенный нерв. Удар по коленке в нужном месте стимулирует подошвенный нерв, вызывая всем известный коленный рефлекс. Локоть: локтевой нерв, возможно, упоминаемый как локтевой отросток из-за его связи с локтевой костью, возможно, из-за ощущений при ударе по нему.

Знания струились у меня в голове, и я обнаружила, что это просто… знания.

Никаких слов, чтобы успокоиться, никаких мыслей, чтобы сосредоточиться, никаких знаний-как-свобода, знаний-как-гордость, знаний-как-место-пребывания-души, просто…

Мысль.

Где мы?

Прямые французские дороги, построенные поверх их римских предшественников. Взмывающие вверх и переплетающиеся кронами деревья, поломанные ветви, обозначающие высоту и ширину самого большого проехавшего грузовика, туннель из листьев, застящий лунный свет, свечение большой автострады где-то вдали. «Скорая» внезапно резко тормозит, я проезжаю мимо, слишком близко, чтобы остановиться без скандала. Через сто метров останавливаюсь, выключаю фару, жду, оглядываюсь, чтобы узнать, почему «Скорая» тормознула. Это все из-за совы на дороге, на удивление тупой птицы, усевшейся у них на пути, мигающей глазами и недоумевающей, почему эта машина не уберется у нее с глаз. Открывается пассажирская дверь, и оттуда выходит Гоген. Он подходит к сидящей на асфальте птице, опускается на корточки в полуметре от нее, медленно, очень медленно протягивает руку. Фары «Скорой» высвечивают его лицо, лучащееся добротой, но птица улетает, прежде чем он успевает до нее дотронуться. Он еще мгновение сидит на корточках, потом возвращается к машине, которая снова трогается в путь.

Я не скрываюсь, они проезжают мимо меня, и я знаю, что меня заметили, считаю до двадцати, чтобы они успели все забыть, потом включаю фару и следую за ними.

Глава 81

Здание, некогда служившее школой, в местечке, некогда бывшем деревней. Небольшая речушка течет с гор Центрального массива, замедляя воды и расширяясь по мере приближения к морю. Переброшенный через нее в точке разлива мост, на котором стояли фонари из кованого железа с висячими кузовками, украшенные белыми и лиловыми цветами, и в каждой такой корзиночке скрывался динамик, даже в час ночи игравший детские народные песенки, перемежавшиеся бодрыми обращениями мэра.

Ставни на окнах магазина закрыты, гостиница, выходящая окнами на реку, обезлюдела до начала сезона отпусков, граффити на стене банка гласили: «Мы умерли». На вершине холма стоял почти наглухо заколоченный готический особняк в викторианском стиле, с островерхими башенками и покосившимися флюгерами – мечта вампира. Высокие стены окружали разросшиеся и запущенные сады, черную шиферную плитку и красный узорный кирпич. На воротах висела табличка «продается», полустершаяся от времени и дождей. Гоген не удосужился снять ее, возможно, полагая, что никто сюда не приедет – что никто сюда вообще не приезжал, – но при приближении «Скорой» мужчина в серой шляпе открыл ворота, закрыл их за машиной и снова запер на висячий замок.

За закрытыми картонными листами окнами виднелись огоньки. Я несколько раз осмотрела здание по периметру, один раз на мотоцикле, дважды пешком, выискивая камеры и признаки жизни, но огни горели только в восточном крыле, а территорию никто не обходил.

Я перелезла через стену по старой, давно облетевшей смоковнице, обнимая серую кору, пока не опустилась в мягкий густой перегной на другой стороне. Неприятно, когда приходится работать без надлежащей подготовки и инструментов, но и увлекательно. Дыхание рвется из груди, сердце колотится, я считала шаги, считала пульс на шейных сосудах, прижавшись к стене, меня наполняли холод и тьма, и я снова контролировала свое тело.

Признаки жизни в особняке, наблюдаемые в течение полутора часов из темноты сада.

• Мужчина в белой тунике с плотно пригнанной вставкой на груди, как у шеф-повара или фармацевта, недолго сидит на улице, курит сигарету и глядит на небо с несущимися по нему облаками.

• Женщина в сером костюме и розовых кроссовках выходит из особняка, чтобы поговорить по мобильному телефону. Она кого-то успокаивает, утешает, обещает скоро вернуться домой, да, дорогая, знаю, знаю, да. Разговаривает она по-английски, а не по-французски, с эссекским говором, и взгляд у нее острый даже в полумраке.

• Два голоса недолго беседуют на повышенных тонах за закрытым листом картона окном, пререкаются по-французски, нет, неприемлемо, нет, анализы, по твоим словам, неприемлемо, неприемлемо! Третий голос осаживает их, тише, не сейчас и не здесь…

• Уезжает «Скорая», доставившая сюда Луизу Дюнда.

• Женщина в синем одна, и она вздрагивает. Не от холода, не от усталости, от нее исходят какие-то скрытые вибрации. Она поднимает голову, чтобы взглянуть на предрассветные звезды, затем достает телефон, включает его, ее лицо сереет в исходящем от дисплея свете, и она набирает номер в одно касание.

– Привет, – шепчет она по-французски. – Я знаю, что поздно, извини. Я просто хотела… да. Нет, все нормально, все… да. Нет, я знаю. Знаю, что да. Я тоже тебя люблю. Мне просто… захотелось услышать твой голос. Да. Нет, возвращайся к… люблю тебя. Я люблю тебя. Скоро увидимся.

Закончив разговор, она сбрасывает вызов и еще немного сидит, продолжая вздрагивать.

Визг, внезапный и яростный, громкий настолько, чтобы вороны взвились вверх из гнезд, пронзительный настолько, чтобы заглушить нескончаемо льющуюся из городка веселенькую народную музыку. Он из второразрядного фильма ужасов 1950-х годов с его наигранностью, но он реален, полон слюны и крови, рвущихся сквозь кожу жил, выпученных глаз, выгнутых языков. Это визг кого-то, кто, наверное, хочет умереть или убить, или все сразу. Он не прекращается, не унимается, она продолжает визжать, едва умолкая, чтобы набрать воздуху, кто бы мог подумать, что в легких человека заключена такая мощь? (Визг младенца может достигать ста двадцати двух децибел. Сто двадцать децибел – человеческий болевой порог, сто тридцать децибел – звук стреляющего пулемета, сто пятьдесят децибел – рев реактивного самолета, запомните!)

Визг стихает. Слышатся негромкие удивленные голоса. Теперь я уже у стены особняка, ища дырочку в деревянном листе, чтобы заглянуть внутрь.

Справа от меня открывается дверь, из нее быстро кто-то выходит. Мужчина уже говорит в мобильник по-испански: нет, не так – нет, еще – ну да, конечно, конечно, он может, но – уфф!

Его слова тонут в зверином реве, он поднимает руки, выключает мобильник, в какое-то мгновение ему хочется швырнуть его об стену и разнести в клочья просто ради радости разрушения, но нет, это дорогой аппарат, стоит триста двадцать фунтов, если покупать новый (как он, конечно же, и сделал), так что на секунду скупость осаживает свирепого быка, и он резко бросается в дом, оставив открытой дверь, из которой выходят женщина и Гоген.

У обоих в руках пластиковые стаканчики с кофе, хотя они его не пьют. От горячей жидкости поднимается пар, и они просто стоят, глядя куда-то в пространство, прежде чем он, наконец, не произносит:

– Мне нужно что-то ему сказать.

На женщине плотные черные колготки, серая юбка до колен, волосы собраны в пучок на затылке, никаких колец на пальцах или украшений на шее, она кивает куда-то, глядя перед собой, и я тоже ее узнаю, узнаю ее имя, ее улыбку, как вместе ели лапшу в Токио, это вы?

Это вы, Филипа Перейра-Конрой? Это вы?

– Пока мы не выясним, насколько…

Она прерывает его кивком, глядя куда-то перед собой.

– Я позвоню, – произносит он, но уходить не торопится, замешкался, не хочет оставлять ее одну.

– Идите, – отвечает она, видя его сомнения. – Идите.

Гоген уходит, остается одна Филипа.

Я какое-то время наблюдаю за ней, и в этот момент остаемся только мы одни. Мысль без слов, молчание без смысла, мы стоим, а звезды движутся, и это мгновение длится вечность – она и я, и мне от этого хорошо.

Затем она внезапно поворачивается, замечает меня и вздрагивает, выплеснув кофе на руку, ахает от боли и делает шаг назад. На ее лице удивление сменяется страхом, а потом любопытством. Я шагаю вперед, выставив перед собой пустые руки, и говорю:

– Филипа?

Какое-то мгновение, пока кофе капает у нее с руки, она пристально смотрит мне в лицо и пытается распознать меня. Она разглядывает мои глаза, губы, шею, плечи, пальто, руки, запястья – и замечает серебристый блеск, ленту Мёбиуса, стелющуюся в замкнутой геометрической форме, и узнает как сам браслет, так и смысл, заложенный в него задолго до того, как явилась я, чтобы стереть ее воспоминания.

Осмысление.

Озарение, она все-таки гениальна, уж в этом Филипе не откажешь.

– Это вы? – шепчет она. – Это вы?

– Вы меня не помните, мы встречались в…

– Вы та, кого забывают, вы…

Она умолкла на полуслове, обернулась через плечо, вдруг вспомнив о времени и о месте. Потом подошла ко мне, схватила за рукав, оттащила от двери, от света.

– Это вы? – снова выдохнула она с донельзя удивленным лицом. – Вы здесь из-за меня?

Не та реакция, которую я ожидала. Что-то в ней сегодня такое, что всегда было ей присуще, прямолинейная необузданность, быстрая речь и зоркий взгляд, но теперь все это больше и выпуклее, балансирующее на тонкой грани между гениальностью и чем-то совсем иным.

– Филипа, – прошептала я. – Я украла «Совершенство».

– Я знаю! Знаю, что это вы! Рэйф был просто вне себя. Он не верит в то, что вы существуете, но я видела записи, я знаю все – зачем вы его похитили? Я что, часть вашего плана, я вам что-то сказала?

Злобы в ее голосе не было, сплошное любопытство, свойственное женщине, пытающейся разгадать нечто, с чем она эмоционально не связана.

– Я похитила его… из-за денег, – соврала я. – Нет, вы не часть моего плана. Мне очень понравилось общаться с вами.

– Правда? По-моему, мне это тоже понравилось, я казалась очень счастливой на записях, которые мне показывали. Я вспоминала тот вечер с теплотой и полагала, что эмоциональные воспоминания и не сотрутся, пусть даже и нарушится зрительная связь, а значит, вы поэтому неплохая.

Ни злости, ни страха, черт подери, что с ней такое? Я покрепче схватила ее за плечи и посмотрела ей в глаза.

– Филипа, – прошипела я, – вы говорили мне, что «Совершенство» – это конец света.

– Правда? Я что, напилась? Рэйф не позволяет мне пить, но иногда…

– Вы не напились.

– Нет, похоже, что нет. Разумеется, конец. Конец света. А вы все только усугубили. Хотя, если поразмыслить, по-моему, это, наверное, необходимый шаг, верный план, хорошая реакция на ситуацию…

– Что случилось? Что происходит с Луизой Дюнда?

Она по-птичьи склонила голову чуть набок.

– А вы не знаете?

– Нет, не знаю. В Америке я видела одну женщину, Мередит Ирвуд…

Она еле заметно нахмурила брови, чуть закусила нижнюю губу.

– Я ее не знаю.

– Она спятила, процедуры…

– Вы знаете, что это моя вина? – весело прервала она меня. – Хотя наука – это лишь то, что люди видят на поверхности, расщепить атом и получить бомбу, спасти планету, убить планету, спасти людей, убить людей, фундаментально это одно и то же, пока человеческая мысль не превратит ее во что-то еще…

Она забормотала совсем невнятно, ее взгляд ускользал куда-то вне поля моего зрения, я крепко держала ее, стараясь не выпускать.

– Филипа, – прошептала я. – Я могу помочь. Что, черт подери, здесь происходит?

– Хотите посмотреть? А люди внутри вас забудут? Забудут, что я была с вами? – Легкое хихиканье. – Рэйф будет просто вне себя!

– Там есть камеры видеонаблюдения?

– Нет.

– Тогда да, все всё забудут.

– Хорошо. Хорошо, хорошо!

Она схватила меня за руку, коснувшись пальцами браслета, который подарила мне много месяцев назад, и потащила меня к двери.

– Пошли-пошли! – прокудахтала она. – Пошли-пошли-пошли!

И потащила меня в дом.

Стены, перекрашенные в горохово-зеленый цвет. Скрипучие полы, покрытые крапчатым линолеумом. Высокие потолки, люстра из латуни, висящая чуть косо в большом зале. Пальто, брошенные на комод у входа, крючков или вешалок нет. Персонал: по большей части молодежь, несколько руководителей средних лет, изумленно таращившихся на Филипу, тащившую меня по коридору.

– Это моя подруга! – рявкнула она на какого-то мужчину, оказавшегося у нас на пути. – Она эксперт.

Поворот, у двери стоит каталка. Когда-то здесь стоял шум болтовни французских богачей или царила тишина, в которой усыхали состоятельные жены, пока их мужья ускользали в места и постели потеплее. Возможно, во время Второй мировой войны тут квартировали немецкие солдаты, велев семейству или смириться, или убираться прочь. Или нет, наверное, нет, так далеко на юг немцы не проникли. Вероятно, здесь находился очаг скрытого сопротивления, где по воскресеньям собравшиеся мужчины и женщины приглушенными голосами говорили об отцовских ружьях, по-прежнему спрятанных под половицами.

Как тут все превратили в медицинский центр, переделали под покровом ночи, я не знаю, но факт оставался фактом. Большой зал, в котором прежде, наверное, танцевали, теперь преобразился: шесть коек вдоль стены, пять из них заняты. Их обитатели были красивы даже во сне, даже с трубками в венах и с электродами в черепах, даже с большими очками на глазах и датчиками, закрепленными на торчавших наружу языках, совершенно явно красивы, красивы по-хирургически. Пять спящих красавцев и красавиц, трое мужчин и две женщины, Луиза Дюнда на койке у окна, глаза закрыты, волосы разметались по белой подушке – спящая принцесса.

За ними наблюдали две медсестры и врач, удивившиеся при виде меня, но почтительно поглядевшие на Филипу, сказавшую:

– Можно нам поговорить наедине?

Филипа Перейра-Конрой, хотя и не ее брат собственной персоной, но все-таки член своего клана. Они удалились.

– Филипа… – снова начала я.

– Все они совершенны, – объяснила она, обводя спящих плавным жестом руки. – Германия, Испания, двое из Франции плюс еще из Италии. Девять в Америке, восемь в Китае, четыре в Индии, один в Индонезии, три в Австралии. Рэйф сказал – поставь все на место, это твои машины, вот ты и поставь все на место, улучши, прямо как бац – и атом расщепили за месяц, прямо как яблоко упало с яблони – плюх, и…

– Филипа…

– Он кричал на меня. Обычно он смеется, а не кричит. Это вы сделали? Вы похитили исходный код, с кодом это можно сделать – я не сержусь. У меня бы так не получилась, я никогда бы не посмела, но а если сработает? Если Рэйф отменит процедуры, тогда это хорошо, вот так и должно… так это вы?

Задав вопрос, она не смотрела мне в глаза, держала спину прямо, повернув голову в сторону спящих. Храбрость: мужество, бесстрашие, отвага, героизм, дерзость, удаль, дух, смелость, доблесть.

Нужна храбрость, чтобы не смотреть на женщину, которой боишься, когда обвиняешь ее в убийстве, и по-своему – да – Филипа тоже меня боится.

Я осторожно взяла ее за руку, а она уставилась в пол.

– Я этого не делала, – сказала я. – Я похитила «Совершенство» для другого человека.

Ее взгляд быстро взлетает вверх, словно она на задании.

– Для кого?

– Она называла себя Байрон.

– Байрон? Ах, да, конечно – женщина, которая убила нашего отца, – кивнула она куда-то в пространство. – Матисс мне о ней рассказывал.

– Матисс…

– Его настоящее имя Джон, разве вы этого не знали? Но он занимается всеми этими шпионскими делами. Я думала, он явно ошибается насчет Байрон, все было так глупо на словах… – Легкий кивок головы, другая мысль для другого времени. – И поэзия, да? Они все слышали что-то, что дало толчок перемене, процедуры, понимаете ли, эволюция от базового нейролингвистического программирования, но лучше, гораздо лучше. Мысль есть ассоциация, вы закрепляете понятие – красота – повторяете, повторяете, повторяете, пока оно не становится истиной, ты можешь стать красотой, ты – красота, красота, красота, красота, красота…

Я крепко схватила ее за руку, и она умолкла так же быстро, как и заговорила, поднимая голову, потом опуская, крутя ей, словно не могла управлять своими действиями.

Мы немного постояли в тишине, глядя на спящих.

Затем, очень тихо, она продолжила:

– Понимаете, «Совершенство» взломали. Я валялась у Рэйфа в ногах, просила, умоляла его прекратить, но он ни в какую. Это стоит слишком много денег. Начнется паника, если это отменить, так что увези тела куда-нибудь подальше и поставь все на место по-тихому, поставь на место! Утрата доверия клиентов. Очень малая доля, статистическая погрешность, отдельные случаи, а вовсе не массовое явление. Не просто «Совершенство», а данные, собранные с помощью «Совершенства», маркетинг, разумеется, доступ к телефону, электронной почте, параметрам поиска, данным о местонахождении, кулинарные пристрастия, шопинг, путешествия, амбиции, стремления – он продает это за баснословные деньги, встроенная в приложение скрытая и явная реклама, прически, одежда, отдых, обувь, журналы, макияж. Он велел мне возвращаться в лабораторию и все исправить. Иди и чини, сказал он. Чини эти свои игрушки. Какое-то время я думала, что это я все натворила, что я во всем виновата. Мне казалось, что мои процедуры породили все это. – Рука, обводящая зал, голова снова опущена, теперь ей стыдно. – Но я проверила еще раз и обнаружила взлом. Два месяца назад кто-то влез в процедуры, скрытые в красоте, красоте, красоте, красоте, красоте. Трудно найти, трудно исправить. По-моему, это и сводит людей с ума.

Факт. Вот проблема, вот истина.

Ты – красота, ты – красота, ты – красота…

Повторение делает нечто истиной.

Ты – красота, ты – красота, ты – красота…

Это нельзя повторить по-своему перед пятью спящими телами в каком-то доме во Франции. Я нормальная, я нормальная, я нормальная, я нормальная…

На какое-то время воцаряется молчание.

Наконец я сказала:

– Я его похитила. Но вот этого… я не делала. – Мои слова мертвы еще до того, как я их произнесла.

– Ну и ладно, – пожала она плечами. – Мне кажется, что в ваших действиях есть определенный смысл.

– Действительно?

– Конечно. «Совершенство» разрушает человеческую душу. Вы знаете, что я когда-то помогала детям с мозговыми травмами снова учиться говорить? Это было до того, как Рэйф превратил меня в чудовище.

– Вы не…

– Я убила человечество, – поправила она меня с необыкновенной легкостью, не успела я рта раскрыть. – Я дала людям инструмент для изъятия всего порочного, скверного и горького, а выходит, что остается лишь область маркетинга. Конечно, я и Рэйфа в этом виню – он выбирал и задавал параметры, он решил, что «Совершенство» – это мечта рекламодателя. Если бы ваша Байрон смогла убить Рэйфа, возможно, это и прекратилось бы, однако я в этом сомневаюсь. Думаю, она, наверное, тоже это знает. Похоже, скорее всего из-за этого в ваших действиях есть смысл.

– Вы можете все это исправить? – спросила я. – Можете сделать их… лучше?

Она метнула на меня удивленный взгляд.

– С чего это вдруг мне этого захочется?

Она выдернула руку из моих пальцев. Я шагнула назад, и теперь Филипа смотрела мне в глаза, жестко и дерзко.

– Мою работу, – ровным и спокойным голосом объяснила она, – нужно уничтожить. Это абсолютно необходимо. Я благодарна вам за то, что вы похитили «Совершенство». У меня появилась надежда на то, что однажды все это закончится.

Я посмотрела на лежавших на койках спящих людей, услышавших некие слова и сошедших с ума, потом снова на Филипу, увидела в уголках ее глаз проблески безумия, повернулась к двери, чтобы уйти, убежать отсюда подальше.

– Матисс решил найти вас почти так же твердо, как он хочет разыскать Байрон. Он желает убедиться и показать, что вы реальны. Если он вас найдет – если Рэйф вас найдет – мне кажется, вы можете закончить свой жизненный путь на секционном столе. Прошу вас, будьте осторожны.

Я остановилась, взявшись пальцами за ручку двери.

– А вам разве тоже не хочется узнать, что у меня внутри?

– Да. Конечно, хочется. Но вы человек из плоти и крови, и пусть ваша особенность вызвана искусственными или естественными факторами, она… нечто исключительное. В Токио я подарила вам свой браслет. У меня нет воспоминаний о вас, но я могу делать выводы на основании имеющихся данных. Иногда познание происходит без помощи слов, считывание ситуации, которую нельзя поверить искусственными постулатами логики. Слова иногда лишь усложняют дело. Числа проще, но они черно-белые. Мысль… ограничена, мы никогда не видим ее по-настоящему. Но с вами я увидела, как улыбаюсь. Я… я иногда заставляю себя улыбаться, потому что этого и ожидают люди, улыбнитесь, улыбнитесь, улыбнитесь в объектив без конца, потому что это то, чего… но с вами это казалось реальным. Мне кажется, что на несколько часов вы, наверное, стали моей подругой. А даже если и нет, вы все равно человек, по-прежнему исключительный в своей человечности, а человек – это вид, который теперь находится под угрозой.

Я было открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли, я так и стояла перед ней, как кукла, завороженная ее взглядом.

Затем она добавила:

– Вас ищет Лука Эвард.

Слова эти вырвались у нее так легко и просто, что совершенно застали меня врасплох. Она заметила это: мое легкое покачивание на каблуках, сжавшиеся пальцы при упоминании его имени, и какой-то момент напряженно соображала.

– Его выгнали из Интерпола, – прибавила она, – а Матисс взял его на работу.

– Почему?

– Он доложил своему начальству, что воровка, которую он выслеживал, обладала способностью быть забываемой. Ему кажется, что он вполне мог с вами переспать. Это правда?

– Вы записываете наш разговор? – ответила я вопросом на вопрос.

– Нет. Но это нечестно, в том смысле, что вы хотите сказать мне что-то, что я наверняка забуду, что… но я ведь все это забуду, так что продолжайте. Кто-то из нас может сегодня получить поучительный опыт.

– Я переспала с ним.

– Правда? Почему?

– Он… он единственный из всех мужчин, которых я когда-либо встречала, кто проявил ко мне интерес.

– Я уверена, что это неправда, – фыркнула она, повернувшись к пациентам, снова отбросив глупую мысль, а Филипа из тех, у кого нет времени на глупые мысли. – Вы такая красивая.

– Филипа… – Слова застряли у меня в горле, я провела языком по внутренней поверхности рта, пытаясь снова найти их. – Филипа. Ваши процедуры могли бы сделать меня запоминающейся?

Удивление, затем столь же быстрое неприятие, она энергично замотала головой.

– О, нет-нет-нет-нет. Это совсем не так.

– Я встретила такого же, как я, мужчину из Нью-Йорка, только я его запомнила, и он был совершенным…

– Абсолютно нет. Ваша особенность… возможно, биохимия, какого-то рода ингибитор… или биоэлектрической природы, устройство… поле, да, возможно, некое генерируемое поле, должно быть искусственным в данном случае, когда вы выбираете, но процедуры? Нет, совсем нет. Они не делают ничего… хирургического.

– Вы – ученый, я говорю вам то, что видела.

– Не будьте… – начала она, потом умолкла и чуть отстранилась. – Вы поэтому похитили «Совершенство»?

– Отчасти да. Но процедуры изменили Паркера, они сделали его… Я думала, возможно, процедуры без «Совершенства»…

– Это просто набор идей и клише, вот что они на самом деле. Усиленные препаратами при помощи электротерапии, но все же только мысли. Если бы я могла вас запомнить, то смогла бы изучить, сделать записи, мы смогли бы… вам этого не хочется?

Она заметила в моем лице что-то, что я не сумела скрыть.

– Байрон меня уже изучала.

– И что же она выяснила?

– Не знаю. Она говорила, что сделает меня запоминающейся, но… было стихотворение, которое она читала, от клинка разрывается грудь, нужен покой невозможный… – Я запуталась в словах, дыхание иссякло. Хей, Макарена!

– Программирование, – выпалила Филипа совершенно равнодушным тоном. – Непродуманная концепция. Рекламодатели нас программируют, видишь картинку идеального пузырька, думаешь о красивых женщинах. Видишь изображение кроссовок, думаешь о сексе-сексе-сексе-сексе, сексе всегда, низкоуровневая манипуляция, но процедуры – они глубже, гораздо глубже. Тяжело контролировать последствия, тупое похмелье от дурацких представлений о гипнозе, это совсем не то, не так все работает, необразованность и наивность. В мозгу приблизительно восемьдесят пять миллиардов нейронов, и мы можем представить это красиво, очень красиво, но представление не есть понимание, не есть сила, от него ученым просто очень хорошо!

Она резко развернулась, воздев руки кверху, академик, столкнувшийся с вялыми процессами, женщина, чья жизнь, каждый вздох вел ее туда, где, как ей казалось, ей хотелось пребывать, но по прибытии лишь обнаружившей, что это совсем не то, что она себе представляла. Молчание. Мои пальцы скользили по изгибам ленты Мёбиуса на запястье, вертя ее вверх-вниз, вверх-вниз.

Плечи у Филипы поникли, взгляд снова уперся в пол.

– Мне хотелось… – начала она и умолкла. Затем снова: – Мне хотелось быть… конечно, сейчас это глупо.

– Совершенной? – предположила я.

– Нет! Совсем нет, никогда! Я просто хотела… Я хотела отличаться. Мне хотелось, чтобы мне нравилась та, кто я есть. – Снова умолкла, наклонив голову набок, копаясь в собственной памяти, перекрывая все запросные каналы. – Вам нравится та, кто вы есть? – спросила она, упершись взглядом куда-то вдаль, в невидимое.

– Я… не знаю. Одно время мне казалось… [слова делаются сложными, я пытаюсь в них разобраться и]… Мне казалось, я была недостойна.

– Недостойна? Чего?

– Всего. Что моя жизнь бессмысленна. Я двигалась из одного места в другое, брала, что хотела, делала, что нравилось, притворялась, кем мне хотелось, и это было… хорошо, хорошо, как только может складываться, когда ты… но никакого смысла. Или значимости. Недостойная жизнь. Достойный в смысле уважаемый. Гордый. Жизнь на благо. Себя. И других.

– А теперь?

Я задумалась, выпрямив спину и прижав руки к бокам.

– Байрон назвала меня просвещенной. Она думала, что если мир забывает меня, я нахожусь за его пределами. Свободная от его уз, хозяйка своей жизни, душа – порождение лишь меня, не подчиняющаяся… визгу. Но мир визжит на меня, чтобы я стала той, кем не являюсь. По-моему, она ошибалась. И ошибалась во многом. Но к тому же… ошибалась не так сильно, как могли ее заставить слова и цифры.

Филипа кивнула – чему, сама не знаю.

– Я вела не очень достойную жизнь, – наконец, произнесла она. – Я пришла к соглашению с ничем.

– Это не…

– Это правда, – просто ответила она. – Ребенком я вызывала разочарование у отца, затем у брата и, наконец, у самой себя. Мне постоянно твердили, какая я гениальная и выдающаяся – не те, конечно же, кто что-то для меня значил, но все же достаточное количество людей, так что слова эти обрели определенный вес. И своей гениальностью я создала инструменты, чтобы совершить конец света. Это слишком много, это ошибочно? Уничтожение, разрушение, проклятие, смерть. Однако глупо позволять кому-либо произносить слово «гений», разве только в мультфильме. Я создала устройство, напрочь уничтожающее разум тех, кто им пользуется, превращающее их в нечто чуть большее, чем интернет-мемы, ходячие маркетинговые символы, очеловеченные рекламные плакаты, продающие нам тот секс, ту одежду, те машины и тот отдых, которых требует рынок. Клуб ста шести – это сборище клонов, физических и умственных, сырья для скальпеля хирурга и моих процедур. Я не сомневаюсь, что они счастливы. Самокопание, сомнения, метания, эмоциональная хрупкость не свойственны идеальным людям. Вы говорили с кем-нибудь из Клуба ста шести? Они могут мгновенно ответить на любой вопрос дешевой банальностью из ежедневника. У вас умер отец? Он отправился в лучший мир. Потеряли работу? Будь сильным – если веришь в себя, то найдешь выход. Ушел муж и забрал детей? Ты с этим справишься, и благодаря внутренней стойкости и любви к детям ты победишь. Мир сузился до избитых афоризмов и сказочек. Я видела их, программы брата, прочесывающие Сеть. «Как справиться с беспокойством: удалите из своего рациона будоражащую пищу. Ешьте клубнику». У совершенных людей, видите ли, всегда есть решение любой проблемы. Но что делать, когда слова бессильны? Правда: убийцу иногда не находят. Правда: иногда забирают детей и бросают вас одну. Правда: бедность – это тюрьма. Правда: нас всех настигают старость и болезни. Мы поступаем просто ужасно, мы программированием выбрасываем это из человеческого мозга. Процедуры делают счастливыми всех, кто их проходит, а счастье всегда сексуально, не так ли? Счастливый, счастливый, сексуальный, счастливый, красивый, сексуальный, секс, счастливый, красивый, счастливый, сексу…

По ее лицу текут слезы, в голосе слышится что-то дикое. Тысячу раз она глядела на свое отражение в зеркале и твердила себе эти слова, тысячу раз пыталась их разорвать, сказать себе: нет-нет, все не так, смотри, смотри сама, ведь все же есть луч надежды. И снова: полный провал. Осталась лишь правда.

Я неуверенно подошла к ней, бессильно опустив руки. Что совершенные мира сего делают, увидев слезы?

Как утешить человека – четыре шага:

1. Положить руку ему на плечо.

2. Выразить сочувствие и понимание. Даже если вам кажется, что он поступил неправильно, не вините его.

3. Подумайте о себе, поставьте себя на его место. Напомните ему, что вы никогда его не оставите.

4. Прежде чем уйти, спросите, не хочет ли он о чем-нибудь поговорить. Смотрите ему в глаза.

Я положила ей руку на плечо, и она вздрогнула.

Я крепко сжала руками ее голову, запустив пальцы в волосы, а она обняла меня за талию и немного поплакала, я молчала, а она плакала.

Чуть позже слезы ее унялись, но она меня не отпускала. Соленая жидкость впитывалась в мою блузку, и я обнимала ее, все было хорошо.

– Когда я танцую, – промурлыкала я, чуть покачиваясь и обнимая ее, – меня зовут Макарена. Все хотят меня, но не добьются, так что все сбегаются танцевать рядом со мной.

Ее пальцы вцепились мне в поясницу, она меня по-прежнему не отпускала, но позволяла мне напевать, двигая ногами в такт со мной, но не поднимая головы.

– Хей, Макарена!

Я осторожно повернула ее, и она крутанулась с покрасневшим и распухшим лицом, затаив за слезами улыбку.

– Я понимаю, почему вы мне понравились, – всхлипнула она, утерев лицо рукавом.

– Мы могли бы помочь друг другу.

– Разве?

– Я знаю Байрон. Я увидела ее фотографию на презентации в Ниме, потому-то сюда и приехала. Я знаю, кто она и что делает.

– Вы можете ее разыскать?

– Могу попытаться.

– Матисс этого не смог.

– Она скрывается от него, а не от меня.

– А что, если она поступает правильно?

– Что скрывается?

– Что разрушает «Совершенство». Что, если мысль не свободна? Что, если память – это тюрьма, а общество – ложь? Иногда я оглядываюсь вокруг и слышу лишь визг, визг, визг. Что, если вы и есть просвещенная?

Я впилась каблуками в пол, поняла, что слова у меня куда-то пропали, так что просто показала на спящих на белоснежных койках пятерых пациентов – самое красноречивое объяснение из всех, что у меня нашлось.

– Мой брат не снимет «Совершенство» с рынка, – выдохнула она. – Оно слишком дорого стоит. Но если Байрон его взломает…

– Погибли люди, – ответила я. – Возможно, «Совершенство» и чудовищно, возможно, процедуры… Но я воровка, и мы можем найти другой выход.

– Когда вы уйдете, я вас не запомню.

Я сняла браслет и вложила его ей в руку.

– Верьте мне. Я могу вам помочь.

Она сжала браслет в пальцах, а другой рукой схватила меня за запястье, притянула к себе и пробормотала:

– Есть еще один, клуб, элитарнее, чем сто шесть. Для тех, кто прошел все, закончил все процедуры, для самых совершенных людей на планете. Два миллиона баллов – два на десять в шестой степени. «Совершенный миллион». Я просила его прекратить, но он… Отправляйтесь в Венецию. Матисс сумеет вам помочь, он уже боится, он думает, что Байрон может… я тоже думаю, что она может, мне кажется… и Лука Эвард, поговорите с Лукой, расскажите им все, что знаете, мне известно, что о вас забыли, но вы можете отправить фотографии, сообщения, то, что остается. Я знаю, что они… но они ведь неплохие люди. Вы сделаете это?

– Сделаю.

– Обещайте мне.

– Обещаю.

Теперь она улыбалась, ее тело расслабилось. Она цепко схватила меня за руку, потом отпустила, отступила назад и стянула с запястья браслет.

– Как жаль, что я этого не запомню, – сказала она. – Как жаль, что я не запомню всего, что мы сказали.

– Процедуры делают меня запоминающейся, – ответила я. – Может быть, когда все закончится, когда…

– Может быть, – произнесла она слишком быстро и жестко, обрывая мысль. – Может быть.

Похоже, ей больше нечего было сказать. Я оглядела зал, спящих пациентов, идеальных даже во сне, посмотрела на так и оставшуюся под ногтями у Луизы Дюнда кровь, и еще кровь у корней ее волос, на Филипу, стоявшую посередине, маленькую и холодную. Я пощупала то место на запястье, где был браслет, ощутив внезапную пустоту, улыбнулась ей, а она улыбнулась в ответ слабой и неидеальной улыбкой, я развернулась и вышла наружу.

Глава 82

Поездом из Нима в Венецию. В Марселе я купила целый ворох местных газет плюс новый мобильный телефон и провела остаток пути до Ниццы, просматривая заголовки и сидя в Интернете. Я поужинала в ресторане на берегу бегущей к морю речушки, где когда-то сидела под кваканье сидевших у самых ног лягушек с симпатичным торговцем лесом из Турина, чью машину я угнала после того, как он отказался заплатить по счету.

Поезд из Вентимильи до Генуи жался к морю справа, а к Альпам слева. Тяжело работать, когда тебя окружают такие красоты, трудно сосредоточиться при виде утесов, нависающих над темно-синими водами, и городков, облепивших отроги заснеженных вершин. К тому времени, когда поезд повернул на однообразные промышленные долины перед Миланом, я уже устала от восторгов, и на миланском вокзале, памятнике имперски амбициозной фашистской архитектуры с высоченными потолками и мраморным полом, устроила небольшой привал, чтобы съесть треугольный ломоть пиццы на жирном листе бумаги.

– Сверните ее! – воскликнул мужчина, подававший мне еду. – Не клюйте, словно птичка, а сверните в трубку и съешьте, как настоящая женщина!

Я смотрела на этого разгневанного повара в измазанном томатным соусом фартуке и какое-то мгновение колебалась между тягой туриста к познанию местных обычаев и возмущением путешественника, которого учат жить. Под голубой перчаткой из латекса у него на руке виднелись какие-то дурацкие часы, а свой мобильник он опрометчиво оставил рядом с кассой. Ни то, ни другое мне не было нужно, но меня грызло искушение причинить ему неприятность и остаться довольной тем, что его обворовали, а я исчезла, но нет.

Нет.

Не сегодня.

Когда я пересекала Венецианскую лагуну, по ее темным водам бежали волны. Позади меня светились огни Местре, дымоходы и краны, дремлющие на рейде корабли. Впереди лежала Венеция, туристический рай, остроконечные шпили и башни, каналы и дорогущие ужины. Чудо света, пару шагов от вокзала, и перед тобой Гранд-канал. Иди по городу, куда никогда не заезжают машины, по камням, стертым столетиями шарканья по ним пешеходов, вдыхай временами не совсем приятный аромат лагуны, прихлопывай комаров, встань посреди площади Сан-Марко и ощути присутствие призраков купцов и блудниц, воинов и убийц, теней дожей, облаченных в золото, и шептавшихся по углам простолюдинов. Голуби взмывают в небо из-под ног с упоением гоняющегося за ними ребенка, стайка туристов делает групповое «селфи» фотоаппаратом, закрепленным на выдвижном штативе, на фоне Дворца дожей, а в кадр то и дело попадают торговцы, продающие футболки с символикой «Манчестер юнайтед» и «Барселоны». Гондольеры даже не утруждают себя рекламой своих услуг, ведь любой дурачок, согласный заплатить большие деньжищи за неспешную прогулку по венецианским каналам (оперная ария за отдельную плату), сам к ним подойдет. Гондольеры пережили чуму и пожары, завоевания и упадок. Переживут и туризм.

Я зашла в пару гостиниц и, несмотря на наплыв туристов, довольно легко нашла себе номер. Женщина за конторкой портье косо посмотрела на предложенные мной наличные, но деньги – всегда деньги, скоро зима, так что ладно, небольшой номер вверх по узенькой лестнице, по скрипящим половицам, под островерхой крышей, откуда можно протиснуться на балкон, который угрожающе прогибается под ногами. Я спросила ее, как пройти к ближайшему супермаркету, и она снова косо поглядела на меня, окончательно потеряв надежду при виде одинокой женщины, заплатившей наличными и отказавшей себе в сомнительном удовольствии ощутить атмосферу ужина в Венеции за бешеные деньги.

– Попробуйте дойти до Каннареджо, – бросила она, едва сдержавшись, чтобы не прибавить: в номере не есть.

В Каннареджо я нашла супермаркет с автоматическими дверьми и яркой вывеской, нехотя втиснутыми в дом богатого купца шестнадцатого века. Я взяла фрукты, две пары носков, плитку шоколада, батон хлеба, а когда пошла платить, то обнаружила, что кошелек у меня пуст, там всего лишь несколько монет, посмотрела на сидевшую за кассой женщину и сказала:

– Извините. – После чего схватила свою добычу и бросилась бежать.

– Полиция, полиция! – завопила она, но никто не кинулся мне вслед, и через несколько улиц я перешла на шаг, тихонько приблизилась к паперти церкви какого-то святого, возведенной кем-то в честь чего-то – в Венеции такие вещи перестаешь замечать – и принялась за похищенную еду.

Мне нужны были деньги, но единственное в городе казино едва ли годилось для того, чтобы считать там карты. Десять евро за вход, маленькие ставки, и сама атмосфера намекала на то, что надо радоваться тому, что оказался здесь, в старейшем казино Европы – наверное.

Я попыталась «пощипать» по карманам на многолюдных извилистых улочках рядом с площадью Сан-Марко, но успела стащить лишь пару бумажников, когда «конкурирующая фирма», парень с девушкой, совсем еще дети, облажалась в соседнем переулке, и кто-то заорал: «Держи вора!» Тут же сбежалась полиция, и проклятые дилетанты испортили мне всю охоту.

Я переплыла на трамвайчике в Лидо, новый район с машинами и яхтами, курортными гостиницами, летними пляжами, местечком для богачей, пресытившихся горами полотен эпохи Возрождения, бессчетными Тицианами с телами, пузырящимися от мышц, с белыми и синими покровами над грудями и пенисами, намеренно откинутыми туда порывом стыдливого ветерка.

Я обворовала первую же гостиницу, в которую вошла, монолит с белыми стенами и прямоугольными окнами. Стащила эталонный ключ у мальчишки в вестибюле, украла наличные и немного одежды из роскошных апартаментов на верхнем этаже.

Поступить достойно: совершить самое доступное тебе праведное деяние в трудных обстоятельствах.

Я думала, правдивы ли эти слова, когда плыла обратно в Венецию.

Глава 83

Подготовка.

Новый компьютер, новая одежда, новое подключение к Интернету, новая загрузка «луковой маршрутизации» через вайфай на острове Сан-Серволо. Здесь хорошо работать, в небольшом университетском городке для людей, ищущих трехмесячный курс истории искусств или двухмесячные интенсивные курсы итальянского в городе чудес, легко смешаться с толпой, возьми себе кофе, сиди в кафе и шарь в Сети.

«Луковая маршрутизация». У нее есть свои недостатки.

Аргументы за усиление правительственного контроля над Интернетом:

1. Борьба с распространением инструкций по изготовлению взрывных устройств, с терроризмом, порнографией, торговлей наркотиками и преступностью.

2. Обуздание троллей, хулиганов и хакеров. Блогеру-феминистке: «Я изнасилую тебя в кровь, твой домашний адрес». Письма ненависти: «Поганые черные сучки годятся лишь в рабыни». Это всего лишь один процент, заявляют апологеты. Держите себя в руках. (Да пошли вы, следует ответ. Чтоб вас всех за то, что вы, козлы, слишком трусливы, чтобы взять на себя ответственность за общество, в котором живете. Чтоб вас всех за то, что вам на все наплевать.)

3. Если вам нечего скрывать, какое это имеет значение?

Аргументы против:

Законы США о частной жизни в Интернете постановляют, что любой электронный почтовый ящик, оставленный более шести месяцев на сервере, находящемся в собственности третьей стороны, считается вышедшим из употребления, позволяя данной компании (hotmail, gmail и т. д.) делать с содержащимися в нем данными все, что ей заблагорассудится. Теперь личные электронные письма, посланные вами друзьям, возлюбленным и коллегам, становятся всеобщим достоянием.

Я люблю тебя. Я хочу чувствовать твою кожу на своем теле, твой язык у себя во рту, твои руки у меня на

Сегодня высылаю деньги, вот детали

Моя идиотка сестра снова, зараза, достает меня насчет сисек, толстая сука

Есть ли мне дело до того, что «Гугл» знает о моем вероисповедании, разведена я или беременна, что «Фейсбук» использует мою фотку в своей рекламной кампании? Когда я бросаю вызов правительству, когда нападаю на медиамагната, когда ставлю под сомнение веру, которую остальные воспринимают, как должное, есть ли мне дело до того, что история моей семьи, мое финансовое положение и домашний адрес могут тотчас же оказаться в распоряжении моих недоброжелателей? Конечно же, нет, мне нечего скрывать.

Волнует ли меня то, что единственный способ избавиться от страха постоянной слежки – это стать совершенно безобидной? Соответствовать социологической норме и никогда не говорить ничего личного, реального, надуманного или вызывающего?

Я заказала еще один эспрессо и стала ждать, пока загрузится «луковая маршрутизация».

Новый адрес, чтобы связаться со старым другом.

Я выбрала ник Zenobia1862 и отправила сообщение в самый подходящий и вероятный сектор инфраструктуры «Прометея».

Меня зовут _why. Я та женщина, которую забывает Гоген, он же Матисс. Хочу поговорить о Byron14.

Искренне ваша,

_why.

На ответ у них ушло почти три дня, но я нашла себе занятия. Я бегала по городу, изучала улицы, мосты, тупики и маленькие каналы. Выясняла, где прятаться и где воровать. Пробралась на полицейские радиочастоты, считала богатых и красивых, ранимых и преступных, когда они собирались у фасадов дворцов и в душных, пропитанных винными парами барах.

Я искала Клуб двухсот шести, элиту элит, и легко его нашла, о нем уже шептались гламурные сайты и чаты сплетен, его называли «Сбором совершенных», «Совершенным миллионом», и погляди-ка, разве не интересно, что он собирается, и она собирается, и разве у него невеста не красавица, она явно справилась с целлюлитом. И она там будет, и она тоже, хотя она и переспала с его братом, а она обозвала ее шлюхой, но это было давно, они по-настоящему любят друг друга, ясное дело, а она так сильно похудела с тех пор, как обзавелась «Совершенством», а вы видели ее свеженькие фотки с отдыха на пляже?

– Не надо подставляться под фотокамеры, не надо выставлять себя напоказ, – сказал один папарацци, которому я дала бутылку виски, когда он сидел у гранд-отеля рядом с Гранд-каналом с фотоаппаратами на шее.

– А как же люди, которые хотят выставлять себя напоказ в избранном обществе? – спросила я, а он пожал плечами:

– Они богаты, они знамениты, так что приходится жить с тем, что ко всему этому прилагается.

На следующий день я вернулась и снова увидела его там, уже немного поддатого в одиннадцать утра, дала ему еще бутылку виски, а он сказал:

– Гостиница «Маделлена», там все и намечается, приедут королевские особы, все эти богатенькие принцы с хорошенькими девчонками, ты же знаешь, как там у них, сплошные обер-шлюхи, все до единой.

Я вежливо улыбнулась, подумала, не стащить ли у него фотокамеру и выбросить в канал, но нет, это было бы недостойно, надо помнить, хотя, с другой стороны, вроде бы и праведно.

Я считала шаги, уходя от него, и на тридцатом шаге желание украсть пропало, я рассмеялась, снова переходя на бег и направляясь обратно в город.

Когда я вернулась в гостиницу, Гоген уже ответил на мое сообщение, послав в придачу копию Луке Эварду.

Глава 84

Встреча со шпионами.

Я заплатила проститутке с рабочим псевдонимом Порция («Как… Портос?» – робко спросила я, а она резко стрельнула на меня глазами и ответила: «Как у Шекспира, идиотка») четыреста евро за то, чтобы та посидела с мобильным телефоном у кафе на набережной Рива-дельи-Скьявони, попивая крепкий черный кофе и кутаясь в пальто с меховой оторочкой. Погода становилась холоднее, легкий снежок присыпал крыши и растаял, но за четыреста евро Порция не двигалась с места, а еще за двести на месте стояло мое водное такси. Его водитель сидел, задрав ноги на приборную панель, из уголка его рта свисала сигарета, а на коленях лежала раскрытая книжка о том, как все бросить и разводить в питомнике альпак.

Я устроилась на заднем сиденье такси, которое покачивалось на волнах от проплывавших мимо маршрутных автобусов, и наблюдала за кафе в бинокль. Сначала прибыли три агента службы безопасности, двое мужчин и женщина. Когда они там расположились, со стороны Арсенала пешком подошел Гоген, благоразумно надевший резиновые сапоги и блестящую куртку с капюшоном. За ним неотступно следовал Лука Эвард в черной добротной куртке и неприметных зеленых джинсах, отрицая моду даже на расстоянии пятисот метров, взгляд вперед, на голове – сверкающий зачаток лысины, темные круги под глазами от бессонной ночи.

Они подошли к кафе, глядя на мои фотки на дисплеях телефонов, и пока они их рассматривали, я набрала номер Порции и сказала:

– Вон те двое.

Порция фыркнула, как деловая женщина, попусту теряющая время, встала, широкими шагами подошла к Гогену и сунула ему телефон дисплеем вперед, резко бросив:

– Это вас.

Гоген галантно поблагодарил ее и взял телефон. Она двинулась прочь, покачивая ягодицами и поводя бедрами, гордо вздернув подбородок – все по Шекспиру.

– С кем я говорю? – поинтересовался Гоген по-английски, вежливо, но резковато.

– Меня зовут Уай, – ответила я, видя в бинокль, как он завертелся на месте. – Я хочу поговорить о Байрон-Четырнадцать.

Небольшое замешательство, Лука Эвард возникает позади Гогена, требует телефон, глядит на свой аппарат с моей фоткой, смотрит на толпу, никого знакомого не видит и опускает взгляд. Что-то похожее на злость, то, что он не хочет демонстрировать миру.

Я тоже отвожу глаза, и это стыд, явный и очевидный.

– Я думал, что мы…

– Встретимся лично? У вас сильная тяга к ножам и пистолетам, мистер Гоген.

– Разве?

– Вы смотрели записи с камер? В Токио, в Омане? Материала из Стамбула у вас, наверное, нет, но говорю вам серьезно – ножи вы любите. Полагаю, вы записываете наш разговор?

– Теперь да.

– Это хорошо: тем самым вы избавите меня от необходимости повторяться. Я думаю, что Байрон взломала «Совершенство», изменив процедуры, которые получает Клуб ста шести. Луиза Дюнда – одна из нескольких людей, бурно и агрессивно реагирующих на ключевые слова, возможно, из поэзии, скорее всего – Байрона или Вордсворта. Это вы знаете. Чего вы не знаете – так это того, что этот процесс начался одиннадцать месяцев назад в Беркли. Ищите студентку по имени Мередит Ирвуд, ищите Агустина Карраццу, бывшего профессора Массачусетского технологического института. В телефоне, который держите в руках, вы найдете адреса лабораторий поблизости от Сан-Франциско, которые Байрон использовала для проведения своих исследований. На основании этой информации мне разыскать ее не удалось, но у вас гораздо больше ресурсов. Там также фотографии страниц ее дневника и кодовое слово для его прочтения. У меня имеется полный список вещей, с которыми она путешествовала, включая три паспорта, с которыми вы, наверное, сможете что-то сделать.

– Это все… – начал он, но я не дала ему закончить эту банальность.

– Мне нужно, чтобы вы остановили мероприятие Клуба двухсот шести, намеченное вами к проведению в гостинице «Маделлена» через две недели. Отмените его. Можете оставить приложение работать, если вам угодно, но снимите все процедуры и вычислите всех, кто мог их получать в последние одиннадцать месяцев.

– Зачем?

– А затем, что процедуры превратят их в невменяемых, безумных убийц, когда они услышат какой-нибудь идиотский стишок! Вы дурак или так, притворяетесь? Затем, что Байрон хочет уничтожить «Совершенство», а что вознамерится сотворить озлобленная шпионка?

– А как вы думаете, что она намерена сотворить? – спокойно и непринужденно спросил он, турист, ведущий приятную беседу в чудесном городе.

– Вы презентуете Клуб двухсот шести. За этим станет следить вся мировая пресса. Будь я на месте Байрон и попадись мне зал, полный людей, которые получали процедуры – мои процедуры, – я бы заставила их разорвать друг друга на части.

Небольшая пауза, медленный вдох.

– Она это сделает, – добавила я, когда молчание затянулось. – Луиза Дюнда стала пробным шаром, и все шикарно сработало. Филипа это видит – и я тоже. Поставьте членов Клуба двухсот шести перед объективами, и Байрон превратит съемку в кровавую баню.

– У вас есть этому доказательства?

– Никаких.

– Но вы, кажется, говорите очень уверенно.

– Я встречалась с ней. Жила с ней бок о бок. У нее есть цель. Вам покажется, что хватит и того, что члены Клуба ста шести станут сходить с ума и пытаться рвать людей зубами, но это не так, у Рэйфа есть свои принципы, вот такой уж он полный идиот. Так что вот, Гоген, мы с вами втираем всем очки и водим всех за нос.

Долгое молчание, прерванное промчавшимся слишком близко от нас полицейским катером, чей экипаж весело улыбался моему таксисту, когда наша лодка закачалась с борта на борт.

– Почему вы нам помогаете? – наконец спросил Гоген.

– Байрон убивает людей. Я дала ей средства для этого. И оттого я, по-своему, тоже виновата. Я не совсем лишена чувства… чести.

– Мне кажется, в это трудно поверить.

Честь: честность, справедливость, большое уважение, значимость, добродетель, звание, высокая оценка, известность, слава. Единство убеждений и действий.

Выражение: меж ворами чести нет.

Я ответила:

– В Стамбуле вы обнаружили, что при вас украденные мною в Дубае бриллианты. У вас также оказались мои паспорта, которые вы использовали для того, чтобы разрушить выстроенную мной жизнь. Не знаю, какой уж фантазией вы это все оправдывали, но вы забрали их, когда убегали. Можете вспомнить, что вы делали дальше?

– Я… мы отправились в аэропорт и…

– А что вы делали до поездки в аэропорт?

– На меня напали…

– И?

– Это вы на меня напали?

– Да. Чтобы спастись от ножа, если вам интересно.

– А как вы?..

– Я спряталась. В промышленном цеху.

– Но мы… – Тут он умолк. – Мы подожгли его. И сожгли дотла. – В голосе его холодок, холод в воде, рев проезжающего мимо автобуса, серое небо над головой, набухшее снегом. – А вы так и остались внутри.

– Да. Вы просто забыли.

– Так быстро? Я помню, как в Токио опоздал, чтобы предотвратить совершенное вами ограбление. Вы оставили ловушки, взрывчатку, слезоточивый газ, но сами исчезли. Однако я видел записи с камер наблюдения, доказывающие, что я успел вовремя.

– В Токио я могла бы убить вас. Вы помните, что я сказала?

– Нет. Но я помню, как пытался это вспомнить. Я раз за разом переписывал слово, пока не запомнил процесс его написания. Вас зовут Хоуп.

– И вы можете судить меня лишь по тому, что помните?

– Нет, – резко ответил он, повернувшись на месте и внимательно оглядев улицу. – По последствиям ваших действий. – Он снова глядит на телефон, пытаясь вызвать в памяти мой зрительный образ. – По ним мы можем вас судить.

– Разве? У вас и право есть?

Мне показалось, что я услышала смешок, в бинокль было трудно разглядеть улыбку.

– Возможно, – задумчиво протянул он, чуть смягчившись. – Вы похитили «Совершенство», вы воровка.

– А вот теперь я исправляюсь. Скажите Рэйфу, что будь я на месте Байрон, то взглянула бы на Клуб двухсот шести и с восторгом бы поняла, что наконец-то выдался случай написать картину в кровавых тонах. Скажите ему, чтобы он снял все процедуры, чтобы отменил мероприятие.

– А если он меня не послушает?

– Тогда вы должны спросить самого себя, что вы считаете правильным и достойным.

Поворачивается, поворачивается, он все время поворачивался, и вот он остановился, посмотрел прямо на меня, а потом на телефон, и снова взглянул в сторону воды, маленькая фигура без бинокля, он никак не мог ясно меня разглядеть, но тут вдруг:

– Вы на воде?

– Да.

– По-моему, я вас вижу.

– Да. Похоже, так.

Лука, проследив за взглядом Гогена, тоже засек меня. Он достает из кармана небольшой прицел, телескопический с десятикратным увеличением, не больше среднего пальца в длину, и какое-то мгновение смотрит на меня, а я на него, наши лица скрыты оптикой.

– Байрон говорила вам, почему она все это делает? – пробормотал Гоген, не отрывая от меня взгляда.

– Да. Она заявила, что «Совершенство» – это позор и гадость.

– Вы с этим согласны?

– Полностью. «Совершенство» выводится из общественного консенсуса. Совершенный – в совершенстве совпадающий с матрицей. К чертям все это. Мой кодекс, моя честь, моя… праведность. Я помогу вам разделаться с Байрон и найду решение своих проблем. Возможно, «Совершенство» – это позор и гадость, конец света, а возможно, что и нет, но я решу по-своему, исходя из своих причин.

– Не уверен, что это убеждения героя или социопата.

– Судите меня по делам моим, – ответила я, пожав плечами, – если это все, что для вас значимо.

– Гостиница «Маделлена»… – начал он с осторожными нотками в голосе.

– Отмените все.

– Возможно, я этого не смогу.

– Тогда явится Байрон. Она там все уничтожит.

– Наверное, мне хочется, чтобы она попыталась. Может, Клуб двухсот шести послужит своего рода приманкой?

– Она умнее и изворотливее вас, не пытайтесь превратить все это в кровавую ловушку. Господи, какая тупость. Отмените мероприятие. Прекратите процедуры. Сейчас я вам помогаю, но мне в этом нет никакой нужды.

– Вы мне угрожаете?

– Мой кодекс, моя честь, мои действия и поступки, – резко бросила я. – Филипа сказала, что «Совершенство» – это конец света, и оказалась права. Мне все равно, социопат я или героиня.

Я сбросила вызов и зашвырнула телефон в лагуну, прежде чем он смог мне перезвонить.

Глава 85

Я передала Гогену все, что обещала. Мередит Ирвуд, Агустина Карраццу, Беркли, гидропонную клинику, фотографии паспортов Байрон, сделанные в гостиничном номере в Корее, копию ее дневника, написанного в Сан-Франциско. Он ответил по файлообменной сети, вежливо поблагодарив меня за информацию. Он даже активировал свой старый аккаунт mugurski71, а я ответила как _why. Все вернулось к тому, откуда началось, к Дубаю, к Рейне, к летнему солнцу и горстке украденных бриллиантов. Теперь казалось, что все это было очень давно.

Иногда Гоген задавал мне вопросы. Опишите, как теперь выглядит Байрон. Опишите ее кулинарные предпочтения. Занимается ли она спортом? Как у нее с испанским языком? Выражала ли она мнение о политике и поп-культуре? Признавалась ли в убийстве Матеуса Перейры-Конроя? Говорила ли что-нибудь обо мне?

Она говорила с сожалением, ответила я, но мне кажется, что до раскаяния дело не дошло.

Больше Гоген ничего не спрашивал.

Поговорите с нами, как-то раз написал mugurski71. Придите и поговорите с нами лично. Давайте мы вас запишем. Вы не пострадаете.

Воспоминания о Токио, Луке Эварде, вы не пострадаете.

Настоящее время, воспоминание, что как настоящее время, он раньше сказал, вы не пострадаете, и теперь он снова это говорит, а Гоген – это mugurski71, а я – это _why, время ничего не изменило, сожаление ничего не меняет, надежда ничего не меняет, есть лишь сегодня, теперь, сейчас, это мгновение, это решение, когда я отвечаю

нет.

Пробежки по Венеции мимо гостиницы «Маделлена». Каждый день я покупаю преданность экономки по имени Янна, суя ей сто евро в ответ на вопрос: собирается ли сюда Клуб двухсот шести?

– О, да, – отвечает она, – вокруг этого такой ажиотаж стоит.

Гламурные журналы в напряженном ожидании, знаменитость такая-то, сенсационный такой-то, а она беременна, он крутит романы, Клуб двухсот шести собирается предстать в своей идеальной, ослепительной красе, как это прекрасно, когда-нибудь мы все сможем стать такими…

Почему все это по-прежнему продолжается? – спрашиваю я.

Нет никаких доказательств, что Byron там будет, отвечает Гоген.

Дать бы тебе хорошенько в нос по электронке, идиот!

За пять дней до мероприятия прибыл Рэйф Перейра-Конрой под ручку с такой красивой женщиной, какой я прежде никогда не видела – длинные ноги, идеальная прическа, зубы и платье. Его сестра шла сзади.

Филипа смотрелась… наверное, было что-то в ее осанке. Что-то в ее одежде. Кружева на спине до самого копчика, намекающие на нечто большее. Я раньше никогда не замечала, какая она стройная, не худая, а именно стройная, слово с куда более приятным значением. Если слова имеют значение.

Меня забывают! – завизжала я по маршрутам данных и сетевым ссылкам, тайным проводам и застывшим спутникам, ревя на Гогена по файлообменной сети.

Я пойду в полицию и скажу, что там заложена бомба. Я ограблю до нитки всех журналистов, подмешаю яд во все блюда, я сорву мероприятие, прежде чем оно успеет начаться, я все это поломаю, если вы сейчас же все не отмените!

Мистер Перейра-Конрой решил проводить мероприятие, отвечал Гоген, он не считает, что риск столь велик.

Риск велик, трус вы этакий! Идиот, она там все взорвет, и погибнут люди!

Мистер Перейра-Конрой считает, что даже если Байрон и собирается напасть на Клуб двухсот шести, это дает возможность поймать убийцу его отца. Мы отслеживаем поезда, автомашины – на этот остров можно попасть столькими путями, и если Байрон приблизится к месту проведения, она…

Она умнее и изворотливее всех вас. Вы идете прямо в пасть к дьяволу, и она вас уничтожит.

Мне очень жаль, _why. Мероприятие состоится, и если Байрон появится, мы ее арестуем.

С криком ярости я швырнула ноутбук через всю комнату и уселась на кровать, вся трясущаяся и мокрая от пота. Где теперь твои знания, воровка, где твое спокойствие, где твоя честь, твое достоинство, твой кодекс, ты, ничтожество, забываемое ничтожество, устроила тут припадок в номере, девчонка, шагай по пустыне. Пустыня сожрет тебя целиком, хей, хей, хей, хей, Макарена!

Нужен друг, с которым можно поговорить, нужен Лука, нужна Филипа, нужно просветлить голову, выйти на пробежку, зайти в бар и снять парня, все ему рассказать, а он станет кивать, улыбаться и приговаривать: «Ух ты, как это глубоко!» – а потом мы трахнемся, он все забудет, все встанет на свои места, ничего не станет значить, но будет хорошо, великолепно, это буду я, моя сила, я, всем управляющая, я, использующая мир, чтобы красть, говорить, жить, выживать, чтобы жить, пошли вы, пошли вы все!

Я на балконе, трясусь от злости, на глазах слезы.

Посреди неширокого канала я вижу лодку, пытающуюся найти место, где бы пристать. Скоро пойдет дождь, им пахнет в воздухе, брусчатка скользкая, бежать трудно.

Я – дождь.

Я – холод.

Я – мое дыхание.

Я поднимаю с пола ноутбук. Он еще работает, светится, извини за хандру. Я набираю в поисковике «нужен друг».

Нужен друг? Выбирайте опции:

1. Поговорить СЕЙЧАС с психоаналитиком, пятьдесят долларов за час онлайн (оплата при выборе опции).

2. Поговорить СЕЙЧАС с незнакомцем (бесплатно!) и разрешить свои проблемы по онлайн-чату.

3. Поговорить СЕЙЧАС с нашим онлайн-сообществом (бесплатно!) и вывесить свои вопросы, сомнения и истории на наш подписной форум онлайн-сообщества.

• Я пытаюсь говорить, но никто не слушает.

• Мне хочется, чтобы обо мне судили по тому, какая я есть.

• Никто, похоже, никогда не проявляет ко мне интереса.

Я было собралась закрыть ноутбук, но тут пришло еще одно сообщение от mugurski71.

Это Лука, гласило оно. Вот мой номер.

Глава 86

Венеция под дождем. Туристы разбегаются, вода в каналах шипит, как разозлившийся гусь, башни исчезают за серой пеленой, с мостов стекают потоки воды. Торговцы с прилипшими к лицам волосами вкатывают покрытые брезентом тележки с товарами в узкие металлические двери, ведущие в подвалы неприметных домов, отданные под хранилища тысяч масок из папье-маше.

Трудно идти под зонтом, слишком много людей, пытающихся протиснуться по узеньким улочкам. Магазины, заблаговременно запасшиеся зонтиками, теперь гребут монету – тридцать евро за зонт. Куда лучше в куртке с капюшоном, опустив голову, сосредоточившись на перестановке ног – раз, два, раз, два – солнце скрылось, голова кругом, север-юг-восток-запад, Калле-дель-Магазен, Калле-Арко, Калле-де-ла-Пьета, Калле-Кросера, поворот налево, потом направо, и ты снова у Гранд-канала, хотя можешь поклясться, что направлялся в противоположную сторону.

Я шла, держа в руках новый мобильный телефон с забитым туда одним номером Луки.

Идите к мосту Академии, написала ему я, взломав замок в башню церкви Сан-Видаль, когда сообщение ушло. Через двадцать минут он появился у Академии, без шляпы, с кончика носа у него капала вода.

Я наблюдала за ним с башни и написала: Кампо-Сант-Анджело.

Он получил сообщение, огляделся по сторонам, зашагал к Кампо-Сант-Анджело, засунув руки в карманы в жалкой попытке согреться, прошел мимо меня, невидимой в засаде. Квартет барокко настраивал инструменты, кишечные струны и смычки из конского волоса. Одинокий торговец остался на Кампо-Санто-Стефано продавать маски: Баута (в ней хорошо идти в ресторан), Коломбина, Доктор Чумы и Моретта, Арлекино, Арлекин и Панталоне. Вольто, самая известная из венецианских масок, ярко-белое лицо с цветными штрихами, золотистыми и серебристыми, ярко-зелеными и бронзовыми, я говорила, чтобы вы

сосредоточились

Сосредоточьтесь.

Я прошла мимо него на Сант-Анджело, прошла еще несколько улиц, скрылась в кафе, где продавали чертчики с фруктами и топленым шоколадом, заказала, а пока ждала, написала: Кампо-Манин.

Через несколько секунд он прошел мимо, протискиваясь через толпу, и я его пропустила, высматривая «хвост», явный признак того, что за ним следят или охраняют, и ничего не заметила.

Риальто, написала я и двинулась за ним на расстоянии пятидесяти метров, натянув на голову капюшон, жуя блинчик из бумажного пакетика, лишь дважды останавливаясь у парадных, когда он оглядывался.

Он дошел до середины Риальто и остановился на изломе арки, оглядывая обе стороны моста. Мост Риальто, завершен в 1591 году, не первый мост на этом месте, по крайней мере четверо его предшественников обрушились, и та же судьба уготовлена ему эволюцией, но пока он стоит, нависая над водой

вот мы и здесь

остов: главная часть объекта, например, корабля, который больше не используется. Нечто громоздкое и неповоротливое, величественно ползущее, виднеющееся вдали

наконец вместе

увалень или Халк: большое зеленое чудовище в широких штанах и с жутким поступками

теперь

Не могу ничего отменить, могла бы просто повернуться и уйти, но он мне написал, он связался со мной, я в его сознании, он вспомнит, что я не появилась или он?

Не вспомнит ли он на самом деле, что пришел на мост Риальто, что мы, возможно, встретились, возможно, говорили, возможно, все было чудесно, а он забыл, так что я и вправду теперь могла идти, а может, его фантазия окажется лучше, чем реальность, что же кто-то ожидал и

он повернулся, стоя на вершине моста, и увидел меня, и меня узнал

Нет, наверное, не меня.

Слова, которые меня описывали. Власы моей любви – как черный антрацит, а губы – словно лопнувший гранат…

Если раньше он не догадывался, кто я, то теперь знает, я смотрю на него, а он не может отвести взгляд и видит в нем истину, и не двигается с места, и я тоже, оба решаем, а может, нам удрать

движущееся крепление на резьбе

часть замка

внезапный рывок

бегство

побег

исчезновение

то, на что накручивается пряжа из ткацкого станка

пряжа, моток пряжи, мера, в китайском меры почти всегда используются при счете, вот ведь, зараза, какого черта я здесь делаю…

Не могу шевельнуться, ноги словно вросли в землю, так что он спускается ко мне.

– Здравствуйте, – произносит Лука Эвард. – Вы, должно быть, Хоуп.

Глава 87

Кафе рядом с гостиницей «Маделлена».

Когда я замечаю, он уже расплачивается.

– Нет-нет, – говорю я, – я сама.

Но поздно, он уже все купил, однако все равно спасибо. Ему еще не приходилось встречать вора, который хотел бы угостить его кофе.

Мы садимся. Клетчатая красно-белая скатерть. Лука высыпал себе в кофе пакетик коричневого сахара, четыре раза размешал его против часовой стрелки, дважды постучал ложечкой о край чашки, взял ее за ручку, отхлебнул, едва не причмокнув, закинул голову назад, поставил чашку, кофе пролился.

Я смотрела на все это, как может смотреть прихожанка на священника, затем перевела взгляд с пророческой кофейной гущи в чашке на более красноречивое лицо Луки.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Здравствуйте.

Недолгое молчание.

Затем, наконец:

– У меня с собой диктофон.

– Ничего страшного.

– Хорошо. Я… порядочный человек.

Он положил на стол небольшой диктофон, цифровой, с единственным красным огоньком, показывающим, что запись идет, и с USB-портом сзади.

Молчание.

Наконец, смешок и покачивание головой.

– Я плохой полицейский, – произнес он, – но теперь, когда мы здесь, я сам не знаю, что и сказать.

Я пожала плечами, а затем, чтобы заполнить молчание, произнесла совсем не те слова:

– Я слышала, вы ушли из Интерпола.

Голова у него дернулась, как у собаки, услышавшей выстрел, он закусил и отпустил нижнюю губу, прежде чем тихо ответил:

– Меня выгнали. Я не ушел. Хотя, похоже, все к тому шло.

– Из-за меня?

– Да. Вы имели к этому отношение.

– Мне очень жаль.

– Правда?

– Да. Я не хотела… извините.

Смущение: теперь, когда мы здесь, все не так, как он себе представлял. Затем наклон вперед, руки ладонями вниз на столе, вдавленные в него, словно мир под ним вот-вот рухнет, он держится за него изо всех сил.

– Я когда-нибудь вас арестовывал?

– Да, один раз, в Вене.

Он с силой ударил рукой по столу, откинулся на спинку стула и покачал головой:

– Я так и знал! Все протоколы, документы, ваши отпечатки пальцев! Все это у нас было, но никто не мог вспомнить – я грешил на ошибку в документации, но ошибка оказалась такой большой, все было так гладко увязано, и, в конце концов, мы махнули на это рукой, потому что стало куда удобнее забыть об этом. Я же всем говорил, сказал, что мы… Как я все это проделал? Как я вас поймал?

– Вы выступили в роли потенциального покупателя.

– Я пытался выступить так несколько раз, но никогда…

– А тут удалось. В Вене я на это купилась.

– А как вы?.. – Он пошевелил пальцами в воздухе, подыскивая подходящее слово.

– Вы оставили меня одну в допросной. Я некоторое время выжидала, а потом потребовала, чтобы меня освободили. Поскольку дежурный не мог вспомнить, кто я, он подумал, что я та, за кого себя выдаю, и отпустил меня. Как вы сами сказали, иногда удобнее сделать вид, что чего-то не существует, чем всерьез этим заниматься.

– Так, значит, вы просто вышли на улицу.

– Да.

Он слегка выдохнул, улыбнулся, уязвленный человек, наконец-то реабилитированный, справедливость, ваша честь, справедливость к невинно осужденным.

– А в другие разы? Я поймал вас в Бразилии или в Омане?

– Нет, боюсь, что не поймали.

– А в Гонконге? Тот файл, информация, которую я получил…

– Да, это я прислала.

– Зачем же? – Вопрос жжет, он дрожит, задавая его, прошло столько лет, и вот теперь между нами лежит диктофон, а он побелевшими пальцами впивается в стол.

Я пожала плечами:

– Мой покупатель кинул меня и попытался прикончить. Похоже, это было каким-то… правосудием, кажется. А мне хотелось, чтобы вы прибыли в Гонконг. Хотелось, чтобы были рядом со мной, вы казались мне хорошим человеком. Теперь это звучит глупо.

Полуправда, полуфраза, я осекаюсь, боясь всего, что может значить правда, правда обо мне, я – Хоуп, я – воровка, я – охотница, я – незнакомка, которую ты целовал, о чем не можешь вспомнить.

Он откинулся на спинку стула, вцепившись пальцами в край стола, словно альпинист.

– В Гонконге… нет, – осекся он. – Тут что-то не так. Год назад на меня вышел человек, которого вы называете Гогеном. Он подключил свои связи, видел венское досье, совместил с вашим делом пальчики из Дубая. Он сказал мне: «Послушайте, у вас есть ее пальчики, протоколы ее ареста, вы арестовали эту женщину, а теперь не можете ее вспомнить». Звучало это очень убедительно. И я вновь пробежался по вашим преступлениям, припомнил Сан-Паулу, Гонконг, места, где я шел за вами по пятам, и все казалось… странным. В Гонконге я проснулся однажды ночью, и на шее у меня оказалась губная помада. Я не… но она там была, и я решил… безумие, конечно, но я проверил записи с камер, просмотрел… и вы там оказались. Мне пришлось вывести ваше фото на дисплей компьютера, приклеить его сбоку, чтобы сравнить ваше лицо, но я знал, потому что не мог вас вспомнить. Мы вместе вошли в лифт. Похоже, вы хромали…

– Меня ранили на причале в Ханг-Хоме. Я сказала, что это был несчастный случай на работе.

– И я этому поверил?

– По-моему, вы не ожидали, что воровка скажет вам «здрасьте». Я подкатила к вам в Сан-Паулу, я знала…

– В Сан-Паулу вы что? – Недоверие, нарастающая ярость, но он сдерживает ее, удерживает бурю.

– Ничего. Мы с вами выпили.

– Мы выпили?

Побелевшими пальцами он впивается в стол, потом отдергивает их, словно от укуса, рука его на мгновение повисает в воздухе между нами, и я не знаю, ударит он меня или нет.

И вот он – вздох полицейского, берущего себя в руки, сосредоточивающегося, губы сжаты, глаза прищурены.

– Мы с вами выпили, – повторила я. – Я выдала себя за полицейскую из местного управления. Мы просто выпили.

– Зачем?

– Вы были…

– На расследовании? Порядочным человеком?

В его словах сквозила желчь, и он это слышал, и снова полуприкрыл глаза, а когда опять открыл, то сделался спокойным, хладнокровным, внимательным, полицейским при исполнении.

Посетители кафе повернулись, входная дверь открылась и закрылась, обдав всех холодным воздухом. Женщина у стойки рассмеялась, мелодично звякнула касса, мы сидели молча.

Затем я произнесла, быстро, но ровно, сама удивившись звукам своего голоса:

– В те короткие промежутки времени эти деяния можно считать столь же вашими, как и моими. – Он приподнял брови, сжал пальцы, но промолчал. – Вы встречались со мной. Разговаривали. Создали впечатление. Ваша кратковременная память может помнить меня достаточно долго. Вы составили суждение. Понравилась бы я вам, знай вы, кто я такая? Наверное, нет, у вас есть долговременные впечатления, которые не поддадутся кратковременному опыту. Но забудьте об этом на секунду. Встретьтесь со мной сейчас, в самый первый раз. Что вы видите в этот момент. Создайте мой посекундный образ, никакого прошлого, никакого будущего, никакого отношения, никакой ответственности. Это вам делать, я за вас этого не сделаю. Я могу представлять себя в каком-то свете, говорить какие-то вещи, но, в конце концов, выбирать вам. Вы выбрали это. В Гонконге…

– Мы вместе поднимались в лифте, – оборвал он меня, пресекая слова, которых не хотел слышать.

Я пожала плечами, дав ему закончить.

– А через шесть часов двадцать девять минут вы зашли в лифт на моем этаже и отправились на свой.

Молчание.

– Для вас имеет значение, если я вам расскажу? – спросила я, положив подбородок на сплетенные пальцы рук. – Все, что смогу вам сказать, всего лишь слова, и вам никогда не узнать, правда ли все это. Только вера или неприятие, или сомнение между ними. Выбирайте.

Недолгое молчание. Затем:

– Я порядочный человек.

Он произнес это так тихо, что я засомневалась, осознавал ли он, что вообще что-то сказал. Потом он поднял взгляд и чуть громче повторил:

– Я порядочный человек. Я не забываю тех, с кем переспал, я не из таких.

– Вот мы и приехали. Вы поэтому захотели встретиться? Обо всем это расспросить?

– Да.

– А почему вы решили, что я приду?

– Из-за Гонконга. Потому что мне кажется, что вы зациклены и одиноки.

Я пожала плечами.

– Вам нужна жалость? Вор – он и есть вор.

– А как бы вы жили на моем месте? – ответила я. – Нелегко получать пособие на жилье, когда в центре занятости тебя никто не помнит. Вам покажется, что там все автоматизировано, но нет, черт подери, государству не нужны бездельники, их надо оценивать, с ними надо беседовать и заносить в базы. Трудно попасть в базу, если тебя забывают туда внести. Попробуйте найти соседей по квартире, пройти собеседование, полечиться у врача, найти друзей – что бы вы тогда делали?

– Разве не ваша вина в том, что вас забывают? Разве это не ваш выбор?

Теперь моя очередь думать, врезать ему или нет. Я раздумывала над этим с холодной отстраненностью и обнаружила, что на удивление легко от всего этого отказаться.

– Нет. Я никогда ничего подобного не выбирала.

– Но вы сделали выбор, чтобы похитить «Совершенство».

– Да.

– Вы сделали выбор в пользу манипулирования мной. Чтобы… чтобы…

Он умолк. Перекатывал в пальцах ложечку, туда, сюда. Принял решение и выключил диктофон. Спрятал его в карман куртки.

– Мы с вами переспали в Гонконге, – произнес он, наконец.

– Да.

– А в Бразилии?

– Нет.

– А здесь?

– Нет.

– Вам бы этого хотелось? – Не предложение, а просто вопрос.

– Вы уверены, что не хотите продолжить запись? – ответила я.

Он покачал головой.

– Я не хочу это помнить.

– Если вы этого не запомните, это ничего не значит.

– Это станет что-то значить для вас.

– И этого довольно?

– Не знаю. Я тот, кого можно назвать трусом. Вы утверждаете, что вы воровка, и говорите это так, словно это… то, что вы есть. Я утверждаю, что был полицейским, кадровым. Меня знали по имени в местном магазинчике, я пел в муниципальном хоре, будущий примерный семьянин. Все это сделало меня тем, кем, как мне казалось, я и являлся, а вот теперь нет. У меня это забрали, и я последовал за вами. Вы дергали за ниточки, а я подчинялся, я лишился работы и снова бы пошел на это, чтобы вас поймать, вы стали… Поиски вас стали моей неотъемлемой частью, как и все остальное. Вы сделались… моей навязчивой идеей. Вам это приятно? Вас возбуждает знание того, что я нуждался в вас, нуждался в вашей поимке так же, как и вы нуждались в том, чтобы с кем-то переспать?

Нарастающая злоба, хотя и скрытая в голосе, лицо напряжено от усилия подавить гнев.

– Нет, – спокойно ответила я. – Больше меня это не возбуждает.

– Мне кажется, что я трус. Если бы вы сейчас встали и ушли, я бы вас забыл, а потом наслаждался бы тем, как меня соблазняют. Это стало бы приятной кратковременной паузой в долговременном душевном дискомфорте. Возможно, я потом бы себя возненавидел, обнаружив, что мои реальные действия не соотносятся с тем, кем я сам себя представляю. А потом я все забуду и в итоге не стану себя ненавидеть. Легкий выбор, да? Выход для труса. Человек, за которым вы гнались, оказался иллюзией. Вы слепили его из своего одиночества, искусственно создали кого-то, кто вам нужен в жизни. На самом деле это весьма очевидно и жалко. Как говорит Матисс, вы представляете бесконечно больший интерес для ученого, нежели для психиатра. Мне захотелось выключить диктофон, чтобы не слышать этих своих слов, я бы и за них себя возненавидел, сами знаете. Это нехорошо, невежливо, это не то, что сказал бы воображаемый я, но с вами, разумеется, я могу сказать все, что мне сейчас хочется, и забыть, я не запомню, как называл вас шлюхой, потаскухой, испорченным младенцем, ребенком, девкой и воровкой. Кажется невероятным произнести все эти слова, похоже… мне стыдно, страшно и приятно, и вам, наверное, тоже, вот что значит быть преступником! Господи, это как… дырка! Сучка поганая, чтоб тебе вырвать твои сучьи глаза! Чтоб тебе жрать лезвия и писать огнем, помнить и реветь одной по ночам, сдохнуть в одиночестве, это же здорово! Да о чем тут говорить… пропади ты пропадом, и моя жизнь тоже!

Его руки, сцепленные на краю стола, с побелевшими костяшками пальцев, красные глаза с наворачивающимися на них слезами, он их смаргивает, не шевеля руками, чтобы смахнуть соленую влагу, когда она потекла у него по щекам.

– Я неудачник, так что к черту тебя, кто бы ты ни была, и к черту правду!

Он рывком перегнулся через стол, одной рукой вцепившись мне в глотку. Я инстинктивно схватила вилку, готовая вонзить ее ему в глаз, в шею – что подставит. Но рука его не сжалась, просто задержалась там, готовая к действию, его тело напряжено в неловком изломе, опираясь на левый локоть, по щекам текут слезы.

Все кафе уставилось на нас, кто-то взвизгнул, кто-то сказал: вызовите полицию.

Он застыл в таком положении, а я держала в руке вилку и гадала, врезать ему или нет, слезы катились у него по щекам, губы шевелились, он ничего не говорил, ничего не делал и, наконец, медленно отпустил меня. Он разжал пальцы и тяжело опустился на стул, сдерживая себя, обхватив руками грудь, и беззвучно плакал.

Вот так мы и сидели.

Все заведение таращилось на нас, а когда он так и не пошевелился, посетители отвернулись.

Тишина, лишь у Луки текут слезы.

Тишина.

Я положила вилку обратно на стол и сказала:

– Вы хороший человек.

Лишь еле слышный плач, легкое всхлипывание человека, превратившегося в тряпичную куклу.

– Забавно, какие поступки мы совершаем, когда кажется, что никто их не запомнит, – задумчиво произнесла я. – Иногда так и подмывает врезать прохожему на улице, чтобы просто посмотреть, как все выйдет. Это как в кино? Или переспать с парнем, с которым, вообще-то, делать этого не надо бы, но черт с ним, давай, сегодня, лишь сегодня. Или украсть что-нибудь в магазине. Пакетик чипсов, плитку шоколада, ничего особенного, ничего такого, что нанесет убыток, но… ладно. Нарушать правила. Совсем чуть-чуть. Вот сегодня. Почти всегда люди останавливаются. Останавливаются потому, что думают, что их поймают, или оттого, что боятся. Или потому, что просыпается совесть и шепчет: если нарушишь это правило, то разрушишь веру, на которой зиждется общество. Ты не боишься угодить в тюрьму – в том смысле, что, наверное, боишься, но больше всего ты боишься мира, в котором любой может на тебя напасть, когда ты идешь мимо. Или мира, в котором собственность тебе не принадлежит, а самое главное – это мощь, власть и воля к действию. «Хорошее» – такое же растяжимое понятие, как и любая ценность, навязанная человеком на протяжении столетий. Хороший: правильный или верный. Высокого качества. Приятный. Милый. Добродетельный, достойный похвалы. Он хороший, вот этот. Ведет справедливую войну. Хороший: хорошие жены, хорошие дочери, хорошие экономки, хорошие женщины на своем месте. Хороший: сжигающий ведьм. Хороший: ловящий воров, швыряющий наркоманов за решетку, взрывающий себя во имя… чего угодно. Аллаха или Иисуса, Вишну или Иеговы, у каждого свой бзик. И каждый, неважно, кто, в какой-то момент слышит призыв: давай, давай, давай, скажи это, сделай то, ударь сюда, разбей вон там, давай! Обычно они останавливаются, а если нет, то потом вспоминают свои делишки и сгорают от стыда.

Я перегнулась через стол, залезла к нему в карман куртки и вытащила оттуда диктофон. Включила его. Положила между нами. Села на место. Он наблюдал за всем эти, затаив дыхание и подавив всхлипывания.

– Две заповеди, – задумчиво произнесла я. – Познай себя и узнай всех остальных. За неимением никого, кто бы знал меня, кто бы подхватил или поднял меня, скажи мне, права я или нет, за неимением никого, кто бы очертил мне границы, приходится самой их очерчивать, иначе я ничто, просто… растворенная жидкость. Познай себя. Но находя определения без… обыденных понятий, формирующих тебя, – мамы, папы, сестры, возлюбленного, работы, хобби, занятия, дома, путешествий – без ограничений места или общества, я могла бы определить себя как угодно. Я – дыхание. Я – милосердие. Я – море. Я – знание. Я – красота. Я – совершенство. Я… все на свете. Тогда кто же я? Я гляжу на мир, и он кажется чем-то далеким, тем, что я вижу из окна мчащегося поезда. Вон там женщина засеивает поле, вот тут ребенок машет с платформы, вот здесь мужчина чинит машину на обочине. Я двигаюсь, и мир пролетает мимо, неприкасаемый. Но в созерцании и движении я обретаю воспоминания, и они становятся мной. Другие меня не помнят, так что остаюсь лишь я. Вы пытаетесь запомнить меня по словам и запоминаете лишь слова, не меня. Я становлюсь бесплотной. Не знаю, куда я стремлюсь, но продолжаю свой путь, окруженная рассказами других людей, поглощая их, и по-своему, хотя они и не я, эти люди становятся мною. Я просто… путешествую. Ничего больше. Я – это я. Раньше я думала, что в людях нет ничего хорошего, одни лишь законы и страхи. Но вы – хороший человек, Лука Эвард. Вы человек хороший.

С этими словами я встала, выключила диктофон, подвинула к нему, оставила на столе чаевые и ушла.

Глава 88

Бег.

На самом деле вредный спорт. Жестоко бьет по коленям. Говорят, что бег – это самый дешевый спорт из всех, но хорошие беговые туфли в наши дни стоят недешево

австралийские аборигены совершали пешие походы как ритуал вступления в зрелость, причем босиком, под звуки песен, и им не нужна была дорогая обувь

а что было на Фидиппиде, когда он бежал в Марафон?

Я бегу из

я бегу в

бегу в той край, где я свободна

свобода от мысли

Лука Эвард хватает меня рукой за горло и плачет, и забывает, а я несу память о том, что он сделал, туда, где его нет, и это

прекрасно

другая часть путешествия.

Его путешествия, но я совершу его за Луку лишь в этот раз. Я совершу паломничество, на которое у него не хватит духу решиться.

Смотрю на ту сторону лагуны.

Считаю удары сердца

и останавливаюсь.

Понимаю, что мне не надо считать. Больше не надо.

Глава 89

В Индонезии монах сидел на столбе.

Что ты там делаешь? – спросила я.

Я – человек на столбе, ответил он. Я сижу на столбе, чтобы быть ближе к Богу.

А как ты ешь?

Каждый день бросаю вниз корзину, мои преданные последователи наполняют ее едой, а потом я ем.

А как ты справляешь нужду?

А стоит ли об этом спрашивать?

Мне просто интересно.

Снимаю штаны и облегчаюсь через край.

А как ты спишь?

Я осторожно нахожу равновесие и привязываю себя. Хотя теперь сна мне нужно все меньше.

А зачем ты там?

Я же сказал: чтобы быть ближе к Богу.

А зачем?

Чтобы обрести путь к духовным истинам.

Зачем?

Чтобы я смог отправиться в рай.

Но здесь, внизу, люди страдают и умирают. Горят леса и беснуются моря, почему ты не помогаешь?

Я помогаю. Я указываю им путь. Знаешь, тебе как-нибудь неплохо бы залезть и пожить на столбе. Материальные вещи лишь привязывают тебя к жизни, а эта жизнь есть страдание. Насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все сидели на столбах.

А насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все вместе помогали друг другу строить столбы?

Вот именно! Теперь ты понимаешь!

А как же книги? – спросила я, потому что находилась на этапе изучения. Книги ведь материальны. Если я ими владею, то я ведь страдаю?

Если ты их желаешь, то да, они тебя ограничивают!

Но в них содержится знание мира. Кто знает, однажды кто-нибудь, наверное, напишет книгу о тебе.

Надеюсь, что нет! Ему бы куда лучше сидеть на столбе.

Я подумала над его изречением, а потом сказала: брось мне свою корзину, я дам тебе немного еды.

Никакого мяса, ответил он, опуская вниз синий пластиковый мешок. И никаких шипучих напитков.

Я приняла опущенный мешок, потом потянулась и обрезала державшую его веревку, взяла мешок и зашагала прочь.

Эй! – крикнул он мне вслед. Ты что делаешь?

Да сама не знаю, отозвалась я. Но, по-моему, что-то хорошее.

Паломничество: путешествие к святым местам.

Паломник: путешественник или странник, чужеземец в чужой земле.

Крестоносцы: паломники с мечами, пытавшиеся завоевать Ближний Восток.

Хадж: паломничество в Мекку, один из пяти столпов ислама. Шахада, намаз, закят, ураза, хадж.

Возможно, и приятно сказать, что я паломница, но приглядевшись, считая белые водовороты, когда правоверные обходят кругом священный камень в Мекке, глядя, как фанаты визжат на премьере фильма, слушая стариков, сидящих на скамейках у берега моря и вещающих, что все меняется, и это нормально…

вот зараза, тогда кто же не паршивый паломник в конце-то концов?

Я бегу, и пробежка приводит меня к гостинице «Маделлена», где мне кажется, что я краем глаза вижу Байрон, выходящую из водного такси, но когда оборачиваюсь, ее уже нет.

Глава 90

Обратный отсчет до Армагеддона.

Нелегко инсценировать правдоподобную угрозу взрыва, когда тебя забывают. Мои первые две попытки убедить венецианскую полицию в том, что я сумасшедшая, твердо решившая взорвать гостиницу «Маделлена», ни к чему не привели. Наверное, принявший мой звонок забыл подробности к тому моменту, когда ринулся докладывать начальству. Возможно, они получали куда больше звонков от психов, чем я рассчитывала. Тогда я написала хорошее, запоминающееся послание печатными буквами. Оно включало подробное описание собираемого мной взрывного устройства и гласило, что все реально, все очень реально. Если там появится Клуб двухсот шести, я их всех поубиваю.

Ответа не последовало, а когда на следующее утро я отправилась осмотреть гостиницу, то не увидела ни малейших признаков того, чтобы кто-то воспринимал угрозы всерьез.

Гоген, разумеется, оказался в курсе всего.

Сообщение по файлообменной сети:

Прошу Вас, прекратите свои нелепые выходки. Мероприятие состоится, хотите Вы этого или нет. Мы поймаем Байрон, если она появится.

После этого мне оставалось только плакать.

В гостинице я фотографировала горничных и официанток, вырезала из гламурных журналов фотографии идеальных знаменитостей, уже приезжающих в город. Я пощипала карманы одного из охранников и нашла закатанное в пластик мое фото с описывающими меня словами, заповедь для запоминания если и не моего лица, то хотя бы попытки его изучить.

На оборотной стороне оказалось старое, зернистое фото Байрон. Она скорее всего будет в парике, говорилось в инструкции. И в очках. И с зубными протезами. И в другой одежде. Она будет старше. Если вообще появится. Если она не подошлет кого-нибудь вместо себя. За исключением этого ее легко будет опознать, верно?

Я оставила это себе, дабы помнить о своей цели, и занялась другими делами.

Три контрольных подхода к гостинице за четыре дня до мероприятия.

Подход 1: как потенциальная постоялица, разодетая в настолько пышные наряды, какие мне только удалось украсть вкупе с персональными данными Авеле Магальхэс, стянутыми с ее мобильного телефона. В свое время Авеле подвизалась в маркетинге, но три года назад вышла замуж за богатого угольного магната и бросила работу ради светской жизни, отнимающей массу времени. Обзавелась «Совершенством» два с половиной года назад, достигла совершенства четыре месяца назад, обожает процедуры, обожает то, какой эффект они на нее оказывают, после них чувствуешь себя, словно… О, после них я чувствую себя собой.

Моя легенда сработала без малейшего сбоя, и я внимательно изучила гостиницу, впорхнув туда в белой не-совсем-меховой шубе, высоко подняв голову, и в туфлях, неудобных для стремительного входа. Металлическая лестница с ажурными перилами в главном вестибюле, через несколько ступеней разделяющаяся на извилистые ответвления, похожие на лепестки тюльпана. Над ней пролет, украшенный имитацией чего-то известного своим отношением к убиенному стрелами святому Себастьяну. Внизу – ряд сохранившихся с семнадцатого века лифтов, отделанных зеркалами с серебряными амальгамами, одновременно влекущими и отвращающими от того, чтобы взглянуть на свое отражение и поразмыслить о себе. Вход на верхний этаж только с помощью особого ключа (украденного у старшей горничной), из подвала есть выход на частный причал, где постояльцы могут сразу сесть в водное такси.

Я проехала в лифте до самого верха и не успела и шагу из него сделать, как дорогу мне преградил охранник, сюда нельзя, мэм, весь этаж зарезервирован.

Я сделала хитроумный обманный ход, воскликнув:

– Я прибыла на встречу с мистером Перейрой-Конроем!

И, разумеется, выяснилось, что весь этаж зарезервирован для Рэйфа и его свиты, но как я вообще попала туда без ключа?

– Его здесь нет, мэм, – начал было один из охранников, а я шипела и испарялась, после чего нажала кнопку нижнего этажа, и пока закрывались двери лифта, они даже не успели прийти в замешательство, прежде чем начали все забывать.

Этажом ниже царили черные ковры, серебристые двери, легкое дуновение теплого воздуха приятно согревало после промозглой мороси на улице, по потолку и полу вились совсем недавно проложенные кабели. С высокомерной самоуверенностью я заглянула во все открытые двери, приметила телекамеры и людей в черном, женщин со штативами и блокнотами, апартаменты, где устанавливались яркие софиты для интервью с великими, известными, знаменитыми и богатыми. Как вам нравится быть совершенными? О, очень нравится, это самое лучшее чувство на свете!

Танцевальный зал в стадии подготовки. Низкий потолок, от самого входа стремительно переходящий в купол из стекла и стали, викторианская пристройка к старому зданию, повсюду черные стальные своды, заделанные в стены, словно кто-то захотел соорудить теплицу, но на полдороге передумал и решил возвести церковь. Трудно заметить гламур в людях, крепящих на стенах бутафорские бархатные портьеры и монтирующих из легкой стали помост для оркестра. Инструменты на полу, кабели на потолке, но через несколько дней здесь все станет вполне

идеальным

для гостей

Идеальный: без изъяна.

Меня заметил охранник, и на этот раз у него хватило ума полезть в карман, где лежала моя маленькая, закатанная в пластик, фотография, поэтому я развернулась и пустилась бежать вниз по лестнице, усеянной лепестками тюльпанов, мимо ожидавших постояльцев, по улицам Венеции в своих дурацких туфлях, снежок в украденной шубке.

Подход 2: наладчица. Наряд куда проще. Черные джинсы, черная футболка, кожаный ремень, набор инструментов, моток изоленты. Проход: везде. Охрана: совершенно равнодушная. Я тщательно обследовала всю гостиницу с чердака до подвала, все служебные помещения и лестничные клетки. Сфотографировала главные щитки электроснабжения, серверные концентраторы, стащила себе еще ключей, стянула пару мобильных телефонов, слонялась там без малейших помех почти два часа, пока, наконец, перегруженная информацией, не упаковала свою добычу в пластиковый пакет и не выбралась на улицу через служебный вход.

Мысль: если все так легко удалось мне, насколько же легче все удастся Байрон?

Подход 3: остался один день, и когда я входила в синей униформе горничной, мне показалось, что я заметила… но нет, легко вообразить себе подобные вещи. Байрон не может остаться скрытой от посторонних глаз, не от людей Гогена, не от меня, она, конечно, профи, но не настолько же. Человеческий ум – это подверженный ошибкам и промахам механизм, чтобы на него целиком полагаться, и все же нет, сложность, сложность в простых словах, изобилующих значениями, которые сосредотачиваются.

Продержалась сорок минут в роли горничной, прежде чем кто-то, кому положено было знать, увидел меня и совсем не узнал, а потом крикнул:

– Эй! Вы кто такая, черт подери?!

Что хорошо в облачении горничной – так это прекрасные мягкие туфли. Он оказался из начальства, весь в коже и с туго завязанными шнурками. Я ускользнула от него совершенно безболезненно.

Глава 91

Ну, вот и он.

Конец пути.

Или начало, в зависимости от того, как посмотреть.

Hin und zerück – туда и обратно.

Поезд доезжает до туда, где кончаются рельсы, и я схожу, а однажды я смогу снова сесть в него и вернуться домой, и путь окажется другим и одновременно тем же, как и я.

Вечер в Венеции. Я останавливаюсь на нейтральном наряде – изящном, но неброском платье для коктейлей. Подсыпаю снотворное в бокал женщине-фотографу с доброжелательным лицом, присваиваю ее камеры и документы, сажусь в речной трамвайчик и еду на мероприятие.

Что смешного даже на самых несмешных мероприятиях:

• Избирательная слепота. Гость на большом приеме должен научиться не воспринимать находящуюся вокруг него прислугу. Официантов и официанток, охранников, распорядителей, поваров, музыкантов, техников – все они сливаются с фоном. Вечер принадлежит тебе, существуешь только ты и твои друзья, и навязчивость чужих любопытных глаз, не принадлежащих к твоему миру, лучше всего игнорировать как нечто вообще неживое.

• Бутерброды-канапе. Смешно. Манго со Шри-Ланки, икра из России, полоски банановых листьев самолетом из Кералы, таиландский рис, норвежский лосось, австралийское вино, китайские кальмары. Небольшая империя взлетела и пала в названии кушанья размером не больше, чем кружок, образованный большим и указательным пальцем, стоимость: семнадцать долларов за кусочек.

• Музыка. Не слишком хорошая, не слишком плохая. Моцарт игрив, Бетховен чуть более страстен, чем следует. Русские хорошие мелодисты, но иногда вызывают слишком много чувств, британцы впадают в пафос. Что-нибудь нейтральное. Что-то, чем бы все могли восхищаться, но никто в это не вслушивался, поскольку красота заключена в самом слушании, в нарастающей сложности, в развитии сюжета, а на приеме ни у кого на это нет времени.

• Речи. Добро пожаловать все, для нас большая честь, что вы смогли прийти на (икс). Я тут говорил с (имя) о том, чего от меня ждут сегодня вечером, и он сказал (вставить шутку). Нет, а если серьезно, то сегодняшний вечер посвящен (предмет) и, разумеется, вам, и в честь этого вас ждет масса интересных сюрпризов, включая (икс), (игрек) и, конечно же, (зет).

• Если бы я так же могла забывать речи, как забывают меня.

• Фонтаны с шампанским: перевод хорошей выпивки.

• Ледяные скульптуры, медленно тающие в каменные чаши.

• Прически: сколько женщин в восемнадцатом столетии погибли от того, что их огромные парики и сложные сооружения на голове вспыхивали от горящего воска свечей? Сегодня угрозы замысловатым прическам состоят лишь в низких притолоках дверей, внутренней отделке салонов машин и неспособности обладательниц подобных шедевров кивать.

Щелк, щелк, сделай фотку, вы смотрите на меня? Замрите, улыбочку, покажите зубки, от улыбки больно, вы – ваша улыбка, и щелк, прекрасное фото, спасибо, спасибо вам огромное…

Прибывает кинозвезда, которая подписала спонсорское соглашение с ювелиром в США. Стоимость бриллиантов у нее на шее: приблизительно семь с половиной миллионов долларов. В былые дни меня бы это заинтересовало, но не сегодня. Не сегодня.

Я поворачиваюсь и фотографирую, щелк-щелк, дорогая, прекрасно выглядите. Тут повсюду камеры наблюдения, но чтобы меня найти, нужно меня искать, нужно помнить, что искать, и знать, что ищешь. Еще фотка, еще поворот, разве на нем не он, разве она не где-то еще, и вот появляется Рэйф, аплодисменты с порога, о Рэйф, вы потрясающи (щелк-щелк), расскажите нам, как вам это удалось (щелк-щелк), он улыбается и жмет руки окружающим его совершенным людям и отвечает:

– Я никогда не терял веру в себя.

А я, по-моему, теряла, щелк-щелк, туда-сюда. Я шла вперед, я шла назад, прошла через пустыню и обнаружила, что жажду, стояла на рельсах и поняла, что боюсь поездов, боюсь путешествовать, но все же странствовала, все бросила, снова все потеряла, пока не осталась лишь я сама.

– Рэйф – что на вас? «Гуччи». Ах, да, конечно! Разумеется, «Гуччи», а часы от?..

Гоген у него за спиной. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, и он тотчас же лезет в карман. Бедный Гоген, вас беспокоят ваши же реакции? Вы видите в толпе женщину и сразу же думаете: «Это она?» Тревога, наверное, прямо-таки убивает вас. Но у вас по-прежнему мое фото, так что я отворачиваюсь, пусть меня поглотит толпа гостей, вы забудете, что видели меня, хотя фото у вас в руке не даст вам покоя, вы его сняли для меня? Возможно. Возможно, что так. У вас прекрасная возможность его задействовать.

Где же Байрон?

Поворот, шелк-щелк. Нигде не видно ни Луки, ни Байрон.

Где она?

Здесь весь Клуб двухсот шести, элита элит, все двести шесть человек, красивейшие из красивых, щелк-щелк. Она, чья кожа горит золотом («Я отправилась на подрумянивание лица… врач обжег меня… вы что-нибудь знаете?..»). Он, чья улыбка сияет серебром (отбеливание зубов: применение перекиси мочевины, распадающейся во рту на перекись водорода (использовалась для обесцвечивания волос) и мочевину (обычно выводящуюся с мочой). В стародавние времена богатые мужчины и женщины натирали зубы углем для создания видимости гниения зубов, тем самым демонстрируя, что им доступны дорогие продукты, такие как сахар.)

щелк, щелк

я – знание

я – это я

щелк, щелк

мир вращается, а я стою на месте

Смотрю вверх, и там вся анатомия танцевального зала, вперед! Слева, на балконе номер один, фотографы с камерами, берущие интервью у избранных красавиц и красавцев из Клуба двухсот шести, сейчас там мужчины, по-моему, игрок в гольф, скрестивший руки так, чтобы можно было получше рассмотреть его часы (спонсорство, ничего броского, и посмотрите, можно узнавать время!)

посередине, на балконе номер два, разминается акробат, наяривает струнный квартет, та-ра-ри, та-ра-ра, джаз, конечно, попозже, когда они танцуют, все из Клуба двухсот шести знают, как это делается

справа, отделенный красным занавесом, пульт управления, я помню его по второму подходу, собрание усилителей и осветительных реостатов, кабелей и электрических розеток, не совсем в духе семнадцатого века проводить в древних каменных стенах трехфазный силовой кабель в шестьдесят три ампера, не стыкуется он с венецианской эстетикой, так что спрячьте его, выключите свет, а я посмотрю, подняв камеру вверх, чтобы скрыть лицо

щелк

и, по-моему, замечаю, как занавес дергается.

Как бы я это провернула, будь я на месте Байрон? Как бы я сюда пробралась?

Я не в первый раз чувствую восхищение ею, запоминающейся и невероятной шпионкой.

Я собираюсь уходить, следуя чутью, своему острому, профессиональному чутью

и замечаю Филипу.

Конечно.

Стоящую в дверях.

Кто-то принимает у нее пальто, она улыбается, и сразу же

это бросается в глаза

у нее в улыбке появляется что-то не то.

Филипа? Мой голос. И не мой. Мой голос – сильный и уверенный. Слабый голос, глас ребенка. Филипа?

Она взглянула на меня с двух маленьких ступенек, ведущих в зал, когда ее обступили могучие и прекрасные, и улыбнулась широкой, белозубой и дружелюбной улыбкой, сказав:

– Прошу прощения, по-моему?..

Она умолкает. Ей кажется, что мы где-то встречались, но, возможно?.. Напомните, как вас зовут…

– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вы подарили мне браслет…

Я смотрю на ее запястье, но ленты Мёбиуса там нет, вместо нее – что-то массивное, из белого золота, инкрустированное рубинами.

– Конечно! Хоуп! Простите, как глупо с моей стороны, рада вас видеть!

Она спорхнула вниз по ступеням, взяла меня под руку, потащила за собой, воскликнув:

– Со всеми этими камерами я было приняла вас за другую! Как у вас дела?

Ее голос, высокий и беспечный, как флейта, поющая песнь любви.

– Прекрасно. Я… а почему вы здесь?

– А почему бы мне здесь не быть? Это большое событие для моего брата, да и не только, все так важно, как вы думаете? Реальная возможность обратиться к высоким стремлениям всех, принести пользу. Я очень горжусь всем, чего мы достигли, но всегда предстоит еще так много сделать.

Ее шаги вывели нас в центр зала, к фонтану с шампанским, к легким облачкам пара, исходящим от ледяной скульптуры Афродиты, призывно приникшей к вооруженному длинным копьем Аресу, нос у нее начинает таять, капли стекают у него по рукам в стиле… кого-то…

– Филипа, – произнесла я, крепче прижимая к себе ее руку. – Здесь Байрон.

Она метнула на меня быстрый взгляд, не переставая улыбаться, задержала его на мне и весело воскликнула:

– Эмпирически или физически?

Шутка. Обращает все в шутку.

Я еще крепче прижала ее к себе, пока пальцам не стало больно, она чуть нахмурилась, пытаясь высвободить руку, но я вцепилась в нее и прошипела:

– Что они с вами сделали?

– Сделали со мной? – удивилась она в ответ. – Ровным счетом ничего! Позвольте, мне руку больно.

– Филипа, кто я?

– Вы – Хоуп, сами сказали.

– А когда мы в последний раз встречались?

– Я… ну, видите ли, я встречаю так много людей.

– Ним, больница, люди на койках, «Совершенство», процедуры…

– Ах, да, там все разрешилось.

Я вцепилась ей в руку так, что она ахнула.

– Какого хрена они с вами сделали?

Ответ уже знаю.

– Отпустите же меня!

Она вырвала руку, чуть отшатнувшись назад, это сцена, мы сейчас в центре внимания, люди начинают смотреть, охрана начинает смотреть, так нельзя, надо двигаться, черт, черт, черт!

Я прижала камеры к груди и бросилась бежать.

Что теперь?

Сидеть в женском туалете и плакать?

Когда ты одинок, нелегко представить небольшую эмоциональную перспективу. Как у ребенка, каждая ссадина жжет сильнее, каждая ранка кровоточит, словно из самого сердца. Набитые шишки не придали мне силы. Общество так и не научило меня, как нужно прятаться.

Да наплевать.

Хватит реветь.

Хватит считать, я – мои ноги!

Я – мои ноги в черных ботинках, когда я бегу по гостинице, я – справедливость, я – отмщение, к черту этот мир, если он думает, что может так со мной поступать, к черту его, если он думает, что я не знаю, как врезать в ответ, если он думает, что я лягу и умру, мой отец смотрел в глаза убийцам, моя сестра рассечет поганую башку зла световой саблей, и я

Хей, Макарена!

Стану всем, что я есть.

Ну же!

Вверх по лестнице к аппаратной, поднырнуть под красную преграду, отделяющую ее от меня. На лестнице – никакой охраны, прямо удивительно, два дня назад она здесь была, когда я выступала в роли наладчицы, но теперь исчезла, все брошено, вот интересно (вовсе нет), наверх к деревянной двери, поставленной для мелкой породы в стародавние времена. Замок старый, слишком громоздкий, чтобы его вскрывать, но я сбила его кухонным ножом и пробралась внутрь.

Балкон размером с мою детскую спальню. Низкий каменный потолок, очертания каменного цветка, распускающегося над дверью, тень древних красных кирпичей, положенных поверх него человеком в соломенных сандалиях и шляпе с широкими мягкими полями во дни оспы. Красный занавес, отделяющий его от танцевального зала, с узкой щелкой посередине, через которую можно подсмотреть за прекрасными людьми с их идеальными жизнями, глядеть и поражаться, они танцуют, танцуют, танцуют.

Баллончик с перцовым газом в моей сумке от камеры, который охранник принял за кассету с пленкой (смешно, мы в цифровом веке, вернись в школу, дурачина!). Я огляделась, но Байрон там не оказалось, конечно же, нет. Гоген знает, что она нагрянет, охрана усилена (но я просочилась), она не сможет прорваться за дверь (но я же здесь, а где охрана), может, ее уже на самом деле схватили (хей, Макарена!) и

Я начинаю успокаиваться.

Беглый осмотр аппаратной.

усилители, пляшущие спектры на дисплеях, показывающие пиковый уровень сигнала, поступающего в систему от струнного квартета

радиостойки, пока на нуле до начала речей

небрежность – еще и концентраторы для радиосвязи службы безопасности, их совершенно точно нужно охранять, странно, что это не делается

стойки с реостатами и кабели, большие красные клеммы, толстые медные провода в черных тубах, все прекрасно, прекрасно, все…

две фотографии, пришпиленные к стене

Мне так хочется, чтобы все обошлось, что я почти случайно их замечаю.

Женщина с лицом, обращенным вниз и чуть в сторону, словно пойманная на лжи. За ее спиной солнце, наполняющее ее курчавые темные волосы красноватым ореолом. Еще одно фото: она смотрит прямо в объектив, но, кажется, его не видит, внимание сосредоточено на чем-то еще, и это было в Сан-Франциско, я узнаю сзади интерьер интернет-кафе. Байрон следила за мной, или это фото из более раннего времени, когда мы друг другу доверяли?

Женщина, спящая в кресле. Или по крайней мере, наверное, спящая, надеюсь, что спящая, два электрода введены ей в череп, на шее пара больших очков, которые вот-вот наденут. На языке закреплен датчик, она похожа на покойницу, вся эта технология, которую я никак не вспомню

Хей, Макарена!

которую я, возможно, не хочу вспоминать

она – это я.

А под фотографиями надписи, написанные знакомым почерком на самоклеящихся листочках.

ОНА РЕАЛЬНА

ОНА ЕСТЬ _WHY

ОНА ПРИДЕТ

Движение у меня за спиной, и я сразу же развернулась, подняв баллончик с газом, камеры дернулись у меня на шее, поцарапав живот.

Нож попал по камере, но соскользнул в сторону по инерции от нанесенного женщиной удара. Когда он прошел у меня справа между подвижными ребрами, боль затмила собой весь мир. Она подхватила меня, когда я начала падать, одну руку заведя мне за спину, другой поддерживая меня ножом, застрявшим у меня в теле.

– Это вы? – спросила она. – Это вы?

Крови не так много, как я подумала – пока немного – пока во мне торчит нож, блокируя рану. Я посмотрела на лицо Байрон, и она выбрала совсем другой путь, нежели я. Она побрила голову, приклеила туда шапочку, а на нее надела черный парик. На ней было серое платье с высоким воротником, с наброшенной черной накидкой, прихваченной брошью в виде бабочки. На шее у нее болтался пропуск с надписью «Пресса» и длинной итальянской фамилией, которую я не сумела разобрать. На запястье красовалась зеленая повязка, дававшая право на проход всюду – тут бы я рассмеялась, если бы из меня не текла кровь, – а на носу виднелась латексная прокладка, придававшая ему благородную римскую форму. Она запустила пальцы в рот и вытащила оттуда два кусочка губки, отчего щеки ее сжались до своего естественного состояния, и выбросила их, снова схватила меня за руку и осмотрела место, где нож вошел в грудь.

– Это вы, – выдохнула она, но я не смогла ответить, а она стащила с себя накидку и плотно обтянула ею рану, надавливая от себя, хотя я была не в том состоянии, чтобы перебороть боль. – Я все гадала, появитесь вы или нет.

Я попыталась говорить.

Ничего не получилось. Только какие-то горловые звуки, словно старающийся завестись двигатель, в котором нет масла, где-то лопнула трубка, черное пятно на асфальте, кому-то придется его отмывать.

– Лежите тихо, – сказала она, – и не высовывайтесь. Скоро все закончится.

Правой рукой, красной от моей крови, она погладила меня по лицу. По-матерински. Наверное, заботливо. Вроде как любя.

Но ее ждало неотложное дело, и я завизжала, зовя Гогена (не раздалось ни звука) и зовя Луку (который не слышал), а я все визжала: перестаньте, не надо, бога ради перестаньте. Ничего не перестало, а я не издала ни звука.

Она повернулась ко мне спиной. Подошла к небольшому микшерскому пульту с ручками и ползунками, кнопками и шкалами, со вставленным туда микрофоном для объявлений и экстренных оповещений. Включила его. Убрала громкость музыки, хотя от этого гул разговоров в танцевальном зале внизу не уменьшился. Откашлялась.

И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,

И во храме Ваала низвержен кумир,

И народ, не сраженный мечом до конца,

Весь растаял, как снег, перед блеском Творца![11]

С этими словами она положила микрофон, и я почувствовала, как меня трясло от звуков ее голоса, а в зале этажом ниже воцарилось молчание, когда началось побоище.

Глава 92

В какой-то момент я надеялась, что ошибаюсь и Байрон не объявится в Венеции.

Как бы не так.

Как остановить психа на улице?

Как сдержать одинокого волка?

Байрон говорит, и мир сходит с ума, а она прижимает накидку к моей ране и шепчет:

– Я вас найду.

После чего исчезает.

Истекаю кровью.

(Умираю.)

Факты и цифры, чтобы как-то провести время.

Сообщалось, что в США почти каждый пятый мальчик и каждая одиннадцатая девочка, учащиеся в средней школе, получили диагноз «синдром дефицита внимания»: шесть с половиной миллионов детей

из них три с половиной миллиона принимают лекарства

(Внизу кто-то визжит, тише, тише).

Заявление сайентологов о психиатрах: «Они занимаются вымогательством, распространяют хаос и совершают убийства».

Цитата из доклада Андерсона по расследованию деятельности Церкви сайентологии, проведенному в австралийском штате Виктория: «Сайентология есть зло, ее методы зловредны, а ритуалы представляют собой серьезную угрозу обществу с медицинской, моральной и социальной точек зрения».

(Кровь стекает к краю балкона – забавно, выходит, есть уклон, она течет, а не скапливается, значит, есть проседание?)

Поглощение кислорода в теле: печень – 20,4 процента, мозг – 18,4 процента, сердце – 11,6 процента.

Функции печени: расщепление инсулина, расщепление токсинов, превращение нашатыря в мочевину, выработка ферментов свертываемости, метаболизм белков, метаболизм липидов, синтез аминокислот, регуляция уровня тромбоцитов, выработка ферментов роста, концентрация витаминов, выработка альбумина, выработка… выработка…

(что-то грохнулось, музыка смолкла, и разговоры тоже, однако забавно, на самом деле, я ждала большего)

Диабет: гипотезы существовали задолго до его официального диагностирования, их выдвигали все столпы медицины от Галена до Авиценны. В 1910 году сэр Эдвард Альберт Шарпей-Шефер выделяет инсулин

(ползу. Медленно, по сантиметру, в сторону балкона, не обращай внимания на боль и на нож, не трогай нож, нож спасает тебе жизнь, не дает разыграться кровотечению, ползу)

Эллиот Джослин публикует первые работы по лечению

однако только после интересных опытов на собаках

удаление поджелудочной железы и наблюдение за последствиями

какие собаки выживают

какие собаки умирают

как

почему

(ползу, позади стелется кровавая полоса, одежда прилипла к спине, внизу теперь тихо, слишком тихо, даже рыдания – и те прекратились).

Фредерик Бантинг, Чарлз Бест, Джон Маклеод, Джеймс Коллип, синтезирование чистого инсулина для лечения людей, только двое из них получили Нобелевскую премию, хотя в научных кругах это, наверное, вызвало много шума

(ползу, пытаюсь поднять левую руку, но нет, леденящая кровь, бьющая по глазам, разрывающая все тело адская боль, поднять левую руку – значит шевельнуть мышцы вокруг ножа, а шевельнуть мышцы вокруг ножа – значит умереть, теперь я это знаю, я умру вот здесь, с ножом в груди, и наваливает боль, наваливается, наваливается)

Три главные причины смерти от ран: шок, боль, кровопотеря.

(Сосредоточься!)

Шок: пониженное кровоснабжение тканей. Холодная и влажная кожа, частый пульс, бледная кожа, спутанность и потеря сознания, для самой точной диагностики берем частоту пульса, деленную на систолическое… систолическое кровяное давление для ответа на…

лечение: поднять ноги

(не могу)

главное, чтобы кровь поступала к жизненно важным органам, остановка сердца, остановка дыхания

(правой рукой могу дотянуться до занавеса и отдернуть его в сторону)

Шок: холодовая шоковая реакция, например, от проваливания под лед. Резкое сужение кровеносных сосудов из-за мгновенного перепада температур. Сердцу требуется больше сил, чтобы прокачать кровь – и оно не справляется.

(я дотягиваюсь, но, похоже, не могу отодвинуть занавес и увидеть находящийся за ним мир. Тяну сильнее, визжу, беззвучно, тяну сильнее, визжу, визг в глазах, мои глаза визжат, я – мои глаза визжащие, моя рука, визг, мой голос визжит, мой)

занавес падает.

На мгновение путаюсь в его объятиях. Занавес падает, и я смотрю, медленно поворачивая голову набок и глядя вниз сквозь балконное ограждение.

Я – боль, и это нормально.

Шок: острая стрессовая реакция: онемение, амнезия, диссоциативное сознание, раздвоение личности, немота.

Я – свидетель всего происходящего.

Я – мои глаза, которые визжат.

Я вижу воочию:

Женщина в золотистом платье, склонившаяся над телом своего партнера по танцам, все глубже и глубже вкручивающая сломанную ножку от бокала для шампанского ему в глотку. Он уже мертв, но она зачарована игрой стекла и крови, ярко-рубиновыми каплями у него на коже. Они так идут к ее платью, возможно, кто-то сможет сшить что-то в подобной гамме?

Мужчина в алом от крови смокинге с торчащим из ноги икорным ножом, которому все равно, тащит другого мужчину по залу, вцепившись ему в горло. Он доходит до двери, но пугается ее и отпускает свою жертву, но та уже мертва, а он все еще в замешательстве, так что он возвращается на свое прежнее место, переступив через лежащую у двери безглазую официантку, и ищет, сможет ли обрести просветление где-нибудь в другом месте.

Просветление: высшее духовное состояние, отсутствие страданий и желаний.

Женщина, сидящая на корточках рядом с мужчиной, у которого голова болтается на ниточке. Рот и зубы у нее в крови, но она пока довольна и тихонько раскачивается из стороны в сторону. По-моему, я как-то раз видела ее в кино, кажется, она играла несчастную жену в драме из жизни американских пригородов

(моя кровь стекает через край балкона)

(ее не заметят)

Мужчина с оторванным ухом, но это нормально, это не проблема, тихонько бьется головой о стену

раскачивается на каблуках

назад

вперед

бум

назад

вперед

бум

Женщина, затмевающая лунный свет красотой, растерянно оглядывает мертвых и умирающих, замечает кого-то, кажется, знакомого, насаженного на ледяную скульптуру в центре зала. Он умер там после того, как утопил другого мужчину в кубиках льда, и глядите, его жертва лежит под ним, все так же лицом вниз, аккуратно сохраненная в шампанском. Женщина встает. Пересекает зал. Сдергивает с шею лежащего во льду шелковый шарф, затем идет в другую сторону, выискивая, как бы ей лучше повеситься с тремя или четырьмя другими, выбравшими ту же участь.

Девушка, задушенная жемчужным ожерельем.

Мужчина с вонзенной в позвоночник золотой авторучкой.

Визга было не так уж и много. Когда члены Клуба двухсот шести принялись уничтожать друг друга под звуки голоса Байрон, они так увлеклись бойней, что им стало все равно, что их тоже могут забить. С визгом умирали лишь несовершенные, распорядители и официанты, фотографы и репортеры.

Рэйф Перейра-Конрой умер с визгом, как мне думается, забитый насмерть микрофоном, который держал в руках, собираясь произнести речь. Кто бы мог подумать, что таким небольшим устройством можно размозжить так много костей?

Его убийца теперь сидит на полу у него за спиной, скрестив ноги и ожесточенно грызя ногти.

Взгляд Филипы блуждает по залу, встречается с моим, но она явно меня не замечает. Сдается мне, что она больше вообще ничего не замечает.

Видеокамеры в ложе папарацци продолжают запись. «Ютьюб» в ожидании.

Я – свидетельница.

Я закрываю глаза.

Глава 93

То мне было холодно, а сейчас вот тепло.

У меня такое чувство, что это нехороший признак, но кому теперь какое дело?

Слова… откуда-то издалека.

Кафка, Франц (1883–1924), неизвестный при жизни, знаменитый после смерти. «Первый признак начала познания – желание умереть».

А вот еще один афоризм: «Мой основополагающий принцип таков: в чувстве вины никогда нельзя сомневаться».

Или вот: «Юность счастлива, поскольку обладает способностью видеть красоту. Способный видеть красоту никогда не стареет».

1924 год был високосным.

Умирает Ленин.

На месте Османской империи возникает турецкое государство.

Закон об эмиграции в США открывает дорогу расовой дискриминации по отношению к азиатским меньшинствам, что впоследствии будет заявлено японцами как доказательство американского колониального империализма.

Нелли Тейло Росс избирается первой женщиной-губернатором в Соединенных Штатах.

Эдвин Хаббл заявляет, что Андромеда (до этого считавшаяся туманностью) является галактикой, и что Млечный Путь – всего лишь одна из миллионов миллиардов галактик во Вселенной.

В человеческом мозгу приблизительно восемьдесят шесть миллиардов нейронов. В Млечном Пути приблизительно триста миллиардов звезд. Во Вселенной приблизительно двести миллиардов галактик при неуместности термина «бесконечность». В человеческом теле приблизительно 7 × 10^27 атомов.

Я…

здесь.

Шахматы: после трех ходов на доске существует более девяти миллионов возможных комбинаций и позиций, которых можно достигнуть в последующей игре. В сорокаходовой игре существует больше возможных комбинаций и позиций, нежели число электронов в наблюдаемой Вселенной.

Я

в сознании.

Мои глаза.

Медленно.

Визга больше нет.

Визг проник в мое сознание, но это ничего, там много места, и я смогу задавить его грузом знаний, если он сделается слишком громким. Я – знание, вы же видите. Я нахожу его менее вредным, чем многие вещи, которыми я могла бы быть.

Мои глаза спокойны, и я тоже.

Я открываю их и вижу.

Больница.

Вот это неожиданность.

Все больницы похожи друг на друга.

Койки разделены синими ширмами. Рядом со мной на прикроватной тумбочке – кувшин с водой и пластиковый стаканчик. Смесь чего-то с чем-то капает в катетер на моей левой руке, прозрачные трубки пропущены сквозь больничную пижаму. На койке напротив меня женщина с сердитым лицом повернулась на бок, виднеются ее ноги в тугих компрессионных чулках, стягивающих бледное, в темных пятнах тело. Трудно представить, что ее лицо, из-за всех этих выступов и густых черных бровей, может иметь иное выражение, кроме сердитого, но я, возможно, ее принижаю. Наверное, здесь у всех злой вид, да еще и серый зимний день рвется в окно у изголовья кровати. Может, еще и врачи грубияны.

Рядом со мной в кабинке стоит телевизор. Итальянское реалити-шоу, что-то о соблазнении богача, райский остров, скандальный ужин – да все, что угодно. Подождем немного.

Традиционно в этот момент все оживают, когда входят врачи и говорят:

– Как ваши дела, очень ли вам больно, можете ли вы вспомнить свое имя?

А я отвечаю, что нет, не могу, о Боже, какой теперь год, кто я, кто я, кто я?..

Не очень-то много.

Мимо проплывает медсестра, замечает, что я не сплю, широко улыбается и, наверное, думает, что я уже давно не сплю, и кто-то меня уже поприветствовал. Я улыбаюсь в ответ. Она забудет меня к тому времени, как выйдет из палаты, но это нормально, в этом отделении много больных, их легко забыть. Вот ведь и вправду чудо, что меня не бросили в машине «Скорой», и вообще поразительно, что я здесь оказалась.

Немного подождем.

В медицинской системе легко быть забытым до смерти, но все нормально, есть документация, распоряжения Государственной службы здравоохранения (а в Италии такая есть?), что ни одного больного нельзя держать в отделении экстренной помощи больше четырех часов, их нужно развозить, развозить, развозить

женщина напротив меня поворачивается на другой бок. Она уже забыла, что я здесь, и мой вид не вызывает у нее никаких эмоций. Я решаю, что в свободное время она кричит на детей. От них слишком много шума. Они всегда счастливо улыбаются, бегают и резвятся, и для их же блага все их мечты нужно разбить при первой же возможности.

Появляется лечащий врач в сопровождении трех интернов.

Как вы себя чувствуете? – спрашивает он. Руки в карманах, неторопливый, вальяжный, глаза чуть блестят, пока он пытается сообразить, видел ли он меня раньше. За свою карьеру он повидал десятки тысяч больных и почти всех их забыл, но все они знают, что он их помнит по именам и его очень заботит их состояние. Вот такой он хороший. На бейджике написано, что его зовут Дино, но мне в это трудно поверить.

Бывало и лучше, признаюсь я. По-моему, меня ранили ножом.

Ах, да! Этот ужас в гостинице, да, конечно же!

Лечащий врач улыбается, интерны чуть шарахаются назад, внезапно встревоженные тем, что стоят рядом со мной, конечно, меня пырнули ножом, но есть ли опасность того, что я могла тоже кого-то пырнуть?

Ну-с, посмотрим, могло быть и хуже, гораздо хуже, чистая повязка, все хорошо, легкое не задето, как я вижу, это хорошо, разумеется, антибиотики, мы пришлем сестру, чтобы у вас взяли анализы

(сестра не приходит)

нет имени, шепчет интерн

Доктор Дино испытывает облегчение – он не забыл мое имя, он его никогда не знал, возможно, ему все-таки не придется садиться на диету на рыбьем жире для улучшения памяти.

Как вас зовут?

Фэй, решаю я. Фэй Кавареро. А где я?

Вы в Оспедале-дель-Анджело, в Местре. Больница Паоло была переполнена наплывом экстренных больных, а врачи со «Скорой» сумели прямо на месте остановить кровотечение, так что вас привезли сюда. Вы были в числе гостей? В его голосе слышалась настороженность.

Нет: я фотограф.

Мгновенное облегчение. Ах, вы фотограф. Полагаю, полиции захочется взглянуть на ваши фотографии.

Полагаю, что да.

Вам нужен психолог? – осторожно спрашивает он. У нас есть свой падре, с ним можно поговорить, я могу распорядиться, чтобы к вам кого-нибудь прислали

Конечно, почему бы и нет.

Разумеется! Молодежь! (Интерны вытягиваются в струнку.) Срочная консультация психиатра!

Они удаляются.

Никто не приходит.

Никакого имени в моей истории болезни.

Никакого имени на табличке у меня над койкой.

Врачи не удосуживаются записывать подобные вещи, для этого у них есть другие люди. Я подзываю сестру, подлейте, пожалуйста, воды, она берет у меня данные, пока не ушла, записывает их и говорит, что нет имени.

– Меня зовут Фэй Кавареро.

– Ах, как философа, да-да!

– Да, как философа.

– Это хорошее имя, сильное имя. Вы будете сильной!

* * *

Когда подошло время ужина, я попросила тост, но о моей просьбе забыли, ах, извините, сейчас пойду и принесу, снова забыли, так что я обошлась.

Вывод: вечно мне здесь оставаться нельзя. Иначе с голоду умру.

– Сестра! – визжит женщина на койке напротив меня. – У меня голова болит! Стерва – дай мне еще анальгетиков! Стерва, что ты там копаешься, голова болит, болит, болит, болит!

Ее слова сливаются в глухой стон, животные утробные звуки, негромкое хныканье, которое сестры не в силах заглушить.

– Дайте же ей анальгетиков, – вздыхает женщина на соседней с ней койке. – Пожалуйста, хоть что-нибудь, лишь бы она замолчала.

Когда выключают свет, женщина по-прежнему стонет, а у меня кончается вода, и никто не приходит.

Глава 94

На вторые сутки во мраке ночи я поставила левую ногу на пол.

В глубинах космоса туманности сливались в звезды, в ядрах которых начинался синтез водорода с выбросом во Вселенную света и тепла.

Поставила на пол правую ногу.

В бездонных пучинах океанов открылись магматические трещины, проливая во тьму огонь, и разные виды бактерий, амеб, простейших и крохотных извивающихся организмов, которые едва ли можно назвать живыми, за исключением того, что они дышали, двигались, размножались и разлагались, устремились к этому взрыву тепла, брали от него энергию и превращались во что-то новое.

Я встала.

Почти сразу же я упала, схватившись за спинку койки, с болью в боку, приглушенной швами и лекарствами, с кружащейся головой, с сильными коленями и шумом в ушах, со звездами в глазах и с океанами в мозгу.

Снова села.

Сосчитала до шестидесяти.

Поставила на пол левую ногу.

Сосчитала до тридцати.

Поставила на пол правую ногу.

Снова сосчитала до тридцати.

Ухватилась за штатив, на котором висели всякие емкости с антибиотиками, солевыми растворами, кровью и прочими прелестями, которые нам дает химия. Взялась за него, как за опору.

Сделала шаг.

Сосчитала до двадцати.

Потом еще шаг.

Уроки из практики бегуньи, уроки из жизни. Дели проблему на части. Не так: сегодня я пробегу марафонскую дистанцию. А так: сегодня я добегу до края парка и обратно. Завтра я добегу до магазинов. Сейчас я скажу что-нибудь доброе тому, кого ненавижу. Завтра я научусь сочувствию и начну учить французский.

Сегодня дойду до туалета, где масса крючков, ручек, ремешков, откидных стульчиков и сидений с подъемом на все случаи жизни.

Сегодня я запру дверь.

Отолью.

Попью воды из крана. Благословенной воды, попью воды, пока не станет больно, я – КОРОЛЕВА вселенной!

* * *

Шаркаю в полумраке ночной больницы.

Сестра, разбирающая документацию на столе, смущенно смотрит на меня, но я для нее проблемы не представляю, иду вроде бы медленно, но уверенно, и она возвращается к своим бумагам.

Спящие палаты, чутко спящие больные.

Бип, бип, бип, монитор засек что-то неладное, разбудив всю палату, чьи обитатели крепко зажмуривают глаза и лежат очень смирно в надежде на то, что если не обращать внимания на пиканье машины, бип, бип, бип, то оно смолкнет, исчезнет!

Кружок света от койки, где женщина махнула рукой на сон, надела наушники, пододвинула к себе телевизор на железном каркасе-руке и теперь смотрит прошлогодние фильмы. С одной стороны койки медленно наполняется жидкостью хирургическое дренажное устройство, на другой пятилитровая емкость потихоньку разбухает от мочи, на внутренней стороне ее бедра зафиксирована трубка.

Я – мои ноги

шагаю

шагаю

шагаю.

Мгновение, чтобы перевести дух. Я сижу в большом коричневом кресле рядом с женщиной с кислородной маской на лице, глаза ее закрыты, курчавые волосы собраны на подушке над головой, руки сложены одна на другую, спина прямая, она словно строгая скорбящая статуя в старой церкви. Она спала, а когда мне стало чуть полегче дышать, я открыла стоящую у ее койки небольшую тумбочку, вытащила оттуда зеленый пакет с ее вещами, украла ее джинсы, блузку и банкноту в пятьдесят евро. Оставила ей кредитные карточки и остальную наличность, молча извинилась и засунула добычу себе под пижаму.

Хромаю обратно к своей койке.

Палаты и отделения разделены по половому признаку, нет смысла соваться в мужскую половину, сестра у двери увидела меня и улыбнулась, она может поднять шум, но забудет. Женщина-интерн с бейджиком на шее спросила, все ли у меня в порядке. Я ответила, что да, просто захотелось в туалет. Мне нужно помочь дойти до койки? Нет. Сама справлюсь, не стоит.

Когда я вернулась, женщина с головной болью напротив меня, наконец, уснула. Я стащила у нее смартфон – ненадолго – и удивилась тому, как много звонков она получила от людей со знакомыми никами, сообщения, полные любви и заботы, на которые не удосужилась ответить. Выключив звук, я сидела на стуле у своей койки, ела сливы, облизывала губы и искала гостиницу «Маделлена».

Найти ее оказалось просто. Ни один новостной портал в мире не выпустил эту историю из виду, подняв ее на самый верх рейтингов. Версии громоздились одна на другую – экологическая катастрофа как самая популярная – однако еще фигурировали массовая истерия, терроризм, вирус и, наконец, самая невероятная, промывка мозгов. Они хором объясняли и комментировали кадры, разошедшиеся по миру благодаря «Ютьюбу», «Твиттеру», «Инстаграму» и «Фейсбуку».

Кадры не только убитых, но и самих убийств.

Вот: топ-менеджер компании по производству телевизоров разбивает о стену голову своей жены, и она не сопротивлялась, безропотная, словно покорившаяся судьбе, медленно сползшая на пол, когда он выполнил свою работу. Или вот: ведущая прогнозов погоды спокойно пьет кровь мужчины, которому только что перерезала глотку его же пилочкой для ногтей. Она сидит на корточках, потом вдруг поднимает ошарашенный взгляд, словно лиса-воровка, застигнутая волком, замечает камеру, не воспринимает ее как угрозу, и медленно возвращается к своему кровавому пиршеству.

Или еще: телеидол, известный своими смешными, но расистскими высказываниями по поводу иммигрантов, женщин и гомосексуальности, человек, специализировавшийся на шельмовании людей и их мнений при помощи бессмертного аргумента «Ну, мало ли кто что болтает, а?», победитель прошлогоднего конкурса на звание «самого сексуального мужчины на развлекательном ТВ» с совершенно счастливым видом насмерть забивает официантку стулом. Мягкое сиденье отлетело после первых же ударов, но он продолжает колотить ее каркасом еще долго после того, как она перестала шевелиться.

Факты и цифры.

Из трехсот двадцати девяти человек, попавших в бойню в гостинице «Маделлена», официально подтверждена гибель лишь девяноста восьми, а еще сорок два человека находятся в критическом состоянии. Вообще-то на удивление малое количество, однако все это из-за трудности физически убить человека голыми руками.

Из оставшихся жертв/подозреваемых (грань очень размытая) пятнадцать человек находились под стражей, сто одиннадцать получали помощь от повреждений легкой и средней тяжести, а остальным шестидесяти трем удалось спастись невредимыми, и теперь их допрашивала полиция в свободное от преследований средств массовой информации время.

Вот что сказал главный распорядитель на приеме: Они попросту спятили. Спятили. Все до единого попросту спятили.

Я поискала Рэйфа Перейру-Конроя и нашла фото его тела, сделанное в морге.

Я стала искать Филипу Перейру-Конрой и не нашла никакой информации. Не просто полное отсутствие публикаций, но гробовое молчание в Интернете, черная дыра на месте ее имени, лишь в кэше «Гугла» отыскались неясные следы ее статей и репортажей с упоминанием ее имени.

А вот это уже интересно. Это означало, что она жива.

Заявление «Прометея»:

глубокие сожаления

утраты

искренние соболезнования

полномасштабное расследование

преступные действия

и т. д., и т. д., и т. п.

Слова, за которыми ничего не стоит.

Я подняла взгляд от смартфона, и женщина, у которой я его стянула, уже не спала и молча смотрела на меня.

Я встала.

Доковыляла до ее койки.

Положила телефон туда, откуда взяла.

Вернулась на свое место.

Залезла под одеяло.

Повернулась на бок.

Закрыла глаза.

Она ничего не сказала, и никто не пришел.

Глава 95

Утром прибежал-прилетел доктор Дино, посмотрел мою историю болезни, заявил, что это позор, что я имею полное право возмущаться. А поскольку он лечащий врач, тут же по его команде сбежались люди, и в полный драматизма момент с меня сняли катетер, проверили повязку, а его взгляд метал гром и молнии на исполнявших его повеления. Потом он объявил, когда перед ним оказалась вся информация, что дела у меня идут очень хорошо и теперь мне нужно как можно скорее обратиться в свою страховую компанию.

С этими словами он удалился, а я принялась с пристрастием расспрашивать одну из его интернов, говорившую на безукоризненном английском, как мне лечиться после того, как меня выпустят из больницы.

– Не волнуйтесь, – ответила она. – Мы дадим вам подробнейшие рекомендации при выписке.

– Сделайте мне одолжение, – не отставала я, – чтобы я не возмущалась.

Услышав это, она немного побледнела, после чего безропотно ответила на все мои вопросы.

В полдень заявились трое полицейских, но направились они не к моей койке, а в соседнюю палату, а я доковыляла в своих плотных белых носках до коридора, чтобы подслушивать, прислонившись спиной к двери, пока они говорили с женщиной, художником-модельером, оказавшейся в гостинице «Маделлена», когда мир сошел с ума. Она упала с лестницы и сломала ногу, когда бросилась оттуда бежать.

Нет, она не очень много видела.

Да, это было просто ужасно.

Нет, она не знает, как все это началось.

Да, она поможет расследованию, если потребуется.

Нет, ей просто хочется домой.

Нет, она не член Клуба двухсот шести. Она прибыла туда, чтобы помочь клиентке с одеждой и макияжем. Она сотрудничала с «Совершенством». Все шло хорошо – она заполучила невероятных клиенток и делала их красивыми.

Похоже, что полицейские остались очень довольны. Мне стало интересно, как бы они поступили, если бы она призналась, что у нее самой было «Совершенство».

Чуть ближе к обеду появилась Байрон.

Она оделась старухой и разыгрывала из себя старуху, ковыляя вместе с толпой родственников, пришедших навестить своих близких, опираясь на ненужную ей палку, имитируя отсутствовавшую у нее сутулость, держа в руке фотографию моего лица, с которой она время от времени украдкой сверялась.

Она, наверное, успела обойти с полдесятка отделений, прежде чем нашла меня, нагнула голову, чтобы снова справиться со своей фоткой, улыбаясь сама себе, словно добродушная бабуля, которая никому не докучает. Блестящая актриса, изощренная врунья, это надо было с восхищением признать. Увидев мое лицо у себя на фото, а потом заметив мое лицо, глядящее на нее с койки, она снова улыбнулась и приковыляла ко мне.

Когда ей оставалось несколько шагов, я подняла руку и сказала по-арабски:

– Еще шаг ко мне, и я закричу.

Она ответила на том же языке с легким сирийским выговором:

– Я здесь не затем, чтобы причинить вам зло.

– Да вы ножом меня пырнули, убийца вы шизанутая.

Я не орала, даже не злилась, просто сказала правду, вот, собственно, и все.

Обитательницы палаты уставились на нас. Меня они забыли, но они запомнят ее, маленькую старушку в больнице, говорившую по-арабски, хотя она была так же похожа на сирийку, как я на брокколи. Я поняла, что запоминание представляет для нее куда большую опасность, чем для меня, улыбнулась и добавила:

– Хромаете вы прекрасно, но я могу сделать так, чтобы вас запомнили.

– Можно присесть? – спросила она.

– Нет.

– Это я вам вызвала «Скорую» в гостинице. Иначе бы они вас не нашли.

– Я вам не верю.

– У меня есть фотографии – вы лежали наверху, за запертой дверью, там, где не должно было быть никого. Я подкупила охрану, и возвращаться туда она не собиралась. В зале под вами погибли или погибали красивые и значительные люди. Если бы я не позвонила, вы бы истекли кровью задолго до того, как вас кто-нибудь увидел бы.

– Спасибо, шикарно, в следующий раз, когда меня подрежут, надеюсь, все поступят так же.

– Я не хотела причинять вам зло или боль.

– Да пошли вы.

– Вы собирались меня остановить. Сами понимаете, что этого я допустить не могла.

– Как бы не так. Зачем вы здесь?

– Я хотела найти вас и убедиться, что вы живы. Я искала вас в больнице Паоло, но она была переполнена, так что я явилась сюда. Мне хотелось извиниться за то, что пришлось вас ранить при выполнении своего задания.

– Я могу закричать, – повторила я. – Просто закричать и посмотреть, что будет дальше. Глянуть, сколько времени понадобится Гогену, чтобы примчаться сюда, так что можете с ним вдвоем сбегать наперегонки. Как быстро вы сможете выбраться из смирительной рубашки? Как скоро он сумеет нажать на курок?

– Мои действия… – начала она, сделав робкий шажок к моей койке.

Я снова угрожающе подняла руку, остановив ее.

– Клянусь, – прошипела я, – что завизжу так, что у вас уши заложит.

Она остановилась, отступила назад, тихонько подняв левую руку ладонью ко мне в примирительном жесте, а правой продолжая сжимать палку.

Между нами повисло недолгое молчание. На койке напротив меня женщина с кислым лицом зачарованно смотрела на нас. Языка она скорее всего не знала, но наш вид мог много о чем рассказать. Я «надела» на лицо нейтральное выражение, сложила руки на груди и медленно выдохнула. В другое время я, может, и начала бы с этого момента отсчет. Но не сейчас.

Наконец она произнесла:

– В Америке…

– Вы попытались промыть мне мозги.

На ее лице мелькнула тень изумления.

– Нет.

– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть. – Что-то сверкнуло у нее в глазах, словно она выдохнула, а я продолжала, потому что могла, хей, Макарена, все ребята танцевать хотят, Макарена, Макарена: – И хотя ночь создана для лобзаний, тех лобзаний, что дню не видать, мы с тобой полуночных гуляний, милый друг, не должны продолжать.

Хей.

Макарена.

Недолгое молчание. Затем она сказала:

– Вы согласились на процедуры. В Сан-Франциско вы согласились.

– Откуда вы это знаете?

– Я это записала.

– Вы верите во все, что записываете?

– А вы доверяете всему, во что верите? – ответила она вопросом на вопрос.

Это возможно? Я согласилась на процедуры? Это, конечно, возможно. Разумеется.

– Вы тестировали на мне свои протоколы?

– Мы проводили некое базовое ограниченное тестирование. Не для того, чтобы сделать вас буйной. А с целью увидеть, что можно имплантировать. Согласно моим записям, вы и на это согласились. Вы сказали, что оно того стоит. И еще, если это нужно для того, чтобы уничтожить «Совершенство», вы на это пойдете, и не возражали, что вас из-за этого запомнят, если вас сделают запоминающейся.

Снова ложь?

Я оглядываюсь в прошлое, в черную дыру, которую не могу вспомнить, и вижу…

…Другую Хоуп Арден, оглядывающуюся назад.

Женщину, которая еще не спела «Макарену», врунью и воровку, соблазнительницу Луки Эварда, женщину, которая выживает, считает, дышит, идет по пустыне и принимает решения, которые…

…В большинстве случаев сомнительны.

Она пропадает из виду, и остаюсь лишь я.

– Уж не знаю, верить вам или нет, – наконец сказала я. – Но, по-моему, сейчас это не имеет значения, а?

– В самом конце я повела себя плохо, – вздохнула она. – У меня начиналась паранойя из-за временной потери памяти в вашем присутствии, я… всего боялась, все проверяла, почти переходя границы, у меня есть записи, в которых говорится…

– Все у вас было нормально, – поправила я ее. – Я украла ваш дневник, все было хорошо. Теперь можно вам об этом сказать. Я счастлива оттого, что знаю, что вы это забудете.

И это все?

Это конец моего пути, это так себя чувствовала мама, дойдя до края пустыни, посмотрев на город и подумав: да уж, не очень, верно?

Затем она произнесла:

– В свое время я поставила все часы в доме на десять минут вперед. Я постоянно везде опаздывала, потому и сделала это. Первые несколько недель все шло хорошо, и я почти всегда успевала на встречи. Через несколько месяцев я об этом забыла и сделалась пунктуальной во всем. А потом ко мне как-то заехал друг и сказал: «У тебя часы спешат на десять минут». И я вспомнила, что сделала, и внезапно снова начала всюду опаздывать, потому что знала – и не могла забыть – что все мои часы спешат, и, в конце концов, мне пришлось их поставить по-нормальному, а выходить в нужное время.

Она умолкла так же внезапно, как и заговорила, и снова воцарилось молчание.

И тут опять:

– По-моему, мне приснилось, что у меня в хлебе дохлая мышь, и как-то раз я надрезала батон хлеба, а внутри оказалась мышь, и в какое-то мгновение я не смогла отличить сон от реальности. Приснился ли мне этот сон или же в момент обнаружения мыши я выдумала сон, сделав себя пророчицей? Мысль может путешествовать во времени, знаете ли, память обновляет сама себя, превращая прошлое в нечто такое, что было всегда, теперь, в этот момент, сейчас, и испокон века. Никогда нельзя по-настоящему доверять своей памяти и своему сознанию. Реальность, время, прошлое – все это переменчиво, как сон, если присмотреться повнимательнее.

И вновь она умолкла.

И вновь тишина.

– После встречи с вами я много дней записывала сама себя, сидя одна дома, просто чтобы убедиться, что то, что я запомнила, являлось тем, что я действительно делала. Но затем я взглянула на записи и поняла бесплодность своих действий, поскольку могла сказать себе, что помню совершение действий, виденных и производимых мной в тот же момент, когда я видела себя их производящей. Сознание, как мне кажется, всеми путями подгоняет себя под реальность. По-моему, это единственное, что оно может сделать, когда ты одна.

И опять недолгое молчание.

– Я бы снова стала вашим другом, если бы вы мне позволили, – продолжила она. – Вы и я. Присяжным велят не придавать значения прошлому, историки пишут книги так, словно события древнего мира разворачивались у них на глазах. Сегодня Цезарь отправляется в Галлию. Теперь «Совершенство» погибает в Венеции. Прошлое в лучшем случае весьма растяжимое понятие. Вы меня понимаете?

Молчание.

Это все?

Я прохожу по пустыне, я жду поезда, и в самом конце единственный человек, машущий с платформы, песчаный мираж, оказавшийся реальным, есть она?

Нет. Не совсем она. Старая и сгорбленная, она нуждается в этом, нуждается во мне, и она ужасно, жутко одинока.

Осталось одно: мне надо кое-что сказать.

– Филипа принимала процедуры.

Я поняла, что не могу смотреть ей в глаза, и поэтому уставилась в стену за ее левым плечом, внимательно изучая ее бесконечно серую поверхность.

– Да?

Легкий интерес, не более того.

– По-моему, она убила своего брата.

И снова:

– Да?

– Я пыталась вам помешать.

– Я знаю. Я видела, как вы наблюдали. Знала, что это вы. Не могла вспомнить вашего лица, но знала, что это должны были быть вы. Все записала. Может, видела вас еще, но забыла записать. Сейчас не припомню, но это неважно.

– Будь у меня возможность, я бы вас убила.

– Мне очень жаль это слышать.

– Я вас уничтожу, если смогу. Вы это записываете? Хотя все равно. В запоминании или забывании есть своя жестокость. Если смогу, я вас уничтожу. Это… мне хочется сказать «правильно». В свое время мне казалось, что я знаю, что значит «правильно». Потом я не знала. А теперь, по-моему, снова это понимаю. Уходите, Байрон-Четырнадцать. Уходите и забудьте все.

– Вы… – начала она.

– Удивительная?

– Да.

– Вы мне завидуете?

– Да.

– Вы ошибаетесь. Ошибаетесь. Уходите. Пока дойдете до двери, вы забудете, что видели меня. Когда вы снова сюда вернетесь, я уже исчезну. Уходите и забудьте, Байрон. Уходите.

Она стояла, застыв, опершись на палку, теперь чтобы действительно не упасть, приподняв одно плечо и нахмурив лоб.

– «Совершенство» мертво, – произнесла она. – Мы его уничтожили.

– Мы уничтожили гораздо больше, – ответила я, и, поскольку она, похоже, и не думала шевелиться, отвернулась и отвела взгляд.

Какое-то движение в ногах моей койки. Я посмотрела туда. Она положила диктофон на одеяло между моих ног, он еще работал, огонек горел. Она не улыбнулась, не посмотрела мне в глаза, просто оставила его там и вышла, по-старушечьи хромая.

Глава 96

На четвертый день своего пребывания в больнице я сама из нее выписалась. Меня забывали кормить, забывали проверять у меня температуру и пульс, забывали менять катетер, и после четырех дней возмущения врачей тем, что творилось, но никаких перемен не происходило, я сбежала.

Украденная одежда, украденные деньги.

Идти я могла, но у меня все болело, ноги сделались тяжелыми, словно я марафон пробежала, хотя едва одолела сто метров.

Я поймала такси, поглядела на унылое однообразие Местре, бежевые дома за бежевыми стенами, бежевые квартиры, выходящие на закрытые ставнями магазинчики. Северная Италия красива там, где осталась хоть какая-то история, и по-индустриальному сера и уныла в местах, где правит современность.

На вокзале передо мной открылось сразу множество путей. Я села на поезд до Милана, где столько лет назад украла бриллианты у человека, верившего в красоту, снова поселилась в своей любимой гостинице, в номере по соседству с тем, где я когда-то лежала на хрустящих простынях, перебирала в ладони бриллианты и довольно посмеивалась, восхищаясь собственной гениальностью.

Теперь я снова легла на те же простыни, но в другой вселенной, закрыла глаза и уснула.

* * *

Я смотрела новости. Одна французская газета первой решилась поместить статью о том, что бойня в гостинице «Маделлена» имела отношение к использованию «Совершенства». «Прометей» пригрозил до смерти засудить газету, но разбирательство быстро заглохло, когда подключились другие газеты, громким и тщательно отрепетированным хором выбрасывая подробности о сути «Совершенства» и применении процедур.

За всей этой историей явно стояла Байрон, и по мере того, как разгорался скандал, к нему подключились знатоки и эксперты всех мастей.

• Знатоки в области охраны прав личности: «Совершенство» – яркий пример вторжения больших корпораций в личную жизнь людей.

• Знатоки моды: нельзя повесить ценник на индивидуальность.

• Знатоки политики: в наше трудное время так нелегко защититься от терроризма.

• Знатоки знаменитостей: нас нацелили на то, чтобы стать красивыми. Общество сошло с ума.

• Знатоки юриспруденции: можно ли выдвинуть обвинения против уцелевших? Конечно, они тоже жертвы (необходимо новое законодательство, гонорары обсуждаются).

• Онлайновые знатоки: ребята, этим тупым сучкам на хрен переписали ВСЕ МОЗГИ, какого хрена вы ждете от того, что может случиться дальше, я идеален такой, какой я есть, придурок!

Я сидела в душевой кабинке с пузырьком антисептика, бинтами, ватными тампонами, мотком лейкопластыря и всеми анальгетиками, которые смогла разыскать, осторожно снимая повязку с ножевой раны в боку.

Все оказалось не так уж и плохо, как я думала. Я-то ожидала увидеть огромную зияющую рану, отвратительную и сочащуюся гноем дыру – но, может, Байрон все-таки не намеревалась меня убивать. Нож вошел и вышел, оставалась темная впадина шириной сантиметра три, аккуратно зашитая органической саморастворяющейся нитью. Куда красочнее смотрелись подтек и припухлость с лилово-красными краями, будто плоть рядом с отверстием пыталась понять, что означали эти изменения, и со смущением обнаружила, что значили они совсем мало.

Я заново перевязала рану и просмотрела научные работы касательно послеоперационного лечения ранений. Физиотерапия, антибиотики, временные рамки, что можно делать и чего нельзя, после чего набросала план действий в обычном синем блокноте из магазина.

Дисциплина.

Я стану жить.

На шестой вечер своего пребывания в Милане я отправилась в казино.

Подсчет карт – основной метод:

• Назначьте картам в колоде определенную стоимость, то есть карты от двух до семи имеют стоимость плюс один, с семи до девяти стоимости не имеют, а с десяти до туза имеют стоимость минус один.

• Когда играются меньшие (младшие) карты из колоды, прибавляйте стоимость к остающейся колоде, то есть если карты стоимостью от двух до семи играются подряд, остающаяся колода обладает стоимостью плюс десять. Чем выше стоимость колоды, тем больше вероятность того, что могут играться лучшие карты. Когда играются карты большей стоимости, вычитайте очки из стоимости колоды, то есть как только отыгрались все тузы, вы вычли – четыре очка. Колода с отрицательной стоимостью с большей вероятностью выдаст меньшие (младшие) карты.

Правила, как избежать неприятностей при подсчете карт:

• Выверяйте ставки. Ставьте больше, если колода обладает высокой стоимостью, меньше – когда она стремится к отрицательной. Не отдохните от стола, это привлекает внимание.

• Учитесь считать карты, делая при этом что-то еще. Сдающие могут засечь считающих карты, непринужденная болтовня с ними отведет подозрение. Щедрые чаевые могут уменьшить шансы того, что вас выведут, сдающие – тоже люди.

• Прикидывайте, сколько карт осталось в колоде для розыгрыша. Если ваш счет доходит до плюс десяти и осталось сыграть лишь несколько партий, ваши шансы на крупный выигрыш выше.

• Обнуляйте счет при пересдаче. Если пересдача покажется вам неожиданной, сдающий может вас в чем-то заподозрить.

В тот вечер я «срубила» почти три тысячи евро, прежде чем меня засекли, поэтому я торопливо забрала выигрыш и отправилась в женский туалет, выждала там двадцать минут, пока все всё забудут, потом снова включилась в игру и довела добычу до восьми с половиной тысяч евро, прежде чем у меня разболелся бок и я решила закруглиться.

Физиотерапия в гостиничном номере.

Другая гостиница, другой номер, трудно найти разницу.

Поднятие ноги.

Вытягивание.

Нагрузка.

Поднятие руки – сначала медленно, прямо перед собой, чтобы не очень сильно давить на рану.

Тошно, тошно! Я могу за одни заход пробежать несколько километров, все время себя контролируя, и вот я

поднимаю руки до плеч, словно это какое-то достижение, словно это означает что-то такое

немного посижу

и подышу.

И опять.

И снова за дело.

На десятый день своего пребывания в Милане и спустя чуть больше двух недель после бойни в Венеции я связываюсь с Гогеном.

Глава 97

Куда теперь?

В местечко не такое на самом деле впечатляющее, как дорога туда.

Идущий через Альпы поезд довезет вас до городка Бьяска, жмущегося к раскинувшемуся в низине лесу, над которым нависают скрытые облаками вершины гор. Холодно, становится еще холоднее, окно запотевает.

От Бьяски на машине по извилистым дорогам мимо крохотных деревень, телефона на обочине в желтой будке, позвоните, если заметите лавину. Вверху горы, за спиной заходящее солнце, мое лицо в окне такси, когда мы петляем по горному серпантину.

Деревня, притулившаяся у узкой дороги. Сама дорога еле умещается на крутом склоне горы. Падает пушистый снег. Такси высаживает меня у дверей единственной гостиницы. В ней семь номеров, и все пустуют. Экономка прекрасно говорит по-английски: я дам вам апартаменты для новобрачных, вам нужно принять горячую ванну.

В апартаментах две комнаты, спальня и ванная. Ванна стоит прямо посередине ванной комнаты, ужасно непрактично в смысле использования площади, но я прямо-таки очарована ей. А куда уходят трубы?

Видите ли, ответила экономка, на самом деле я понятия не имею.

Глава 98

Дом Гогена стоял на самой окраине городка.

Он жался к крутому склону темного утеса, создавая впечатление перевернутого зиккурата. Над гаражом на первом этаже находился больший по размеру второй этаж, а над ним – еще более обширный третий этаж, вдававшийся в неровную каменную поверхность и увенчанный чем-то средним между балконом и спальней, откуда можно любоваться долиной во всей ее красе, глядя поверх сосен и елей на желтую ленту вьющейся внизу дороги.

Чтобы отыскать дверь, потребовалось пройти по тропинке к третьему этажу, откуда можно попасть по небольшому подъемному мостику в сам дом или же спуститься по лесенке в небольшой овражек и к входу в теплую кухню.

Кухня оказалась незапертой, водитель ждал снаружи.

Я зашла в дом.

Внутри пахло миндалем. В черной печке горели поленья. На стене висели нетронутые пучки сушеных трав, похожие на букеты, слишком красивые, чтобы использовать их в готовке блюд. Стойка с ножами, где каждый предмет стоял строго на своем месте, кухонная раковина, выскобленная до зеркального блеска, длинный верстак, на котором красовались свежие яйца, свежее мясо, свежий шпинат и миска с грецкими орехами, готовыми к еде. Чайник на плите, из носика струится пар.

Второй дом.

Это же очевидно, легче легкого, взгляд домушника сразу все засекает, второй, возможно, и третий дом, шале для лыжника, место, куда можно приехать зимой, порядок тут поддерживает служанка, утварью пользуются редко, кружки без сколов, стол без застарелых пятен, все тут обогрето радушным, бодрящим уютом, в котором нет ничего человеческого, место просто…

Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Идеальное.

Конечно же.

Идеальное место для встречи с Гогеном.

Никакого страха, его больше нет.

Гоген орудовал на кухне в рубашке с широкими, болтающимися вокруг запястий рукавами, готовя омлет. Когда я вошла, он поднял взгляд и не узнал меня, однако он знал, кто я, и скорее всего не удивился, а я не испугалась.

– Здравствуйте, – произнесла я.

– Здравствуйте, – ответил он, перестав сбивать в миске яйца. – Вы, наверное, Уай.

– Именно так.

– Спасибо, что пришли.

– Не за что.

Легкий кивок, нахмуренные брови, не из-за меня, как я подумала, просто он хмурился еще до моего появления, и это выражение застыло на его лице. Он снова продолжил сбивать яйца, вручную, капли желтка брызгали на край миски, угрожая перетечь через него. Я уселась на стоявшую напротив него табуретку, немного понаблюдала за ним и сказала:

– Чайник вскипел.

– Да, спасибо, а вам?..

– Где у вас здесь чай?

– Должен где-то в шкафу быть. Не могу сказать, что там за чай. Мы в «кофейной» части света.

– Я посмотрю, что тут есть.

Я принялась рыться в ящиках. За банкой с финиками, рядом с жестянкой с напитком из швейцарского элитного белого шоколада и корицы я разыскала чай для завтрака. Ручка чайника приятно обжигала ладони, я налила кипяток и поставила между нами две кружки.

– Спасибо, – произнес он.

Пожатие плечами – да не за что.

Он аккуратно наклонил миску со взбитыми яйцами, вылил смесь на сковородку, поставил ее на печку, говоря при этом тихо, словно сам с собой.

– Пока вы искали чай, я прислушивался к вашим движениям и вспомнил, что вы здесь, но не взглянул на вас и забыл, как вы выглядите, – задумчиво произнес он. – Конечно, я знаю, что это вы, когда вы сидите передо мной, но мне потребовалось заново познакомиться с вашим лицом. Я говорил подобное раньше, верно?

– Ничего нового в этом нет.

– Вы должны мне сказать, если я начну повторяться.

– Если бы я так поступала, то не подружилась бы со многими людьми.

– У вас много друзей? – Я не ответила. – Простите, я допустил грубость.

– Грубость меня не волнует.

– Вы не возражаете, если я?…

Он сунул руку в карман, вытащил оттуда мобильный телефон и положил его между нами.

– Валяйте.

– Спасибо.

Небольшая пауза, чтобы включить мобильный телефон, поставить его на запись и снова положить на стол.

Пока готовил, он продолжал говорить:

– У меня есть материалы, доказывающие, что вы пытались помешать проведению в Венеции мероприятия Клуба двухсот шести. Электронные письма, телефонные звонки – вы были очень настойчивы.

– Да.

– Я… сожалею о своих решениях насчет этого более, чем могу выразить.

– Вы там не командовали.

– Нет, командовал мистер Перейра-Конрой, но я нес ответственность перед ним, его гостями и компанией и потерпел провал.

– Вы не могли знать, что Байрон туда проберется.

– Напротив, я был уверен, что она появится. Она всегда отличалась недюжинными способностями.

– И как же ей это удалось?

– Она завербовала кого-то из моей охраны. Я же не на острове живу, мисс Уай, и не могу одновременно находиться везде.

– Завербовала кого-то из охраны? – повторила я, дуя на пар, поднимавшийся от моей кружки.

– Точнее сказать, доктор Перейра сделала это для и за нее.

– Филипа?

– Выдала Байрон все подробности проводимой мной операции по обеспечению безопасности, все до мельчайших деталей.

Он открыл заслонку печки и поставил туда сковородку. Я сидела, вся окоченев, несмотря на то что на кухне было тепло. Гоген повернулся, посмотрел на меня, потом опять, снова, впервые меня увидел, и вот, разглядывая мое лицо, как-то бесчувственно улыбнулся, сел, обхватив пальцами стоявшую на столе кружку, сразу посерев и осунувшись.

– А где Филипа теперь? – спросила я.

– Наверху, спит.

– И каким сном?

– Транквилизированным. Ей скорее всего предъявят обвинение в убийстве брата – доказательства неопровержимо свидетельствуют против нее. Однако адвокаты сумели выспорить, что она действовала под влиянием зловредных внешних факторов, а ее разум помутился вследствие процедур. Усилия адвокатов обеспечили ей небольшую передышку, во время которой она может оставаться здесь, вдали от судебного преследования, до того времени, пока не будет вынесено надлежащее решение. Как она сможет расплатиться с защитниками… но мы что-нибудь придумаем.

– Она помогала Байрон.

– Да. Я это, конечно же, выяснил после всего случившегося. Она вломилась в компьютер брата, выкрала его логин, добралась до серверов компании и похитила все, что, вероятно, могло понадобиться Байрон для выполнения ее плана.

– А почему?

– Думаю, потому, что она была с ней согласна. По-моему, когда-то раньше она пришла к выводу, что «Совершенство» – это мерзость, и процедуры ведут к гибели человечества. Думается мне, что в тот самый день, когда она отправилась к Рэйфу и на коленях – именно на коленях, я там был и сам все видел – умоляла его отозвать продукт, в тот день, когда он заявил, что она всегда только досаждала ему и их отцу, похоже, она поняла, что он никогда не заметит опасности и никогда не откажется от того, что открывало перед ним «Совершенство». А именно – деньги и влияние, разумеется, но еще и мир, в котором ему хотелось жить, мир, как в кино. Рэйф никогда, никогда не жаловал прозаическую реальность своей жизни. Мне надо было что-то сказать, но не в моем положении, понимаете ли. Я… всегда знал свое место. Поэтому тогда она вышла на Байрон. Она видела то, что видела Байрон, что единственный путь разрушить «Совершенство» состоял не в том, чтобы заново переписать все и вся, а в том, чтобы вдребезги разбить мечту. Она выдала Байрон все, что, наверное, могла, чтобы зверски расправиться с Клубом двухсот шести, а когда дело было сделано, сама отправилась на процедуры.

Легкий наклон головы, еще раз, покачивание, такое грустное, ничего нельзя сделать, брови нахмурены, взгляд избегает моих глаз.

– Мне казалось, что на процедуры нужно время, – пробормотала я.

– О, да. Несколько месяцев. Филипа выдала себе полный курс. Она подключила себя к своим же агрегатам и запустила их. Она просидела взаперти тридцать шесть часов. Мы обнаружили ее все еще подключенной к программе. Когда ее оттуда вытащили, она была практически невменяемой. Рэйф пришел в ярость, сказал, что больше от нее пользы нет, но она же его сестра, и… – он умолк. Кадык у него дернулся вверх-вниз, он посмотрел куда-то в сторону и чуть наклонил голову набок. – «По крайней мере она сейчас презентабельна». Вот что он сказал. По-моему, именно тогда я тоже бросил свои поиски. Кажется, в тот момент я понял, что не стану больше сражаться. Байрон собиралась в Венецию, вы это знали, и я тоже, и я работал, работал, работал на всю катушку, чтобы ее остановить, но… Но сдается мне, что работал я все-таки недостаточно. Вы меня понимаете?

– Да. По-моему, да.

Он задумчиво посмотрел в чашку, словно пытаясь разгадать и прочитать судьбу в чайных листиках, позади него гудела печка, за окнами понемногу смеркалось.

– Она говорила о вас, – наконец произнес он. – Она была уверена, что видела вас везде. Не только в Токио, по ее словам. Ей казалось, что вы всегда присутствовали в ее жизни, что-то ей нашептывая. Она не могла вас вспомнить, но в Ниме она снова нашла свой браслет, тот, что подарила ей мать, и сказала… Сказала, что, кажется, вы были ей другом, наверное, лучшим другом из всех, если бы только она смогла вас вспомнить. Мне кажется, что в конце… вина проделывает с разумом любопытные вещи. Она много лет не спала нормально. И теперь вот спит. Вроде бы спит. А вы были в Ниме?

– Да. Была. Мы встречались в больнице.

– Разве? Я не… Ну, конечно же, нет. Как глупо.

Легкое подергивание нижней губы, словно пожатие плечами, руки обхватили кружку с чаем, который он не пил.

Наконец я спросила:

– Компания ее поддержит, поможет?

– Вероятно, нет. Разоблачение того, что «Совершенство» могло привести к бойне в Венеции, обрушило курс акций. Директора нескольких холдингов поспешили отмежеваться от того, что видится им тонущим кораблем. Имеют место слияния. В некоторых случаях – поглощения компаний. Бизнес устоит в какой-то другой форме и в собственности каких-то других людей. Несомненно, банкиров. Безликих богачей… откуда угодно.

– Но вы-то на месте, – заметила я.

– Я страшно подвел ее и ее семью, – пробормотал он. – Я должен… принести покаяние и понести наказание, епитимью.

Епитимья: наказание, понесенное во искупление греха. Чувство сожаления за свои недостойные деяния. Наказание или взыскание, накладываемое за совершенные преступления. Самоуничижение как знак покаяния.

Недолгое молчание, пока омлет ставили на печку.

– Зачем вы здесь? – спросил он, не глядя мне в глаза.

– Повидать Филипу.

– Зачем?

– Она… вы бы поняли, что имею в виду, если бы я сказала, что она мой друг?

– Не знаю. Я не могу себе представить ваш мир. Вашу жизнь.

– Я могу помочь найти Байрон.

– Она исчезла, она добилась того, чего хотела.

– Она приходила ко мне в больницу в Местре.

– Как вы сказа… – начал он и умолк. – Вы были в больнице? Вы пострадали?

– Байрон пырнула меня ножом. Она знала, что я появлюсь, и… По-моему, она не хотела меня убивать. Я могу помочь вам найти ее. Я уже раньше пыталась, но не обладала вашими ресурсами, а у вас не было моей информации. Теперь у нас есть и то, и другое.

Снова молчание. Снова бег времени. Чай остывал, за окном смеркалось, горы возносились ввысь, рушились, и бежало время.

– Я нахожу вас до странности убедительной, когда сижу лицом к лицу с вами, Уай. А раньше я находил вас убедительной?

– Нет.

– Вот ведь странно, но в случае с вами мне трудно проявлять эмоции, поскольку, не помня, кто вы, я не испытываю привязанности к делу. Вместо чувств в вашем случае я обнаруживаю лишь факты. Не думаю, что мне удастся найти Байрон. Я хотел добиться этого много лет, когда она убила Матеуса – тогда мы были вместе, мне казалось, что надо было это предвидеть, должно было… но у меня не вышло. – Смешок, подергивание плечами, смехом отбросить вовсе не смешную мысль. – Покаяние, – объявил он. – Мне надо было ее остановить, а я этого не сделал, и она ускользнула, а я потратил годы на охоту за ней, годы своей жизни, чтобы сделать… хоть что-то. Что-то верное, возможно. Больше я не знаю. Вот так-то.

Я полуприкрыла глаза, вдыхая запах дорогих чайных листьев и подгоревших яиц. Подумала о Филипе Перейре-Конрой, о геометрии ленты Мёбиуса, выражении неевклидового… евклидового…

знания, вот, но без толку.

Не для этого.

Я открыла глаза и спросила:

– Где Филипа?

Филипа, спящая в кровати.

На ней светло-зеленая пижама, шелковая, без узора и видимых швов.

Лежит на боку, волосы немного растрепаны, одеяло почти скрывает ее.

Я спрашиваю: до погружения в «Совершенство» она что-нибудь оставила, записку, письмо, хоть что-то?

Нет, ответил он. Ничего.

Я спрашиваю: а мамин браслет при ней? Серебряный, без изысков – лента Мёбиуса?

Нет, здесь его нет.

Вы знаете, где он?

Нет. Когда она… после процедур он, похоже, перестал ее интересовать.

Спящая Филипа.

Я думаю, а не разбудить ли ее.

Что она скажет?

Ничего, думаю я, что имело бы значение.

Помогите мне, сказала я.

Не могу…

Помогите.

Не смогу…

Помогите мне. Чтоб вас, тупица вы этакий, ходячее недоразумение, где тот, кто выследил воровку на Ближнем Востоке, где mugurski71, где Гоген, где разведчик, охранитель, манипулятор, инстинкт убийцы, где ваша жажда мести?

Байрон победила меня, сказал он. Она выиграла.

Она пырнула меня ножом и бросила истекать кровью на полу в Венеции, ответила я. Она вставила мне электроды в башку и попыталась превратить меня в свое орудие. Она использовала меня, сделала своей куклой, но она, зараза, меня не одолела, так что возьмите-ка себя в руки, слюнтяй!

Он поглядел на меня сквозь переплетенные пальцы рук и спросил: сколько раз мы говорили на эту тему?

Сто раз, идиот, бросила я, и вы все позабыли, но каждый раз я оказывалась права, и каждый раз вы в итоге со мной соглашались. Так что прежде чем «Прометея» разорвут на куски, прежде чем Филипа отправится в тюрьму, прежде чем истратят последний цент и ваш последний знакомый исчезнет навсегда, помогите мне.

И я кричала, но не на него.

А он спросил: что вам требуется?

Глава 99

В распоряжении Гогена множество разных инструментов и данных.

Специалист по видеонаблюдению засек Байрон, когда та садилась на поезд в Санта-Лючии спустя три часа после трагедии в гостинице «Маделлена», затем потерял ее где-то в Северной Италии после того, как она не сошла ни на одной из станций по маршруту.

Мы считаем, что она спрыгнула с поезда, пока тот стоял на светофоре, объяснил он. Гоген поднял на ноги всех своих людей и расширил зону поиска: транспортные узлы, аэропорты, вокзалы, паромные переправы. Некая женщина вроде бы мельком видела Байрон где-то в Лугано, да и то со спины, и кто мог что-то с уверенностью сказать при таком масштабном поиске? Кто мог что-то утверждать?

– Возможно, это она, – задумчиво произнес Гоген. – Но мы вряд ли ее вообще когда-нибудь увидим.

Я оставалась рядом с Гогеном, а он продолжал записывать, меняя мобильные телефоны на USB-диктофоны, когда садились аккумуляторы, наблюдая за мной, не спуская с меня глаз, все время начеку.

– Это нормально, – сказала я. – У Байрон через какое-то время тоже началась паранойя.

– Я не… – начал он и умолк.

– Вы боитесь той, кто я, когда меня забываете. Боитесь, что я могу что-то сказать, сделать и исчезнуть, а когда вернусь, вы не вспомните. Диктофоны – это ваше оружие, а что если они остановятся? Если они остановятся, а я ограблю вас до нитки, о чем вы никогда не узнаете. Я бы боялась. Так что это нормально.

Он отвернулся, полуприкрыв глаза, и не сказал ни слова.

Должно настать время, когда Гоген все забудет.

Я стою рядом с ним, пока он записывает все свои впечатления обо мне большими заглавными буквами. Пишет он массивной серебряной перьевой ручкой с черными чернилами. Это что-то мне напоминает – ручку, которой пользовалась Байрон, ведя свои записи в Америке. Не просто ассоциация – у него точная ее копия. Я думаю спросить его об этом, но потом решаю, что не стоит.

Он фотографирует нас, стоящих на кухне, за спиной у нас часы, мы не улыбаемся. Я подавляю искус показать в объектив два поднятых больших пальца или сделать ему рожки на голове, а звезды вертятся, луна исчезает, я возвращаюсь к себе в гостиницу, неся под мышками две большие коробки с бумагами.

Я не сплю.

На полу разложена биография Байрон.

Все, что было у Гогена, начиная с имени.

Шиван Мэддокс. Как странно думать о ней как о человеке. Шиван Мэддокс, родилась в Эдинбурге в семье учительницы начальной школы и установщика оконных рам. Изучала французский и русский языки в Университетском колледже Лондона, три года жила в Германии, днем работая няней при британском посольстве, а по вечерам доводя свой немецкий и русский до уровня носителя языка. Закрутила короткий и совершенно очаровательный роман с атташе, обнаружила некий интерес к миру дипломатии, подала прошение о приеме в Секретную разведывательную службу.

Вот что высказал офицер кадровой службы в выцветших строчках ее выцветшего личного дела: на бумаге нет никаких оснований одобрить эту кандидатуру. Только при личном общении понимаешь, что она станет бесценным работником.

Несколько фотографий. Байрон хмуро смотрит в объектив. Байрон в семнадцатилетнем возрасте с матерью и отцом в Ньюингтоне. Они стоят, образуя треугольник, на крыльце их дома, гордые домовладельцы, ведь именно в тот день ее мать выплатила ипотеку. Байрон была худой, как щепка, с волосами почти до пояса, в кожаных до колен сапогах, кожаной мини-юбке, нелепом шерстяном джемпере и вязаном берете, кое-как сидевшем на голове, в ее взгляде гордость и дерзость. Ее дом, ее семья, попробуйте только сунуться.

Подчищенные документы. Замазанные черными чернилами оперативные подробности.

Бейрут, Тегеран, Москва, Санкт-Петербург, Даллас, Вашингтон, Париж, Берлин.

Агент разведки. Сначала, в соответствии с духом времени, ее использовали по большей части для контактов с женщинами. Женская солидарность, писал ее руководитель. На дам действует весьма успокаивающе.

Со временем к ее заданиям добавились агенты-мужчины, иногда их ловили, а иногда они погибали – повешенный в Ираке летчик, специалист по вооружениям, исчезнувший в Армии обороны Израиля и так и не появившийся – но в большинстве случаев они выживали и довольными выходили в отставку, их измены так и оставались нераскрытыми. Измена одного – это в конечном счете верность другого.

Даты, еще документы.

Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.

Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.

Рассмотрение на…

Смогут ли наши коллеги-мужчины принять начальника-женщину? – писал ее руководитель при рассмотрении ее кандидатуры на должность главы контрразведки. Лично я так не считаю.

Вот такие были времена, и поэтому

…начальником отдела – отказано.

Позднее, когда на фотографиях стала появляться Байрон с короткой стрижкой и сединой у корней волос, с идеально гладким лбом, но с намечающимися морщинками вокруг глаз и губ, начали высказываться другие опасения.

Идеологически, гласили записи. Идеологически мотивирована.

Два слова, которые в ином контексте послужили бы основанием для немедленного повышения, но разведчики знали, насколько опасно иметь собственное мнение.

Как быстро эти слова из обычного замечания переросли в целую проблему.

Оперативные решения изменяются соответственно политическим взглядам, говорилось в дисциплинарном рапорте. Неповиновение приказам.

И тут же рукой Гогена на полях: она позволила им погибнуть.

Объяснения этим словам не было, относившийся к ним документ исчез, и, возможно, Гоген не намеревался выставлять подобные измышления посторонним взглядам, но было совершенно ясно, что в какое-то время и в каком-то месте Байрон по неизвестным причинам позволила кому-то погибнуть, и проблема заключалась в слове «позволила» – она могла бы их всех спасти, если бы захотела.

Тихий уход с государственной службы, предложение секретной работы в неправительственной организации, но нет, спасибо, она примет скромные отступные и отправится в свободное плавание, будьте здоровы и прощайте, обязательства по неразглашению подписаны, пропуск сожжен, прощай, высокая должность, здравствуй, путь неизведанный.

Шиван Мэддокс оставила мир шпионажа в возрасте сорока шести лет, а три года спустя умер Матеус Перейра и родилась Байрон.

Байрон появлялась и тут же исчезала.

Снимок женщины, покупающей кофе на Северном вокзале в Париже.

Фото паспорта при въезде в США на таможне в Новом Орлеане.

Засветка кредитной карточки в Лагосе, карточка аннулирована в тот же день.

Засечка мобильного телефона в Шанхае.

А Гоген? Он оставил мир плащей и кинжалов спустя неделю после смерти Матеуса Перейры, чтобы найти женщину, которая, как он полагал, его убила. Было время, сказал он, когда я думал, что она выйдет за меня замуж. Но у меня так и не хватило духу сделать предложение, а ей, по-моему, просто наскучило его ждать.

Через восемь дней после того, как я встретилась с Гогеном в доме под утесом, мы ни на шаг не продвинулись к тому, чтобы найти Байрон.

Я позвонила заранее, и когда машина за мной так и не приехала, я вызвала такси и подъехала к нему домой на встречу.

В этот раз не на кухне. В кабинете, украшенном висевшим над камином портретом Матеуса Перейры, написанным человеком, которому заплатили за любовь к позировавшему, но который не смог его полюбить. Половинчатый образ, где царственное выглядело тираническим, улыбка смотрелась как ухмылка, в зависимости от того, как на все поглядеть.

Гоген, в плотных тапочках, украшенных заячьими головами, и зеленом шерстяном кардигане, поднял глаза, когда я вошла, впервые увидел мое лицо и сказал:

– Вы, наверное, Уай. Я не понял, что вы заедете.

– Мы говорили по телефону.

– Я это не записал. Прошу прощения.

Я пожала плечами и села на мягкий диван напротив нечитаных, нелюбимых книг в дорогих кожаных переплетах.

– Я думала о Байрон.

Он отложил ручку, поднял руку, прося подождать, залез в ящик стола, вытащил оттуда блокнот и USB-диктофон. Я позволила ему пролистать свои записи и собраться с мыслями, прежде чем он наконец поднял на меня взгляд и спросил:

– Вы ознакомились с моим фактическим материалом?

– Да.

– Мы его обсуждали?

– Да.

– Ну, хорошо.

Он сделал еще одну пометку, потом осторожно отодвинул блокнот в сторону и развернулся в кресле, снова лицом к столу, положив диктофон себе на колени.

– Так вы сказали?..

Спокойный, такой спокойный. Спокойствие тонкой, припорошенной снежком корочки льда на озере, совершенно гладкой, пока на нее не надавят. Гоген видит меня впервые в жизни, но записи его говорят, что это не так, и поэтому он разговаривает со мной, как старый друг, и спокоен, очень-очень спокоен.

– Мне кажется, мы идем по ложному следу.

– Разве?

– По-моему, надо взяться за Агустина Карраццу.

– Который из Массачусетского технологического института?

– Да.

– Хорошо. Почему?

– По-моему, его будет легче найти. Агустин не Байрон – он наделает ошибок.

– Нет никаких оснований думать, что он все еще с ней связан.

– Поэтому нет никаких оснований думать, что мы за него возьмемся.

– Мы раньше об этом разговаривали? – спросил Гоген. – Это старое предложение?

– Нет. Мы не принимали его в расчет, потому что он сделал свое дело и залег на дно много месяцев назад. Думаю, нам надо снова им заняться. Он ученый, он свяжется с семьей, друзьями, станет пользоваться тем же мобильным телефоном, его засекут камеры, тормознут на таможне…

– Но свяжется ли он с Байрон?

– Думаю, да, если его к этому подтолкнуть.

– Ловушка?

– Как вам угодно…

Открылась дверь. Я умолкла. На пороге стояла Филипа, в темно-бордовом домашнем халате и босиком. Она рассеянно оглядела комнату, заметила Гогена, потом меня и спросила:

– Вы можете предоставить мне подходящий завтрак?

Гоген стрельнул глазами на меня, затем обратно на нее и ответил:

– Внизу есть мюсли.

Она сморщила верхнюю губу.

– Мне кажется, они трудны для пищеварения. Да и сахара в них слишком много.

Потом снова уперлась взглядом в меня, задумавшись о моем существовании и пытаясь объяснить мое присутствие в комнате. Не найдя ответа, она одарила меня лучезарной улыбкой и произнесла:

– Прошу прощения, мне кажется, нас не представили. Меня зовут Филипа, а вас?

– Меня зовут Хоуп.

– Прекрасное имя для прекрасной женщины! Вы не здешняя, как я вижу.

– Нет, я из Англии.

– Из Англии? А откуда именно?

– Из Дерби.

– Ах, прекрасно! Сама я там не была, но всегда хотела поехать.

Я улыбнулась, но не смогла тягаться с ее лучезарностью.

– Ну, что ж, – сказала она за секунду до того, как молчание могло сделаться неловким, – Хоуп, я очень рада нашему знакомству, надеюсь, мы с вами еще не раз увидимся и подробно поговорим об Англии. Но теперь мне и вправду нужно позавтракать. Думаю, вас не смущает мой поздний подъем и внешний вид, ночь у меня выдалась не из лучших.

– Не смущает.

– Вы просто прелесть, мы с вами непременно подружимся.

С этими словами она широко улыбнулась мне и Гогену, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Я посмотрела на Гогена, и он отвел взгляд.

– Она помнит, как убила Рэйфа? – спросила я.

– Да.

– Но она…

– Она говорит, что засудит того, кто поломал все веселье, и что ей понадобится психолог. Она воспользовалась «Совершенством», чтобы найти себе подходящего психоаналитика – там такая функция доступна. Она выбрала врача в Париже и получила четыре тысячи баллов, когда записалась к нему на десятинедельный курс. Мне пришлось все отменить – полиция ее не отпускает при теперешнем раскладе дела, и хотя она потеряла эти баллы, но не сказала, что расстроилась. Совершенные не плачут. Плач – это отвратительно.

– Вы симпатизируете Байрон? – задумчиво спросила я. – Или тому, что натворила Филипа?

– Я… нет. Байрон – убийца. Ее дело… можем мы назвать это делом? «Дело» – слово праведное, подразумевающее…

– Веские причины?

– А вот вескости тут не хватает.

– Агустин Каррацца, – твердо повторила я. – Он любит убегать.

Понадобилось всего три дня, чтобы отыскать нашего пропавшего профессора.

Его ошибка оказалась поразительной по своей глупости. Он зашел в свою музыкальную коллекцию с компьютера в Гватемале, возможно, заключив, что стоит рискнуть высветить свое местоположение для того, чтобы заново получить доступ к хранящимся в облаке песням стоимостью несколько тысяч долларов.

На следующий день Гоген вылетел в Гватемалу. Я отправилась тем же рейсом, но сама заказала билеты. Ненавязчивый подход, осторожный и незаметный.

Он подъехал к порогу Агустина Карраццы в десять вечера, в разгар грозы, постучал три раза, выждал, потом снова трижды постучал.

– Иду, иду! – проворчал профессор и открыл дверь: белая жилетка, бежевые шорты, на ногах легкие лиловые шлепанцы, длинная борода и волосы.

Гоген улыбнулся.

– Позвольте войти? – спросил он.

Он пробыл в доме двадцать минут, а два дня спустя вернулся с сопровождающим.

Лука Эвард улыбался, глядя в окно кухни, пока Агустин варил ему кофе, и говорил: нет, из Интерпола, расследование стало широкомасштабным, есть вероятная связь между Мередит Ирвуд и трагедией в Венеции, вы, наверное, смотрели новости, вы, наверное, слышали…

– Нет, ничего не слышал, – ответил Агустин, – вообще ничего.

Я все это слушала с микрофона, который установила на светильнике в кухне у Агустина. Я бы их еще насажала ему в телефон, в батареи, в компьютеры, на заднюю стенку телевизора – но Гоген успел это сделать первым, так что мне пришлось довольствоваться тем, что есть.

Лука был убедителен и добр, осторожно выкладывая данные о связи между Агустином и Мередит Ирвуд, контакты, которые предположительно подтверждались, плюсы сотрудничества, возможности помочь в раскрытии этого дела. Профессор – специалист, конечно же, специалист, было бы так полезно получить его показания… а почему он перебрался в Гватемалу?

Из-за людей, бросил Агустин, они оказались жестче, чем он думал, и в наступившем молчании я вообразила себе терпеливые выражения лиц Гогена и Луки, улыбки людей, знающих, что их «подопечный» допустил ошибку, что он расколется. Но они ничего не скажут, не шевельнутся, они просто ждут, пока он не раскроется, словно вечерний первоцвет, повернет свои лепестки к истине и умрет при свете дня.

– Прекрасный кофе, благодарю вас, – сказал Лука, когда они уходили. – Теперь я понимаю, почему вам здесь так нравится.

Я издалека наблюдала, как Лука и Гоген возвращались к машине, и проследовала за ними в город на украденном мопеде. В кафе, расписанном лиловыми цветами, я расположилась в двух столиках от них и услышала, как Гоген произнес:

– Похоже на то, что я работаю с Уай.

Лука не ответил.

– Это проблема? – нарушил молчание Гоген. – Я хотел вам сказать, но если это проблема…

– Никакой проблемы, – быстро ответил Лука. – Ровным счетом никакой.

Гоген помешал сахар в кофе и, кивая куда-то в пространство, поднял глаза и увидел меня. Легкое удивление, вздрагивание, когда он впился в меня взглядом. Они об этой женщине говорят? Он машинально потянулся к карману, но остановился и положил руку на стол.

На следующее утро Лука вылетел обратно в Швейцарию, а я его отпустила.

То, что я есть:

Я – мои ноги, бегущие сквозь дождь.

Я – расколотая тьма.

Я – тень от фигуры под фонарем.

Я – тревога для видящего сны человека, который сегодня лишился работы, который ворочается в беспокойном сне и то и дело просыпается, гадая, что же теперь, что теперь, что теперь, и думает, что слышит, как мимо пробегает женщина, и поворачивается на бок, и забывает.

Я – плод воображения женщины, смотрящей из кухонного окна на город, на переплетение телефонных и электрических проводов, которые вьются вдоль улицы, словно паутина подсаженного на ЛСД паука

она смотрит и видит огни города, и на мгновение ей кажется, что она может постичь мир безграничных возможностей, бесконечных жизней, сердец, реальных, как ее собственное, и таких же ясных мыслей, бьющихся, живущих, движущихся в свете

и она смотрит вниз

и видит меня

и я машу ей рукой

и она машет мне в ответ, момент соединения, двое незнакомцев, на мгновение ставших одинаковыми

но я бегу дальше

и она забывает

но я нет.

Я – память, я – совокупность воспоминаний.

Я – совокупность моих дел.

Я – мысли о будущем.

Обобщение прошлого.

Я – это мгновение.

Я – теперь.

Наконец, кажется, я понимаю, что это значит.

Через три часа после отлета Луки из Гватемалы Гоген позвонил мне с «одноразового» мобильного телефона.

– Это Уай? – спросил он.

– Да.

– Агустин Каррацца только что набрал номер в Лондоне. Он пытается связаться с Байрон. В записке говорится, что вам хотелось бы об этом знать.

Гоген разъясняет подробности.

Каррацца набирает лондонский номер, на звонок отвечает неизвестный мужчина.

Телефон находится в офисе адвоката в Вапинге, за несколько улиц от Темзы. Там молодой человек в белой рубашке с запонками с собачьими головами записывает сообщение Карраццы, сворачивает его идеальным квадратиком, едет на Доклендском легком метро до Собачьего острова, пересекает реку по пешеходному туннелю под ней, добирается до гринвичского рынка, покупает на лотке жаренную во фритюре гёдзу, которую ест прямо руками, обходит холм с обсерваторией на вершине и, наконец, проскальзывает в телефонную будку, одну из немногих, оставшихся в Лондоне.

Бросает монетки.

Набирает номер.

Говорит:

– Познали вместе мы дни упоенья, мне суждена лишь вечность расставанья[12].

Если на другом конце линии кто-то и есть, он не отвечает.

– Ваш двоюродный брат передает вам привет из Триеста, – продолжает звонящий и зачитывает сообщение Карраццы. Закончив, он вешает трубку, сует руки в карманы, наклоняет голову от налетевшего ветра и уходит прочь.

Глава 100

Телефон в Гринвиче.

В течение трех часов Гоген разузнал все, что хотел, об этом телефоне, о номере, который с него набирался, о человеке с «собачьими» запонками, словом, все.

Вот что сказал человек с запонками:

– Черт, черт, черт, я просто отвечаю на звонки. Вот и все, что я, черт возьми, делаю. Прошу тебя, это просто работа, легкая работенка, я не хотел…

На это Гоген ответил:

– Нормально. Все нормально. Теперь дыши. Ладно? Я хочу, чтобы ты продолжал отвечать на звонки и все мне рассказывал.

Телефон на полу в гостиной в районе Морнингсайд.

Просто телефон с лежащей на рычаге трубкой посреди комнаты.

За окном снег. Серый эдинбургский снег, недостаточно холодный, чтобы устояться, еще не время, не на брусчатке мостовых, он налипает на автомобили, скапливается в темных местах, в комнате тоже холодно, в квартире недалеко от обсерватории, которую много месяцев не протапливали.

Хозяйка проворчала:

– Ну, сдала я ее девять месяцев назад, платили вовремя, а если хочется иметь телефон, то что мне жаловаться, сборищ тут не устраивали, не шумели, за электричество исправно вносили!

Гоген безмолвно посмотрел на хозяйку, и та удалилась.

– Это все? – спросила я.

– С него передали звонок из Лондона, но мы не знаем, куда именно.

– А вы не можете?.. – Жест, взмах рук, ну же, вы не можете?!.

Гоген отвел взгляд.

– Куда-то в Шотландию, – пробормотал он.

Я было открыла рот, чтобы сказать: да пошли вы, пошли вы все, окаянные, поганый переход через поганую пустыню, еду в поганом поезде…

и осеклась.

Подождала, пока воцарится молчание. Обычно к этому моменту я заканчиваю обратный счет от десяти.

И вышла.

Глава 101

Иду по Эдинбургу, где была в последний раз, когда выкрала ременную пряжку Марии Стюарт, главным образом потому, что смогла, и держала ее в ожидании выкупа, пока Национальный музей Шотландии с огромной неохотой не выплатил мизерную сумму двенадцать тысяч фунтов, очень-очень тихо вопреки настояниям лотианской полиции.

Снегопад усилился, и я прибавила шагу. Зашагала по району Морнингсайд мимо магазинчиков, продающих пряжу из шерсти альпаки и детскую обувь, мимо букинистических лавок и парикмахерских салонов, девяносто пять фунтов за стрижку, сто тридцать – если желаете полный набор спа-услуг, мимо продавцов процедур с использованием банок и ушной серы, ароматерапевтов, способных вылечить вас от надоедливой дисфункции кишечника, студий йоги для красивых людей, ищущих самопознания через растяжки, мимо лавочек с экологически чистым йогуртом и продавцов настоящей шотландки, вытканной на Филиппинах. Я могла бы сжечь все это за минуту. Йогурт – это хорошо, йога – просто прекрасно, но дело не в йогурте, а в потреблении экологически чистого йогурта, съешьте его и станьте красивыми. Станьте красивыми. Станьте совершенными.

Я могла бы сжечь дотла этот гадкий город.

Я шагала, пока не дошла до парка Брантсфилд-Линкс, усиливавшийся снег вытеснял последнее тепло дня, начиная оседать на траве, у церкви остался лишь один игрок в гольф, последний оплот шотландской страсти к спорту, которого не смогли прогнать даже сгущавшиеся сумерки.

Я шла, слева от меня высился замок, а справа в небо взмывали высокие, кучно стоявшие многоквартирные дома Ньюингтона, и через какое-то время я поняла, что считаю шаги, и остановилась. Я замерла посреди улицы и издала бессловесный вопль отчаяния и ярости, люди оборачивались и таращились на меня, а я снова завизжала, а потом умолкла, и мне стало лучше, и я зашагала дальше.

Я забронировала номер в отеле, где остановился Гоген, а теперь отменила бронь.

– Филипе завтра предъявят обвинение, – пробормотал он. – Деньги… стремительно тают. Люди больше не отвечают на мои звонки, а она, я знаю, что она не в себе, но она… Не очень-то много, но я должен быть там до конца, просто должен… – Он умолк. Человек-тень, всю жизнь гонявшийся за тенями и не нашедший в этом никакого просветления.

Я переехала в студенческое общежитие у района Крэгс.

Посмотрела на гору Артурс-Сит, подумала, а не забраться ли на нее, подумала о снеге и льде, увидела, что солнце садится, осталась в уютном тепле своей комнатки с тонкими коврами и обшитыми клееной фанерой стенами и почувствовала себя дома. Это лучше, чем гостиница: во время учебы здесь жили люди, здесь работали, занимались сексом, ели тушеную фасоль, пришпиливали к стенам плакаты, размазывали по раковине зубную пасту, становились неряшливыми и оседали тут. Я почти что могла закрыть глаза и притвориться, что это был мой дом.

Я открыла ноутбук, подключилась к медленному вайфаю, загрузила все записи и фотографии Байрон за все время, что я ее знала, и начала сначала.

Знания.

Что мне делать с тем пустующим местом, где должен оседать жизненный опыт: слезы радости, взрывы хохота, напряжение от работы, тепло друзей, любовь к семье, надежды на будущее мира?

Я заполняла его знаниями.

И в знаниях обрела себя.

Это звучит, как интеллектуальная пустота на том месте, где должно быть сердце, но приглядитесь, и вы, возможно найдете…

Речи Мартина Лютера Кинга.

Давайте не предаваться страданиям в долине отчаяния… Говорю я вам, друзья мои… У меня есть мечта, что однажды настанет день, когда всякий дол наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими.

Историю Тадж-Махала. Шах-Джахан возвел его в честь своей любимой супруги.

Если виновный станет искать здесь прибежища, то сделается он, аки помилованный, свободным от прегрешений. Вид сего здания вызывает печальные вздохи, и солнце с луною проливают слезы из глаз своих.

Европейское космическое агентство в марте 2004 года запустило космический аппарат «Розетта». Через десять лет, пролетев шесть миллиардов километров, он ожил, чтобы отправить спускаемый аппарат на поверхность кометы, обращающейся вокруг солнца со скоростью пятнадцать тысяч километров в час.

После того как оспа за сотни лет убила сотни миллиардов людей, она была искоренена в 1980 году. Еще до того, как Эдвард Дженнер испытал свою вакцину от коровьей оспы, до того, как леди Мэри Уортли Монтегю восхищалась турецкими врачами восемнадцатого века, прививавшими своих детей гноем из оспенных пузырьков, буддистская монахиня в горах Китая предприняла собственную инокуляцию, снимая оспенные струпья и давая вдыхать их всем желающим, став безымянной матерью вариоляции.

«Сохраните свое право мыслить, ибо даже мыслить неправильно – это лучше, нежели не мыслить вовсе». Гипатия Александрийская – философ, математик, астроном. Погибла при пожаре в величайшей библиотеке античности.

Поиск в «Гугле» по слову «феминизм»:

Феминизм

→ ошибочный

→ для всех

→ плохой

→ сексизм

→ радикальное понятие

→ разрушает Америку

Что есть знание?

Это вдохновение. Это зов на битву. Это напоминание о том, что нет ничего недостижимого. Это человечество во всех его формах, в моем сердце.

Байрон в Шотландии.

Я в этом уверена и теперь изучаю каждый файл, каждую запись, все, что у меня на нее есть.

«Я живу одна там, где никто никогда не появляется. Я работаю одна. Я гуляю вдоль берега моря, езжу в магазины и прячу лицо. Я уворачиваюсь от камер, путешествую по подложным паспортам, не завожу друзей, мне не нужно общество. Самое главное – это моя работа. Я отдала бы жизнь, чтобы увидеть, что она закончена».

Банковский счет, с которого она платила за аренду квартиры в Морнингсайде, был открыт внесением наличных по поддельным документам, а сами документы взялись из файлообменной сети, их трудно проследить, ведь сами продавцы толком не знают, кому их продают, лишь бы хорошие деньги платили.

Файлы и тупики, записи телефонных разговоров, ни к чему не ведущие, бумаги, ничего не дающие, Гоген посылает мне сообщения: где вы, вы там, мы сегодня уезжаем, уезжаем. Судебное разбирательство по делу Филипы открывается во вторник, мне нужно там быть. Вы приедете? Где вы? (Вы реальны?)

Я смотрю телерепортажи из Милана с первых слушаний по делу о Клубе двухсот шести. Филипа улыбается в объективы, похоже, не отдавая себе отчета в том, что ее подозревают больше всех, а Гоген где-то на краю кадра, держит ее за руку, когда она поднимается по ступеням в здание суда. Где теперь твои адвокаты, твоя пиар-машина и слуги, угодливо распахивающие двери? Все врассыпную, все разбежались, пока чахнет «Прометей».

Неделя, еще неделя, читаю, планирую, ищу, Байрон, Байрон, где же ты?

В Америке создается комитет, а в Брюсселе – еще один для следствия по делу «Совершенства». Глава американского расследования заявил: «Не только Соединенные Штаты, но и все страны мира понесли утрату, когда на членов Клуба двухсот шести, ставших жертвами, так злодейски напали и уничтожили их. Долг каждого свободолюбивого государства – расследовать эти события».

Телеканал «Фокс ньюс» высказался: «Поэтому да, мы считаем, что «Совершенство», возможно, перепрограммирует ваш мозг».

(И десять минут спустя: «Сегодня вечером мы задаем вам вопрос: является ли ислам изначально насильственной религией, несовместимой с американским образом жизни?»)

В конце концов, я остановилась на очках Байрон. Я сфотографировала их – где же? В Корее – в первый раз, когда, проникнув к ней в номер, сфотографировала все ее вещи, однако очки, возможно, самое лучшее, от чего мне придется отталкиваться.

Я купила в студенческом магазинчике карту Шотландии и повесила ее на стене в спальне. Отметила точками всех оптиков в стране. Их оказалось не так много, как я опасалась, особенно к северу от города Данди. Самое большее – пара сотен.

Распечатала фотографии Байрон в разных ракурсах и в разные годы.

Распечатала увеличенное изображение ее очков.

Распечатала на плотной бумаге и закатала в пластик реалистичное подобие удостоверения лотианской полиции, а потом купила антикварный значок, выглядевший достаточно правдоподобно, чтобы прикрепить его внутрь бумажника и помахать пред лицом незнакомого человека. Сколько людей знает, как выглядит настоящее полицейское удостоверение?

Выехала из общежития, позавтракав тушеной фасолью, яичницей, жареными колбасками, жареным беконом, жареной картошкой и стаканом холодного молока, и, закинув на спину рюкзак с пожитками, отправилась на поиски оптиков.

Глава 102

В Эдинбурге бедность тщательно скрывают, пряча ее за облагороженными жилыми комплексами и домами, с глаз долой, из сердца вон, за вылизанными улицами, за грохотом еле дышащего трамвая, ползущего в Лит, за модой на «высокотехнологичные» детские коляски.

Мне нужно обойти сорок два оптика, из которых лишь двадцать девять удосуживаются взглянуть на мое удостоверение и поинтересоваться, что меня к ним привело. Остальные просто таращатся на фотографию очков, на фото женщины у меня в руках и отвечают: нет, нет, нет. Даже если она сюда и заходила, таких оправ у нас нет. Это хорошо: я не думала, что она станет проверять зрение в Эдинбурге, она упоминала домик, одиночество, море – но я буду скрупулезной. Я обойду их всех.

В модном салоне оптики, буквально напичканном полками с оправами, женщина с бесконечно длинными ногами и хрупким телом, балансирующим на высоченных каблуках, качает головой и произносит:

– Они из прошлогодней коллекции, так ведь? – Она смотрит с недоверием и, поймав мой взгляд, добавляет: – Ну, в смысле, стали бы мы продавать такое, да?

И тут же заливается краской, хотя разговаривать в такой манере является частью ее работы.

В Лите мужчина с темной кожей, характерной для Южной Азии, и с тюрбаном на голове щелкает языком и отвечает:

– А, пропавшая женщина. У меня мать исчезла несколько лет назад, но, увы, мы снова ее нашли.

В эдинбургском аэропорту есть салон оптики по ту сторону таможни. Я покупаю билет до Лондона, пересекаю границу, направляюсь в салон, ничего там не нахожу, машу своим полицейским значком, чтобы выйти другим путем.

Я угоняю машину с парковки в аэропорту, куда ставят автомобили на длительный срок, и еду в Ливингстон, Батгейт, Армадейл и Уитберн. Говор в приграничных городках Линдсей и Джедбург явственнее и четче, чем в Эдинбурге, словно в такой близости от Англии эти маленькие шотландские деревеньки поклялись жить более по-шотландски, чем сами шотландцы, защищая свою культурную идентичность щитом и мечом. Вот вам, англичане!

В Джедбурге я пью сливочный чай у быстрого ручья, бегущего по засыпанной снегом долине. Лавка мясника напротив почти десять лет подряд выигрывала приз «Лучший хаггис в Шотландии» за исключением пары лет, когда ее оттесняли на второе место. На мяснике белый фартук, рубашка в красно-белую клетку и маленькая соломенная шляпа. Когда он заходит выпить чай, на полях у него снег, а нос светится красным сиянием.

В Хоике я спасаюсь от разбушевавшейся непогоды в гостинице с пабом и рассказываю даме за стойкой о своем путешествии по южной Шотландии вдоль реки от моря к Тевиотхеду, где та, наконец, распадается на ручейки и теряется между холмами.

Она наливает мне глинтвейн и спрашивает:

– А что сделала та женщина, которую вы ищете?

– Ее разыскивают в связи с расследованием убийства.

– Правда? А на вид она такая безобидная!

– Мы полагаем, что она помогла в убийстве тех людей в Венеции.

– Нет… Это Клуб двухсот шести?

Все знают о Клубе двухсот шести, даже в Хоике с его фестивалями цветов и ждущими весны пустыми подвесными кузовками, памятником мальчикам-солдатам, отбросившим английских захватчиков, букмекерскими конторами и негромко гудящими ткацкими фабриками – даже здесь.

– Знаете, по-моему, просто ужасно, что эти люди с собой сделали, – задумчиво произнесла моя хозяйка, пока по пабу разносился запах горящих поленьев, а мужчина с соломенно-желтыми волосами ругался при виде двух вишенок в игральном автомате. – В том смысле, что слышишь об операциях, и на мозге тоже, всю жизнь живут так, как им скажет машина, покупают то, что она прикажет, и зачем все это? Стать совершенным? Когда мы забыли учиться любить себя такими, как есть, вот что я хочу знать.

Я улыбнулась поверх чашки с горячим напитком, и мне стало интересно, а знает ли эта женщина о том, что значит любить себя, прощать себя, быть в мире с самим собой, или же эти слова тоже всего лишь конечный продукт другого алгоритма, перемалывавшего слова в пыль. Любите себя, шепчет «Совершенство», прощайте себя – вот вам скидка в пять фунтов на первый сеанс «самолюбви и самопрощения» плюс две тысячи баллов после завершения всего курса.

В Ньютон-Стюарте мне понадобился день, чтобы обойти окрестности, потом я забрела в лес, любовалась соснами и кустарником, обнаружила бетонный обелиск, возведенный в самой высокой точке, сидела в одиночестве, перекусывая бутербродами с вареньем и ореховым маслом, на обратном пути встретила человека с собакой и спросила: откуда вы здесь?

– Какая разница, – ответил он. – Я вообще-то не задумываюсь над тем, где мне гулять.

Паромом из Ардроссана до острова Арран. Море волновалось и штормило, небо посерело, завывал крепкий ветер, заставив меня заночевать в Бродике. Я за двадцать минут прошла весь город туда и обратно, обнаружила, что гостиница забита, улеглась спать на заднем сиденье машины, а в полночь меня разбудила чайка, плюхнувшаяся белым жирным телом на металлическую крышу. Мое дыхание отдавалось в темноте белыми облачками пара, а поутру салон оптики все равно оказался закрыт, так что я объехала весь остров, поела рыбы с жареной картошкой в Блэквотерфуте, заглянула к парфюмеру и пошла на экскурсию, слушая, как мне описывали всю продукцию («цветочные, фруктовые, лесные, фекальные ароматы, да-да, я сказал именно фекальные, нижние ноты привлекают внимание, а верхние удерживают его, знаете, серая амбра – это просто китовые какашки»), сказала спасибо, все очень интересно. Утром на завтрак съела утиное яйцо и, наконец, отправилась к оптику, который сказал: нет, никогда ее не видел, извините.

Вернулась на пароме в Ардроссан, а потом снова водным путем в Кэмпбелтаун, оттуда – по узкому кусочку земли на север, в горы.

За месяц еще две угнанные машины.

Я как-то заночевала в курортной гостинице на берегу Лох-Тея, потому что от меня разило, потому что я несколько недель не стирала одежду, потому что глаза у меня болели, а спина просто отваливалась. Это стоило мне больше, чем я потратила за последние четыре дня пути, но я пробежала десять километров вдоль северного берега озера до его середины и десять обратно, когда вернулась, завалилась в сауну и парила кости, пока они не затрещали. Потом потащила свою одежду в прачечную, сидела в гостиничной пижаме и халате и глядела, как она крутится, крутится и крутится. Позавтракала голубикой и разговорилась с семейной парой лет семидесяти, он – нейрохирург на пенсии, она – кардиохирург на пенсии. Они поженились в Глазго после Карибского кризиса и теперь приезжают сюда каждый год побродить по редколесью, пока не зацвели лиловые цветы.

– Кто-то называет здешние места унылыми, – сказала жена, – но, по-моему, в этой суровости есть своя красота. Она напоминает тебе, что ты жив и что-то значишь.

– Вы слышали о Клубе двухсот шести? – спросила я, и нейрохирург щелкнул языком и ответил: да, какая трагическая потеря. Потеря жизней. Потеря мечтаний. Потеря… всего, на самом деле.

– В нынешние времена мы предлагаем готовые решения для всего, – согласилась его жена. – Включая то, что вообще-то и не надо менять.

В то утро снегопад усилился, и они очень обрадовались такой перемене погоды, надели свои лучшие прогулочные ботинки и отправились, держась за руки, на берег озера.

Я помахала им вслед и поехала дальше по направлению к Перту.

Месяц плавно перешел во второй.

Пресса потеряла всякий интерес к делу Клуба двухсот шести, все подробности обмусолили, все картинки повертели так и сяк, тщательно проанализировав.

«Ужасные сцены, – говорилось в итоговом репортаже, – не предназначены для слабонервных». И вот вам здрасьте, мы уже ищем другие вкусняшки.

Филипу поместили в психиатрическую лечебницу, потом почти сразу же выпустили, а затем снова там заперли. Как и нескольких других уцелевших.

– Совершенно ясно, что эти люди были не в своем уме, когда совершали кровавые деяния, – заявил правовед, вызванный из Болонского университета. – Вопрос кажется ясным – вряд ли члены Клуба двухсот шести добровольно согласились на изменяющие функции мозга манипуляции. Делает ли их подобный выбор виновными? Именно это и станут обсуждать юристы…

Небольшая арифметическая задачка.

Пять адвокатов в команде защитников, двести фунтов в час, восемь часов в день, пять дней в неделю, год судебного разбирательства – два миллиона восемьдесят тысяч фунтов в год на юридические расходы, если повезет. Согласно легенде, защита О. Джей Симпсона обходилась в двадцать тысяч долларов в день.

Средняя ежемесячная зарплата:

• в США – 3263 доллара

• в Турции – 1731 доллар

• в Казахстане – 753 доллара

• в Индии – 295 долларов

• в Пакистане – 255 долларов

ВВП по данным Международного валютного фонда:

• Гамбия: 850 000 000 долларов

• Джибути: 1 457 000 000 долларов

• «Эппл Инкорпорейтед»: 182 795 000 000 долларов

Суммы пожертвований на борьбу со вспышкой вируса «Эбола» в 2014–2015 годах:

• Соединенные Штаты: 466 000 000 фунтов

• Всемирный банк: 248 000 000 фунтов

• Африканский банк развития: 91 000 000 фунтов

• Германия: 81 000 000 фунтов

• Фонд Билла Гейтса: 31 000 000 фунтов

• Китай: 20 000 000 фунтов

• Марк Цукерберг: 16 000 000 фунтов

* * *

Я включила радио.

– Хей, Макарена!

И двинулась дальше во мраке ночи.

Глава 103

На третий месяц своих разъездов по Шотландии, сидя в тринадцатой угнанной машине, я поплыла на пароме из Аллапула в Сторновей. Я стояла на задней палубе и вдыхала запахи весны, соленого ветра, бензина и дешевого пива, смотрела, как за кормой медленно уплывает вдаль земля, ветер развевал волосы, и мне было хорошо.

Ни злобы, ни усталости, лишь бескрайнее море вокруг.

В Сторновее (население девять тысяч человек, футбольные команды «Сторновей атлетик» и «Сторновей юнайтед», непримиримые соперники) я прошла двести метров от паромного причала до первого оптика, открыла дверь, звякнув колокольчиком, вытащила помятые фотографии Байрон и ее очков, свой полицейский значок и начала:

– Я ищу…

– Миссис Маколи, да, да!

Оптик, жизнерадостный дядечка с редкими седыми волосками на подбородке и густыми бровями, торчавшими вперед, словно два седых зонтика, прикрывавших глаза от дождя и солнца, поглядел на умолкшую меня с искренним изумлением человека, не привыкшего к незнакомцам, а уж тем более к лотианской полиции, так далеко залетевшей.

Между нами повисло молчание, долгое, очень долгое, пока, наконец, он не выпалил:

– Вы там что, умерли, что ли?

– Прошу прощения, – сказала я и вышла из его заведения.

Я прогулялась вокруг здания, досчитала до ста, затем зашагала обратно и предприняла вторую попытку, держа в руке значок.

– Здравствуйте, – произнесла я. – Я ищу миссис Маколи.

– Да, да, – ответил он, снова воззрившись на меня добрым и любопытным взглядом. – Она приходит сюда получать лекарства по рецептам.

Я показала ему полицейский значок.

– Я расследую подделку документов, – продолжала я. – Мы считаем, что миссис Маколи может оказаться в числе жертв мошенников.

– Далеко же вы забрались.

– Расследование широкомасштабное. Мошенники орудуют на большой территории. Некоторые жертвы могут даже не знать, что попались к ним в сети, а их данные используются в преступных целях.

– В каких это преступных?

– По большей части в подделках страховых требований.

– И вы говорите, что она может оказаться их жертвой? Зачем кому-то нужно красть документы миссис Маколи? – Не отрицание, не сомнение в моей легенде – просто человек, много времени проведший один в своем заведении и болтавший сам с собой, теперь заговорил вслух, размышляя над дилеммой.

– Можете помочь мне разыскать ее? – спросила я. – Вы знаете, где она живет?

– Ну, конечно, у меня где-то здесь есть ее адрес.

Он включил компьютер, старую, неповоротливую машину, на которой буквы зависали при печати.

– Вот – придется, правда, прокатиться, вы знаете, куда ехать?

– Разыщу.

– Я бы на вашем месте не очень-то доверял телефону. У нас тут сигнал все время пропадает.

– У меня есть карта, – ответила я, записывая адрес. – Разберусь.

– Ну, тогда удачи вам.

– Спасибо.

Вот оно: я ее нашла.

Глава 104

Я веду машину, как будто во сне.

Не могу решить: красива эта земля или же уныла? Может ли уныние быть красивым?

Серый камень вырывается из чахлой травы, вонзаясь в серое небо.

Засохшее дерево, изогнутое ветрами, тянется скрюченными пальцами почерневших ветвей к пучкам бурой колючей травы, растущей на голых камнях.

Вдоль выступа невысокого холма стоят столбы.

Вода из пруда, лужи или безымянного источника, который так часто меняется со сменой времен годы, что никто не удосужился дать ему название, стекает на дорогу, затопляя ее по ступицы колес моей машины. Я еду медленно, прислушиваясь к хлюпанью под днищем, и снова прибавляю скорость на той стороне, двигаясь к маяку рядом с заброшенной фермой.

Монотонность, серость, пустота. Иногда дорога резко взлетает вверх и так же быстро стремится вниз. Земля здесь почти все время омывается водой, то и дело попадаются соляные отмели, вдающиеся в берег, словно выплеснутые туда Посейдоном.

Упавшие с холмов камни, как они там оказались? Острые белые зубы, словно от расколотого молнией собора, проплешины желтого мха из ниоткуда, растущие неизвестно на чем.

Дом в форме улья, к двери нет подхода, провода к нему тоже не тянутся, он выходит на озеро и на край залива с бурыми от земли и песка берегами, где сливается с морем.

Здесь красиво?

Это край земли?

Когда наступает вечер, я нахожу убежище на ферме, которую посоветовала женщина, продавшая мне пирог с мясом (с каким мясом? – неважно, забудем) из фургончика, припаркованного на обочине дороги.

И много у вас покупателей? – спросила я.

Люди сами меня находят, ответила она, а за ее спиной надрывалось радио.

Вы знаете, где тут можно переночевать?

Попробуйте заехать к семейству Маккензи, ответила она. У них есть гостевая комната.

Ночлег стоил десять фунтов, и хозяйка фермы дала мне еще одно одеяло, поскольку «вы, наверное, непривычная к холоду».

В углу моей комнаты терпеливо плел паутину паук, настолько привыкший к одиночеству, что не мог постичь появления человека в своих владениях. Я приоткрыла дверь и проскользнула в туалет, где, сидя на унитазе, глядела на висевший на стене вышитый коврик с надписью, гласившей:

И ПОЙДУТ СИИ В МУКУ ВЕЧНУЮ, А ПРАВЕДНИКИ В ЖИЗНЬ ВЕЧНУЮ.

Мой мобильник не ловил сигнал, но мне разрешили позвонить с проводного телефона.

Я сделала один звонок, короткий и по делу, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и легла спать.

Проснулась я на рассвете, потому что меня разбудила хозяйка, расхажившая взад-вперед у меня под окном и яростно покрикивавшая на уток.

Утки крякали, и она крякала в ответ, они плотно обступили ее, крича кря-кря-кря, когда она бросала им корм. Кря-кря-кря, подпевала она их громкому и дружному хору. Я подошла к ней и сказала:

– Здравствуйте, я не здешняя. Можно у вас купить что-нибудь на завтрак?

На кухне рядом с печкой сидела ленивая кошка, свернувшись в одиноком кресле-качалке, она открыла один глаз, смело бросая вызов любому, кто попытается сместить ее оттуда, из самой теплой части ее владений. Я обошла кошку стороной, но женщина бросила на нее сердитый взгляд, и та спрыгнула, чувствуя, что проиграла не успевшую начаться битву.

– Ешьте, да ешьте же вы! – воскликнула хозяйка, видя мою нерешительность, и я принялась за домашний хлеб с домашним медом, собранным из ульев до того, как пчелы впали в зимнюю спячку, а она включила погромче радио и стала мыть посуду. Мы не разговаривали, и я не видела ее мужа.

Когда я, покончив с едой, направлялась к машине, она спросила:

– Куда путь держите?

– На край острова.

– В отпуске, да?

– Нет. Подругу повидать.

– Подругу, да? – фыркнула она. – Ну, все так говорят.

Я не стала расспрашивать, что же все говорят и говорят ли хорошее, а поблагодарила ее за завтрак и включила в машине обогреватель, прежде чем завести двигатель и уехать.

Серое небо сливается в одно целое.

Трава сливается в одно целое.

Абстрактная картина, цвета налезают один на другой.

При движении кистью они сливаются, справа налево от моего движения, слева направо от дующего с моря ветра.

Ноги на педалях, рука на руле, экзамен я так и не сдала, но водить машину умею, это навык выживания, дисциплина, папа пришел бы в ярость, нарушаешь закон, дитя мое, но мама бы все поняла.

Делай, что должно, когда идешь через пустыню, говорит она. Обряды, которые совершаешь, молитвы, которые возносишь, – они связывают тебя с собой. Если у тебя их нет, если ты их в себе не отыскала, то ты – ничто, а пустыня – все.

Я горжусь тобой, говорит мама с пассажирского места, улыбаясь серому небу. Я горжусь тобой, Хоуп Арден.

Спасибо, мам. Эй, мам?

Да, дорогая?

Что ты почувствовала, когда увидела край пустыни?

Честно? Мне стало грустно оставлять ее за спиной. Но я все равно зашагала вперед.

Дом на берегу моря.

Я поставила машину почти в самом конце дороги, слишком узкой, чтобы по ней мог проехать автомобиль. А как же в этот дом заносили мебель? – гадала я, шагая на усиливающиеся звуки воды, бьющейся о каменный берег.

Несли на руках, ответила я самой себе. Попросили друзей помочь и вместе справились.

Двухэтажный каменный дом, крыша из шифера, поросшие желтым лишайником круглые камни в облицовке стены, маленькие квадратные оконные рамы, изъеденные солью, с шатающимися стеклами. Белая входная дверь. Врезанная в стену керамическая кошка над дверным молотком, древняя и злобная. Кое-где между кирпичами пробивались сорняки. Кружевные занавески на окнах. В комнате наверху горел свет. Видневшийся в пятидесяти метрах люк свидетельствовал о том, что недавно под землей проложили трубы и электрические провода, спрятав их от неистовых зимних ветров.

Я постучала железным дверным молотком, который как будто широко улыбался у меня в ладони.

Тук, тук.

Подождала.

В коридоре зажегся свет, хотя уже стояло утро и было светло, но небо все-таки сильно хмурилось, так что в доме царила тьма.

По пробивавшемуся через щели в косяке прямоугольнику света пробежала тень. Отодвинули засов, сняли цепочку.

Дверь открылась.

Байрон смотрела на меня из теплого, пахнущего дымком прямоугольника света.

– Да?

Ее шотландский говор, сделавшийся еще более отчетливым после долгого пребывания на острове. Ее лицо, любопытное, открытое, не узнающее меня.

– Здравствуйте, – ответила я. – Меня зовут Хоуп.

* * *

Мгновение.

Память.

Меня она не помнит, но, возможно, вспоминает

постоянно повторявшуюся мантру: ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут

припоминает саму попытку запомнить.

Она смотрит на меня, на мое лицо, на мой рюкзак, на ношенную от странствий одежду, на мои отросшие волосы, которые у меня не было времени заплести во что-нибудь аккуратное, на припаркованную в конце дороги угнанную машину, и хотя не может ничего вспомнить, она все знает.

– Ой! – произнесла она. Затем: – Ну, заходите.

Я вошла в дом, и она закрыла за мной дверь.

Глава 105

Байрон сделала чай. В своей чашке она оставила пакетик и налила чуть-чуть молока.

Я сидела за кухонным столом, глядя, как она наполняет одинаковые зеленые кружки из закопченного чайника, прежде чем поставить их на вязаные круглые салфетки и сесть напротив меня.

– Спасибо, – сказала я и отпила глоток.

– Не за что. У меня есть печенье, если вам…

– Не надо, спасибо.

– Если бы я знала, что вы приедете, то заранее бы подготовилась. А сейчас мне кажется, что я о вас ничего не знаю.

Больше никаких попыток скрыть свой говор. Нога закинута на ногу, руки скрещены, она сидит на стуле, чуть наклонившись ко мне, но сохраняя пространство, чтобы встать, шевельнуться, сопротивляться, если понадобится.

– Меня зовут Хоуп, – повторила я. – Я воровка. Мы провели какое-то время вместе в Америке.

– Я знаю, что провела какое-то время с тем, кого не помню, – на чердаке у меня записи и заметки за несколько месяцев. Я вас ударила ножом? Там у меня написано, что я вас ударила.

– Да, ударили.

– Очень об этом сожалею. Полагаю, в этом была необходимость?

– Я собиралась помешать вам совершить массовое убийство.

– Ах, да, верно. Как вы теперь себя чувствуете?

– Все зажило.

– Я разыскивала вас по больницам. Это я помню. Однако так и не нашла.

– Вы меня нашли. Но запись не сохранили.

– А почему?

– По-моему, вам не хотелось помнить, что в ней содержится.

– Да? Неужели я какую-то глупость сказала? – Тень сомнения, внезапная мысль. – Я вам говорила, как меня найти?

– Нет, нет, ничего подобного. Но вы, похоже, намеревались получить от меня что-то, что мне не хотелось вам раскрывать.

– В подобных вещах нельзя громоздить загадку на загадку.

– Вы записываете наш разговор?

– Нет. Я же сказала, вы застигли меня врасплох.

– Тогда какое это имеет значение. Вы ведь ничего не запомните.

– Тогда какое это имеет значение, если вы мне расскажете?

Я отхлебнула еще чаю.

Недолгое молчание, нарушаемое лишь свистом дувшего с моря ветра, обещавшего скорый дождь.

– Вы пришли убить меня, Хоуп? – спросила она.

– Нет.

– Тогда зачем вы здесь?

Я не ответила.

– Как вы меня нашли?

– По очкам.

– По…

– Я обошла всех оптиков в Шотландии.

– Серьезно?

– Серьезно.

– И сколько у вас ушло на это времени?

– Несколько месяцев.

– А почему в Шотландии?

– Из-за вашей биографии. Из того, как вы описывали свой дом. С телефона в Вапинге сигнал переадресовался сюда. Иногда опасно пересекать государственные границы, держитесь знакомых мест. Пришлось исключить все возможные варианты.

– И кто-то вспомнил – нет, конечно же, вспомнили вы. Возникает дилемма, когда вам нужно исчезнуть. Если вы пытаетесь раствориться в большом городе, то повышаете шансы того, что вас засекут с помощью достижений техники. Камеры, карточки, чипы и пин-коды – в наши дни трудно увернуться от цифровых данных. Так что вы отправляетесь куда-нибудь в глушь, куда еще не добрались камеры, и, конечно же…

– Люди вас запоминают.

– Да.

– Вы как-то сказали, что завидуете мне.

– Завидую. Вы можете исчезнуть без следа и избежать неприятных встреч вроде этой.

– А если лично? Вы завидуете мне лично?

Она замялась, покусывая нижнюю губу и осторожно вертя в руках кружку с чаем. Затем произнесла:

– Да. В каком-то смысле. Полагаю, ваша особенность делает вас свободной от определенных действий. Вы не можете планировать – нет, планировать-то вы можете – но не можете… скажем так, переживать и мучиться по поводу будущего, потому что у вас его нет. Это слишком жестко? Это несправедливо?

Я пожала плечами: справедливо или нет, правда или ложь – давайте дальше.

– Вы также не можете погрязнуть и раскаяться в ошибках прошлого, потому что единственный, кто об этих ошибках знает, – это вы. Те, кому вы причинили боль, чью жизнь сломали, – те, кто жаждал бы мести или искал справедливости, – они вас забыли. С чисто фактической точки зрения вы причинили зло, но с эмоциональной вы – пустое место. Для них ваши действия являются ударом молнии, разгулом стихии или некой случайностью, не человеческим умыслом и не зловещим плодом ума с целью навредить им.

Actus reus: заслуживающее осуждения деяние.

Mens reus: заслуживающий осуждения умысел.

Я совершаю преступление, и лишь я помню свою вину.

– Вы пользуетесь своего рода свободой, – продолжала она. – Вы свободны от глаз мира, свободны от неких страданий. Вам в каком-то смысле можно позавидовать.

Недолгое молчание.

Я спросила:

– Это тяжело? По-вашему, это тяжело?

– Что именно?

– Держать ответ перед собой.

– Нет, – ответила она, тихо, как шум далекого моря, и твердо, как камень. – Больше нет.

– То, что вы сделали…

– Я считаю, что совесть моя чиста. Вас забывают, и никто за вами не приходит. Меня помнят, и вот результат. Меня это устраивает.

– По-моему, я иногда сама себя презираю, – сказала я.

Она пожала плечами: ну и что? Как-то справляйтесь с этим.

– Я смотрю на свою жизнь и вижу, что там полно провалов.

Байрон наклонила голову. И вновь: смиритесь с этим.

– Я понимаю, что единственный способ моего выживания находится в настоящем времени. Оглядываясь в прошлое, я вижу одиночество. Одиночество и… сделанные по его причине ошибки. Глядя в будущее, я вижу страх. Борьбу. Возможно, сильную боль. И поэтому я смотрю лишь на данный момент, на настоящее время, и спрашиваю себя: что я сейчас делаю? Кто я теперь? Какое-то время это меня очень дисциплинировало, сейчас, теперь, сейчас, кто я теперь, теперь я профессионал, сейчас я спокойна, теперь я тренируюсь, сейчас я говорю с теми, кто все забудет. Теперь я та, кем хочу быть, теперь я образ того, кем должна быть сейчас. Сейчас. Теперь.

Затем я встретила вас, и теперь я, по-моему, все сразу. Сейчас я женщина, которая в прошлом совершала недостойные поступки. Теперь я женщина, которая в будущем станет лучше, где только сможет. Теперь я существую в настоящий момент, и я лишь это. Просто я сама. Говорю. Просто говорю с вами. Вы все забудете, и настоящий момент пройдет, время поглотит вашу память, а с ней и любую реальность того, что этот момент мог существовать. Но пока что мы сидим здесь, мы с вами, и являемся лишь собой, разговаривая. Это имеет смысл?

– Да.

– Все то время, пока вас искала, я ни разу не спросила себя, что стану делать, когда вас найду. Ни разу. Отказывалась спрашивать. То был вопрос для другого «сейчас», другого момента, я не могла создать его из фантазий. Вы думаете, что я явилась убить вас?

– Это возможно, – задумчиво ответила она.

– Не убью.

– Тогда зачем вы здесь, Хоуп?

– Мне хотелось вас увидеть.

– Зачем?

– Это казалось необходимым.

– Еще раз: зачем? Если вы не жаждете мести, тогда я не понимаю…

Она умолкала. Я смотрела в свою кружку.

Молчание.

Молчание.

Молчание.

Затем.

– Все мысли суть ассоциации и обратная связь, – произнесла она.

Я быстро подняла глаза, всматриваясь в ее лицо, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, и мысли шли совсем другой дорогой.

– Одиночество есть не более чем совокупность идей. Я одинока, потому что я не с людьми. Мне нужно быть с людьми, чтобы чувствовать себя реализованной. И со временем вы говорите: я не с людьми, но все же я реализована. У меня есть книги, есть прогулки, есть обыденность жизни, есть мои мысли, и, хотя я и одна, я не одинока. А когда-то еще вы скажете: у меня есть я, мое тело и мои мысли, и люди в них вторгнутся, и я одинока, и все это очень даже к лучшему. Это рай. Вы знаете, почему я выбрала себе псевдоним «Байрон»?

– Нет.

– Он некоторое время провел в монастыре на Армянском острове неподалеку от Венеции. Как и все подобные ему, он был неудержимым сластолюбцем, но в какой-то момент решил… он писал, что «есть наслажденье в дикости лесов, есть радость на пустынном бреге». Вы знаете этот отрывок?

– И есть гармония в сем говоре валов,

Дробящихся в пустынном беге.

Я ближнего люблю, но ты, природа-мать,

Для сердца мне всего дороже,

С тобой, владычица, привык я забывать

И то, чем был, как был моложе,

И то, чем стал под холодом годов.

С тобою в чувствах оживаю,

Их выразить душа не знает стройных слов,

И как молчать о них, не знаю[13].

– Вы читали его поэзию, – лучезарно улыбнулась она.

– Кое-что почитала, пока искала вас. Мне казалось, а вдруг поможет.

– А дело все-таки оказалось в оптиках.

– Целиком и полностью.

Теперь ее взгляд вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.

– Вы ведь боитесь, не так ли? Страшитесь оказаться в одиночестве. Когда нет никого, кто помог бы найти свой путь. Ни друга, который сказал бы «ты что-то далековато зашла», ни возлюбленного, кто посоветовал бы «могла бы выбирать выражения», нет? Ни начальника, велящего «работать лучше», ни психоаналитика, убеждающего «работать меньше», ни… ни общества, чтобы сказать, как выбирать или что носить, ни… суда, чтобы помочь встать на путь истинный. Вы этого боитесь?

– Да. Я боюсь ошибочности своего разума и своих суждений.

– Конечно… да, безумие, происходящее от неконтролируемого мыслительного процесса, от логики, которая нелогична, но это не говорится, конечно, очень умно.

– Я навязываю себе дисциплину, размышления, рассудочность, знания…

– Чтобы заполнить пробел, где должно находиться общество?

– Да. И чтобы сохранить рассудок. Чтобы помочь себе увидеть себя, как меня могли бы увидеть другие.

– Глазами закона, здравого смысла, философии?

– Да. Что видят незнакомцы, увидев меня? Они почти никогда этого не говорят, умалчивают правду, так что я стремлюсь понять их, чтобы потом понять себя.

– Вот тут-то вы и ошибаетесь, – прервала она меня, повернувшись так, что полностью раскрылась, обратившись ко мне всем телом. – Вот в чем ваша ошибка. У вас есть дар, Хоуп, один из величайших в мире. Вы за пределами всего, вы от всего свободны.

– Свободна от…

– От людей. От общества. Вам не надо приспосабливаться, да и зачем? Никто вам за это не скажет спасибо, никто вас не вспомнит, так что вы свободны выбирать собственный путь, свое человечество, быть той, какой вы хотите, а не марионеткой, слепленной телевидением, журналами, рекламщиками, новейшими понятиями о работе или отдыхе, о сексе, о половой принадлежности, о…

– Совершенстве?

– Не слепленной совершенством. Вы сами выбираете себе совершенство. Сами выбираете, кем вам быть, и мир не может на вас повлиять, пока вы этого ему не позволяете. Мир не в силах подвигнуть вас куда-то, разве что по вашей доброй воле. Вы свободны, Хоуп. Вы свободнее всех живущих на земле.

Недолгое молчание. Затем я спросила:

– И поэтому вы их убили? – Она откинулась на спинку стула, сбитая с толку, часто дыша. – Поэтому вам захотелось уничтожить «Совершенство»? Чтобы освободить людей?

– Мы принесли в жертву мысль, – ответила она ровным и жестким тоном, не сводя с меня глаз. – Мы живем в стране свободы, и единственные свободы, которые мы можем выбрать, это свободы тратить, совокупляться и есть. Все остальное – табу. Одиночка. Шлюха. Пугало. Гомик. Потаскуха. Сука. Торчок. Халявщик. Урод. Нищеброд. Мусульманин. Другой. Ненавидь другого. Убей другого. Стремись, как мы, быть вместе, стать лучше, сделаться… совершенным. Совершенство. Унифицированный идеал. Совершенство: безупречный. Совершенство: белый, богатый, мужского пола. Совершенство: машина, обувь, одежда, улыбка. Совершенство: смерть мысли. Я запрограммировала двести шесть, чтобы они поубивали друг друга. Выдайся у меня возможность, я бы собрала вместе всех двухсот шестых, кого смогла бы найти, и заставила бы их сожрать друг друга живьем.

Ее глаза, жгущие меня огнем, бросающие мне вызов: давай, говори.

– Я думала, может… – начала я. И умолкла. – Думала, наверное… – И поперхнулась собственными словами.

– Продолжайте.

– Я думала, может, тут совсем другая история. Думала, наверное, вы что-то видели, что-то сделали или что-то произошло, но ведь это не так, да? Вы уничтожили «Совершенство», потому что его надо было уничтожить. В этом нет ни личной трагедии, ни древней клятвы, которую должно исполнить. Вы увидели нечто отвратительное и бросились на него в штыки. По-моему, я могла бы этим восхищаться, если бы все сложилось по-другому.

Молчание.

В кружках остывал чай, с моря дул ветер.

Затем я произнесла:

– Я звонила Гогену.

Молчание.

– Вчера вечером, – добавила я. – И все ему рассказала.

Молчание.

– Зачем? – Непонимание, раньше я в ней такого никогда не видела, непонимание, недоверие, едва сдерживаемый скептицизм, пальцы у нее побелели, на гладких изгибах шеи выступили вены, тело дрожало в неподвижном напряжении. – Зачем?

– Затем… затем… – Я втянула ртом воздух. – Затем, что хотя я во многом с вами согласна – насчет «Совершенства», одиночества, свободы, власти и выбора, практически во всем, – я думаю, что где-то все-таки нужно остановиться. По-моему, должен настать момент, когда оборачиваешься и позволяешь окружающему тебя миру установить определенные границы. Я свободна. Я предпочитаю уважать свободу живущих вокруг меня людей. И уважать их самих. По-моему, ваша свобода этого не предполагает.

Молчание.

Затем она быстро встала, повернулась, вылила остатки чая в раковину, поставила кружку, сделала глубокий вдох и единым махом выпалила:

От клинка протираются ножны,

От страстей разрывается грудь;

Нужен сердцу покой невозможный,

Да должна и любовь отдохнуть.

Она умолкла, прижав к телу дрожащие пальцы, жадно вдыхая ртом, словно с этими словами из нее вышел весь воздух. Я поставила свою кружку, встала, не сводя с нее взгляда, и тихо ответила:

– Хей, Макарена.

Молчание.

Она склонила голову набок, ожидая, не вызовут ли ее слова чего-то еще – повиновения, возможно, готовности подчиняться – и, ничего подобного не заметив, просто улыбнулась, тряхнула головой и спросила:

– Прогуляемся по берегу?

Я приподняла брови.

– По-моему, тут очень красиво. Когда поймаешь особенное дневное освещение, можно звезды разглядеть. Иногда у меня просто дух захватывает. Иногда все просто отвратительно. Все меняется, секунда за секундой. Как… – Она умолкла, взяв себя в руки, прежде чем у нее вырвались слова, и улыбнулась неловкой улыбкой. – Как настоящее время.

– Пойдемте прогуляемся, – согласилась я. – Время у нас есть.

– Сейчас пальто надену.

Мы шли вдоль берега.

Она надела высокие светло-коричневые сапоги и плотное темно-зеленое пальто.

– Сделано в Сторновее – забудьте про высокие технологии, шотландцы выдумали всепогодную одежду пятьсот лет назад. Единственные, кто знает, что делает, – это скандинавы, но даже они теперь ударились в полимерную чепуху и поляризационные очки.

Я ничего не ответила и шла рядом с ней, поплотнее запахнув пальто и засунув руки в карманы. Небо серело, с него западали ледяные капли дождя, вот-вот грозившие перейти в снег, впиваясь белыми зубами в открытые участки кожи и колотя меня по спине. Внизу, словно тролль, вздыхало море, гремя камешками, когда вода отступала в его пучину, и хрипло кашляя, когда билась об утесы. Теперь я видела в нем красоту, темную, суровую и бесконечную. Где-то вдали, между островом и материком, медленно полз танкер, держа курс на север, к Керкуоллу, Лервику, Полярному кругу и нефтяным скважинам, извергающим в море языки пламени.

– Гоген говорил, что хотел на вас жениться, – наконец сказала я, стараясь перекрыть шум ветра.

– Он так и не сделал мне предложение, – улыбнулась она.

– Но собирался?

– Он так и не сделал мне предложение, – повторила она.

Мы все шли, и ее домик пропадал где-то вдали.

– Вы собираетесь бежать? – спросила я.

– Бежать? С острова Льюис, да еще когда Джон вот-вот нагрянет? Думаю, я могла бы убежать. Может, что-то и нужно делать. Хотя сомневаюсь. Прибежище – это та же тюрьма, только иными словами.

– И давно вы тут живете?

– Около трех лет.

– А как вы за все расплачивались? За оборудование, за экспертов, за паспорта, за…

– Я воровала, – незатейливо объяснила она. – Это было необходимо.

Мы зашагали дальше.

Море рухнуло к подножию утеса, внизу громоздились чайки. Волны бились о берег, по небу неслись тучи, спеша на неведомую встречу. Шуршала высокая трава, а маленькие камешки со стуком сталкивались друг с другом под порывами ветра, все вокруг наполнялось азбукой Морзе рвущихся и соединяющихся течений: бум-бум ухало море, бам-бам отзывалась земля, ух-ух вторило небо, а мы, крохотные фигурки в необъятном и безбрежном мире, все шли и шли.

Мы шли.

И на мгновение я стала небом.

Стала морем.

Стала травой, гнущейся под напором ветра.

Стала холодом.

Стала Байрон, шедшей рядом со мной, а она остановилась, повернулась лицом к океану, потом подняла голову вверх, закрыла глаза, пока дождь хлестал ее по лицу, глубоко втянула воздух носом и сосчитала от десяти до одного.

Я глядела, как она считала, и услышала, как она сказала, не открывая глаз:

– Если меня найдут, то устроят суд.

– У них не так-то много доказательств – похоже, вас просто убьют.

– Неважно, – ответила она. – Пресса, все СМИ, Интернет поднимут шум, будут визжать без умолку, и вся правда вкупе с моим голосом потонут в этом визге. Обвинения и шум, человеческое, они передернут это к человеческому фактору, а не к правде. Как с этим можно жить? Как можно жить, когда вокруг так много несмолкающего визга? Визг нравился Матеусу Перейре. Думаю, в наше время люди обожают чувство, когда их жгут.

– Шиван, – начала я и осеклась, когда она не шевельнулась и не моргнула. – Байрон, – поправилась я, – мы можем найти способ получше.

Она открыла глаза, улыбнулась мне, словно вот-вот ответит, раздумала, подняла голову и поглядела в небо.

Из-за туч донесся едва различимый звук. Грум-грум-грум на фоне рева моря.

Вертолет.

– Смотрите, – сказала она. – Вот и они.

– Байрон…

Она подняла руку, заставляя меня замолчать. Улыбаясь, повернулась лицом к морю и, негромко дыша, побежала к воде.

Она закрыла глаза в двух шагах от края утеса, и если и издала какой-то звук, когда падала, его поглотили ревущие воды.

Глава 106

Тело, лежащее между камней.

Полицейская машина, проехавшая сюда через весь остров.

«Скорая» – два часа спустя.

Я сидела на уступе холма и за всем этим наблюдала.

Прибежал Гоген, рухнул на колени у края утеса, из горла у него рвались сдавленные рыдания – плачущий старик в легком, не по погоде пальто, обхвативший голову руками.

Я смотрела, но он, похоже, меня не заметил.

И когда через некоторое время полицейские обо всем забыли, а потом смущенно обнаружили мое присутствие, я подхватила свой рюкзак и ушла.

Я шла на север вдоль берега моря.

Шла по серым камням и жухлой траве.

Шла мимо фургончика, где продавали пироги с мясом неясного происхождения, к которому стекались люди.

Шла, щурясь от дождя.

Шла, когда садилось солнце.

Шла, когда оно снова вставало.

Шла в глубь острова, пока море не скрылось из виду, потом шагала, пока снова не оказалась у кромки воды и видела лишь море, бескрайнее, сколько хватало глаз.

Я шла.

И когда шла, то чувствовала под ногами пустыню и солнце в глаза, даже когда шел дождь.

И я подошла к парому и поплыла по водам.

Я подошла к вокзалу и села в поезд.

Я смотрела из окна поезда и видела проплывавшие мимо другие жизни.

Мужчина на велосипеде, едущий на работу.

Двое детишек в школьных форменных шапках, дерущиеся из-за пакетика чипсов.

Мужчина, ремонтирующий грузовичок на обочине.

Разговаривающая по телефону женщина, стоящая посередине моста через бурный ручей, грустно, рассерженно и раздражительно жестикулирующая рукой.

Бабушка с дедом, держащие за руки внука и машущие проезжающим мимо.

Через какое-то время я купила газету и принялась читать ее, сидя у окна, и заголовки…

визжали во весь голос.

Так что я отложила ее в сторону.

На вокзале Уэверли в Эдинбурге я купила в магазине канцтоваров толстую тетрадь и упаковку ручек, а когда двигатель возвестил о своей победе над инерцией и поезд медленно пополз на юг, обратно в Англию, обратно в тепло, обратно в Дерби к ждущей меня сестре, я начала писать.

Я писала о прошлом.

О том, что привело меня сюда.

О том, как меня забывали и вспоминали.

О бриллиантах в Дубае, о пожаре в Стамбуле. О прогулках по Токио, о горах Кореи, об островах Южных морей. Об Америке и междугороднем автобусе, о Филипе и Паркере, о Гогене и Byron14.

Я писала, чтобы сделать свою память истинной.

Прошлое оживает.

Теперь.

Здесь, в этих словах.

И когда, наконец, поезд прибыл в Ноттингем, я вышла из здания вокзала и поймала такси, а когда приехала туда, где живет моя сестра, она уже засыпала, но узнала меня, когда я появилась в дверном проеме, и произнесла:

– Хоуп! Ты все наврала, тебя так долго не было.

Я извинилась и показала ей купленные подарки – фильмы о приключениях и отчаянных храбрецах, о торжестве добра, о красоте, одолевающей зло, о героях и негодяях, о…

простом мире.

А когда она уснула, я еще немного написала, вставляя правду в визгливый вой.

Помните эти мои слова.

Теперь, когда я дома.

Теперь, когда я наконец стала собой.

Теперь, когда я – Хоуп.

Помните меня.

Сноски

1

Hope – надежда (англ.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Ошибка автора: Афише Лакрба – бабушка Мехмеда Шестого по материнской линии. – Примеч. ред.

3

Sorrow – печаль (англ.).

4

Why – зачем, почему (англ.). Этим ником героиня обозначала себя в Сети.

5

Добрый день, тебя как зовут? Добро пожаловать в школу (фр.).

6

Чехов А. П. Дядя Ваня. Д. 4.

7

Чтогдекогда (англ.).

8

Перевод Н. В. Гербеля.

9

Вордсворт У. Нас семеро. Перевод И. И. Козлова.

10

Перевод С. Алукард.

11

Байрон Дж. Г. Поражение Сеннахериба. Перевод А. К. Толстого.

12

Байрон Дж. Г. К Тирзе. Перевод С. Алукард.

13

Перевод К. Н. Батюшкова.

Content

Клэр Норт
Совершенство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Сноски