Чарльз Силсфилд

ТОКЕА И БЕЛАЯ РОЗА

1

На дороге из Кусы в Миллиджвилл, под утесом, оплетенном корнями красных кедров и пихт, тому лет тридцать назад, стоял неказистый рубленный дом. Перед ним высился помост, сработанный из бревен в обхват толщиной. Меж перекладинами болталась на ветру огромная вывеска, на которой, если приглядеться, можно было различить странную, пестро размалеванную фигурку. Судя по диадеме из перьев, томагавку, боевому ножу и вампуму[1], художник силился изобразить индейского вождя. Под вывеской были выцарапаны буквы, не лишенные сходства с египетскими иероглифами, они слагались в надпись: «У индейского короля».

К правой стороне дома лепились сколоченные из бревен клети, от дороги их отделяла лишь обширная лужа помоев. Эти щелястые строения были набиты соломой и сеном, там и сям торчали лоскутья какой-то одежонки. Сие позволяло заключить, что упомянутые покои предназначались не только для скотины, но и для занесенного сюда злым роком путешественника и сулили ему ночлег и отдохновение. Хлев и свинарники довершали картину глухого выселка.

Стояла ненастная декабрьская ночь. Ветер с жутким воем вырывался из черноты хвойного леса и наваливался на одинокую хижину. Резкий, нарастающий треск деревьев, терзаемых непогодой, предвещал тот самый опустошительный ураган, какие столь часто проносятся между горными цепями Теннесси и долиной Миссисипи, сметая на своем пути леса, дома и целые поселки.

В самый разгул ненастья все же можно было различить едва слышный стук в оконный ставень хижины, вслед за тем раздались столь мощные удары, что грозили потрясти домишко до основания. А спустя какое-то время дверь приотворилась, показалась голова, но тут же исчезла в непроглядном мраке, и одновременно блеснул ствол карабина, который должен был избавить хозяина от необходимости рассуждать. Затем мелькнул силуэт высоченного человека. Он рванул дверь на себя и решительным шагом вошел в помещение, где сразу же уселся перед очагом. Следом за ним в помещение скользнула вереница индейцев: быстрым шагом, нет, скорее легкой побежкой, нагоняли они своего вождя, безмолвные как тени.

Когда последний из них переступил порог дома, дверь снова закрылась. Мужчина высоченного роста склонился над очагом, в котором дотлевала большая колода, бросил в огонь несколько поленьев и запалил лучину. Потом размеренным шагом подошел к стойке, зажег сальную свечу и поставил ее на стол. Бесхитростное, почти убогое убранство хижины, столь соответствующее ее наружному виду, озарялось теперь и пламенем свечи, и неровным светом очага.

Итак, на стуле у самого огня сидел человек, вошедший первым. Он запахнулся забрызганным кровью шерстяным одеялом, скрывающим и его лицо, и туловище. Позади прямо на глиняном полу, скрестив ноги, расселись остальные индейцы. Их лица тоже были скрыты шерстяными одеялами, а пятна крови, пропитавшие ткань, недвусмысленно указывали на характер экспедиции, которую они недавно предприняли.

В углу темнела стойка, на зарешеченных полках тускло поблескивала дюжина грязных бутылок и строй еще более грязных стаканов и кружек. Три окрашенных в синий цвет бочонка с ярлыками: «French Brendy», «Gin», «Monongahela» стояли полкой ниже. Груда оленьих шкур высилась слева и доходила почти до столешницы, свидетельствуя об оживленных связях хозяев с краснокожими. Но больше всего места занимала в комнате огромная кровать под пологом, окруженная тремя низенькими лежаками и колыбелью, вернее, куском долбленного дерева с рукоятью. На этих разнокалиберных ложах, если судить по громкому с перекатом храпу, семейство хозяина предавалось безмятежному и непробудному сну. Стены дома были из нетесаных бревен, так что единственным украшением служили поперечные полосы глины, заполнявшие пазы.

В картину, достаточно пространно описанную читателю, некоторое оживление вносил сам хозяин. Он занялся расстановкой стульев и скамеек после того, как нежданные гости, не долго думая, свалили их в одну кучу. Он делал свое дело с такой невозмутимостью, будто пустил под свой кров добрых соседей, а не вернувшихся из кровавого набега индейцев, с коих вполне станется присоединить к своим трофеям скальпы домовладельца и его близких. Утвердив последний стул на своем законном месте, хозяин сел рядом с человеком, вокруг которого расположились индейцы.

Несколько минут они просидели молча. Потом предводитель краснокожих выпрямился и приоткрыл часть головы, — она была перевязана полоской калико[2] с пятнами засохшей крови.

— Мой белый брат лишен языка? Или он хочет поберечь его, чтобы тот потом лучше ворочался?

— Он хочет услышать, что ему скажет вождь, — угрюмо ответил хозяин.

— Иди, позови жену.

Хозяин поднялся, подошел к громоздкой кровати и, отдернув полог, о чем-то зашептался с женой. Та свесила ноги с постели. По ее виду можно было заключить, что все происходящее вызывает у нее скорее любопытство, нежели страх. Вскоре она вышла из своего укрытья. Это была дюжая особа, грузная и широкоплечая, а выражение не слишком изящно слепленного лица ясно указывало на то, что из самообладания ее вывести не так-то просто. Рубаха из грубой ткани, предназначенная как для дневного, так и для ночного обихода, еще сильнее подчеркнула ее телесную мощь, когда она уверенно двинулась вслед за мужем. Однако зловещее молчание индейцев, пятна крови на их одеждах, — все это попахивало бедой и заставило все-таки добрую женщину содрогнуться от ужаса. Даже поступь ее, поначалу уверенная и стремительная, как-то сразу отяжелела. Не в силах скрыть своего страха, женщина бросила беспомощный взгляд на мужа, занявшего прежнее место. Наступила минута тягостного молчания.

Индеец поднял голову и суровым тоном произнес:

— Слушай, женщина, что скажет тебе великий воин. Ладони его открыты, вигвам своего брата он завалит оленьими шкурами. За это сестра должна сделать для него одно малое дело, ей это нетрудно. Есть ли у моей сестры, — тут индеец возвысил голос и посмотрел на женщину, — молоко для маленькой дочки?

Хозяйка, выслушав все это, изумленно уставилась на пришельца.

— Согласна ли она, — продолжал вождь, — давать немного своего молока маленькой дочке, которая может умереть без него?

Напряженное лицо женщины светлело по мере того, как до нее стало доходить, что индеец ее просит и, стало быть, от ее воли зависит, ответит она добром или отказом. Она вновь повернулась к индейцу и ждала дальнейших разъяснений.

Не удостоив ее взглядом, индеец запустил руку в складки своего одеяла и извлек ребенка, укутанного в драгоценных мех голубого песца. Женщина, как завороженная, склонилась над милым созданием, она просто онемела от изумления. Однако любопытство и материнский инстинкт вернули ей дар речи.

— Боже милостивый! — воскликнула она, протягивая руки, чтобы взять ребенка. — Боже милостивый! Что за прелестная малютка! И должно быть, из хорошей семьи! Клянусь богом, можете на меня положиться. А посмотрите, какой мех. А кружева чего стоят! Вы когда-нибудь видали такое? Откуда у вас это дитя? Вот бедняжка-то! Сейчас я покормлю ее. Нет, это не краснокожий ребенок…

Женщина, похоже, вошла во вкус и решила поахать вволю, однако муж оборвал ее излияния.

Не обращая на них ни малейшего внимания, индеец развернул голубую шкуру, как бы распеленав ребенка. Он собрался снять с него рубашонку, но это не сразу удалось ему, — под ней оказалось еще четыре, крошка была укутана, подобно кокону. В конце концов, индеец потерял терпение и, прибегнув к помощи ножа, распорол все слои материи, а затем протянул обнаженного ребенка хозяйке.

— Сущий дьявол! — вскричала женщина, вырывая ребенка из его рук.

— Стой, — сказал краснокожий. Он вперил холодный взгляд на шею младенца, — на ней была золотая цепочка с медальоном.

Ни слова не говоря, хозяйка сдернула цепочку, бросила ее в лицо индейцу и решительно двинулась к кровати.

— Черт сидит в этой бабе! — пробормотал хозяин, опасаясь излишней горячности своей жены.

Наступила напряженная тишина.

— Краснокожий воин, — произнес, наконец, незваный гость, — будет бобрами платить за молоко для своей маленькой дочки. Но то, что было им найдено, должно быть ему возвращено. И чтобы дверь была открыта, когда он придет за ребенком.

— Да уж, прямее не скажешь, — сказал хозяин. — Конечно, я не разорюсь и как-нибудь прокормлю ребенка, хотя у меня и своих предостаточно. Но ведь должны же объявиться родители? Или, допустим, о младенце узнает его белый отец? Что тогда?

Индеец выдержал паузу и размеренно отчеканил:

— Мать не придет никогда. Ночь темна, буря не стихает, утром не найти следов краснокожих воинов. До вигвама отца далеко. Если он услышит о ребенке, значит, ему нашептал о нем мой бледнолицый брат. И если отец возьмет это дитя, то краснокожий воин снимет скальп с голов детей моего бледнолицего брата.

— Тогда забирай его назад, я не хочу ввязываться в эту историю, решительно возразил хозяин.

Индеец выхватил из-за пояса нож и выразительно посмотрел в сторону полога, в недрах которого исчез младенец.

— Мы постараемся, чтобы никто о нем не узнал, — заголосила женщина.

Индеец убрал нож с тем же спокойствием, с каким его обнажил.

— У краснокожих пересохли глотки, — сказал он.

Из-под полога донеслось бормотание с горячим пожеланием, чтобы каждая капля крови обернулась для кровожадного пса ядом.

Хозяин же, не слишком ободренный мрачным пожеланием супруги, ловко орудовал у стойки, дабы исполнить волю своих гостей. Вождь одним глотком осушил полстакана виски, после чего стали угощаться и его спутники.

Когда было опорожнено с полдюжины бутылок, вождь поднялся, откинул полог кровати и надел ребенку на шею коралловое ожерелье, которое он извлек из своего вампума.

— Мускоги[3] еще повидаются со своей дочкой, — сказал индеец, не сводя глаз с девочки, одетой в новую фланелевую рубашонку; она безмятежно прильнула к груди кормилицы.

Вождь напоследок еще раз пристально посмотрел на обеих, в полном молчании двинулся к двери и вместе со своими воинами исчез в темноте ночи.

— Буря миновала… — хозяин ухитрился разглядеть, как индейцы, крадучись, спустились к берегу Кусы и сели в свои березовые каноэ.

— Скажи, ради бога, кто этот краснокожий дьявол? — перебила его жена.

— Помалкивай, дуреха, пока язык при тебе, а краснокожие за Кусой.

С этими словами он запер дверь и приблизился к кровати, где его жена кормила грудью чужое дитя.

— Бедная крошка, — сказал он, — если б ты могла, то поведала нам такое, от чего волосы встают дыбом. Краснокожие черти охотились за скальпами, это и слепому ясно. Только вот, где они были? Если маленько пощипали испанцев, я убиваться не буду, а если… — он повалился на постель, не договорив, но прежде чем его сморил сон, прошло не менее часа. События этой ночи, по-видимому, надолго лишили его покоя.

Капитан Джон Коупленд — так звали хозяина двора — был из числа скупщиков пушнины, которые вот уже два года как обосновались в земле криков. Скупщики находились под патронатом центрального правительства и защитой местных властей, представляемой так называемыми агентами ближайшего гарнизона. Коупленд переселился сюда из восточной Джорджии. На новом месте семья его стала больше на двух отпрысков, а состояние увеличилось раз в двадцать. Ему, мужчине, еще не достигшему сорока лет, удалось обрести то, что в простонародье именуется достатком. И хотя все его помыслы были направлены на выгодную куплю-продажу шкур, добываемых индейцами, Джон Коупленд не был лишен смутного, почти инстинктивного, но тем более непосредственного и сильного чувства долга, которое вполне могло подвинуть его на жертву шкурных интересов, если бы на карту было поставлено благополучие его страны или рассеянных по лесам сограждан. Взаимоотношения поселенцев с их дикими соседями всегда были напряженными, хотя с годами крики как будто научились ладить с жителями штата Джорджия. Краснокожие не только оказывали всяческие почести эмиссарам центрального правительства и тем самым признавали Большого белого отца, как называли они президента Соединенных Штатов, но даже выказывали готовность принять те новшества, которые предлагали американцы для воспитания гражданской и моральной культуры индейцев. Однако, несмотря на эти добрые знаки было немало трений, которые не могли не стать семенами будущей или уже назревающей распри, — они не укрывались от острого взгляда нашего капитана.

Всевозможные мирные договоры, навязанные индейцам, мало-помалу оставили их без лучшей части исконных владений. А владения эти некогда простирались едва ли не на всю Джорджию и Флориду, равно как и на нынешние Алабаму и Миссисипи. Свою уступку крики восприняли довольно спокойно, хотя нисколько не заблуждались насчет грабительских намерений белых. Они тешились надеждой на мирную и свободную от опеки цивилизаторов жизнь хотя бы в тех пределах, на которые согласились. Какое-то время, особенно в годы войны за независимость и еще десятилетие спустя, их действительно не трогали. Жители Джорджии, будучи не в силах отражать внешнего врага и одновременно возделывать собственные поля, благоразумно рассудили индейцев покуда не тревожить. Но восемнадцать лет, протекшие со времени окончания войны, постепенно залечили глубокие раны, нанесенные этому штату. У населения, возросшего чуть ли не вдвое, соответственно разыгрался аппетит, возбуждаемый благодатными землями. Предприимчивая молодежь с жадной тоской взирала на долины, бугрившиеся ореховыми и кленовыми рощами, на великолепие зеленых просторов, среди которых несли свои воды Куса и Окони.

Долго наслаждаться покоем суждено не было. На земле индейцев все чаще стали появляться поселенцы с повозками и табунами, с женами и детьми, скотиной и скарбом. Они подыскивали себе лучшие земли, даже не вспоминая о правовых обязательствах и соглашениях. За несколько месяцев до описанного нами ночного происшествия как раз и произошла стычка, вызванная бесправием коренного населения. Индейцы попытались защитить свои владения на берегах Окони. И хотя конфликт при посредстве центральной администрации был улажен, в сердце краснокожего племени осталось ядовитое жало.

Тот самый вождь криков, который поддался уговорам и уступил прекрасный уголок земли, был смешанных кровей, — он был сыном белой американки. Уже одно это обстоятельство могло лишить его доверия индейцев. Но произошло наихудшее: у самого сильного племени во главе с потомком древних мико, или королей окони[4], договор отнимал землю и родину. Этот мико снискал славу заклятейшего врага бледнолицых. Твердость и непримиримость его вошли в поговорку. Шла молва о его безграничном влиянии на соплеменников и решающем голосе на совете племен. Теперь все опасались за еще не отобранные земли.

Капитану, изучившему характер народа, среди которого он жил, было отчего призадуматься. Зловещая тишина, стоявшая вот уже несколько месяцев, не предвещала ничего хорошего. События минувшей ночи стали первым сигналом и совсем лишили его покоя.

2

Первые лучи солнца застали Коупленда за приготовлениями в дорогу. Он надел штаны, отыскал свои мокасины, приладил к правой ноге ржавую шпору и сел, наконец, основательно подзакусить.

— Томбу пошли к ирокезам, пусть отвезет шкуры. Ик-Ван пусть пойдет вниз, к испанцам, он обещал хорошенько их потрясти. Ночью, если я к этому времени не вернусь, держите ухо востро. Надеюсь, депутат-агент[5] на месте. Только бы застать его.

— Когда же ты вернешься? — спросила жена.

— Если бы я знал! Может, пробуду в верховьях денек-другой. Не вернусь через два дня, ступай к ирокезам. Ты знаешь, они взбунтовались в Пенсильвании против старика Адамса[6]. Черт бы побрал этого тори[7]. Если пронюхают краснокожие, будь уверена, они сумеют воспользоваться заварушкой. И тогда уж доберутся до нас. На ногу они легки. Нам тоже надо шевелиться, а то через неделю у них в вигваме будут висеть наши скальпы.

Свое наставление он договаривал уже на ходу, снимая со стены увесистый бич, которым однажды опрокинул лань. Затем он сунул в карман камзола массивный пистолет и через полминуты уже был в седле.

Дорога — или, скорее, тропа — вела к жилищу депутата-агента капитана Маклеллана и поначалу почти терялась в еловом лесу. Земля была покрыта тонким слоем снега, выпавшего после бури. Глубокая тишина, стройные черные стволы с темно-зелеными ветвями, белые клочья на них, вспыхивающие миллионом бриллиантовых искр в лучах восходящего солнца, легкий морозец, чуть покусывающий кожу, — все это настраивало путника на спокойный лад. Он даже несколько ослабил поводья, но мысли его все еще были заняты ночным визитом.

Так ехал он не один час. Плоскогорье незаметно перешло в широкую долину. В просветах ветвей там и сям замелькали рубленые строеньица. К ним примыкали картофельные поля и табачные плантации.

Капитан Коупленд подъезжал к Окони. На живописных берегах еще чаще попадались поселения индейцев. Хижины здесь отличались сравнительно большими размерами, были окружены надворными постройками и клиньями возделанной пашни. Встречались даже фруктовые сады. Озирая эти маленькие хозяйства, капитан Коупленд нахмурился.

«Дернул же черт этого полковника Хокинса привести к индейцам плотников, кузнецов, ткачей и прочих. Он что? Хочет краснокожих дьяволов здесь укоренить? А ведь на то похоже, будь он неладен! Они имеют сносные жилища и ковыряются в земле, как свободные люди. Даже коноплю сеют».

Взгляд его задержался на полоске какого-то огорода, где несколько девочек весело размахивали у костра охапками конопли.

«Скоро, чего доброго, научатся виски гнать! Ну, тут уж вы хватили через край, полковник!.. Поживем — увидим. Краснокожий останется краснокожим. Скорее я своего негра отмою добела, чем эти подлые души станут порядочными людьми».

Читатель, вероятно, уже догадался, что взгляды капитана Коупленда значительно расходились с филантропическими устремлениями полковника Хокинса. И надобно заметить, что взгляды эти начинали прививаться не только в среде скупщиков, но и в массе всего белого населения южных штатов. Уже в те давние времена вошло в обычай враждебно коситься на законных владельцев этой земли, третировать их как человеческие отбросы и уповать на скорое от них избавление. Господствовало упорное нежелание признавать их успехи в земледелии и ремеслах именно потому, что индейцы собирались узаконить свое проживание на исконной земле.

Капитан придерживался общего мнения, которое довольно точно отражало интересы белых пришельцев. Полковник Хокинс, естественно, не мог возбудить симпатий человека, в натуре которого доброе уживалось с дурным, а дурное проявлялось и в ненависти к краснокожей расе. Индеец, по его словам, был ему противнее хорька.

Миновав примерно двадцать миль пути, он въехал на покатый склон, с которого, если оглянуться, открывался широкий обзор долины. Капитан еще раз бросил взгляд на великолепный ландшафт, как бы укрепляя себя в своем ожесточении, пришпорил коня и пустил его галопом через густой кустарник. Раскидистые ветви хлестали по лицу. В который раз стряхивал он с себя снег, осыпавшийся с кустов, как вдруг уловил шорох, не на шутку его настороживший. Он замер: взгляд его серых глаз скользнул по зарослям лавра, и конь попятился. Одной рукой капитан нащупывал пистолет, другой, сжимая бич, готовился нанести удар притаившемуся недругу.

«Бьюсь об заклад, они напали на мой след. Какого черта я не выехал вчера?»

Он явно опоздал. Едва успел капитан договорить последние слова, как ветви раздвинулись, и перед ним выросла поистине великанская фигура. Конь резко отпрянул, и всадник чуть не вылетел из седла. На его пути стоял вчерашний гость — вождь индейцев. Голова его была все еще перевязана платком, закрывающим один глаз, в то время как другой, до жути неподвижный, с уничтожающим презрением уставился на капитана.

— Великий воин, — начал вождь после томительного молчания, — потратил слова на пса, бросающего семена сорных злаков на тропу бледнолицых и краснокожих. Сосчитал ли он головы тех, кто остался в его вигваме? Не найдет ли он, когда возвратиться от бледнолицего агента, свой вигвам пустым? А кожу с черепов своих родичей высушенной на костре краснокожих?

Грубый презрительный хохот грянул из зарослей, и тут же рядом с вождем появились два ряда индейцев свирепого вида.

Самообладание — одно из благоприобретенных достоинств многих лесных поселенцев, кое-чему научившихся за два года общения с индейцами. С миной наивного недоумения, каковая не всегда дается и самому искусному дипломату, капитан возразил:

— А что тут особенного? Разве порядочному человеку возбраняется съездить за парой локтей фланели, если уж большой вождь принес нам голое дитя, как какой-нибудь…

«Разбойник», — вертелось на языке к Коупленда, но он вовремя спохватился.

— Дочь воина нуждается в одежде?

— Ничего себе! — все с той же придурковатой наивностью сказал капитан. — У моей Бетти всего одно платье, да и то оно нужно ей самой. Ставлю джилль[8] виски, если бедняжка не замерзнет к моему приезду.

— Краснокожий воин пришлет одежду, — ответил вождь и, повернувшись к одному из индейцев, прошептал ему на ухо несколько слов, после чего тот мигом исчез в зарослях.

— Что ж, если вы избавите меня от этой заботы, я сэкономлю и силы и деньги. Не забудьте также про туфельки и чулочки. Или мокасины, это уж как вам понравится, — сказал капитан, поворачивая коня.

Индеец сделал знак, повелевающий задержаться.

— В лесу много троп, а язык бледнолицего раздвоен. Но глаза и уши краснокожего вождя всегда открыты. Ни один бледнолицый не пройдет по этим тропам краснокожих воинов. А если он все же пройдет, то они снимут кожу с его головы и голов его людей.

— Ну уж дудки! — засмеялся капитан. — У вас есть чем заняться, помимо наших бедных голов: покупать ром, добывать меха и много чего другого!

— Бледнолицый дает ром, чтобы обманывать краснокожего и отнимать у него силу. Но он не увидит никого, кроме своих родичей, пока не сменятся три луны. Да пусть не забудет держать язык за зубами.

Индеец повернулся к нему спиной и пропал в зарослях. А наш капитан, посмотрев ему вслед, облегченно вздохнул и рванул поводья, чтобы поскорее убраться восвояси.

По дороге домой у него было довольно времени, чтобы поразмыслить об этом странном краснокожем.

То, что от индейца ничего хорошего ждать не приходиться, было ясно, как божий день. Но где и когда грянет гром, и как предотвратить беду, этого он не знал. О том, чтобы известить Маклеллана, агента правительства, не могло быть и речи. От Маклеллана до полковника Хокинса добрых двести миль, и покуда тревожная весть дойдет до него, — размышлял капитан, — нас тут всех прихлопнут и освежуют. Благодарение Богу, что хоть мои до сих пор целы. С другой стороны, если бы краснокожие задумали нас прикончить, разве бы они отдали нам дитя? Нет, наверняка, нет.

К такому заключению пришел капитан Коупленд и, как мы скоро узнаем, оказался совершенно прав. Несмотря на то, что мысль о капитане Маклеллане еще какое-то время не оставляла его, как только он прибыл домой, голос жены отвлек его от тревожных сомнений и склонил к более разумному, хотя и менее патриотическому решению: терпеливо ожидать дальнейших событий. А то обстоятельство, что индейцы сдержали слово и вскоре прислали тяжелый узел с фланелью, детской одеждой из калико и туфельками, немало способствовало его успокоению.

В последующие дни наш капитан вошел в колею своей обычной жизни и не терзался никакими опасениями. В конце концов, недавние события не такая уж редкость в здешних местах. Да и недосуг ему ломать голову, когда дома мал-мала меньше, а в поле и на подворье полно работы, да еще и гостям прислуживать надо. Через несколько недель он испытал новое облегчение, узнав, что гроза хоть и разразилась, но, по счастью, снесла головы не его согражданам, а краснокожим из племени чокто, которые живут близ Миссисипи, — это они подверглись нападению племенного союза криков. Дочитав газетное сообщение, капитан даже повеселел:

— Пусть себе краснокожие ломают друг другу шеи! Тем меньше будет работы нам.

К его огорчению, центральное правительство придерживалось на подобные вещи иных взглядов и приложило немало усилий к замирению обоих племен.

Наш капитан по-прежнему торговал ромом и виски, прибирал к рукам шкуры бобров и оленей. А в дальнейшей его жизни, кроме ежегодного прибавления семейства, ничего примечательного не происходило.

С тех пор миновало почти семь лет. Обе придорожные хижины-клетушки превратились за это время в довольно вместительный дом, из коего открывался чудесный вид на пышную зелень убегающей за горизонт долины Кусы. Берега ее успели покрыться аккуратными штрихами цветущих плантаций, от всей картины веяло покоем и благоденствием, а капитан со временем стал в своей округе значительной персоной.

Погожим летним вечером он сидел за ужином в компании гостей и домочадцев: собрались, если судить по обилию блюд, по какому-то торжественному случаю. На столе уместился весь набор местных деликатесов, которыми, однако, не побрезговал бы и настоящий гурман. Дикие индейки, медвежьи окорока, фазаны, перепелки, филе из оленины, разнообразная выпечка и варенье, — от всего этого просто глаза разбегались.

Во главе стола сидел худощавый молодой человек. Бледное лицо и глаза, горящие восторгом благочестия, выдавали в нем методистского проповедника, который не щадил своих сил на распространение евангелистских истин и на учительство как в религиозном, так и в светском смысле этого слова. За два года своей миссии этот неистовый поборник веры провел по четыре месяца в каждом из трех главных племен криков. Свой долг он считал исполненным и был готов благословить своих соседей и сограждан, а затем навсегда покинуть индейское поселение Куса.

Рядом с ним сидела девочка, которая в ту далекую зиму столь необычным образом вошла в семейство капитана. Ее детские черты отличались какой-то особенной нежностью и несомненным благородством, а глаза — удивительной смышленостью. Они грустно смотрели на проповедника и, казалось, не могли оторваться от его изможденного чахоточного лица. И сам он был очарован милым созданием и увлечен беседой с девочкой больше, чем яствами. Уже не раз порывался он произнести речь, но Джон Коупленд все время почему-то перебивал его. Вероятно, у капитана что-то было на уме. Наконец, он сделал девочке знак, и она вместе с подружкой покинула комнату.

— Вы, я вижу, и слышать не желаете о моем предложении, капитан, начал проповедник. — Не могу выразить, как тронуло мое сердце это бедное создание. Вот уже четыре месяца, с тех пор как она стала посещать мою школу, меня мучит судьба ребенка. Расстаться с ней будет для меня поистине тяжелым испытанием. Я бы хотел взять на себя заботу о девочке.

— Все верно, — согласился капитан, — но индеец-то каждый год аккуратно переправляет меха за ее содержание, да и одежонку присылает. Вы же видели, платье на ней не из худших. Он, конечно, краснокожий, но над его собственностью я не властен.

— И больше вы ничего не слыхали о нем?

— Я видел его дважды, — сказал капитан тоном, по которому можно было понять, что это для него не самая приятная тема. — И всякий раз он был закутан в свое синее одеяло. В третий раз я видел его лицо. Правда, издалека, и упаси меня Бог от таких встреч. Эх, если бы не бабье любопытство… — продолжал он, выразительно взглянув на жену. — Я собирался в верховья, к полковнику Хокинсу, поговорить о девочке, а может, и дать объявление в газетах. Но какой бы дорогой я не поехал: вниз ли к Нью-Орлеану, вверх ли к Нашвиллу, — а о моих планах не знала ни одна душа, кроме супруги, — краснокожий уже подстерегал меня. Он дал мне проехать миль сорок на пути в Миллиджвилл и пристрелил моего коня, как собаку. Да, недешево обошлось мне любопытство миссис Коупленд…

— И ни один из индейцев так и не приоткрыл завесу тайны? Вы говорили, он сам повесил на шею ребенка коралловое ожерелье. Может быть, это тайный знак?

— По правде говоря, чем меньше об этом болтаешь, тем лучше. Девочка француженка или испанка. Это уж точно. А если вам не терпится узнать побольше, воспользуйтесь удобным случаем. Вон там, в сарае, храпит один краснокожий.

— Я должен его увидеть, — сказал проповедник, вставая со стаканом рома в руке и не обращая внимания на осуждающий взгляд капитана.

Индеец, распластавшись на соломе, спал глубоким сном. Рядом лежал карабин. Но не успел миссионер приблизиться к спящему, как тот открыл глаза и вскочил на ноги.

Проповедник сделал знак индейцу следовать за ним и, взяв на руки девочку, запечатлел на ее лбу нежный поцелуй. Индеец метнул быстрый взгляд на девочку, впился глазами в коралловое ожерелье и вдруг задрожал, точно в лихорадке. Он медленно попятился и, издав вдруг дикий вопль, стрелой перелетел через кусты. Через несколько секунд он уже скрылся в лесу.

Озадаченный миссионер вернулся в дом.

— Ну и как? — спросил капитан, нахмурившись. — Не пропал интерес к девочке?

— Разумеется, нет. Если вы не против, я поговорю с агентом.

— Ну уж нет! Я-то как раз против, — сухо ответил капитан. — Я должен сдержать слово, по крайней мере, пока я здесь. Правда, мое пребывание в Кусе слишком затянулось. Я мечтаю о более спокойном месте. Если не ошибаюсь, крики опять зашевелились. А это, поверьте, предвещает грозу. Говорят, вождь окони снова вступил в союз со страшным Текумсе. А два этих дьявола вместе могут весь мир спалить. Вот когда я буду уже внизу, в Миссисипи, — слава Богу, эти места принадлежат нам, а не жалким испанцам, — можете делать все, что вам вздумается.

— Еще бы! — вмешалась хозяйка. — Бедная девочка! Не годится она для нашей работы. Уж такая, право, неловкая, будто невесть где и родилась. Ей бы лучше шитьем заниматься или еще каким рукоделием да в школу ходить. Шьет она отменно, а пишет — не хуже учителя.

Добрая женщина долго еще распространялась бы о талантах своей молочной дочери, если бы из сада не донесся крик, а через несколько мгновений в комнату не вбежала бледная как полотно девочка. Ее била дрожь. Малютка бросилась к проповеднику, с плачем упала перед ним и обхватила ручонками его колени.

Страх, охвативший ребенка, поверг в смятение всех присутствующих. Когда же сквозь плач ей удалось выкрикнуть: «Он там!» — все уставились на дверь и, раскрыв рот, опустились на стулья.

На пороге стоял поджарый, огромного роста индеец. Он окинул комнату своим цепким взглядом и подвинул себе стул. Судя по облачению, это был вождь высшего ранга. Его фигура, обтесанная суровой жизнью, казалась поистине исполинской и таила в себе невероятную силу. Шея и голые руки были перевиты ремнями мышц. Но самое сильное впечатление производила голова, по древнему обычаю мико увенчанная диадемой из перьев. Узкий лоб, резкие бугры скул, образующие две глубокие складки, в коих прятались тонкие, как лезвия, губы. Одежда его состояла из подобия жилета дубленой оленьей кожи, полностью закрывавшей широкую грудь, и пестрого поясного платка, стянутого ремнем с вампумом и не доходившего ему до колен. Мокасины были богато изукрашены. В правой руке индеец держал карабин, за поясом боевой нож.

— Токеа! — воскликнул миссионер.

Хозяин хотел было поднести к губам стакан виски, но как только услышал имя индейца, жажда у него моментально пропала, это было имя злейшего врага белых. Капитан осторожно поставил стакан и принялся во все глаза разглядывать вождя.

— Шесть лет и шесть зим прошло с тех пор, как мико окони оставил свою дочь у бледнолицего брата, — сказал индеец. — Мико явился за тем, чтобы взять ее в свой вигвам.

— Стало быть, это вы в ту неспокойную ночку принесли нам Белую Розу? Так называет ее наш проповедник. Почему же вы сразу не открыли свое имя? И почему не забрали ее раньше? Она доставила нам немало тревожных часов. А если бы девочка пропала?

— Бледнолицым не надо от краснокожих нечего, кроме звериных шкур и земельных владений. Станут они думать о каком-то вожде, — с горечью и презрением усмехнулся индеец. — Но если бы девочка потерялась, ваши дети поплатились бы за это головами! А теперь краснокожий вождь возьмет то, что ему принадлежит.

— Неужели вы имеете в виду Розу, ведь ее родителей вы, скорее всего, убили?! — воскликнул миссионер с такой неожиданной отвагой, что заставил хозяина дома струхнуть.

Индеец полоснул проповедника презрительным взглядом.

— А где была бы сейчас Роза, если бы Токеа не перехватил руку, готовую размозжить череп девочки о ствол кедра? Кто ходил ради нее на охоту, когда она еще ползала на четвереньках? Кто посылал ей меха, отказывая себе в пище? Отойди, песье племя! Язык твой проворен, но сердце глухо. Ты убеждаешь нас любить ближних, а эти ближние отнимают у нас добычу, скот, землю и гонят в бесплодную пустыню.

— Но не станет же мико окони отрывать девочку от добрых людей, заменивших ей родителей? — возразил неустрашимый миссионер. — Белый отец, наверно, крепко рассердится. Он бы охотно за все заплатил!

— Нет надобности, — вмешалась миссис Коупленд. — Мы вырастили ее без всякой платы. Там, где дюжина едоков, можно прокормить и тринадцатого.

— Ясное дело, — произнес капитан не столь энергично и тут же осекся, ибо индеец надменным жестом приказал ему помолчать.

— Мико окони никогда больше не увидит Белого отца. Тропа мико долгая, а сердце хочет свободы. Он будет искать свою тропу там, где не ступала нога бледнолицых. Ему нужна его дочь. Она будет варить ему дичь и шить для него одежду.

Токеа поднялся, распахнул дверь, и в комнату вошло несколько индейцев. Среди них — две юные девушки.

— Канонда! — воскликнул миссионер, протягивая руку к одной из них. Индианка подошла к нему и, сложив на груди руки, смиренно опустила голову.

— Ты и в самом деле хочешь покинуть нас? — спросил проповедник.

Вождь сделал какой-то знак, — девушка не проронила ни слова. Другая девушка подошла к дрожащей Розе и повалила ее на ковер. Нижний угол ковра она передала первой индианке, а верхний перекинула через плечо и как бы обвязалась им. Затем она широкой лентой обернула розе бедра и, подняв ее, вынудила тем самым обвить руками свою шею. На том их приготовления в дорогу были закончены. Глазами, полными слез, наблюдали миссионер и жена капитана, как ребенок, оцепеневший от страха, безмолвно покоряется неведомой участи. Проповедник подошел к индианке и дрожащим голосом сказал:

— Канонда, ты всегда отличалась благородством, так обрати свою сестринскую любовь, свое доброе сердце к этой нежной травинке. Ты могла бы ей быть вместо матери?

Индианка кивнула.

— А эту книгу, — он протянул ей карманную Библию, — я дарю тебе и Розе на память о вашем учителе.

Потом, возложив ладони на головы обеих, он благословил их.

Вместе с ношей, в сопровождении мужчин, девушки вышли из комнаты.

Но вождь остался.

— Мико окони, — сказал он, гордо выпрямляясь, — расплатился за молоко для его дочери. Он уходит. Тропа его долга, а путь тяжел. Но еще тяжелее сердцу — видеть бледнолицых. Так пусть он никогда их больше не увидит.

С этими словами он повернулся и покинул дом.

Все разом глубоко вздохнули. Первым обрел дар речи капитан. Получалось, что он, вообще-то говоря, не слишком огорчен случившимся: одной заботой стало меньше. А уж эта забота, как никакая другая, отнимала у него сон.

Домочадцы и гости посидели еще пару часов, высказывая разные догадки насчет планов краснокожего вождя. Потом стали расходиться, весьма довольные, что несколько дней обеспечены темой для застольных бесед. В течение последующих месяцев заведение капитана все сильнее притягивало к себе клиентов, и таким образом история с индейцем даже споспешествовала обогащению хозяина. Но мало-помалу интерес к ней угас, а позднее изгладилась самая память и о событии, затерявшемся в превратностях переменчивой судьбы этого края.

Мы оставляем Джорджию, а с ней и семью скупщика, чтобы протянуть нить нашего повествования в иные пределы и перебросить ее на пять лет вперед.

3

У северных берегов озера Сабин, в краю тростниковых болот и кипарисовых чащ, в междуречье Сабина и Натчеза лежит узкая полоса земли. Она как бы раздвигает обе реки и по мере расширения плавно переходит в холмистую гряду. Порой кажется, что природе вздумалось немного почудить и как бы провести границу между двумя большими государствами.

Темный непроходимый лес стеной встает на правом берегу Сабина. Заросли, ощетинившиеся колючками, преграждают путь человеку, лишь оленю и койоту дано иногда немного углубиться в них. Почва выстлана густым ковром вьющихся стеблей. В этом предательском великолепии нет-нет да и мелькнет пятнистая чешуя гремучей змеи, подстерегающей диких голубей, пересмешников и белок. Извечный сумрак рассеивается лишь в редких просветах, и тогда можно увидеть нагромождения гниющих стволов, поваленных частыми в этих местах торнадо[9]. Это буйство дикой природы достигает своей высшей степени у поросшей болотными кипарисами низины, но на другой оконечности болот принимает уже не такой страшный вид. И заблудившийся кормщик мог бы подумать, что по мановению волшебной палочки попал в один из самых сказочных уголков Мексики, где развесистые мирты и роскошные лириодендроны сменяются темно-зелеными купами мангров, а на изумрудном бархате холмов серебрятся ветви платанов и хлопковых деревьев.

Весь лес подобен огромному шатру, испещренному соцветиями жасмина и увитому дикой лозы, которая взбирается по стволу до самой вершины, падает вниз, чтобы оплести другое дерево, и так переходит с мирта на мангр, с мангра на магнолию, с магнолии на папайю, образуя необозримый зеленый кров.

В самих же низовьях Натчеза, где он впадает в озеро, взору открываются густые рощи пальметто, шелестящих на ветру своими широкими листьями.

Над ручьями и протоками повсюду возвышаются кипарисы и мангры. Ветры не достигают этого прелестного уголка, но продолжительные ливни в так называемое зимнее время приводят к такому паводку, что задают немало работы щедрому солнцу летнего сезона, когда зловонные сумерки тропического леса наполняются ревом и криками зверей.

По осени же эти места можно принять за райский уголок. Воздух кажется золотым от солнца, которое садится за гребень лесов на восточном берегу Натчеза. В небе — ни облачка. Вся природа испускает какой-то бальзамический аромат. Тишина изредка нарушается трескучим криком попугаев и свистом пересмешника или плеском водоплавающих птиц, в изобилии гнездящихся у берегов Натчеза.

Так вот, на узкой тропинке, которая словно по своей воле и милости вилась между упомянутыми рощами пальметто и лесом, там, где немного расступаются деревья, маячила фигура девушки.

Она добежала до вывороченного с корнем платана и прислонилась к его сучьям, чтобы перевести дыхание. Это была индианка лет двадцати с весьма привлекательным и даже благородным лицом.

Прекрасная линия лба, черные глаза, изящный рисунок губ, — в этих чертах отражалась ее свободная и веселая душа, но, если судить по римскому носу и горделивой осанке, ей нельзя было отказать в решительности и самостоятельности.

Наряд ее в равной степени отличался и простотой, и вкусом. На ней было безрукавное платье из калико, доходившее чуть ли не до лодыжек. Волосы ее, как у большинства индианок не спадали длинными прядями, а были стянуты в узел и заколоты на затылке изящным гребнем. Золотые серьги и браслеты, полусапожки из кожи аллигатора, изукрашенные ярко-красной инкрустацией, довершали ее облик. К бедру она прижимала большую порожнюю корзину. Походка девушки была такова, что ее не назовешь ни ходьбой, ни бегом. Можно сказать, что индианка шла вприпрыжку, но через каждые десять-двенадцать шагов она останавливалась, оглядывалась и устремлялась дальше.

Во время одной такой короткой передышки у выворотня она крикнула:

— Роза, где же ты? — и двинулась навстречу другой девушке, которая, по всей видимости, не могла угнаться за подругой. — Куда же ты делась, Роза?

Стоящая перед ней девушка едва-едва вышла из детского возраста. Темно-карие тоскующие глаза, нежность всего ее облика не померкли бы перед самой богиней любви. Светло-русые волосы волнами спадали почти до пояса. Темно-зеленый шелк охватывал стройную фигурку. Мокасины были ярко-красного цвета, на шее — платок белого шелка. В руке — соломенная шляпа.

Это была та самая Роза, с которой мы познакомились пять лет назад на постоялом дворе «У индейского короля». Она ласково смотрела на подругу, но в глазах стояли слезы. Обе расплакались.

Индианка принялась утешать:

— Сердце Канонды для несчастной Розы.

— Верная моя Канонда, — прошептала девушка и вновь залилась слезами.

— Скажи своей Канонде, что гнетет твое сердце? Смотри, вот эта рука носила Белую Розу, когда она была еще маленькой. За эти плачи держалась она, когда переправлялись через большую реку. Канонда — след Белой Розы, Канонда сторожит Розу, как лань своего олененка. Но вот она стала большой, как стала Белой Розой окони. Так почему ее сердце закрыто? Скажи Канонде, что тебя печалит?

— Разве ты не знаешь? Белой Розе есть чего страшиться.

— Вождя Соленого моря? Это он причиняет тебе боль?

Роза побледнела и отступила назад. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Индианка обняла Розу и отвела в тень. Немного помолчав, она заговорила взволнованно:

— Тропа девушки окони — печальная тропа. Когда воины уходят на охоту, мы день-деньской скучаем в вигвамах или ковыряемся в земле. Если бы я была мужчиной!

— А Эль Золь? — с грустной улыбкой спросила Роза. — Канонде не надо печалиться.

Индианка одной рукой зажала ей рот, а другой в сердцах погрозила.

— Да, — сказала она, — Эль Золь — большой вождь, и Канонда обязана ему жизнью. Она будет готовить ему пищу и ткать одежду. С легким сердцем она последует она последует за ним. Скоро Эль Золь придет в вигвам окони, и Канонда ласково прильнет к его уху. Он вождь, и мико не будет глух к его словам. Мико отправит назад дары, что прислал вождь Соленого моря, Белой Розе не видать его вигвама.

Роза недоверчиво покачала головой.

— Разве Канонда не знает своего отца? Буря может согнуть тростинку, но не серебряный ствол. Она может вырвать его с корнем, но не согнуть. Мико смотрит на вождя Соленого моря глазами воина, а не девушки. Он обещал ему Розу, но твоя бедная сестра скорее умрет, чем…

— Нет, нет! Роза не должна умереть. Эль Золь любит Канонду, и мико знает, что он более сильный воин, чем вождь Соленого моря.

— Слышишь! — воскликнула вдруг Роза, обернувшись к реке, откуда доносился отдаленный шум. — Что это? Аллигатор? Или медведь?

Звук несколько ослабел. Но все еще был слышен.

— Канонда! Ты опять вздумала охотиться на водяного гада?

Но индианка уже метнулась в тростник. Розе ничего не оставалось, как последовать за ней. Доносился шум и плеск, одновременно что-то яростно шлепало по илистому берегу. Затем все стихло.

Задыхаясь от усталости, Роза продралась сквозь тростник к самой реке, где и увидела свою Канонду: индианка стояла между двумя высокими деревьями, росшими прямо из воды.

— Канонда! — с горьким упреком крикнула Роза, когда услышала предсмертный хрип аллигатора, — он все еще молотил хвостом по прибрежному илу. — Зачем ты мучишь меня? Роза не хочет терять сестру! Ты не мужчина! Твое ли дело охотиться на водяных гадов?

— Ты лучше посмотри! — индианка показала на глубокую рану на шее аллигатора и гордо взмахнула окровавленным ножом. — Я вонзила его по самую рукоятку! Дочь мико окони знает, как поразить водяного гада. Не то что этот, — добавила она презрительно. — Канонда — всего лишь слабая девушка, однако она может научить бледнолицего юношу, как надо расправляться с водяными гадами.

— Бледнолицего юношу? — переспросила Роза. — Как он сюда попал?

Индианка молча показала на лодку, стоявшую в тростнике: Канонда увидела его в тот момент, когда он сделал несколько шагов к берегу и вдруг зашатался. Если бы не подоспела она, он бы попросту упал в воду. Канонда подхватила его и вытащила на берег.

Чужеземец обессилел от потери крови, сочившейся из бедра, — аллигатор нанес ему серьезную рану. Заметив это, индианка со словами: «Твой бледнолицый брат искусан водяным гадом», сорвала с шеи Розы платок и столь же проворно принялась рвать пучки травы и прутья. Затем, сломав о колено ствол молоденькой пальмы и содрав с нее кору, нащипала несколько нежных волокон. После чего подошла к незнакомцу и, первым делом, наложила ему на бедро жгут из волокон. Потом приладила пучок травы и обвязала рану платком. Все это заняло у нее считанные секунды.

— А теперь нужны твои руки, сестра, — сказала она Розе.

Канонда подхватила раненого под мышки сзади и с помощью Розы понесла через заросли. Насколько легка и неуследима в движениях была она минуту назад, настолько же нетороплива и основательна теперь, когда переносила чужеземца в его лодку. Наклонившись к Розе, она прошептала ей несколько слов, и Роза мгновенно побледнела. Они наклонились к раненому. Жизнь, казалось, покидала его. Землистый цвет лица, впадины глаз и щек говорили о том, что ему пришлось терпеть голод и лишения, быть может, не одну неделю. Он более напоминал выброшенный на берег труп, нежели живого человека. Выбеленные морской пеной волосы жесткими прядями спадали на лоб, одежда выгорела на солнце. И все же он производил впечатление совсем юного человека. И черты его лица, хотя страдания их изменили, не были лишены привлекательности.

— Наш бледнолицый брат приплыл в каноэ вождя Соленого моря. Но он не похож на его воинов.

— Наверное, он из тех, кого они называют матросами, — предположила Роза.

— Нет, — уверенно возразила Канонда, — посмотри на его руки, они едва ли сильней моих. Ладони нежны, как у девушки. А как они пожелтели от морской воды!

— Так, может быть, это гонец?

Индианка снова покачала головой.

— Сама посуди: он приплыл из Соленого моря в большое озеро, которое пьет воду из наших рек, но он не сумел провести каноэ через заросли. Водяного гада он принял за гнилую корягу и наступил на него, а тот вонзил в него свои зубы. Твой бледнолицый брат бежал от вождя Соленого моря.

Канонда сказала это с такой убежденностью, будто сама сопровождала чужеземца во время его скитаний.

— А не думает ли Канонда, что ее бледнолицый брат замерзнет холодной ночью или погибнет от лихорадки? Хотя ни ей, ни ее родичам он не сделал ничего плохого.

— Моя сестра говорит, как бледнолицая женщина. Но Канонда — дочь мико, — заносчиво возразила индианка, но тут же лицо ее посветлело, и она поспешно добавила:

— Канонда поможет Розе заступиться за бледнолицего брата. Однако сначала давай спрячем его в большом дупле.

Девушки снова подняли раненого и понесли его в сторону частокола пальметто. Это стоило им огромного труда. Белая Роза, как подкошенная, упала на землю. У Канонды еще хватило сил прислонить юношу к поваленному стволу, после чего она тоже рухнула на траву.

Последние лучи солнца еще скользили по верхушкам деревьев, а в нижних ветвях уже густел сумрак, когда Роза, как уговорились, разбудила Канонду. Индианка живо вскочила на ноги, и вскоре девушки углубились в лес.

Вот они остановились возле гигантского дерева. Мертвый ствол, увитый диким виноградом, образовал у основания причудливое подобие пещеры, в которой могло бы поместиться десятка два человек. Тщательность, с какою пещера была прибрана, равно как и близость источника свидетельствовали о том, что здесь во время охоты нередко ночуют индейцы.

Канонда осторожно вошла внутрь пещеры и, убедившись, что она пуста, через минуту вернулась. Девушки поспешили к старому кипарису и, собрав целые охапки испанского мха, покрывающего его сучья, понесли их в пещеру, чтобы устроить там постель. Индианка притащила ко входу несколько гнилых стволов: ночью сюда мог наведаться медведь или ягуар.

Вскоре раненый был опущен на довольное мягкое ложе. Индианка нагнулась к юноше и прошептала:

— Всякий раз, как только тьма окутает землю, канонда будет приходить к своему брату и смачивать его рану бальзамом.

Ее слова остались без ответа. Если бы не его слабое дыхание, юношу можно было бы счесть покойником.

4

Неподалеку от того места, где произошли только что описанные события, раскинулась довольно просторная поляна, протянувшаяся примерно на три мили вдоль берега и на полмили вдававшаяся в лес. Среди силуэтов мангров и пальм, из-за зеленых тынов, образуемых зарослями мирта, поднимались струйки дыма, и если повнимательнее приглядеться, можно было заметить лепившиеся к высоким стволам коробочки хижин, окруженных грядками с капустой и табаком. Деревня насчитывала, должно быть, не менее пятидесяти жилищ. Ни облик их, ни расположение не отличались каким-либо единообразием и порядком. Они были построены из самых простых материалов, взятых у природы в почти необработанном виде. На стены шли мелкие сучья хлопкового дерева, щели затыкались испанским мхом. Кровли крепились не деревянными клепками, как у обитателей Аллеганских гор, а жердями из пальметто. Окон в жилищах не было вовсе, и дым выходил либо через отверстие в потолке, либо через дверь. Вернее сказать, и двери не было тоже. Вход закрывался подвешенным на палке куском бизоньей шкуры, днем она просто откидывалась на довольно низкую крышу.

Главная же прелесть деревни заключалась не в строениях, а в живописных группах деревьев, под коими ютились хижины, что было вызвано практическими соображениями: так спасались от палящего летнего солнца. Отменная чистота и опрятность этого клочка земли тоже придавали ему своеобычный и притягательный вид.

Это был действительно чудесный уголок. Натчез, который в этих местах мощно катит свои волны в озеро, заключен в оправу роскошной темной зелени, вздымающейся по обоим берегам, а горстки хижин завороженно обступили раскидистых великанов. Все напоминало сказочный затерянный мир.

Только обитатели хижин не были столь уж необычными созданиями. У крайних вигвамов виднелись фигурки, — их кожа отливала медью. Они носились и прыгали среди невысокого кустарника, кувыркались, с непостижимой резвостью скатывались к реке. Поодаль, в глубине деревни — вереницы мальчиков постарше, их игры уже смахивали на упражнения воинов. То, что они изображали, видимо, означало разведку во вражеский стан. Один из них с кошачьей осторожностью прятал добычу, другие приникли к земле и, по звуку угадав маневры приближающихся врагов, переходили затем в стремительное наступление. Это испытание остроты слуха и зрения повторялось несколько раз, после чего юноши выстраивались в так называемые индейские шеренги и, приняв воинственные позы, начинали бой. Их тупые деревянные томагавки свистели в воздухе, грозя нешуточными ударами, взлетали, сшибались, трещали под ударами или, чтобы не наделать беды, уклонялись от цели. Не всегда это получалось ловко и сноровисто, но в каждом взмахе была своя особая грация.

Военная забава не привлекала ни малейшего внимания прочих жителей деревни. Удивительная невозмутимость и столь темпераментная проба сил казались одинаково естественными, и тем самым усиливался контраст. Перед каждой из хижин сидело несколько скво с дочерьми. Они спокойно лущили бобы, трепали коноплю или укладывали сушиться табак. Младенцы дремали в своих корытообразных люльках, подвешенных к внешней стене жилища. Руки и ноги женщин были охвачены ремешками из бизоньей кожи, и — никакой одежды, кроме лоскутка калико на бедрах.

Неподалеку от верхнего конца деревни виднелись два основательных по размеру строения, которые на первый взгляд можно было принять за рубленые дома или молельни белых поселенцев. Оба они, как и прочие, лепились к тутовым деревьям, но выделялись не только размерами, но и некоторой затейливостью и были окружены подобием беседок из пальмовых и мангровых листьев. Тропинки к деревьям вели через довольно обширные лужайки.

В тот день у одной из самых маленьких хижин собралось человек пятьдесят мужчин. Окутанные клубами табачного дыма, они сидели на корточках. У каждого — трубка от трех до пяти футов длиной. Одеты все были примерно одинаково: охотничья куртка из калико открывала бронзовый торс, перехваченный вампумом, набедренный платок доходил до колен. Все были длинноволосы — здесь не носили косиц на выстриженной голове.

Собрались по какому-то случайному поводу, что называется, просто покалякать, но нельзя было не заметить, что каждый занимал свое место по строго установленному ранжиру.

Старики расселись подковой, заключенной в два полукольца, — их образовали более молодые. Взгляды, полные доверия и обожания, были устремлены в самый центр, где виднелась фигура огромного старика, судя по всему, — вождя этого народца.

Трудно представить себе более примечательную наружность: совершенно иссохшее тело изборождено вспухшими венами. Распахнутая грудь напоминает изрубленную ножом доску, вся кожа испещрена следами ранений. На лице выражение стоической суровости и, в то же время, покорности судьбе. И было в его гордых резких чертах еще нечто такое, что говорило о грузе душевных страданий: семь лет гонений, поставившие племя на грань вымирания, наложили печать на весь облик мико окони. Голова его была опущена, он сидел молча, погруженный в глубокое раздумье.

— Опять мы потеряли большой кусок своей земли? — сказал сидевший во внутреннем полукольце пожилой индеец. Слова его прозвучали и как вопрос, и как горькая истина. Вождь минуту помолчал, а затем, не меняя позы, с непререкаемым достоинством глухо произнес:

— От восхода до заката олень трижды успеет пересечь землю моего народа.

Из груди индейца, задавшего вопрос, вырвался стон, он рванул свою сумку, выхватил пригоршню табачных листьев и с каким-то ожесточением принялся перетирать их.

— И священная земля окрасилась кровью краснокожих братьев?! — сказал второй индеец.

— Могил убитых в двадцать раз больше, чем мужчин окони, которых видят мои глаза, — тем же скорбным тоном ответил вождь. — Их тела устилают землю, подобно осенним листьям. Длинные ножи и карабины бледнолицых напоены их кровью. Никогда уже не смогут крики вырыть из земли свои томагавки. Но семь и семь раз по семь солнц назад предсказал это своим братьям Токеа. Вот его слова:

«Бледнолицых немного, сила их вроде дикой лозы, оплетающей наши деревья. Один хороший удар томагавка, и она бессильно падает на землю. И тогда ствол свободен. Но пройдет время и новые побеги перебитой лозы с предательской лаской охватят деревья и мало-помалу заглушат их. Знайте: бледнолицый — это лоза. Он пришел сюда слабым, он был слаб и тогда, когда Токеа метнул свой первый томагавк. Но с тех пор он оплел нас по рукам и ногам и, точно лоза, раскинул свои сети по нашим лесам и долинам. Племя бледнолицых разрослось. Они сжигают нас огненной водой, рубят длинными ножами и пожирают с ненасытностью голодных зверей. И ни зерно с наших пашен, ни вся дичь лесов не смогут насытить их утробы. И краснокожему останется только покинуть землю предков…»

— Как я сказал тогда, так и случилось, — с мрачной торжественностью добавил вождь. — Семь солнц назад предостерег их мико, и это было его последним предупреждением. Он послал своих гонцов к великому Текумсе, чтобы вновь завязать разрубленный узел единства. Его гонцы раскурили с вождем трубку мира, и Текумсе обещал им вступить в бой, как только заслышит воинственный клич мускогов. Но наши братья мускоги закрыли перед мико глаза и уши, они заговорили о зернах вражды, которые он хочет бросить между ними и бледнолицыми…

— Да, — помолчав, продолжал вождь, — Токеа пытался бросить семена вражды и разбить цепь предательской дружбы, в которую бледнолицые заковали краснокожих. Да, он хотел посеять вражду, чтобы победить врагов и прогнать их с земли предков, где нам суждено стать беглецами. Но мускоги узрели в нем предателя, а лживые языки его братьев, которым огненная вода и кораллы дороже свободы, передали его речь Белому отцу, и Токеа оставил землю предков. Он не хотел стать поживой врагов своего племени. Великий Дух ослепил краснокожих. Они перестали отличать врагов от братьев. Они позволили бледнолицым заполнить нашу землю, подобно стадам бизонов в широких степях каманчей. И лишь тогда глупцы догадались поднять томагавк, чтобы пасть в неравной борьбе.

Индейцы разом загудели, но ни один из них не мог заглушить в себе боли и возмущения.

Токеа продолжал:

— Их кости покрыты землей, их кровь смыта дождями. Но их землю в чужих руках, по их рекам скользят чужие каноэ. Кони бледнолицых торят новые тропы в их лесах, опустошаемых алчными скупщиками. Там, где бессильны длинные ножи и пули, янкизы[10] пускают в ход свои раздвоенные языки и огненную воду. Токеа видел священную землю, видел сожженные деревни своего народа. Видел он и своих братьев, видел, как они, подобно свиньям, валяются возле домов с яркими вывесками, марая в навозе томагавки и ружья. Их презирают даже черные рабы.

Последние слова он произнес с потемневшими от ярости глазами. Индейцы глухо взвыли. Токеа обхватил голову руками. Воцарилось долгое молчание. Наконец, один из воинов спросил:

— И великий мико ничего не сказал своим братьям?

Вождь поднял на него глаза, его взгляд был исполнен надменного сочувствия:

— Мой брат, верно, забыл, что наши краснокожие братья за большой рекой сами разорвали узы и предали соплеменников? Лишь глупец говорит свое слово дважды. Наши братья заткнули уши семь солнц назад, когда еще было не поздно поднять томагавк войны, а теперь мико сомкнул уста. Когда он увидел могилы отцов, у него онемел язык. Но бледнолицые теснят и мускогов, скоро они погонят их через Большую реку. Наши братья поставят вигвамы на этом берегу, и тогда Токеа протянет им руку. Его вигвам открыт для них. Он поделится с ними всем, что имеет. И восстановится цепь союза.

Ликующим криком выразили индейцы свое преклонение перед мудростью вождя. Но от этого ему стало еще тяжелее. Не проронив больше ни слова, он опустил голову на грудь.

Солнце садилось за кромку леса на том берегу Натчеза. Меркли золотистые и пурпурные блики на вершинах деревьев. Искристое зеркало реки наливалось темной синевой. Природа отходила ко сну, тихо гася краски своего великолепия.

Мико смотрел вслед дрожащему исчезающему свету. Вождь продолжал сидеть, скрестив ноги, но вот медленно, хотя и без всякого усилия поднялся, не опираясь руками о землю. Это послужило сигналом.

Индейцы встали одновременно и точно таким же образом. Со стороны могло показаться, что они вырастали из земли.

Вождь направился к хижине, отличавшейся от прочих не только величиной, но и наличием дверей и окон. Переступив порог, он закрыл за собой дверь.

Помещение состояло из двух небольших комнат, разделенных ковровым занавесом. Пол и стены были покрыты циновками. Вдоль стен тянулись низкие скамьи, им с помощью пышных охапок меха и постеленных циновок было придано сходство с диванами. У одной из стен стоял длинный стол, сколоченный грубовато и без затей. Над ним висели американский карабин и двуствольный штуцер прекрасной работы, а также — нарезное охотничье ружье. У противоположной стены сложено в ряд традиционное вооружение индейцев: колчаны из оленей и крокодиловой кожи, луки, боевые ножи и томагавки. Посредине лежала довольно вместительная, испещренная богатой инкрустацией сумка. Формой она напоминала ягдташ, а выделкой — вампум и, вероятно, служила для хранения священных атрибутов и снадобий вождя. Как известно, подобные вещи переходят у индейцев от отца к сыну. Это символ власти, внушающий подданным благоговейный страх, подобно скипетрам, тиарам и коронам духовных и светских владык европейских народов.

Между тем сумерки очень быстро сменились полной темнотой, в это время и возникли на пороге две стройные фигурки.

— Мои дочери где-то пропадали, — не поднимая головы, произнес мико.

— Они собирали виноград, который так любит отец, — ответила Канонда.

Она взяла плошку, наполнила ее гроздьями и поставила на стол. Поставила и два других блюда: с вяленой олениной и жареными зернами маиса. Затем из глиняного кувшина налила в кубок какой-то напиток и протянула старику. Тот сделал глоток, отрезал себе несколько кусков мяса и взял горсть маиса. Весь ужин занял столь же мало времени, как и приготовления к нему. Канонда тут же убрала со стола.

— А мои дети не голодны? — спросил он у дочерей.

— Они уже наелись винограда.

— Пусть так.

Девушка приблизилась к нему и, скрестив на груди руки, упала на колени. Он положил свои ладони ей на плечи, словно благословил ее. И тут она что-то залепетала, слов невозможно было разобрать, казалось, что откуда-то издалека доносится прерывистая мелодия свирели. Но вот заговорила она громче, внятнее, чередуя резкие энергичные интонации племени с мягкой своей женственной речью. Это вдохновенная импровизация так захватила отца, что он начал невольно подпевать ей гортанным голосом.

— Отчего, — выпевала Канонда, — печален взгляд мико окони? Отчего скорбь изменила его лицо? Далеки могилы отцов, но Великий Дух всегда близок. Облака, плывущие в небе, защищают голову мико, скрывают от кровожадных взоров врагов, пока не восстанет он в справедливом гневе…

И Канонда, дав волю грустной, по-дикарски наивной фантазии, пела хвалу подвигам вождя на войне и охоте, поминала его победы и ранения в битвах с ирокезами и бледнолицыми, его поход за Большую реку, превозносила детскую чистоту его помыслов, благородную тоску по могилам отцов, заклинала Великого Духа избавить тропу вождя от терний.

— Моя дочь забыла пропеть славу великому вождю каманчей.

— Она прошепчет ее на ухо, когда каманчи будут в нашем вигваме.

— Пусть так. А разве у Белой Розы нет языка? Или она не знает распева окони?

Канонда обернулась, — за спиной у нее никого не было. Роза исчезла.

— Она у большого дерева, — тяжело вздохнув, сказала Канонда, все еще оглядывая темные углы.

Дело было так: когда девушки входили в вигвам, Роза боязливо замерла на месте в надежде, что мико сразу же после ужина отойдет ко сну. Но когда Канонда упала на колени и послышались столь знакомые звуки вечернего распева, Розе показалось, что она потеряла голову. Роза в замешательстве топталась на месте, то порываясь вперед, то испуганно пятясь. Наконец, она прошмыгнула во вторую комнату, быстро скинула шелковое платье, надела одежду попроще, взяла шерстяное одеяло, укутала им корзину и, крадучись, вернулась на прежнее место. Сердце ее громко стучало, колени дрожали. Она приблизилась к стене, на ощупь отыскала священную сумку и вынула из нее что-то. А потом, пользуясь темнотой, неслышно пробралась к выходу.

Жители деревни уже спали глубоким сном. Силуэты деревьев в отблесках лунного света казались скопищем великанов. Очертания хижин чуть дыбились и кривились от ночных испарений близкой реки. Роза перевела дух и побежала по тропе, ведущей в сторону леса. Не помня себя, задыхаясь под тяжестью ноши, она остановилась перед гигантским дуплом. Тут она обернулась, прислушиваясь к ночным звукам, потом шагнула вперед и замерла. «Чужеземца лихорадит, он погибает от болезни и голода», — подумала она и одним прыжком перемахнула через бревна.

Раненый спал. Она присела на корточки и убрала мох, которым он был укрыт. Кровотечение продолжалось, на шелковом платке застыли пузырьки свернувшейся крови. Роза осторожно сняла платок, коснулась раны и окропила ее принесенной жидкостью. Юноша вскрикнул от боли.

— Тихо! Небом заклинаю! Тихо! — прошептала она. — Это бальзам из священной сумки великого мико. Твои раны быстро заживут. Но у деревьев есть уши, а ветер дует в сторону деревьев. Это я, Канонда, — шептала она, расплачиваясь за ложь дрожью в голосе.

— Это я, канонда, — повторила она, уронив еще несколько капель на рану и перевязав ее. — Вот здесь сок винограда. А тут куски дичи. А это, чтобы тебе было тепло.

Она укутала чужеземца одеялом, с минуту постояла у входа и, перешагнув через завал, понеслась обратно. Чем короче становился путь, тем тяжелее и не увереннее ступали ее ноги. Вскоре она увидела у вигвама знакомую фигуру.

— Роза! — напустилась на нее Канонда. — Где ты была? Мико спрашивал про тебя!

— Здесь, — ответила Роза, взмахнув кувшином.

— Идем, — Канонда взяла ее за руку и повела в вигвам.

Токеа внимательно посмотрел на приемную дочь.

— Уже сменились две луны, а я не вижу румянца на щеках Белой Розы, ее глаза всегда полны слез. Но Вождь Соленого моря осушит их.

Роза судорожно вздохнула и разрыдалась.

— Белая Роза, — хладнокровно продолжал мико, — станет женой великого воина, он введет ее в свой вигвам, полный богатой добычи. Руки моей дочери не будут знать работы, скво начнут завидовать ей.

Токеа вытянул ноги и лег на скамью, укутавшись одеялом. Канонда обняла Розу и повела ее в комнату, служившую им спальней.

Тщетно пыталась уснуть Роза. Бледное лицо умирающего чужеземца стояло у нее перед глазами. Миновало несколько часов, а сон все не шел. Наконец, из передней комнаты послышался тихий шум. Это означало, что мико уже встал. Канонда спрыгнула с постели, склонилась над Розой, приложила к губам палец и тут же убежала к отцу.

Вождь был занят приготовлениями к долгому походу, который именовался большой осенней охотой. У криков она длилась недели, а то и месяцы, и проходила в местах, удаленных порой на сотни миль. Сборы заняли у Токеа считанные минуты. Он приготовил две сумки: одну с табаком, другую — с запасом свинца. Обе тщательно уложил в Ягдташ и повесил на плечо. Потом заткнул за пояс боевой нож и взял свой двуствольный штуцер. Молодая индианка подала ему лук, стрелы и мешок с едой. Сделав свое дело, Канонда выжидающе взглянула на отца. Он коснулся ладонью ее лба. Его суровые черты как будто немного смягчились. Отец и дочь смотрели друг другу в глаза. Это был безмолвный разговор. И словно убедившись, что он понят дочерью, Токеа повернулся к двери.

Перед вигвамом уже стояло около полусотни воинов, все были вооружены и экипированы. Они подошли к жилищу вождя неслышно и ожидали его в полном молчании. Как только вождь оказался среди них, все безмолвно последовали за ним и направились к берегу с какой-то жутковатой таинственностью.

Дочь застыла на пороге, остановленная знаком отца. Некоторое время она напряженно прислушивалась, покуда не донесся первый всплеск. Тогда Канонда закрыла дверь и вернулась к Розе.

— Они ушли.

— Пойдем к чужестранцу.

— Белая Роза, — сказала индианка, — должна спать. Иначе ее бледное лицо выдаст все, что она прячет в груди. Мои краснокожие сестры догадливы и хитры, их глаза широко раскрыты. Они легко разберут следы, которые мы оставили у тростника. Любая девчонка успеет известить мико. Канонда сама проведает чужеземца, а ее сестра пусть пока отдохнет.

Она усадила Розу на скамью и исчезла за занавесом.

То ли на Розу подействовала спокойная, ласковая речь Канонды, то ли сказалась усталость, но уже через несколько минут она крепко спала.

5

Наряду с благородными душевными качествами, составляющими национальный характер индейца, далеко еще не оцененный по достоинству во всей его нравственной глубине, они имели одну особенность, которая никак их не красит и вызывает чувство неловкости у всякого нравоописателя. Это невообразимое равнодушие, точнее, грубое бесчувствие по отношению к женщине. Они не видят разницы между женщиной и домашней скотиной. История Нового света убедительно доказала, что те из индейских племен, в коих права человека приложимы лишь к одной половине, не выходят из состояния дикости и варварства, а отступление от диких традиций облагораживает быт племени.

Народ, о котором мы повествуем, в известном смысле поднялся лишь на первую ступень культуры. Свет цивилизации чуть забрезжил, земледелие и ремесла только начали манить выгодой, и хотя это были всего-навсего робкие всходы прогресса, они не замедлили сказать на участи женщины. Жены и дочери окони были по-прежнему подъяремны: они пахали землю, сеяли зерно, убирали урожай, разводили табак, дубили оленью и крокодилью кожу, ткали одежду из хлопка. Но именно возросшие потребности мужчин не могли не возвысить в их глазах женщин — дарительниц удовольствий.

Возможно, не последнюю роль в этих добрых переменах сыграло и то обстоятельство, что во главе женской половины маленького народа стояла Канонда. Безграничный авторитет отца и священный страх перед ним не позволяли мужчинам перечить его дочери. Кроме того, Канонда была хозяйкой по натуре и своими поступками доказала, что не только чувствует оскорбительное неравенство полов, но и пытается его по возможности сгладить. Девушка обладала острым природным умом, что не такая уж редкость среди юных индейцев. Во всяком случае, он служит им в жизни куда более надежно, нежели нашим замороченным дочкам вымученная пансионная образованность.

С непостижимой ловкостью использовала Канонда любое обстоятельство, чтобы добиться своей цели — ближней или дальней — незаметно прибрать к рукам мужчин. Воспитывалась она в довольно приличном заведении, учрежденном для криков филантропически настроенным полковником Хокинсом, и настолько овладела многими премудростями домоводства, что могла бы посоперничать с образцовой хозяйкой из любой цивилизованной страны. Она великолепно ткала и вязала, ее изделия всегда прекрасно выглядели, ее вино было вкуснее и крепче хмельного зелья, приготовленного другими женщинами. Живя среди американцев, она подслушала однажды разговор хозяев, из которого узнала рецепт бесценной огненной воды и не делилась им ни с кем, кроме Розы. У нее было достаточно времени, чтобы уразуметь, как велико различие в положении белой женщины и скво. Своей тонко чувствующей натурой она безошибочно угадывала путь обретения женского достоинства. Она была желанной гостьей у каждого очага. И если ей случалось проходить мимо чужого вигвама и видеть работающую поблизости скво, она неизменно отзывалась на приглашение ради того, чтобы муж сменил жену на пашне. За что он потом вознаграждался калебасой[11] драгоценной огненной влаги. А строптивцев она потчевала лукавой улыбкой и водой из источника. Таким способом Канонда постепенно приучила мужчин делить с женщиной тяжесть труда.

В предрассветных сумерках на берегу обозначились силуэты женских фигур. Скво и их дочери собрались на том самом месте, откуда несколько часов назад отплыли их мужья и отцы. Здесь была маленькая бухта, где стояла местная флотилия — пять каноэ из пальмовой коры. Миниатюрную гавань огибал берег футов двадцати высотой, поросший миртами и кустами, которые скрывали бегущую над водой тропу.

Человек, впервые ступивший на эту землю, был бы весьма заинтересован групповым портретом индианок. Седовласые старухи словно кутались в свои длинные косы. Морщинистые, высохшие лица мумий казались совершенно неживыми, если бы не дикий блеск темных, глубоко посаженных глаз, — в них то дремала, то вспыхивала загадочная ярость.

Лица молодых матерей отличались некоторой мягкостью — общение с белыми американками не прошло бесследно. Девочки обладали уже вполне сформировавшимися фигурками, были необыкновенно грациозны, их кожа имела ровный медный оттенок, смуглостью они не превосходили наших европейских южанок, а их лица выражали спокойную разумность. Короткие юбочки из калико не достигали колен, верхняя часть туловища прикрыта кое-как. На ногах мокасины, в ушах — серебряные серьги.

После того как все женщины вышли на берег, старейшая скво разделила их на три группы, каждая из которых знала свое дело в изготовлении пальмовых каноэ. Во время работы, а длилась она около часа, царило полное безмолвие. Ни смеха, ни возгласа, ни малейшей шалости. Единственная, кто позволяла себе некоторую свободу, была Канонда. Неугомонная красавица не давала скучать подругам: одной шепнет на ухо острое словцо, другой какую-нибудь новость, третьей поможет, четвертую ободрит.

Улучив минутку, она побежала к отцовскому вигваму. Белая Роза еще спала. Индианка поцеловала ее в губы, Роза открыла глаза.

— Канонда, — сказала она, — я видела страшный сон. Мы обе стоим в глубоком ущелье, а чужеземец — на горе. Он повернулся к нам спиной. Ты видела его? Он уже не так болен? Не так бледен? Его больше не бьет лихорадка? Он поел плодов и попил вина?

— Моя сестра тоскует по бледнолицему? — настороженно спросила Канонда.

Роза откинулась на подушку и заплакала. Индианка нежно обняла ее.

— Канонда желает Розе одной только радости. Но не надо огорчать старшую сестру, не надо ходить к бледнолицему. Канонда не может жить без Розы. Ну, вставай же, — она протянула ей платье из калико. — Сегодня Роза наденет это и поможет обмануть скво.

Глубоко вздохнув, Роза оделась, накинула на плечи платок и пошла к роднику, бившему у самого дома. Умывшись, она вернулась в вигвам и вместе с Канондой села за стол. Завтрак состоял из винограда, уложенного в две корзиночки, маисового пирога и двух кружек молока.

Через несколько минут они уже спешили к берегу, где ждали появления дочери вождя, чтобы завершить дело. Увидев их, женщины тотчас же вырвали колышки, подпиравшие новенькие каноэ, и десятки рук принялись смолить днища каучуком. Спустя полчаса работа была закончена. Старуха еще раз проверила все до мелочей и одобрительно кивнула. После чего Канонда подала знак, и несколько девушек подняли самую легкую лодку и понесли ее к воде. Взяв по веслу, Канонда и трое ее подруг прыгнули в каноэ.

— Роза немного робеет, — крикнула Канонда, — пусть пока побудет на берегу! А в другой раз мы ее покатаем на проверенном каноэ!

Челн перышком летел по водной глади. Одного гребка было достаточно, чтобы он изрядно удалился от берега. Девушки управляли своим суденышком с неожиданной ловкостью. Способ гребли, усвоенный ими с малолетства, не походит на размеренный мах веслом, как у белых американцев, он скорее напоминает скольжение водоплавающих птиц. Подобно тому, как утка коротким толчком лапок бросает себя вперед, а затем без всяких усилий, если нужно, откатывается назад, индианки совершенно легко и свободно маневрировали на воде. Сперва они немного поднялись вверх по течению, потом развернулись и с невероятной стремительностью понеслись вниз. Эта игра их всерьез увлекла. Между тем, другие каноэ отходили от берега, и еще шесть лодок готовились вступить в состязание. Они выстроились в одну линию и, когда с берега был подан знак, одновременно пришли в движение. Вскоре стало ясно, что верх берет новое каноэ. В то время как остальные еще оставались в большой излучине, эта лодка вырвалась на самую стремнину.

Но вот послышался пронзительный крик. Каноэ, опередившее всех, исчезло в тростнике.

Роза застыла на месте. Она хорошо слышала крик, но не могла понять, откуда он, поэтому побежала за остальными. Когда миновали первый прогал в зарослях и очутились на знакомой тропе, сердце у Розы тревожно забилось, а ноги ослабели. Она замедлила шаг. То, что всеобщая суматоха была связана с чужестранцем, не вызывало сомнений. Но зачем Канонда навела на его след? Вскоре Роза добежала до гигантского дерева, где уже собрались женщины, подростки и дети. Те, что помладше, уставились на чужака с наивным изумлением, пожилые — с мрачным любопытством.

Юноша стоял, прислонившись к дереву и закрыв глаза. Одеяла и платка не было на нем, а обнаженная рана была на виду. Судя по всему, он не мог осознать, что происходит вокруг.

— Видите, — сказала Канонда, — вождь Соленого моря прислал в своем каноэ гонца, а его искусал большой водяной гад.

Этими словами она подала пример отношения к незнакомцу. С не вызывающей сомнения правдивостью она стала рассказывать, как увлеченная состязанием подплыла как раз к тому месту, где бледнолицый юноша пытался приблизиться к берегу.

Трудно сказать, как было дело: она ли навела подруг или же индианки с присущей им зоркостью сами обнаружили незнакомца, но только многие их них бойко живописали, как бледнолицый плелся по пальмовой роще и, обессиленный, опустился у большого дерева. Старые скво выслушали эту новость молча.

Не обращая на них внимания, Канонда повернулась к девушкам и велела изготовить носилки. Они выбрали два деревца, срезали его своими длинными ножами, положили поперечины и накрыли их испанским мхом. Канонда взмахнула рукой, и раненого быстро, но с величайшей осторожностью положили на носилки.

Роза услышала сказанные полушепотом слова:

— Мой брат болен и страдает от ран, я передаю его в заботливые руки сестры.

И исчезнув за пальмовыми стволами, Канонда, окруженная молодыми индианками, уже неслась к реке.

Задумчивая и притихшая Роза шла вслед за носильщиками. Остановились у вигвама, что был поблизости от лесистого холма. Канонда уже тут как тут. По ее распоряжению носилки опустили на землю.

— Роза должна подождать здесь, — сказала индианка, — покуда Канонда не переговорит со скво.

Она собрала вокруг себя женщин, чтобы посовещаться, как поступить с чужеземцем. Ее слушали молча, предоставляя действовать по собственному усмотрению. Она приняла это как должное, но поблагодарила за доверие. Двум скво, самым старшим по возрасту, велела открыть дверь, вернее, откинуть бизонью шкуру. Юношу внесли под кров и уложили на постель. У него был сильный озноб, — давала себя знать не только рана, но и промозглая сырость последней ночи.

Приблизительно через час Канонда снова стояла у изголовья его постели.

На этот раз она пришла в сопровождении какой-то древней старухи, не без труда передвигавшей ноги. Старуха уставилась на больного, потом пощупала пульс и осмотрела рану.

— К утру лихорадка пройдет, — сказала она и с любопытством воззрилась на Канонду своими угрюмыми запавшими глазами. — А как в рану попал сок, ведомый только великим лекарям?

— Вождь Соленого моря, — многозначительно произнесла Канонда.

— Гонцу в дорогу и такое средство?

Она снова тщательно осмотрела рану и покачала седой головой:

— Нет, это бальзам мико, но ни мико, ни его дочь не могли влить это в рану. Тут видна рука проклятого маловера. Винонда видит, что не было сказано заклинание, и бальзам обратился отравой.

Теперь она буравила взглядом Розу. Канонде стало неловко.

— Почему вождь Соленого моря не может иметь бальзам, который Великий Дух даровал предкам мико? Это большой вождь, бледнолицые страшатся его.

Старуха снова покачала головой:

— Вождь Соленого моря — бледнолицый. Великий Дух не награждает их лучшими дарами. Такой бальзам — лучший дар, он может быть дан только краснокожему вождю.

— Канонда увидела след гонца, — сказала молодая индианка, — и нашла чужеземца. По совету своей благоразумной сестры она перенесла его в свой вигвам. Неужели он должен страдать от того, что чья-то рука смазала рану бальзамом? Что скажет мико? Что скажет вождь Соленого моря?

— Канонда говорит верные слова, — ответила старуха. — Канонда — умная дочь великого мико и смотрит ясными глазами.

— И ее рука, — многообещающе добавила девушка, — умеет дарить, а калебасы хранят огненную воду.

По лицу знахарки скользнула улыбка. Старуха кивнули и удалилась.

В глубоком раздумье сидели девушки у ложа раненого. Над чем они ломали головы, догадаться нетрудно.

Поступок Розы, совершенный в порыве сострадания, хотя и делал честь ее душевной отзывчивости, в глазах любой индианки выглядел страшной изменой. Забыв обо всем на свете, она прикоснулась к святыне племени, к тайному снадобью, которое сам мико не брал в руки без соблюдения мистического ритуала. А она не только прикоснулась, но имела дерзость распорядиться святыней. Это привело в ужас даже Канонду. Последствия могли быть самыми суровыми.

Для Розы наступили самые мучительные минуты в жизни. Тягостное молчание было прервано появлением старухи с дымящейся калебасой в одной руке и глиняным кубком в другой. Она подошла к больному. Девушки помогли ему приподняться, и старуха влила ему в рот горячую жидкость. И так дважды. Потом знахарка укутала его одеялом и, отступив на шаг, принялась наблюдать за воздействием своего зелья. Ждать пришлось недолго. На лбу чужеземца выступили крупные капли пота, старуха бросила на Канонду лукавый взгляд, призывающий оценить искусство тайного врачевания. Канонда кивнула и вышла. Через несколько минут она вернулась с увесистой калебасой.

— От глаз до языка короткая дорожка, — сказала девушка, протягивая знахарке калебасу. — Не желает ли моя мать удлинить ее?

Старуха ухмыльнулась и сделала вид, что колеблется.

— Канонда — дочь мико, — чуть повысила голос девушка, — она стережет его вигвам. Может ли Винонда знать, что здесь случилось?

Старуха по-прежнему молчала.

— Канонда сама будет говорить с мико.

— Глаза Винонды видят, ноздри чуют, но язык не привык попусту молоть. Винонда умеет молчать. Она любит дочь мико.

— А Канонда наполнит вторую калебасу.

С довольной ухмылкой старуха заковыляла к выходу.

Теперь Канонда имела твердый план действий.

Вскоре она взяла Розу за руку и обе направились к вигваму отца.

— Канонда, — сказала индианка, усаживаясь на свое меховое ложе, отвела глаза скво, чтобы увидеть радостную улыбку своей сестры. А Роза впустила в дом врага. Приютила лазутчика.

— Моя Канонда, ты же видела глаза моего брата. Если в них нет лжи и злобы, может лгать язык? Разве похож он на врага нашего племени?

— Моя сестра еще очень юна и плохо знает янкизов. Они засылают своих юношей в вигвамы краснокожих, чтобы выведать, сколько у нас зерна, скотины, бизоньих шкур, а потом вернуться к своим и указать врагам тропы в наши деревни.

— Но не считает же моя сестра лазутчиком нашего чужеземца?

Индианка покачала головой, всем своим видом выражая сомнение.

— Разве ты не не видишь, какого цвета у него глаза и волосы? Канонда готова протянуть чужеземцу открытую ладонь, если по нему тоскует сердце Белой Розы. Но дочь мико поступила вопреки обычаю. Она впустила ночь в вигвам своего отца.

— Но в лесу бледнолицый умер бы. Как его била лихорадка! Ночи-то теперь какие холодные.

— А мико? Как его встретит мико?

— Разве сожмется его кулак, когда он увидит брата, которому протянула ладонь дочь мико?

— А если дочь потеряла рассудок и протянула ладонь врагу? Разве не потемнеет взгляд мико?

— Неужели он обо всем узнает?

Губы индианки дрогнули в мимолетной усмешке.

— Для мико окони, — гордо сверкнув глазами, сказала она, — запах следов бледнолицего не унесут никакие ветры. Канонда может обмануть скво, но не мико! Разве Роза не поняла, о чем говорили глаза и язык Винонды? Надо было держаться подальше от священного снадобья, — упрекнула она, язык Винонды укрощен, но языки скво неугомонны, как белки. А если обо всем прознают мужья, ты думаешь, они не нашепчут мико? Дочь Токеа окажется лгуньей в глазах своего отца. Нет, этому не бывать! Канонда крепко любит Белую Розу, но отцу лгать нельзя. Если чужеземец подослан янки, отец живо разберет, что к чему.

— А что будет суждено белому брату? — дрогнувшим голосом спросила Роза.

— Достойно умереть, — неколебимо ответила индианка. — Однако он может проголодаться, и Канонда позаботится о нем.

С этими словами Канонда вышла из вигвама.

Когда раненый шевельнулся и открыл глаза, была уже поздняя ночь. У изголовья сидели две девушки и старуха. Дрожащее пламя лучины едва разгоняло мрак. Заметив первое движение раненого, старуха обхватила ладонями его голову и посмотрела в глаза. Затем пощупала пульс и, смахнув пот с его бледного лба, принялась тщательно исследовать цвет лица.

— Лихорадка прошла, а рану сумеет залечить Канонда, — сказала, уходя, старая индианка.

Молодого человека, который за двое суток впервые открыл глаза, не взбодрила усмешка угрюмой старухи. Словно предчувствуя это, Канонда поспешила занять место знахарки и придвинула к постели больного нечто вроде столика, уставленного закуской: жаркое из дикого утенка, запеченного по-индейски в травяном мешочке, ломти маисового пирога и прочее.

Индианка не отрывала от юноши глаз, внимательно следила за каждым куском, который он подносил ко рту, за каждым глотком воды, делала знак стоявшей в углу Розе, как бы призывая ее в свидетели весьма отрадного зрелища. Когда с едой было покончено, Канонда помогла больному поудобнее улечься и начала менять перевязку. Ее пальцы ухитрялись так прикасаться к ране, что не причиняли ни малейшей боли, и действовали с такой ловкой осторожностью, что пациент спокойно заснул, покуда девушка занималась его раной.

— Бальзам исцелит его через восемь солнц, — заверила Канонда.

6

Поразительное искусство врачевать раны и снимать жар, выработанное индейцами в нескончаемых войнах и скитаниях по дикому лесу, не замедлило проявиться и в случае с молодым чужеземцем. Через тридцать шесть часов он уже забыл про озноб, и едва миновала неделя, как рана начала заживать. Мертвенная бледность лица сменилась здоровым румянцем. Глаза ожили и заблестели, располагая к веселым шуткам, а не к скорбному сочувствию. Он бы наверняка вышел из вигвама посмотреть на мир божий, если бы не запреты двух его строгих покровительниц, опасавшихся возврата лихорадки. Ему приходилось коротать время в своем заточении, где единственной его утехой было поглощение винограда, диких слив в сахаре да бананов.

Но не успел он в то утро заняться этим, как на пороге возникла Канонда с тарелкой в руках. Его меню пополнилось жареными перепелами. Она поставила блюдо на столик и вернулась к выходу, чтобы опустить бизонью шкуру и защитить мягкий полумрак хижины от ярких утренних лучей.

— Доброе утро! — сказал молодой человек, удивленно взглянув на индианку.

Она не ответила на приветствие, кивнула в сторону перепелов и опустилась на пол. Но увидев, что ее подопечный не притрагивается к угощению, она поднялась и сказала:

— Мой юный брат прибыл на каноэ великого вождя Соленого моря. А жил ли он в его вигваме и раскурил ли с ним трубку мира?

Эти слова были произнесены на довольно беглом английском, но с глубокой гортанной окраской, свойственной языку ее племени.

— Каноэ? Вигвам? Трубка мира?.. — повторил юноша, словно не поняв, о чем идет речь. — Да, я плыл на каком-то каноэ, но черт бы побрал это плавание! Я его и на том свете помнить буду! Брр! Не такое уж это удовольствие кружить по воде восемь или, бог весть, сколько там дней и сочинять себе обед из подметок. Будь проклята наша охота за черепахами и наша любовь к устрицам! Больше я до них не охотник! Но скажи мне, милая девушка, где я, собственно, нахожусь? Помню, что последние дни блуждал по каким-то болотам, где ничего съедобного, кроме аллигаторов и диких гусей, и представить невозможно. Но у первых — зубы, а у вторых — крылья. Так где я имею честь обретаться?

Индианку несколько смутил этот бурный поток слов, и некоторое время она осмысливала его, приводила в порядок. Наконец, она, кажется, все уразумела, но взгляд ее стал жестче.

— Мой брат не ответил на вопрос своей сестры. Жил ли он у вождя Соленого моря? Курил ли с ним трубку мира?

— Да, жил, — сказал чужеземец, полагая, что понял, о чем идет речь. Я жил у вождя Соленого моря, если ты имеешь в виду наш народ. Что же касается трубки, то нет, не курил. У нас нет такого обычая. Вот французы и негры — другое дело.

— Мой брат, — холодно возразила Канонда, — говорит раздвоенным языком. Свою сестру он считает чересчур глупой. Канонда — дочь мико, — с достоинством закончила она.

— Канонда — дочь мико?

— Как мой брат попал в каноэ, в котором был найден своей сестрой?

— А как может оказаться в шлюпке честный английский мичман, когда ему приспичило полакомиться устрицами? А в это время какой-то французский пес, пират, сваливается ему на голову и тащит его в свою разбойничью нору! Ночью мне удалось улизнуть. Была бы воля Божья, Том и Билл составили бы мне компанию, но мерзавец запер нас всех по отдельности.

Создавалось впечатление, что молодой человек говорит все это не столько для того, чтобы вразумить Канонду, сколько для собственного наслаждения, — он вновь обрел дар речи!

— Стало быть, мой брат украл каноэ у вождя Соленого моря и ночью бежал из его вигвама?

— Это каноэ принадлежит гнуснейшему главарю пиратов. Не его ли ты называешь вождем Соленого моря?

Индианка смерила его столь выразительным взглядом, что у молодого моряка сразу поубавилось веселости.

— Мой брат слишком юн, чтобы встать на тропу войны с вождем Соленого моря. Для начала ему неплохо бы научиться охотиться на оленя и бизона и уметь убивать водяных гадов. Иначе его сестрам придется плакать над трупом своего погибшего брата.

В ее голосе слышались нотки и сочувствия, и насмешки, но она очень хотела услышать ответ британца.

— Неужели ты думаешь, что английский офицер не побрезгует вступить в войну с каким-то пиратом? Эти псы созданы для тюрьмы и виселицы.

Индианка ответила взглядом, полным презрения.

— Послушай, юноша, — отчеканила она, — когда краснокожие воины вступают на тропу войны, они либо убивают врагов в бою, либо берут их в плен, чтобы показать их тем, кто помладше. Я видела пленных воинов и утверждаю: мой брат не вождь и не воин. Руки его нежны, как у девушки. Они никогда не держали томагавка. Вождь Соленого моря захватил его вместе с другими юнцами. Это — великий вождь, он убивает мужчин, но ему нет дела до детей и женщин. У моего брата сильный язык, но слабые руки.

— Можно подумать, что ты знаешь о пирате больше, чем можем знать мы оба, — не скрывая досады, возразил англичанин.

— Вождь Соленого — великий воин, имя его известно во многих землях.

— Далеко отсюда его вигвам?

— Мой брат, — возразила индианка насмешливо, — плыл сюда от самого вигвама вождя. Краснокожие выбирают в лазутчики таких воинов, которые умели измерять тропу. Разве у бледнолицых иначе?

— Ты считаешь меня шпионом, засланным к вольным охотникам?

— Мой брат говорит языком моих врагов. Или язык его раздвоен?

— Пожалуй. Я и сам не могу понять, во сне я или наяву. Быть может, именно тебе я обязан жизнью. Если так, прими мою сердечную благодарность. Прости, если слова мои, возможно, не понятые тобой, показались тебе обидными. Скажи только, где я? Я помню только меднокожую девушку, пришедшую мне на помощь, когда меня цапнул аллигатор. А еще в моем неясном воспоминании остался милый образ не то ребенка, не то девушки, который, как ангел, являлся мне только во сне. Мне казалось, что я увидел глаза сестры. Но, по правде сказать, хоть я и не знаю, как ты относишься к пирату, у меня есть причины ненавидеть его. Мы снялись с якоря в Ямайке, цель нашего плавания состояла в том, чтобы разведать притоки Миссисипи. Я и несколько моих товарищей добились от старого ворчуна, я имею в виду нашего капитана, разрешения половить черепах и устриц. От фрегата удалились на порядочное расстояние и заплыли в глубокую бухту, где была тьма устриц. Не успели мы от души поработать граблями, как видим: прямо у нас перед носом появляется яхта, вся утыканная пушками и ружьями. Пистолетов при нас, естественно, не оказалось, и пираты попросту сгребли нас, как мы гребли устриц. Потом рассовали по каким-то чуланам, каждого поместили отдельно. И уж оттуда я дал тягу.

Из рассказа моряка индианка уразумела не более половины и все еще продолжала недоверчиво покачивать головой.

— Язык моего брата змеится. Он хочет уверить, что не вступал на тропу войны с вождем Соленого моря. Но и вождю незачем похищать юных воинов. Зачем же ему понадобился мой бледнолицый брат?

— Думаю, все объясняется трусостью пирата. Он боится, и не зря, что мы обнаружим его логово и обложим своими сетями, а потом повесим мерзавца на рее.

— Я же сказала, что у моего брата лживый язык. Народ моего брата вступил на тропу войны с вождем Соленого моря, а тот заманил воинов в ловушку. Разве не так?

— Милая моя девушка, — британец начал терять терпение, — мы не воюем с пиратом, хотя я не упустил бы случая заковать его в кандалы. Честь воевать с ним мы уступаем янки — нашим строптивым братьям. Вот с ними-то мы и ведем войну. Хотя, не то чтобы войну… Просто мы снарядили несколько кораблей и полков, чтобы малость проучить их…

— Народ моего брата не ведет войны с вождем Соленого моря и все же готов повесить его? Народ моего брата заслуживает собачьей смерти?!

Британца передернуло от этих слов.

— Мой брат говорит о янкизах, — продолжала индианка, — что ведет с ними войну, что хочет их проучить. А сам-то он разве не из них? Разве не на их языке говорит он?

— Я имею честь быть англичанином, — ответил молодой человек с самодовольной гримасой истого кокни[12].

— Англичанин? — в раздумье повторила девушка. — Вождь нашей школы много рассказывал нам об этом народе. Он обитает на далеком острове в стране заходящего солнца. У этого народа есть престарелый вождь, который как малое дитя. — При этих словах она коснулась рукой лба. — Головы мужчин там полны тумана, а утробы прожорливы и ненасытны. Они уже посылали вождей в страну янкизов, но те прогнали их прочь. Так значит, мой брат из этого племени?

Британец, коему пришлось выслушать целый катехизис, вбиваемый сельскими учителями Америки в головы своих воспитанниц, не без смущения ответил:

— Разумеется, я с этого острова. И его вождю, как ты окрестила нашего короля, действительно свойственны кое-какие причуды. Палату лордов он принимает порой за стадо спесивых павлинов. Но я не могу согласиться с твоим отзывом о моем народе.

— Язык моего брата опять лукавит. Не из того ли он племени, у которого много кораблей, не из того ли он племени, на которое поднял томагавк Большой Белый отец?

— Из того, — с досадой сказал британец.

— И это племя, — с улыбкой притворного сочувствия спросила она, собирается проучить янкизов?

— Да, именно так.

— Несчастные глупцы! Плохо придется народу моего брата. Разве янкизы не отняли у него землю?

— Черт их дери, если им такое померещится! У них хватило наглости оспаривать у нас власть над Соленым морем, если выражаться на индейский манер. Эти братишки заартачились и закрыли нам доступ на их посудины, что не сделали ни французы, ни русские. А потом еще и попытались увернуться от нашего британского найнтейла[13].

Молодой человек изъяснялся ядреным морским языком и довольно точно изложил причины второй войны между Соединенными Штатами и Англией. Самонадеянный обычай британских морских волков забирать себе с американских судов приглянувшихся им матросов, возмутил американцев и подвиг их на распрю с владычицей морей.

— Стало быть, война началась из-за того, что янкизы пожелали плавать по Соленому морю в своих больших каноэ?

— Да.

— И томагавк войны будет поднят всюду: на море, в лесах, в вигвамах?

— Вот об этом надо подумать. Нас послали исследовать устье Миссисипи, то бишь измерить глубину всех ее рукавов, пройдут ли по ним крупные суда. Результат был не так уж плох. Но все портит одна треклятая мель, как раз поперек устья. Если б не она, мы дошли бы до Вашингтона и задали бы там жару.

— Значит, мой брат покинул большое каноэ, чтобы поднять томагавк в стране янкизов и завоевать ее?

— Да.

— И моего брата захватил в пути вождь Соленого моря?

— Если тебе нравится столь почтенное наименование пирата, считай, что так.

— Что же мой брат собирается делать?

— Как можно скорее попасть к своим. Иначе меня вычеркнут из мичманского списка, а я уже был недалек от продвижения по службе. Я не могу особо удаляться от Миссисипи. Наша армия, должно быть, уже высадилась на берег.

— А если мой брат попадет в руки янкизов?

— Постараюсь не попадать.

— Янкизы владеют всей землей между Большой рекой и Соленым морем. И стерегут ее зорче орлов. Мой брат не пройдет через их владения. Первый же шаг выдаст его. Они схватят и убьют моего брата.

— Безоружного? Такой подлости я от них не жду. В их жилах течет британская кровь.

— Они примут моего брата за лазутчика и накинут на него петлю.

Последние слова, видимо, произвели впечатление на британца. Помолчав, он ответил:

— Могут, конечно. Но не посмеют. Как бы то ни было, я должен попытаться.

— Мой брат, — снова вспылила индианка, — совсем перетрудил свой несчастный язык, чтобы опутать большой ложью дочь мико. Он говорит, что его народ не встал на тропу войны с вождем Соленого моря и все же готов повесить его. Он говорит, что его народ воюет с янкизами, а сам хочет идти по их земле и спать в их вигвамах. Мой брат, — с угрозой произнесла она, пробрался в вигвам вождя Соленого моря, а оттуда — в вигвам мико, чтобы найти тропу его народа и показать ее янкизам. Мой брат — лазутчик янкизов.

Она смерила мичмана таким взглядом, от которого он явно не испытал удовольствия, и встала, чтобы уйти.

Британец взглянул на нее с горькой усмешкой. Ему очень хотелось растолковать суть дела, но он успел лишь сказать:

— Я должен объяснить тебе…

— Но индианка знаком оборвала его.

— Мой брат болен и страдает от ран. Он уже много говорил. Он должен побольше есть и поправляться. Мико велик и мудр, он сам все поймет.

С этими словами она вышла за порог и столкнулась с Розой.

— Мой брат очень юн и мелет языком, как несмышленая девчонка, но за этой глупостью спрятана хитрость змеи.

Канонда пытливо смотрела на Розу, ожидая услышать подтверждение своим словам. Но Роза молчала.

— У него глаза голубя, — продолжала индианка, — а язык гремучей змеи.

Роза по-прежнему безмолвствовала.

— Не много ли лжи для ушей Белой Розы?

— Она слышала слова бледнолицего брата, — ответила Роза, — но она слышала и его сердце. Как можно говорить о лжи?

— Белая Роза для Канонды дороже жизни. Белая Роза — отрада своего отца, но глаза у нее не так остры, как у Канонды и мико.

— Она несчастна, как и ее бледнолицый брат.

— Роза — голубка, а мой бледнолицый брат — змея. Он — лазутчик, жестоко бросила индианка.

Роза покачала головой.

— Откуда Канонде это известно?

— Глаза Розы видят лишь белую кожу и нежные руки, а дочь мико слышит ложь.

Девушке, выросшей в простоте племенных нравов, не имеющей никакого понятия о законах, которые приводят в движение народы, рассказ британца показался, должно быть, просто небылицей. Взаимоотношения великих наций измерялись для нее масштабом жизни крохотного народа, в лучшем случае, союзных племен. И вождь Соленого моря, морской разбойник, виделся в привычной роли главы одного из них. А то обстоятельство, что несмотря на открытую войну с янки моряк рассчитывает на великодушие врага, не укладывалось в правовые представления индейцев и не могло расцениваться иначе, нежели коварная ложь.

С другой стороны, и англичанин был озадачен. Кто она, собственно, такая, эта юная индианка, чтобы допрашивать его как пленного шпиона? Откуда этот властный тон, эта заносчивая мина при всей наивности существа вопросов? И почему ее так занимает этот пират? Неужели она из его банды? Нет, не похоже, совсем не похоже. А! Да ведь это скорее всего девичье любопытство, страсть к досужей болтовне!

Утешив себя этим выводом, он выкинул из головы мысли о странной посетительнице.

7

Прошло еще два дня. Молодой мичман чувствовал, как силы постепенно возвращаются к нему. Чудодейственность бальзама блестяще подтвердилось, и боль уже совсем не сковывала движений. Правда, бродить по деревне строго возбранялось. А он не раз пытался это проделать, но неизменно наталкивался на враждебные взгляды скво и вынужден был возвращаться в вигвам, не удовлетворив своей любознательности. Индианки неукоснительно заботились о его питании, приносили завтрак и ужин, но при этом не давали втянуть себя в разговор.

Это случилось на десятый день, точнее, на десятую ночь. Он уже начал дремать, как вдруг сквозь щель между косяком и бизоньей шкурой увидел отсвет яркого пламени. С криком: «Пожар! Деревня в огне!» — он выскочил наружу и прямо через кусты побежал к тому месту, где полыхал огонь.

Свет факелов озарял довольно большую хижину — это было жилище мико. Внезапно у входа в него возникла женская фигура. Поначалу она была совершенно неподвижна, казалось, женщина прислушивается к шелесту листьев и смотрит в ту сторону, где затаился британец. Но вот она сделала несколько шагов. Она, видимо, нашла подходящее место, откуда лучше всего открывался обзор речной излучины, отражающей огни нескольких сотен факелов. Ему удалось не упустит женщину из виду. С величайшей осторожностью, словно боясь спугнуть сотканное из воздуха видение, шаг за шагом, он приближался к ней. Это была Роза. Он стоял довольно близко, не открывая от нее глаз. И, наконец, решился подойти.

Она услышала легкий шорох шагов, повернулась и пошла навстречу.

— Не бойся, чужеземец, — сказала она по-английски, — наши женщины слишком увлечены ночной пляской.

— Приношу тысячу извинений, мисс, за мою назойливость.

— Извинений? Разве мой брат нуждается в извинениях? Ты не сделал мне ничего плохого.

— Это не игра воображения? Не сон? Неужели все это наяву?

Она смущенно отвела глаза.

— Мой брат видел сон?

Меланхолические звуки какого-то музыкального инструмента на время прервали их разговор.

— Ночь сыра и прохладна, от реки поднимается густой туман. Мой брат не должен оставаться под открытым небом, иначе его снова начнет лихорадить.

Она задумалась и добавила:

— Но мой брат может смотреть на пляску девушек из этого вигвама.

Роза протянула ему руку, отвела в хижину и указала на окошечко в занавеске, сквозь которое был виден освещенный огнями берег.

У самой бухты, где восемь дней назад кипела работа, собралось сотни две девушек, женщин и стариков. Руки у всех заняты, в одной — смоляной факел, в другой — колокольчик. А четверо взрослых девушек расположились на самом обрыве: они играли на индейских барабанах и флейтах.

Индейский барабан напоминал тамбурин, снабженный погремушкой. Молодые индианки поднимали барабаны высоко над землей и ударяли в них короткими толстыми палками. Флейта представляла собой дудку с тремя отверстиями, издающими необычайно низкие заунывные звуки.

Поначалу музыка звучала слабо и глуховато, но мало-помалу набирала мощь, а движения юных женских фигур становились все энергичнее. Пляска обретала страсть. Тамбурины придавали музыке какой-то дикий, сумбурный, но не лишенный своеобразной прелести характер. Одна из девушек поднялась и с очаровательной грацией начала движение по кругу, другая — уже шла ей навстречу. У обеих в руках по тамбурину. С неуследимой быстротой перебирали они ногами, а тела были подобны двум вихрям. Неистовая, огневая пляска продолжалась не менее десяти минут.

Затем в центре появился мальчик. На голове — корона из перьев. Ярко раскрашенное лицо поражало своим воинственным видом, а свирепая гримаса, до неузнаваемости исказившая юные черты, выдавала пылкое желание казаться еще страшнее.

Вскоре к нему присоединился второй мальчуган. Он был размалеван не менее диким и фантастическим образом. И оба начали воинственный танец. Она падали навзничь с такой безоглядной истовостью, что внушали страх за свои неокрепшие кости, затем с проворством ящериц ползали по кругу и, внезапно вскочив на ноги, налетали друг на друга, как петухи.

Но вот они резко повернулись к девушкам и вырвали у них тамбурины. Не успели они вернуться в середину живого круга, как тот разделился на две половины, которые, в свою очередь, начали встречное движение. Все завертелось. Скво неслись обок со скво, девушки — с девушками. Кружились все быстрее и быстрее, меняя направление, размахивая факелами и погремушками, покуда все не смешалось, превратившись в беснующуюся беспорядочную толпу. Сотни ярких огней, скачущих в прибрежной мгле, порождали впечатление пылающей адской реки.

Если бы наш британец был хоть сколько-нибудь верующим человеком, он бы, конечно, решил, что оказался там, где положено мучиться грешникам. И судя по долгому изумленному молчанию был не далек от мысли о дьявольском наваждении.

— Это же сатанинское… простите, мисс, какое-то жуткое зрелище! — в страхе воскликнул он. — Где мы, ради всего святого?

— В вигваме мико.

— Мико? Мико… Кто этот мико?

— Вождь окони.

— Мико сейчас далеко, — донесся голос Канонды из соседней комнаты. Но ему достаточно запаха следов чужеземца. А моей сестре не годится забывать, что она и дочь мико, и гостья его.

— Ради бога! — взмолилась Роза. — Пусть мой брат уходит, ему нельзя больше оставаться в вигваме вождя. Если мико…

— Только одно слово… Этот мико…

— Мой брат действительно должен уйти, — настаивала Роза. Краснокожие сестры очень недоверчивы, они затаят зло, если увидят его с Розой в вигваме вождя.

— Да, да, конечно, — согласился молодой человек и вдруг нежно пожал ей руку. — Спокойной ночи! Храни тебя Бог, прекраснейшее из созданий.

— Спокойной ночи, брат.

Он выбежал в переднюю комнату и чуть не столкнулся с индианкой. Голова у него шла кругом: он искал свою хижину, но та как сквозь землю провалилась. Серебристые волокна тумана стелились по прибрежным холмам ни крыш, ни деревьев, ни огонька. После того, как погасли факелы, тьма стала непроницаемой. От реки несло холодной влагой, она быстро остудила его горячие порывы, и по спине снова, как во время болезни, забегали мурашки.

Рядом послышался кроткий певучий голос:

— Мой брат долго был на ногах. Разве он не хочет поскорее вернуться в хижину?

Мичман повернулся и увидел индианку.

— Моя сестра не спускает с меня глаз, — не очень радостно сказал он.

— Все молодые воины ушли с мико, а Канонда — дочь вождя.

— Значит, ты дочь мико?

Она кивнула:

— Канонда уже говорила об этом своему брату. Ночь холодна. Мой брат должен лежать в постели, иначе новое солнце он увидит больными глазами.

Она указала направление и двинулась вперед.

— Здесь, — остановившись перед хижиной, сказала она, — мой брат найдет покой и отдых.

Канонда откинула шкуру, пропустила его вперед и поспешно удалилась.

— Это дочь мико, великого вождя окони! — воскликнул он, освобождаясь от последних чар своих ночных видений.

Утреннее декабрьское солнце разливало мягкое тепло, вновь пробуждая к жизни обитателей реки и вигвамов. Тысячи диких уток, гусей, лебедей усеяли гладь реки, а из прибрежных зарослей подавали голоса пересмешники, попугаи и зимородки. С примыкающей к лесу поляны доносилось пение девушек, стерегущих маленькое стало ручных бизоних. А ближе к реке полыхало пламя костра, вокруг которого носились подростки. С ликующими криками сжигали они набитую соломой фигуру. Белый цвет, вероятно, означал, что происходит расправа над янки. Туловище, облаченное во что-то вроде жилета, было утыкано стрелами.

Из хижины, служившей приютом нашему мичману, вышла Канонда с корзиной в руке. Она уже подходила к вигваму отца, как вдруг ее догнал юный моряк. Быстрый и бодрый шаг его говорил о том, что он восстановил силы. А его бледный измученный облик преобразился настолько, что в нем нельзя было не узнать характерных черт дюжего краснощекого Джона Булля[14]. Живые синие глаза светились спокойной радостью и выдавали незаурядный практический ум, а пробившаяся на подбородке растительность вкупе с орлиным носом придавали его лицу уверенный и мужественный вид. От бравой наружности изрядно отставал гардероб: помимо воротника, который уже не спасло бы никакое мыло, облик юноши портил дырявый камзол и тряпица из хлопка, которая не могла скрыть следы схватки с аллигатором, оставленные на штанине.

Едва заслышав шаги моряка, индианка обернулась и шагнула навстречу. В ее лице не было и намека на ту недружественную холодность, с какой говорила она с ним днем раньше. Напротив, Канонда излучала привет и радость.

— Сну моего брата, — рассмеялась она, позавидовал бы и медведь. Ему не помеха ни крики гусей, ни гомон болтливых скво. Солнце уже высоко, а он и не слышал, как к нему заходила сестра.

— Как раз нет. Я и вскочил на ноги лишь для того, чтобы не опоздать с утренним приветом моей доброй заботливой сестре.

Индианка смотрела на него веселыми глазами и что-то прикинула в уме, затем кинулась к своему домику, поставила корзину у входа и побежала к другой, более просторной хижине. Через минуту-другую она вышла оттуда с большим узлом.

— Рубашка и пояс моего брата пришли в негодность, здесь он найдет одежду получше, — сказала она, убегая.

Мичман принялся с любопытством изучать неожиданные дары. Они состояли из костюма и свежего белья. Камзол синего сукна своим покроем даже несколько напоминал форму офицера английского флота. Кроме этого, он разжился панталонами, жилетом и сапогами. Столь необычное подношение дикарки добавило ему новых сомнений и раздумий. Откуда у индианки эта одежда? Снова пришел на ум гнусный пират. К лицу ли британскому мичману пользоваться этим добром, но взгляд его скользнул по дырявому и расползающемуся платью: нужда есть нужда.

— Что ж, не первый раз идти на маневр, когда бравый английский мичман вынужден влезать в чужую шкуру, — со смехом заключил он, сбрасывая лохмотья и взглядом знатока оценивая новый костюм.

Облачившись в него, моряк явно не проиграл. Синий камзол, как влитой, панталоны придавали их новому владельцу довольно элегантный вид, в песочный жилет и совсем делал щеголем. Картинно размахнувшись, он с отвращением швырнул в кусты у дома остатки своего прежнего гардероба.

В этот момент снопа появилась Канонда. Она просто залюбовалась похорошевшим молодым человеком и, с улыбкой взяв его за руку, потащила за собой. У входа в свою хижину она остановила его и вскоре вышла из вигвама с Розой. Не успел Джеймс и рта раскрыть, как оказался наедине с Розой. Индианка опять улетучилась.

8

— Так это вам, — сказал мичман, — обязан я здоровьем и жизнью? Это вы подняли меня на ноги?

— Для этого рука Розы слишком слаба. Канонда спасла тебя от зубов аллигатора. Это она перенесла твое израненное тело сначала в дупло, а потом — в вигвам. Это она уговорила Винонду спасти тебя от лихорадки.

— Индианка! Та самая, что безжалостно мучила меня, следила за каждым моим шагом?

Взгляд девушки умолял его отказаться от своих слов.

— Канонда — дочь мико, она — мать всех окони, их надежда и утешение. Но мико и его народ имеют красную кожу, — со значением сказала она.

— Понимаю.

— Она очень добрая, но все они так натерпелись от наших белых братьев.

— Янкизов, — уточнил мичман. — Но вы-то, мисс, как попали сюда? Могу я получить какие-либо разъяснения?

— Мико взял Розу из дома белого торговца.

— Но кто же, в конце концов, этот мико? Где все мужчины племени?

— Они вместе с вождем ушли на осеннюю охоту.

Глаза юноши оживились, лицо повеселело.

— А можете сказать, где мы находимся, мисс?

Она бросила на него испытующий взгляд и сказала:

— Мы далеко от белых. И от Миссисипи тоже. В стороне заходящего солнца. На том берегу реки живут сабинские индейцы.

— Сабин? Значит, мы поблизости от Сабина?

— Так зовется далекая вода. А тут мы отрезаны от всего белого света. К нам можно попасть только по реке. Мой брат не может рассчитывать на бегство.

Мичман погрузился в размышления.

— Сабин, — бормотал он. — Это на границе Соединенных Штатов и Мексики. До берега не меньше четырехсот миль, не так уж невозможно…

— Мой брат не должен помышлять о бегстве. Мико добр, если ты… враг янкизов, если ты не лазутчик… Он протянет тебе руку…

— Шпион! Лазутчик! Тьфу! Как можете вы, мисс, так думать обо мне?

— Мой брат, — с наивной и недоуменной миной сказала она, — мой брат говорит, что его народ не ведет войны с вождем Соленого моря и все-таки готов при случае казнить его.

— Мы не воюем с пиратами, милая мисс. Война возможна между двумя народами, имеющими законное правительство. Тот, кого вы именуете вождем, просто-напросто морской разбойник, вор, преступник, подонок, который в компании подобного же отребья грабит корабли, убивает женщин, детей, всех, кто попадает под руку. Таким, как он, мы не объявляем войны, мы посылаем свои корабли, чтобы изловить их и наказать по заслугам.

Увлеченный своей тирадой, мичман не заметил, как бледнеет лицо девушки.

— Вождь Соленого моря — грабитель? — с ужасом молвила она.

— Неужели вам это неизвестно? Он хуже, чем грабитель. Он разбойник, убийца, палач! Одним словом, пират.

Только теперь он заметил, как взволновали его слова Розу. Она была смертельно бледна. Закрыв лицо руками, она встала, пошатнулась и кинулась к хижине. Но уже на пороге у нее подкосились ноги. Он мигом подскочил к ней, но в это время раздался крик ужаса, и рядом с Розой оказалась индианка. Не взглянув на чужеземца, она подхватила Розу и внесла ее в вигвам.

Сбитый с толку и вконец расстроенный британец побрел к себе и улегся на свой лежак. Было что-то ужасное в той неименуемой боли, которую причинили девушке его слова. Тут какая-то жуткая тайна. Столь неравнодушное отношение этого чистого создания к гнусному субъекту не могло не внушать страха за нее.

«Кто эта девушка? Каждая черточка ее обворожительного лица свидетель благородного неведения и безукоризненной чистоты. Почему ее так заботит этот французский пес? Неужели влюбленность? Нет, нет? Этого не может быть! Но мне-то что до этого?! С чего я должен переживать? Слов нет, она очень мила. Но завтра я могу и не вспомнить о ней… Но ведь она спасла тебя, Джеймс. Это, действительно, так. Можешь ты…»

Конец его размышлениям положило появление индианки. С суровым видом приблизилась она к Джеймсу и указала на несъеденную пищу. Он вскочил, чтобы достойно встретить ее.

— Мой брат должен есть, а когда он насытится, сестра кое-что шепнет ему.

Канонда присела.

— Сестра моя, я не голоден и готов без промедления выслушать тебя. Что с Белой Розой?

— Моя сестра больна, но у нее иная болезнь, чем у моего брата, она поражена в сердце. Мой брат может вылечить Белую Розу. Для Канонды нет ничего дороже белой сестры.

Юноша посмотрел на индианку широко раскрытыми глазами.

— Согласен ли мой брат излечить ее?

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Болезнь Розы нашептана ей ее братом.

— Мне горько слышать об этом. Если бы я хоть на секунду мог предположить, что столь очаровательное существо испытывает какие-то чувства к этой гадине, я бы и словом не обмолвился.

Индианка недоверчиво посмотрела на него. Она отступила на несколько шагов и с пристрастием спросила:

— Хотел бы мой брат видеть, как вождь Соленого моря поведет Белую Розу в свой вигвам?

— Избави бог! Мерзкое чудовище — этого ангела?..

Индианка чуть не подскочила от радости и схватила мичмана за руку.

— Мне нравится речь моего брата. Он не солгал Белой Розе?

— Нет, милая девушка. Джентльмены не лгут.

— Так, значит, вождь Соленого моря вор? Разбойник?

— Он, действительно, мразь, способная лишь грабить, красть, убивать. Пока он на свободе. Но если мы его сегодня поймаем, завтра же он будет казнен.

— Мой брат не из янкизов?

— Нет, — гордо приосанившись, сказал юноша. — Я, слава Богу, имею честь быть англичанином. Мой народ владеет океаном, повелевает королями, посылает корабли во все моря мира.

Пафос Джеймса отдавал похвальбой. Неглупый британец на мгновение поддался желанию прихвастнуть. Вероятно, ему хотелось внушить Канонде, что истый британец исполнен самых высоких чувств по отношению к родине и при этом не очень выпячивает себя самого. Но на сей раз дифирамб Англии чем-то угодил индианке.

— Мой брат — не лазутчик. Язык его прям. Мой брат — молодой воин. Не желает ли он сказать мико о том, что вождь Соленого моря — вор?

— А разве мико этого не знает?

Канонда отрицательно покачала головой.

— Если мико будет не против, в скором времени я представлю ему доказательства. Пирату осталось жить недолго. Его последняя гнусность переходит все пределы. Быть может, он уже пойман.

— Мой брат увидит мико. Мико откроет ему свою ладонь и дарует вигвам, а в скво отдаст Белую Розу. Он научит моего брата убивать водяного гада, поднимать спящего медведя и без промаха бить прыгучую пуму. Мой брат станет великим воином. И Роза, — индианка перешла на шепот, — будет готовить ему пищу и шить охотничьи рубахи. А вору ее никогда не видать.

С этими словами Канонда быстро покинула вигвам.

— Проклятая робинзонада! — с надменным смехом воскликнул британец. Выходит, я предназначен в преемники франзуцскому псу. Да, Джеймс, не хватало тебе только мокасин и краски на лбу! Вигвам! Рубахи! Нет, это безумие!

Надо только додуматься соблазнять его подобной участью! Его, сгорающего от нетерпения отличиться в боях с янки и в первой же схватке заслужить звание лейтенанта! Как бы ни было ему смешно, состояние духа нашего британца было теперь не из лучших. Однако мужественная привычка полагаться лишь на собственные силы удерживала его от уныния. Но в последние двое суток на него так много всего обрушилось, что нужно было сохранять спокойствие. Положение было и в самом деле незавидное. Ни о чем подобном ему даже и слышать не приходилось. А те, кто его сейчас окружал, являли собой такую загадку, что он невольно вздрагивал, прежде чем раскрыть рот, — из боязни быть неправильно понятым. И чем глубже ввязывался он в эту новую жизнь, тем больше запутывался. А все попытки нащупать нить и выбраться из лабиринта были напрасны.

9

На другое утро, когда он подходил к вигваму вождя, обе девушки встретили его на пороге. Индианка выглядела необычайно веселой. Лицо Розы не выдавало никаких перемен. Она смотрела на Джеймса с прежним своим дружелюбием.

— Мой брат чересчур серьезен, — рассмеялась Канонда. — Совсем как Винеачи[15], набивший свою серебряную трубку. Мой брат видел плохой сон?

— И не один, сестра моя.

— Роза их тебе растолкует, — сказала она и втолкнула обоих в хижину.

— Кажется, моя сестра в хорошем настроении, — смущенно заметил молодой человек.

— Она знает, что Розе приятно видеть своего брата.

Джеймс уставился на девушку недоуменно. В ее чертах невозможно было уловить никаких новых чувств: тот же невинный ясный взгляд, та же естественная величавость, за которой, однако, не могло укрыться ни малейшее движение души.

Она откинула занавес, провела его в свою маленькую комнату и опустилась на самодельную кушетку, предложив ему сесть на такую же, напротив.

На стенах был развешен весь ее гардероб, кое-что из одежды отличалось не только элегантностью, но даже богатством.

— Простите меня, ради Бога, мисс, но откуда в дикой глуши могли взяться эти великолепные наряды?

— От вождя Соленого моря, — дрогнувшим голосом ответила она.

— От вождя Соленого моря? Он бывает здесь?

— Да. Когда его людям нужны дичь и табак. Часто он подолгу задерживается здесь и живет в вигваме.

— Неужели и прекрасная Роза, неужели и она, ведет меновую торговлю с этим пиратом?

Она бросила на него испуганный взгляд и с мольбой в голосе сказала:

— Боль стрелой засела в сердце твоей сестры. Не коснись стрелы, брат мой, иначе она вонзится еще глубже. Твоя сестра была принуждена принять подарки пирата. Так повелел мико.

Роза вдруг разрыдалась.

Из-за бизоньей шкуры донесся голос Канонды.

— Мой брат должен потише петь на ухо Белой Розе. Она очень нежна. Это моя сестра принесла вино и одеяло к месту его первого ночлега и охраняла его сон. Наши воины заставляют своих скво пахать землю и сеять зерно, но ни один из них не запускает жало извилистого языка в сердце своей скво. Мой брат любит любовью змеи, вонзая свой ядовитый зуб в сердце бедной сестры…

— Довольно! — крикнул Джеймс. — Прости меня за неосторожный язык. Я хочу…

— Мой брат должен осушить слезы моей сестры.

— Мисс, могу я надеяться на прощение?

— Мой брат прав, — ответила Белая Роза. — Не права была Роза, принимая подарки вора.

— Еще раз молю о прощении.

— Роза не таит зла, она больше не огорчит брата, она никогда ничего не возьмет из рук вора.

— Неужели нет никакого средства освободить вас от него? Будьте откровенны. Скажите, и я сделаю все, что в моих силах.

Глаза ее радостно вспыхнули.

— Мико очень добр к друзьям краснокожих. Он дал пирату кров и много дичи. Он очень любит пирата и радуется, видя его в своем вигваме. Потому что пират воюет с янкизами. Мой брат говорит, что корабли его страны стоят в устье большой реки, что его брат тоже воюет с янкизами. Мико примет тебя как друга.

— Значит, мико ведет войну с янки?

— Они сделали ему много зла, они захватили землю его отцов, а самого мико прогнали.

— И он начал мстить им на индейский манер — охотиться за их скальпами?

— Нет, мико беспощаден и страшен, но он также справедлив и добр. Он ушел далеко к закату, чтобы никогда больше не видеть бледнолицых.

— А как он ухитрился подружиться с пиратом?

— Вообще-то индейцы не такие уж друзья людям Соленого моря. — Она перешла на шепот: — Двадцать четыре полнолуния миновало с тех пор, как пират подплыл к деревне в своей огромной лодке. С ним было много свирепых мужчин. Черных, коричневых, желтых. Как злые духи кинулись они к нашему берегу. Когда же увидели вигвамы, тут же откатились и сбились в большую толпу. Потом разделились на маленькие кучки. Каждая выбрала себе по вигваму и окружила его со всех сторон, кроме той, что обращена к лесу. Но вождь и воины были уже в лесу и держали чужаков на прицеле. Спустя несколько часов безоружный пират как побитый пес поплелся к лесу, вскинул свою открытую ладонь и начал просить мира. И странное дело! Мико, который ненавидит бледнолицых сильнее, чем водяных гадов, принял его, повел в свой вигвам и согласился стать ему другом. Тут и женщины вышли из леса, чтобы приготовить угощение, но воины и юноши оставались в лесу.

Визит, а точнее, неудавшееся нападение пиратов, Роза описала столь живо и просто, с таким неподдельным ужасом на прекрасном лице, что британец слушал ее как завороженный.

— Солнце уже спряталось за верхушки деревьев, — продолжала девушка, когда из вигвама Ми-ли-мача послышался жуткий крик. Это кричала его дочь, над которой творили насилие два разбойника. Большой вор пришел в бешенство. Всех своих людей он собрал на скорый суд. Когда разошлись, шестеро из его людей схватили тех двоих, которые надругались над юной индианкой. Им скрутили руки, завязали глаза и отвели на обрыв. Там их поставили на колени и расстреляли из шести ружей. Поутру все пираты исчезли вместе со своим главарем. Через две недели он появился вновь. Привез много ружей для мужчин, шерстяных одеял и платьев для женщин, а эти, — она указала на развешенные на стенах одежды, — подарил Канонде и твоей сестре. Мико очень любит его. Другие сначала боялись, потом тоже полюбили.

Она хотела рассказывать дальше, но заметила, что англичанин ушел в свои мысли. То, что он сейчас услышал, прояснило ему многие обстоятельства здешней жизни. Стало быть, он находится в вигваме друга печально известного Лафита, дерзость которого заставляла трепетать все и вся на Западном архипелаге и в Мексиканском заливе. Он отыскал себе столь укромное логово между непроходимыми топями и отмелями прибрежных вод, чтобы в случае нападения с моря всегда мог уйти через болота, где он успел проложить тайные тропы. Таким образом, хотя бы какое-то время он мог не опасаться военно-полицейских сил штата Луизиана, которые едва успевали отбиваться от англичан. А соперник или союзник такого ранга только льстил морской душе пирата, и он мог безнаказанно творить свои бесчинства еще довольно долго.

Однажды он укрылся в глубине суши, совершив переход через Луизиану и примыкающую к ней Мексику. Тогда-то он и наткнулся на восхитительный бархатный гребень Натчеза и приютившуюся на нем деревню. Самый ее вид, манящие крыши хижин и великолепные сады вокруг просто околдовали его. Он решил во что бы то ни стало свести знакомство с жителями. Сметливый ум уже прикидывал выгоды, которые сулила связь с обитателями этого райского уголка. Потому-то и держал он на короткой узде своих головорезов.

Войдя в вигвам мико, Лафит понял, что не ошибся в своих расчетах. Постепенно между пиратами и индейцами наладился натуральный обмен, от которого выигрывали обе стороны. Недоверие индейцев к бледнолицым он постарался развеять, совершив казнь над двумя наиболее ретивыми молодчиками. Индейцы поначалу недобро притихли, но вскоре прониклись к нему дружескими чувствами даже скорее, чем он ожидал. Они снабжали своих гостей маисовой мукой, дичиной, бизоньим мясом, за что получали оружие, одежду и даже предметы роскоши. При содействии пиратов в деревне появились две внушительных размеров хижины. В них неделями трудились ремесленники, отчего они имели вполне обжитой вид. Вообще говоря, именно этим деловым отношениям деревня и была обязана своим цветущим благополучием.

— А часто пират навещает мико? — спросил Джеймс.

— Когда мико вернется с охоты, пират должен приплыть за мясом…

Их разговор был прерван появлением индианки, она встала между ними, пытливо оглядывая то Розу, то британца.

— Канонда, — с торжественной серьезностью заговорила она, — отвела чужеземцу вигвам. Отец очень любит ее! Он наслаждается ее голосом, когда она поет о деяниях предков. Он не осудит свою дочь, он повернется спиной к пирату, а Розу введет в вигвам бледнолицего брата. Мой брат возьмет Розу в свой вигвам. Не так ли?

Джеймс не сумел скрыть иронической усмешки, но тут же принял спокойно-бесстрастный вид. Но было уже поздно. Детям природы свойственна особая проницательность, и обеим девушкам стало ясно, что происходит в душе их гостя. Повисло неловкое молчание. Индианка, явно перестаравшаяся в своих хлопотах о будущем любимой подруги, обняла Розу, убитую стыдом. Та стояла бледная, как изваяние, не в силах ни говорить, ни двинуться с места.

Джеймс тоже застыл, как столбняком пораженный. В душе его шла мучительная борьба. Он порывался что-то сказать, но всякий раз робость брала верх. Наконец он, запинаясь, произнес:

— Роза… Канонда…

Но индианка лишь сделала англичанину знак оставить их вдвоем с Розой.

— Я должен покинуть вас, милые девушки. Так повелевает моя присяга, моя честь. Это зов долга. Все пойдет прахом, если я останусь.

Индианка бережно уложила Розу на постель и, резко выпрямившись, сказала:

— Неужели белая змея считает Канонду такой глупой? Как может надеяться чужеземец, что Канонда протянет ему руку и выведет предателя на тропу возвращения?

— В таком случае, мне придется искать ее самому.

— Я вижу, белая змея способна состязаться в беге с оленем, в проворстве — с белкой, в плавании — с аллигатором, если вздумала бежать из вигвама мико! — с едкой насмешкой воскликнула индианка. — Белая змея в ловушке. Разве не твердила Канонда своей сестре, что этот бледнолицый не кто иной, как лазутчик.

— Повторяю, Канонда, я англичанин, морской офицер, подвергшийся нападению пирата. Но я принял решение окончательно и должен покинуть вас.

Он хотел коснуться руки Канонды, но та отскочила от него, как от прокаженного.

10

Этот разговор означал для Джеймса разрыв отношений с молодыми хозяйками. И хотя он по-прежнему находил пищу в своем вигваме, подавалась она невидимой рукой. Несмотря на то, что охлаждение произошло по его вине, спокойнее от этого не стало. Напротив, его терзали и тревога, и собственная беспомощность. Хижина и деревушка сделались вдруг необычайно тесны. Он убегал в лес, бродил среди стволов пальметто, но с каждым часом лицо его все более омрачалось, на душе становилось тревожнее.

Случилось это в последнюю ночь второй недели. Какие-то неясные предчувствия сорвали его с места и погнали в лес. Он начал бесцельно бродить среди зарослей, покуда промозглый вечерний воздух и дикий хохот сов не заставили вернуться в деревню. Едва Джеймс подошел к хижине, как увидел белеющую за углом фигуру. Эта была Роза.

— Брат мой, — с дрожью в голосе начала она, — Канонда повела сестер ставить силки на речных птиц. А Роза поспешила к своему брату.

— Бесценная моя сестра, этот визит…

— Здесь холодно. Войдем в вигвам. Ветер разносит наши слова по всей округе.

Она скользнула в проем и тщательно закрыла его бизоньей шкурой. Потом извлекла из корзины сосуд с угольями и зажгла лучину. Совершив эти приготовления, она сделала знак, приглашающий присесть для разговора.

— Мой брат сердится на свою сестру. Канонда огорчила его.

— Нет, дорогая сестра, я не сержусь. Если то счастье, которое мне посулили, было бы возможно…

Она не дала ему закончить.

— Канонда добра, очень добра. Она — мать всем краснокожим женщинам, но она не может заглянуть в сердце Белой Розы, и ей не понять своего белого брата.

— Да, пожалуй.

— Твоя сестра очень любит тебя, но совсем иначе, чем думает Канонда. Роза любит тебя как брата.

Джеймс пристально посмотрел на девушку.

— Роза полжизни бы отдала за то, чтобы иметь и белую сестру, и белого брата. Она охотно пошла бы к нему в услужение, подавала бы ему ягдташ, шила бы одежду, работала бы в его поле, хотя скво и смеются над ее нежными руками. Брат мой! У Розы нет сестры, которой она могла бы открыть свое сердце. Только и остается, что говорить с самой собою да с птицами в небе, изливать им свою боль и свою радость.

— Несчастная девочка! Так ты пленница?

— Нет, брат мой. Роза — не пленница. Скво любят ее, а Канонда заменяет ей мать. Но у них… — Роза расплакалась, — у них красная кожа, а у Розы — белая. Их сердца чувствуют иначе. Они не понимают Белую Розу. Ей так одиноко здесь.

Слова девушки подняли в его душе целую бурю.

— Несчастное, брошенное дитя! Бедная Роза в краю дикарей!

— Так значит, мой брат не сердится на бедную Розу?

— Помилуй! Как можно сердится на такого ангела? Приказывай! Повелевай! Моя жизнь — в твоем распоряжении. Если хочешь, бежим вместе.

— Бежать? — Роза покачала головой. — Как я могу покинуть Канонду, которая стала мне матерью? Это разорвало бы ей сердце. Розе нельзя бежать. Мико добывал для нее пищу. Она — его собственность. Но разве брат не может остаться здесь? Неужели он должен непременно уйти?

— Должен. Иначе я пропал.

— Роза знает это, да. Роза знает… — девушка говорила как бы сама с собой, в забытьи. — Но она ждала этой встречи, чтобы брат не думал, будто она держит его в плену. Она молила, плакала, стояла на коленях, но Канонда не хочет. Она добра, она утешение Белой Розы, но она боится мико и его воинов. Мико поклялся убивать всякого янки, который приблизится к его вигваму.

— Но я же не янки! — с досадой воскликнул Джеймс.

— Роза поверила бы тебе. Но она знает меньше, чем Канонда. Моя сестра умна и никогда не лжет. Роза должна верить ей.

— Злосчастное заблуждение! Я никогда не был янки, клянусь жизнью! Поверь мне, сестра!

— Почему мой брат не хочет дождаться мико?

— Потому что мико наверняка выдаст меня пирату. Но дело не в том, чтобы спасти себе жизнь. Моя присяга повелевает, моя честь требует, чтобы я покинул вас.

— Моему брату лучше знать себя и свой народ. Удачи ему!

Всю ночь перед мысленным взором Джеймса было это печальное лицо. Но что еще мог значить сей таинственный визит? Во всяком случае, это слабый луч надежды. Можно ли, однако, всерьез полагаться на несчастную пленницу, постоянно преодолевающую недоверие скво.

Он лежал в беспокойной полудреме, с трудом прогоняя наплывы страшных видений, когда у его ложа появилась Роза со свечой в руке.

— Проснись, брат мой, проснись! — радостно, с горящими глазами воскликнула она. — Вставай же, сейчас придет Канонда.

— Что случилось?

— Канонда скажет.

— Ради Бога, чем ты так взволнована?

— Канонда… Моему брату теперь нечего бояться, он будет…

И тут торжественно зазвучал голос Канонды:

— Послушай, брат мой! Канонда сделает для своего брата то, что не порадует сердце ее отца и ее народа. Но она слишком любит свою сестру и не может видеть ее слез. Она укажет тропу среди болот и переправит его через реку. Может ли брат поклясться Великим Духом, которому поклоняются бледнолицые, что не укажет янкизам тропы к нашим вигвам?

— Разумеется! Даю тебе священную клятву!

— Тогда переоденься. — Она протянула ему одежду индейца. — Только в этом ты сможешь продраться через колючки. В мокасинах твои ноги не оставят глубоких следов, да и те вскоре исчезнут. Возьми также красную краску. Наши воины будут тебя преследовать, а это должно сбить их с толку. А теперь шевелись.

— Ради Бога, не мешкай, — шепнула Роза, — птицы на реке подняли крик. Сейчас самое время.

Девушки отступили к двери. Он натянул какую-то безрукавку из оленьей шкуры, сверху надел рубаху и начал возиться с поясом. Тут подошла Канонда и принялась помогать ему, — она укрепила на лодыжках завязки мокасин и ловко затянула вампум.

— Здесь одеяло, — сказала она, — а это сумки со свинцом и порохом. Вот другая — с выпечкой и дичью. Из ружья мой брат будет стрелять гусей и уток, а этим, — она протянула ему кремень и стальной стержень, — добывать себе огонь.

— Брат мой, — напутствовала его Роза, — дай тебе Бог удачи. А если ты встретишь более счастливую сестру, скажи ей о Розе, и она прольет слезу по своей бедной сестре.

Джеймс продолжал молча стоять, он все еще не понимал толком, что с ним происходит. Потом вдруг подбежал к Розе и обнял ее. Она отстранилась и почувствовала слабость в ногах. Индианка мигом подскочила, чтобы уложить ее на постель. Затем взяла англичанина за руку и вместе с ним выбежала из хижины.

Быстро, но с предельной осторожностью она провела его через заросли вдоль вигвамов. У него сбилось дыхание, в глазах рябило. Туман, словно косматый дух ночи, преграждал им путь. Когда добежали до леса, из груди Канонды вырвался радостный вздох. Однако она не сказала ни слова и продолжала бежать дальше. Стояла мертвая тишина, тьма была непроглядна. Вскоре послышался странный нарастающий звук. Он таил в себе какую-то угрозу.

— Нас обнаружили! — вскрикнул Джеймс. — Люди мико напали на наш след!

— Тихо! — сказала Канонда. — Это — лягушки, которых мы называем быками.

Рев становился все громче и страшнее: беглецы были уже на краю болота. Казалось, даже почва под ногами содрогается от жутких голосов гигантских лягушек, перекрывающих глухой стон аллигаторов.

Миновал первый час пути.

— Держись за меня, — сказала индианка.

Они продвигались с безошибочной точностью.

— Мы идем по бревнам. Наши перекинули их через болото. Держись за кончик моей одежды.

Он послушно следовал ее командам. Мало-помалу, на ощупь, одолевали они труднейший участок пути.

— Осторожнее! Один неверный шаг — тебя засосет трясина!

Наконец, болото осталось позади.

— А теперь накинь одеяло на голову. В лесу полно колючек. Да и змей хватает. Нагибай голову, иначе сдерешь кожу.

— Что это? — воскликнул англичанин, почувствовав, как с него стащили одеяло.

— Всего-навсего острый сучок. Мой брат должен ниже пригибаться, а грудь и голову прикрыть сумками.

Она отцепила его одеяло от колючки и снова пошла вперед. Вскоре они оказались на берегу Сабина. Не теряя ни секунды, индианка поспешила к пустотелому дереву.

— Мой брат поможет мне спустить каноэ на берег.

Без особых усилий они перенесли легкое суденышко и столкнули его в воду. Она взяла весло и велела британцу сидеть тихо, на раскачивать лодку. Первый же всплеск поднял в ночной воздух множество птиц: прямо над лодкой неожиданно громко захлопали крылья. А каноэ легко скользило по воде, через несколько минут оно уткнулось в восточный берег.

Когда вышли на сушу, индианка вновь взяла Джеймса за руку.

— Мой брат должен держать ухо востро. Пусть постарается не растерять слова сестры. Луга здесь голы, деревьев мало. Сначала брат пойдет по этому берегу, пока не зайдет солнце и не минует ночь. Потом он обратит лицо к восходящему солнцу и жесткому ветру. Знает ли мой брат, из какой небесной стороны доносится вой ветра? Деревья скажут ему. Их стволы грубее с того бока, откуда дует ветер. Болот будет не много. Но если брат подойдет к одному из них, он должен суметь обмануть тех, кто может его преследовать.

Она замолчала, ожидая ответа. Но молодой человек был слишком поглощен размышлениями.

— Тропа моего брата, — сказала Канонда, — тем надежнее, чем больше она петляет и путается. Теперь мой брат свободен, тропа его открыта. Когда он попадет в вигвамы своего племени, пусть шепнет на ухо бледнолицым девушкам, сто дочери краснокожих не менее великодушны. Мой брат не должен забывать того, что сделали для него Роза и одна индианка, открывшая ему тропу. Может быть, они уже подставили свои головы под томагавк своего отца.

— Канонда! — в ужасе вскричал мичман. — Помилуй, что ты сказала? Мой побег таит для тебя опасность? Этого я не потерплю. Я иду обратно. Я дождусь мико и пирата!

Но девушка мгновенно выпустила его руку и устремилась к берегу. Он бросился за ней, но она уже сидела в каноэ, легко и плавно рассекавшем водную гладь. Из-за пелены тумана прозвучал голос удаляющейся Канонды, он угадал слова прощания, — и раздавался мерный удар весла.

Джеймс еще раз окликнул ее, но Канонда не отзывалась. Он заклинал взять его обратно, но услышал лишь едва различимый плеск да тревожное гоготание диких гусей.

11

Авантюрный дух, столь явственно отличающий англо-американскую нацию от прочих народов и вот уже не одно столетие подвигающий ее на освоение отдаленнейших краев, не знающий ни покоя, ни удержу, непреклонный и гибкий, алчный и великодушный, опутавший землю сетью всесильной коммерции, этот дух, не мыслимый без отваги и хитрости, наложил наиболее сильный отпечаток на тех, кто занял обширные пространства между Миссисипи и Атлантикой.

Флаги их реют на всех морях, гром их корабельных пушек потрясает берега впадающих в море рек. Вы встретите янки повсюду, начиная от границ Юго-Восточной Азии и Индийского архипелага до мыса Доброй Надежды и студеной России. Они упорно оспаривают права на вековое господство и торговую монополию у своего британского брата. Порой кажется, что самим провидением назначено им разбрасывать семена свободы и облагораживать страсть к наживе, лежащую в основе рискованной игры.

Стоит ли удивляться тому, что неистребимый азарт предпринимательства, пролагавший ему путь в стойбища дикарей и в конторы цивилизованный собратьев, не мог не пригодиться, когда подвернулась возможность прибрать к рукам Луизиану.

Прошло уже более десяти лет с тех пор, как французы за пятнадцать миллионов долларов продали эту огромную часть суши американцам. Янки бросали недвижимость и устремлялись на новые земли. Эта неутолимая жажда странствий столь глубоко укоренилась в натурах, что бесчисленные неудачи лишь разжигали ее. И хотя после объединения штатов безбрежный поток искателей приключений и неимущих бродяг сильно обмелел, все еще продолжали появляться новые. От старых они отличались лишь тем, что были умудрены опытом и собирались искать в глубине, а не на поверхности.

С востока длинными караванами двигались сотни и даже тысячи переселенцев. Мужчины, женщины, дети и рабы тянулись в глубь материка, чтобы обрести твердый берег и открытые торговые каналы. Леса содрогнулись от топоров и зычных криков. На щедрой земле, как грибы после дождливой ночи, там и сям появлялись городки и плантации. Пришельцы проникали в самые дикие и глухие места, куда не заглядывал еще никто, кроме, может быть, охотника-индейца. Семьи и скарб переправляли в укрытых парусиной лодках — где вплавь, а где волоком, и с невероятным трудом поднимались вверх по речкам, несущим свои воды к западному берегу Миссисипи.

Таким образом, уже тогда были положены первые камни в основания нынешних городов Луизианы. И если мы теперь поражаемся той дальновидности, с какой были выбраны места для них, то и тут нельзя не отдать должное поистине несокрушимому духу предпринимательства.

Это пространное вступление не покажется излишним перед описанием сцены, которую мы предлагаем читателям.

С мико и его воинами мы расстались в тот момент, когда они оттолкнули свои каноэ от берега Натчеза и двинулись вверх по течению. В том месте, где река круто изгибается в сторону запада, они оставили свои суденышки и порешили разбиться на три группы, каждой из которых было определено свое направление пешего перехода. Так на общем совете распорядился мико, строго наставлявший молодых воинов всячески беречь охотничьи угодья. Такое предостережение было тем более уместно, что распираемый собственной удалью молодой воин часто видит особую доблесть в нарушении границ, разделяющих места охоты различных племен. А это порой приводит к нескончаемым войнам.

Вместе с двумя десятками самых опытных своих воинов Токеа выбрал узкую полосу междуречья Арканзаса и Ред-Ривера. С того дня, как отряд разделился, прошло уже две недели, за которые мико успел пересечь леса и равнины, уступами нисходящие к Ред-Риверу. Теперь же в кругу своих воинов он сидел на склоне скалы у родника, где утром они взяли обильную добычу. Пятеро старых воинов находились подле вождя. Перед ними горел костер, в котле варилась дичь. На другом костре, окруженном четырьмя кольями со скрещенными над огнем жердями, сушилась оленина. Воины помоложе свежевали и разделывали тушу и уже несли к костру кострец и передние ноги. В небе кружило множество слетевшихся на запах пернатых хищников. То один, то другой камнем срывался вниз подобрать что-нибудь из потрохов.

У очагов царило обычное для индейцев сосредоточенное безмолвие. Лишь временами обменивались они короткими фразами. Мико, казалось, не принимал никакого участия в этом немногословном разговоре.

— Хуф, янкизы! — вырвалось у одного из молодых, возившихся с тушей.

Токеа мгновенно вышел из забытья. Его холодный пристальный взгляд уперся в горстку юношей. Встретив взгляд, они подняли убитого оленя и принесли к ногам вождя. Мико тщательно осмотрел голову животного: раны не было видно, но на одном из рогов осталась едва заметная метка — он был задет пулей вскользь.

— Янкизы охотились здесь, — заключил вождь, — они в половине солнечного пути от места, где отдыхают окони.

Еще раз послышалось «Хуф!» — возглас предостережения. На сей раз его издали все.

— Мои молодые воины должны дождаться возвращения Ми-ли-мача, — сказал старик, указывая на голову оленя.

Прошло часа два. Индейцы доедали мясо, когда раздался пронзительный свист. Все насторожились. Вскоре свист повторился, но звучал он уже несколько иначе.

— Это Ми-ли мач, — сказал Токеа, — он напал на след целой толпы бледнолицых.

И снова раздался свист, и опять он отличался от предыдущего.

— Янкизы вооружены топорами. Вместе со скво и детьми они идут через леса. Воины окони должны избежать встречи, — с горечью пояснил он и, поднеся руку к губам, ответил протяжным свистом.

Через минуту-другую индейцы окружили своего человека. Это вернулся Ми-ли-мач, посланный в разведку.

— Мой брат нашел след? — спросил Токеа.

— Янкизы пришли в леса, чтобы отнять у окони места охоты.

Горькая усмешка искривила тонкие губы вождя.

— Их рука, — сказал он, — протянулась от Большой реки до Соленого моря. Но им все мало.

Воины полукольцом обступили мико. Совещание длилось недолго. Вскоре воины разошлись, а мико и Ми-ли-мач направились в ту сторону, откуда только что появился разведчик.

Через несколько часов пути они оказались на вершине пологого холма, с которого была видна долина большой реки. Они увидели дым костров, а ветер донес гулкий стук топора. Старик угрюмо молчал, не двигаясь с места, потом начал спускаться в долину. До его слуха долетали раздражающе громкие звуки человеческих голосов и рубки леса. Наконец, взору его открылась просека. И то, что он увидел, заставило его пошатнуться: он резко отпрянул, не веря глазам своим, подобно несчастному скряге при виде опустошенной грабителями кубышки.

Просека занимала не меньше трех акров леса. Первое, что бросилось в глаза, — четыре шалаша из сучьев и веток, под их дырявой сенью лежало несколько ребятишек. Неподалеку паслись лошади. Перепачканные копотью женщины возились у котлов, подвешенных над двумя кострами. Кормящие матери, удобно устроившись в своих качалках, баюкали младенцев. Стайка мальчишек носилась вокруг хижины. Им поручили собирать хворост, чтобы сжигать коряги и пни: вся просека была застлана дымом. Индейцу ничего не стоило затесаться в толпу американцев незамеченным. Но когда он приблизился к строящемуся дому, женщины разглядели его. Поначалу они оцепенели от ужаса, но уже через несколько секунд поднялся крик: «Эй, мужчины, сюда! Скорее!»

— Что тут у вас? — спросил появившийся из-за балок широкоплечий американец. — А! Краснокожий… Это он вас так перепугал? Ну, так он не первый и не последний.

Успокоенные присутствием мужчины, женщины обступили мико и глядели на него с таким любопытством, которое может проснуться лишь у людей, сильно истосковавшихся по развлечениям. Но облик индейца, его исполинская, хотя и суховатая фигура, суровая сдержанность да еще и какое-то непростое облачение снова нагнали на них страху. Они поспешно разбрелись кто куда. А мужчина, взглянув в глаза индейцу и не заметив в них ни тени робости, спросил:

— А ведь ты не из осаджей, краснокожий?

Мико, занятый созерцанием ужасающей картины опустошения леса, не счел нужным ответить.

— И не из племени пауни?

Ответа опять не последовало.

— Послушай, если ты оказался в наших четырех кольях, краснокожий, то потрудись хотя бы отвечать, когда тебя спрашивают.

— А кто звал сюда янкизов?

— Янкизов? Ты величаешь нас янкизами? Эй, Джо и Джон! Сюда!

— Бледнолицый получил от Большого Отца разрешение ставить здесь свой вигвам?

Переселенец смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Разве нам надо разрешение, чтобы обосноваться здесь? Странно слышать такое от дикаря. Мне, свободному гражданину… Нет, это уж слишком. Вы только послушайте, — обратился он к подошедшим Джо и Джону.

Все трое от души расхохотались.

— Это наша земля, за нее заплачено долларами. Наличными! Смекнул?

Продолжая осматривать лагерь американцев, индеец невозмутимо молчал. Не удостоив взглядом ни одного из американцев, он шагнул к дому. Поднявшись по двум бревнам, заменяющим ступени, он оказался под стропилами.

— А краснокожий, однако, наглец, — сказал широкоплечий.

— Он смахивает на вождя, — заметил второй, — и не маленького.

— Все они тут вожди, и большие и маленькие. Но кто ему дал право учинять нам допрос на нашей же земле? Краснокожий, тебе захотелось водки? Если бы ты не был таким бесстыжим, я бы тебе поднес. А теперь плати, если хочешь получить удовольствие.

Американец подошел к дому и исчез в проеме будущей двери, занавешенном шерстяным одеялом.

На вертикальных бревнах дома были расклеены объявления о продаже и открытых аукционах. Одно объявление отличалось крупными буквами и большим форматом. Взгляд мико задержался на нем довольно надолго.

Американец вернулся со стаканом виски в руке.

— Ну что, краснокожина. Будь ты чуть повежливей, выпил бы даром. Сам виноват, что придется раскошеливаться.

Индеец вытащил из кармана золотую монету и бросил ее хозяину.

— Ого, — удивился тот, — ты что, хочешь выпить на целый доллар?

Индеец жестом пояснил, что намерен потратить половину.

— Будь по-твоему, — сказал белый.

Между тем вновь появились Джо и Джон, а с ними — еще трое переселенцев. Все они разглядывали индейца совершенно беззастенчиво.

— Проклятье! — воскликнул один из них, вырвав двустволку из рук мико. — Это ружье чересчур современная штучка для краснокожего. Но это не американская работа.

Все пятеро внимательно осмотрели оружие, и лица их приняли кислое выражение.

Хозяин вернулся с двумя полными бутылями, топором и маленькой наковальней. Он протянул бутыли индейцу и ударил топором по долларовой монете, разрубив ее пополам. Одну половину отдал индейцу, другую сунул в карман.

— Бьюсь об заклад, — сказал Джо, — это двустволочка может прибавить хлопот солдатам в форту. Ба! Да она с золотой отделкой!

Он передал ружье хозяину. Тот приблизил его к глазам и покачал головой.

— Так, так, — зловеще улыбаясь, сказал американец. — Хорошо, что ты сюда заявился, краснокожий. Погляди-ка, имя-то на ружье до буковки совпадает с тем, что на прокламации.

Он повернулся в сторону расклеенных объявлений.

— А где же она? Куда подевалась прокламация?

— Ее припрятал краснокожий! — крикнул мальчишка, отиравшийся возле дома.

— Проклятье! — гаркнул хозяин. — Вот это новость! Послушай, краснокожий, твой штуцер пока останется здесь и ты тоже, а один из наших наведается в форт и сообщит капитану, что за птичка к нам залетела…

Мужчины ушли с озабоченным видом.

Индеец осушил стакан, вернул его хозяину и протянул руку, чтобы взять у него ружье.

— Ну уж, дудки, этот штуцер побудет здесь вместе с тобой…

Не успел он договорить, как индеец издал пронзительный свист.

Мужчины появились вновь — они были вооружены длинноствольными винтовками.

— Как видишь, — сказал хозяин индейцу, — всякое сопротивление бесполезно, будет лучше, если ты сдашься добровольно.

Ответом ему был такой жуткий завывающий крик со стороны леса, что дети и женщины в ужасе сбились в кучу.

— Что это? — воскликнул хозяин.

— Янкизы! — это слово, вырвавшись из десятка глоток, как проклятье грянуло со стороны леса.

Окони подобно ягуарам ринулись на задымленную просеку и в мгновение ока очутились у входа в дом. Американцы вскинули ружья, но пока они прицеливались в вождя и его одноплеменников, с тыльной стороны дома как из-под земли выросла другая группа индейцев и своим появлением нагнала на женщин панический страх.

А мико стоял в той же позе, устремив на хозяина гордый взгляд, и еще раз протянул руку за своим штуцером. Хозяин не торопился отдавать ружье, он посмотрел на своих людей, как бы советуясь с ними. Они были готовы открыть огонь, но взгляд хозяина упал на боевую шеренгу индейцев, которые лишь ждали сигнала к нападению. А вопли женщин и детей окончательно вразумили его.

— Краснокожий! — давясь от злости, сказал хозяин. — Вот твое ружье, но имей в в виду, мы сумеем тебя найти.

Когда рука старика вновь привычно обхватила шейку приклада, он гордо кивнул переселенцам и присоединился к своим воинам, которые тотчас же обступили его. Снова раздался протяжный, завывающий крик и отряд индейцев мигом растворился среди деревьев.

Токеа был последним мико, последним отпрыском королей окони главного племени народа криков. Его предки владели обширными землями, простиравшимися от реки Окони до Кусы. От этих просторов ему досталась лишь малая часть земли, но зато свободолюбие и гордость старых вождей он унаследовал сполна.

С юных лет он привык видеть в белых грабителей своего наследного достояния, притеснителей своего народа. Всякое новое покушение на исконные права индейцев укрепляло его в ненависти к пришельцам, и он, в конце концов, уже не мыслил себя без этой ненависти.

Он вступил на тропу войны, когда был еще юношей, и не сходил с нее уже до старости. Нет числа жертвам, сраженным его томагавком, не знающим промаха. Когда же он понял, что его могучая сила и хитрость не могут успешно соперничать с превосходящими познаниями врагов, он воспользовался возможностью посещать учебные заведения, учрежденные благонамеренным полковником Хокинсом, и уже будучи зрелым мужем, стал учиться читать и писать, чтобы как он выражался, «проложить твердую тропу у к умершим советчикам своих врагов — книгам». Но когда и этот весьма нелегкий для него путь не дал ожидаемых результатов, он решился на последнюю попытку, заключить союз с бесстрашным и могущественным Текумсе. Однако это кончилось неудачей. Замыслы его были раскрыты и посрамлены, враги настолько превосходили в силе, что сумели навлечь на него подозрения соплеменников. И Токеа решил не дожидаться последнего, уничтожающего удара. Вместе с шестью десятками верных ему окони и их семьями он оставил землю отцов и отправился в поисках нового прибежища на ту сторону Миссисипи. Но и там не затухала в нем ненависть и жажда мести. Поначалу он решил привлечь на свою сторону тойасков — одно из племен пауни, живущих в верховьях Ред-Ривера. Когда же они не только не вняли ему, но и высмеяли его планы, он обратился к осаджам, где также получил отказ. Отчаявшись найти помощь у родственных племен, он спустился вниз по реке Сабин. Но там, где ему хотелось обосноваться, земля была занята сабинами, и он еще дальше углубился на юг. Маленький народец коасати указал ему свободную землю в междуречье Натчеза и Сабина. Здесь-то он и обрел покой.

В этих местах примерно лет пять спустя и произошла его встреча с пиратом. Тот, видимо, облюбовал бухту в озере Сабин возле устья Натчеза как довольно укромный уголок на случай преследования. А по пути набрел на вигвам мико. Первая мысль, посетившая головорезов при виде цветущей деревушки не таила в себе ничего неожиданного и сводилась к тому, чтобы поживиться грабежом и утолить похоть. Но благородный в своей простоте вид деревни и зримые следы культуры изменили направление мыслей пирата. Полагая, что обитатели деревни не такие уж дикари, он направился к лесу и протянул руку в знак дружеских намерений.

Мико слишком ярко запечатлел в памяти облик врага, чтобы моментально отличить пришельца от треклятых янкизов. Он без колебаний подал ему руку. Для Лафита не составило особого труда понять что к чему и при первом же знакомстве, побожившись в лютой ненависти к янкизам, заключить с индейцами дружеский союз.

Несмотря на то, что мико ухватился за предложенный альянс с одержимостью непримиримого мстителя и возблагодарил судьбу, пославшую ему нового брата, он чувствовал, что в их взаимоотношениях нет полной ясности.

Мико не мог понять, что значит его новый союзник для всего прочего мира. Он воображал себе этого человека чем-то вроде верховного вождя, пекущегося о своих воинах, женщинах и детях. Но вскоре кое-какие вещи стали казаться ему просто подозрительными. Различный цвет кожи его новоявленных союзников, — а это был пестрый сброд, состоявший из уроженцев всех частей света, — их грубые ухватки и, особенно, скотское влечение к индианкам — все это отталкивало Токеа от пиратов. Но суть их ремесла оставалась для него загадкой. Презирая всякую страсть, за исключением жгучего желания мести, он жил для блага и славы своего племени, за каждого из верных людей он без колебаний отдал бы жизнь. Он относился к ним с поистине отеческой нежностью, и они, в свою очередь, платили ему слепой любовью, испытанной в опаснейших переделках. Самая мысль о том, чтобы связать судьбу племени с бандой воров и насильников была бы ему противна.

Это случилось прошлой осенью. Дочь мико вместе со сверстницами провожала его на охоту. В пути бесстрашная Канонда забыла чувство меры и слишком углубилась в охотничьи владения пауни. В лесу ее подстерегли и взяли в плен. Она оказалась в вигваме дикарей, где учинили скорый суд и приговорили к сожжению.

Когда уже задымился костер смерти и с Канонды сорвали одежду, вдруг на взмыленном коне примчался верховный вождь племени и, рассеяв ревущую в зловещем восторге толпу, вырвал девушку из огня, поднял могучей рукой и посадил на коня. На глазах у онемевших пауни он поскакал к лесу, где стоял наготове второй конь. Девушка пересела на него и вслед за своим спасителем помчалась в сторону Натчеза.

Никто из пауни не отважился перечить вождю или двинуться за ним следом. В его поступках они видели волю Великого Духа. А сам вождь, происходивший из могущественного племени каманчей и лишь недавно взявший под свое покровительство этих лесных дикарей, казался им существом высшего порядка. Прекрасная Канонда была невредимой доставлена к убитому горем отцу. И Токеа обнял спасителя своей дочери.

Канонда была для аскетичного мико единственной из всех земных радостей. Нежные взгляды, которыми обменивалась его дочь с могущественным вождем каманчей, были старику по душе и вселяли в него надежду. Он мечтал о союзе своих людей с великим племенем. Спасти этим шагом достоинство мико, а заодно и пополнить боевые ряды каманчей людьми вождя Соленого моря — это было бы для Токеа высшим триумфом. Но вот достойны ли такой чести его союзники? Давно уже всеми мыслимыми способами он пытался развеять свои сомнения и поближе познакомиться со своим новым другом.

Теперь он имел такую возможность. Афиша, сорванная им с опорного столба недостроенного дома, содержала прокламацию губернатора Луизианы, в коей подробно перечислялись преступления и страшные злодеяния пирата, а за его голову была обещана сумма в пятьсот долларов.

Как только индейцы подошли к своему лагерю у минерального источника, мико вытащил из кармана афишу и начал ее старательно читать своим воинам. Потом окони держали совет. После чего все воины взвалили на плечи свою охотничью добычу и двинулись в направлении Натчеза. Когда подошли к каноэ, двум быстроногим воинам было поручено бежать на северо-восток, остальные вернулись к вигваму в нижнем течении Натчеза.

12

После бегства британца спасительницам его не стало спокойнее. При этом казалось, что они поменялись ролями: Роза, кроткая, мягкая, инфантильная Роза, стала как будто сильнее. В ее чертах обозначилась какая-то гордая твердость. Похоже, она решилась бросить вызов самой судьбе. Теперь она обнимала и утешала индианку, бегала к скво, призывая навестить Канонду и хладнокровно сносила их оскорбительные отказы, плевки в спину и всяческие поношения.

Оцепеневшая индианка смотрела на Розу незрячими глазами, ее смятенные мысли блуждали в неведомых далях. Она напоминала прекрасную бронзовую статую, хотя и вздрагивала при малейшем шорохе, испуганно съеживалась, заслышав шаги скво. А голоса крикливых соплеменниц просто терзали ее.

Так прошел целый день и миновала ночь. Девушки не покидали вигвама, но и ни одна из скво не пришла повидать их. Наконец, под утро с берега послышались мужские голоса. Мико со своими воинами возвращался с охоты. Канонда поднялась, но у нее подкосились колени, и ей пришлось опереться о стену.

Вождь стоял среди воинов. Скво с кривыми ухмылками что-то многозначительно им шептали, указывая руками на хижину, где жил британец. Но вот Канонда увидела, что вождь направляется в ее сторону. Воины шли за ним. Она шагнула к выходу, чтобы приветствовать отца. Скрестив на груди руки, она молча ожидала его приказаний.

— Воины сказали своему мико, — заговорил он, — что посланец вождя Соленого моря пришел в вигвам окони. Почему же глаз мой не видит его?

Канонда безмолвствовала.

— Неужели Канонда совсем разучилась слушаться своей крови и привела сюда бледнолицего, янкиза и указала ему тропу, которую ищут враги? Мико думал, что у него есть дочь, но Канонда не дочь мико окони. Вон! — не скрывая отвращения, крикнул он. — Какой-то благородный семинол обманул ее мать, и та дала жизнь лгунье.

Услышав чудовищную хулу на свою мать, Канонда упала, словно пораженная громом, к ногам отца и потянулась, чтобы коснуться его одежды. Он оттолкнул ее с брезгливой поспешностью.

— Вон! — повторил мико.

Однако девушка не размыкала губ, не молила о прощении.

— Мико вскормил на груди змею, — снова заговорил Токеа. — Он даром потратил бобровые шкуры. Белая Роза привела в вигвам лазутчика его заклятых врагов. Через несколько дней мико и его воины растерзают бледнолицего.

Индейцы повторили слова голосами, глухими от ненависти. Двое самых свирепых двинулись к занавесу, за которым стояла Роза.

Но не успели они к ней приблизиться, как неподвижно распластавшаяся Канонда была уже на ногах и, преградив им путь, закричала:

— Это я, Канонда, указала тропу бледнолицему, я провела его через болото.

Занавес распахнулся, и на пороге появилась Роза.

Мико взглядом следил за быстрыми движениями дочери. Он был ошеломлен ее дерзостью, трудно было даже поверить, что она встала между ним и жертвой его ярости. Но когда он увидел Розу, его неподвижное лицо исказилось свирепой гримасой, и рука потянулась к боевому ножу.

— Моя вина! — в ужасе закричала Канонда.

— Нет, это я привела в вигвам белого юношу, — с дрожью в голосе воскликнула Роза.

Мико застыл на месте. Благородный спор за первенство в смерти оказал свое воздействие. Черты его смягчились.

— Вон! — сказал он, горько усмехнувшись. — Неужели Канонда считает отца глупцом, неужели у него такие плохие глаза, что он не видит, кто привел чужеземца? Я видел след Канонды. Но ею двигал лживый язык Белой Розы.

— Угодно ли моему отцу, — умоляюще сложив на груди руки, сказала Канонда, — дать волю языку дочери?

Воцарилось всеобщее безмолвие. Ярость и отеческая любовь боролись в сердце мико. И последняя все-таки одержала верх.

— Канонда может говорить.

— Отец мой! Бледнолицый юноша поклялся честью, что он не лазутчик и вовсе не из янкизов. Он приплыл с острова, о котором ты рассказывал, что там стужа и лед. Его народ встал на тропу войны с нашими врагами, с янкизами. Еще не так много солнц назад он со своими людьми был в Соленом море. Они хотели подняться вверх по Отцу рек и спалить вигвамы наших врагов. Он сказал, что вождь Соленого моря — вор, что он схватил юношу и его братьев во время охоты за черепахами и заточил их в своем вигваме. Но юноша убежал, целых восемь солнц пришлось ему голодать. Его народ собирается повесить морского вора. Отец, твоя дочь спасла его от зубов водяного гада, он был почти мертв. Скво это знают. Он хочет попасть к своим братьям и проучить своих врагов. Он не лазутчик, ладони его нежны, он был слишком слаб и оказался здесь не по своей воле.

— Еще какую ложь приберегла Канонда для своего отца? — спросил мико, но уже без прежней суровости. — Язык ее не в меру проворен.

Девушка пристыженно опустила глаза. И все же нельзя было не заметить, что ее слова не прошли мимо ушей отца. Все, о чем говорилось в прокламации, полностью подтверждалось словами дочери.

Мико задумался. Он был индейцем, но не был кровожадным и жестоким. Окажись он в иных, цивилизованных условиях, мико мог бы стать героем, надеждой и опорой тысяч, миллионов людей. Но в своем настоящем полудиком состоянии, затравленный, осмеянный, ожесточенный, подчас не узнающий самого себя в деяниях, совершенных им или ему приписываемых, он, пожалуй, мог бы и дочери нанести смертельный удар.

Канонда слишком хорошо знала отца, чтобы ожидать мгновенных перемен настроения. Обнимая Розу, она продолжала увещевать его:

— Послушай, отец, бледнолицый юноша поклялся Розе, что он не из рода янкизов. Он — англичанин. Он сошел с большого каноэ своих одноплеменников. Он был почти мертв, когда твоя дочь подобрала его. Разве лазутчики так попадают в вигвам великого мико?

— Канонда уже наговорилась, — сказал мико. — Не лжет ли ее язык? Когда человек английского племени покинул вигвам окони?

— Когда солнце скрылось за лесистым берегом Натчеза. Мой отец найдет следы.

— Пусть так, — ответил Токеа, знаком давая понять, что настало время снова спрятать язык.

Воины обступили вождя тесным кольцом, Канонде не было слышно, о чем они говорили. Вскоре мико указал ей рукой на охотничью сумку. Канонда быстро наполнила ее всем, что полагалось в дорогу. И вместе с частью воинов мико тотчас же отправился в путь.

Девушки были потрясены столь мягким решением мико. Канонда уж не ждала ничего, кроме скорой кары за мнимое предательство. Душа Розы также разрывалась между благодарностью и изумлением. Она молча повисла на шее Канонды, и они обнялись так, словно на этой земле им уж больше не встретиться. Розе не давала покоя только одна мысль: мико настигнет юного британца, тому не уйти. Пощадит ли его мико? И если оставит в живых и приведет в деревню, то не для того ли, чтобы своим томагавком оборвать его жизнь на глазах у девушек? Чувства ее не сразу облеклись в слова.

— Мой бедный брат! — вздохнула она наконец.

Канонда вдруг резко отпрянула и бросила ей горький упрек:

— Белая Роза совсем не добра! Ее сердце занято только бледнолицым, а сестре в нем нет места. Канонда не боится смерти, отец научил ее, как надо умирать. Она совершила проступок, уведя юношу от взгляда отца. Она содеяла зло, но никогда больше не поступит так.

— А наш бедный брат?

— Мико — великий и мудрый вождь. Глаз его найдет след бледнолицего и проникнет к нему в душу. Если тот — друг краснокожих, с него не снимут скальп. Если же он обманул нас обеих, пусть Роза не плачет.

13

Как и говорила Канонда, британец оказался на почти безлесом берегу Сабина. Лишь кое-где одинокие сосны и кедры жалко пригибались к высокому обрыву. Но перед ним открывался необозримый ландшафт, который не в силах передать самая искусная кисть. Это беспредельное пространство, мягкими волнами холмов и низин уходящее за горизонт, было нежно-зеленым луговым царством, по коему пробегали потоки утреннего ветра, и призраками фантастических кораблей плыли видневшиеся вдали купы редких деревьев. Все волновалось и зыбилось, да и самый пейзаж, казалось, плыл перед глазами. К северу равнина мало-помалу переходила в плоскогорье, к востоку заметно понижалась, открывая взору острова тростниковых зарослей и рощи пальметто. Глубокая тишина нарушалась лишь плеском уток в прибрежной траве и отдаленным воем кайотов. В пойме паслись олени. Они удивленно смотрели на человека и словно спрашивали его, как мог он здесь появится? Вся эта пронизанная утренним солнцем картина привела Джеймса в такое состояние духа, какое испытывает моряк, ночью покинувший свой корабль на утлой лодчонке, а поутру увидевший огромное беспокойное море, где достаточно одного неверного движения, чтобы навеки исчезнуть в пучине. И еще было чувство полного одиночества, побудившее его сбросить одежду, связать ее в узел, броситься в холодную воду и выйти на противоположный берег в неизъяснимом блаженстве.

Прощальные слова благородной индианки склонили его к твердому решению: вернуться в ее вигвам и предстать перед жестоким ликом вождя. Все прочее как бы отступило в тень. Он оделся и начал искать тропу в прибрежных зарослях. Если там, в вигваме, он, как и всякий пленник, был томим мечтой о побеге, то теперь его все сильнее тянуло вернуться обратно.

А это было делом настолько нелегким, что могло бы отпугнуть и отчаянного смельчака. Противоположный берег Сабина, как и берег Натчеза, напоминает лесистую гряду, которая сходит на нет, уступая место обширным болотам. Переход гряды в болото скрадывается кипарисами и кедрами, и там, где кончались деревья, почва становилась зыбкой, по существу, непроходимой. На склоне также росли деревья, о которых Джеймс никогда не слыхал. Стволы их, хотя и были довольно толсты, изобиловали густыми коричневыми колючками, длиной в руку. Страшно было видеть нацеленные на тебя миллионы бурых штыков. Продраться сквозь щетину разнообразных колючек не ухитрилась бы даже белка. Он припомнил тропу, показанную Канондой, и решил во что бы то ни стало отыскать ее. Он осматривал каждый ствол, каждый кустик, и потратив на это не один час, так ничего и не нашел. Солнце клонилось к закату, а он не продвинулся ни на шаг.

Наконец, какой-то проблеск надежды: Джеймс увидел ложбину, в которой они спрятали каноэ. Однако след, ведущий в лес, он нашел далеко не сразу. След этот был довольно запутан, он замысловато петлял, и сумерки помешали Джеймсу добраться даже до болота. Голод упорно внушал ему мысль вернуться назад. С твердым намерением вновь попытать счастья на следующий день, он взвалил каноэ себе на плечи и пошел к воде. Реку переплыл на удивление легко, скользя по ней без малейших усилий, без единого взмаха весла. На берегу забрал съестные припасы, которыми снабдила его Канонда, и вновь переплыл реку. Подкрепившись, он начал готовиться к ночлегу. Улегся прямо в каноэ, закутавшись одеялом и положив рядом ружье.

Джеймсу приснился странный сон. На него надвигалось какое-то свирепое чудовище, оно ступало по трупам Розы и Канонды и ножом, зажатым в огромных когтях, метило прямо в сердце ему, Джеймсу. Он увертывался, сопротивлялся, наносил удары. Вот богатырской рукой он хватает свое ружье, чтобы поразить кровожадного монстра. Он изнемогал под его тяжестью, он отчаянно боролся. И тут Джеймс проснулся.

Сон его обратился явью.

Свирепого вида дикарь, опершись ногой о каноэ, с жуткой ухмылкой целил ему в голову смертоносным топором. Один-единственный взмах — и он бы пропал. Джеймс схватил ружье и направил его в грудь индейцу. Тот отшатнулся. Обхватив колени индейца с силой, удесятеренной ужасом и отчаянием, он опрокинул его и тут же прижал к земле. Нож дикаря слегка задел ему грудь возле сердца. Но опять с несвойственной ему силой Джеймс перехватил правую руку индейца, а левой вцепился в горло. Тот вонзил в него взгляд, полный смертельной ненависти, но дыхание индейца пресекалось, а клинок выпал из ладони. Наступив коленом на грудь врага, Джеймс склонился над ним, взмахнув его же оружием. Скрежеща зубами, дикарь замер в ожидании смерти. Джеймс тоже застыл, не зная, что делать дальше, потом вдруг вскочил на ноги и, отступив на шаг, крикнул:

— Пошел прочь! Я не хочу мараться в твоей крови!

— Мой брат, верно, друг краснокожих? — послышался голос за спиной.

Джеймс оглянулся и увидел второго индейца. В руке его блестел нож, каким снимают скальпы.

Джеймс отскочил в сторону, повернувшись к нему лицом.

— Моему брату нечего бояться, — сказал тот. И бросив суровый взгляд на нападавшего, добавил: — Ми-ли-мач собирался снять скальп со спящего бледнолицего, но сам должен благодарить его за то, что сохранил в целости свой череп. Мико не хотел всего этого.

— Вы мико? — воскликнул Джеймс. — Мико окони?

Старик спокойно и пристально посмотрел ему в глаза и с достоинством ответил:

— Мой юный брат не ошибся. Ему нечего бояться. Мико увидел его и протягивает ему руку.

— Вы мико окони? — еще раз изумился юноша, порывисто схватив протянутую руку. — Сердечно рад вас видеть, и, должен признаться, как раз был на пути к вам.

— Дочери сказали мико, что сын Великого Отца, владеющего обеими Канадами, избежал петли вождя Соленого моря. Мои глаза видят, а душа знает, что есть правда, а что ложь. Но мой брат прошел слишком малую часть тропы к вигвамам своих соплеменников.

— Охотно объясню причины. У вас прекрасная дочь. Да поможет ей небо! Она и ангел по имени Роза выхаживали меня как сестры. Я бы вовсе не покидал их, но я слышал повелевающий голос долга, которого не мог ослушаться. Но когда ваша дочь проводила меня до этих берегов, она обронила несколько слов, и я понял их так, что мой долг — вернуться обратно.

— Что же нашептала моя дочь?

— Всего несколько слов, но в них было много смысла. Я понял, что бедные девушки из-за своей ангельской доброты навлекут на себя ваш гнев, вы можете убить их за то, что они будто бы привели в свой вигвам шпиона.

— И что же мой брат?

— Если кто в чем и виноват, то только он. Может быть, ему удастся отвести удар от своих благородных спасительниц.

Индеец молчал, погруженный в свои мысли. Но вот лицо его посветлело. Он снова протянул ладонь чужеземцу.

Это не могло не ободрить Джеймса, тем более что вождя обступили внезапно отделившиеся от кустов зловещие фигуры индейцев.

Мико испытующе смотрел на чужеземца, не ожидавшего появления воинов, и выдержал долгую паузу, чтобы дать бледнолицему прийти в себя.

— Желает ли мой брат пробираться в деревни бледнолицых?

— Я бы хотел как можно скорее попасть к своим. Я британский офицер и должен без промедления занять свой пост.

Индеец покачал головой.

— Мико знает сыновей Великого Отца Канады. Вместе с ним он поднял томагавк войны на янкизов. Его сыновья — хорошие воины, но в наших лесах они слепы, как совы. Мой брат не сумеет дойти до своих, ему не избежать голодной смерти в долгом пути среди дебрей. Смотри, — вождь указал на видневшиеся у горизонта очертания больших деревьев. — Мой брат начнет путь к этим деревьям, но когда он доберется до них, голова у него пойдет кругом, он будет кружить на месте, как собака, которая гоняется за своим хвостом. Ему не хватит и ста солнц, чтобы выбраться из лугов.

— Позвольте один вопрос. Могут ли ваши слепые дети не бояться наказания? Могут ли они рассчитывать на ваше великодушное прощение за то, что без ведома вождя спасли чужеземца?

— Мико встретит свою дочь добрым взглядом.

— А Розу?

— Ее тоже.

— Тогда мне не остается ничего иного, как немедленно двинуться в путь. Только бы добраться до Миссисипи. А там уже наши корабли.

— Великий Отец моего юного брата поднял томагавк войны против янкизов? Не так ли? — неожиданно спросил мико.

— И на суше, и на море. Мы еще всыпем этим янки.

— А сколько он снарядил воинов?

— Сухопутное войско составляет около двадцати тысяч, они высадились здесь. А на севере еще больше.

— А мой брат?

— Я служу на флоте.

Индеец снова задумался.

— Путь моего брата будет очень долог, каноэ его братьев далеко. Великий Отец имеет много воинов, но у янкизов их еще больше. Пусть брат мой выслушает речь старого воина, на чей голове остался снег многих, многих зим.

Джеймс низко склонил голову.

— Мой брат должен вернуться с мико в его вигвам. Воины будут курить с ним трубку, а девушки услаждать пением. Через два солнца придет вождь Соленого моря. Мико тихо шепнет ему на ухо. И на каноэ нашего гостя мой юный брат поплывет к своим.

— Вождь Соленого моря? Плыть на корабле пирата? Нет, мико, это немыслимо. Неужели пират сам двинется навстречу своей виселице?

— Разве вождь Соленого моря воюет и с твоим народом?

— Он не воюет, он грабит и хватает все, что попадет под руку. Это пират, его казнят при первом удобном случае.

Взгляд индейца помрачнел. Британец слегка растерялся при мысли, что, может быть, ненароком обидел вождя.

— Мой брат прав, — сказал Токеа. — Он должен идти, но если захочет остаться, вигвам мико открыт для него. Если Канонда станет дочерью великих каманчей, Белая Роза будет готовить ему пищу, ему — сыну мико.

Британец растроганно пожал руку Токеа и с жаром сказал:

— Когда окони Великим Духом клянутся своему мико, что их томагавки будут верой и правдой служить ему, они держат свое слово, иначе они просто псы, — Джеймс невольно вплетал в свою речь индейские обороты. — Так же твердо должно держать свое слово и сыну Великого Отца Канады. Ему надо спешить к своим братьям, иначе они отшвырнут его, как трусливого пса, а имя его станет презренной кличкой.

Эти слова, в которых было столько искреннего волнения, решили все.

Вождь одобрительно кивнул и, взяв британца за руку, сказал:

— Постой! Мой юный брат приблизился к владениям мико после заката солнца, когда вождь спал. Он вошел в его вигвам, когда мико был на охоте. И ушел, когда мико еще не вернулся. След моего брата не видели другие бледнолицые. Не поклянется ли мой брат тем, кого окони зовут Великим Духом, а бледнолицые — Богом, не поклянется ли он, что не выдаст врагу тайны окони?

— Я уже поклялся в этом твоей дочери.

— Может ли он повторить свою клятву мико?

— Клянусь.

— Обещает ли он никому не говорить, что мико был с вождем Соленого моря?

— Обещаю, — чуть поколебавшись, ответил юноша.

— Тогда кости его отцов, — сказал мико, положив руки на плечи британца, — могут спокойно тлеть в земле. Мико расчистит от шипов тропу моего брата и даст ему в провожатые самых быстроногих воинов. Однако брат мой давно не ел, а путь его долог.

Он дал знак своим воинам, и самый молодой из них вывалил на траву содержимое своей охотничьей сумки.

Мико и Джеймс уселись рядом, вождь протянул ему несколько ломтей холодной дичины, горсть жареного маиса, а затем и калебасу весьма недурного вина. Со всем этим было быстро покончено. Старик неожиданно поднялся и, дружелюбно кивнув Джеймсу, удалился в лес. За ним следом потянулись все прочие индейцы, кроме провожатого, который ждал распоряжений британца.

Джеймс проводил взглядом терявшиеся среди деревьев фигуры и взялся за каноэ, чтобы подтащить его к воде.

Когда достигли противоположного берега, индеец перенес каноэ на несколько сотен метров вниз по течению и спрятал его в кустах, затем трусцой подбежал к Джеймсу и, не останавливаясь, с таким проворством начал прокладывать траву в высокой траве, что британец едва поспевал за ним.

14

От вигвама на берегу Натчеза веяло той мрачноватой и меланхолической дремой, в коей обычно коротает свои дни индеец, когда свободен от военных и охотничьих забот. Деревня хранила поистине гробовое молчание. Даже юные ее обитатели, казалось, разделяли усталость недавно вернувшихся отцов. Никому не хотелось покидать насиженного места. Но таково было лишь первое впечатление. При более пристальном взгляде на деревню, человек, знакомый с жизнью индейцев, не смог бы не почувствовать некоей напряженности и даже затаенной боязни, охватившей племя, которое, по-видимому, ждало каких-то перемен в своей судьбе.

Медленная поступь взрослых, направлявшихся к вигваму совета, сбившиеся в кучки, оробевшие дети и женщины, притихшие подростки — все это было предвестием чего-то значительного в жизни общины.

Из вигвама совета не доносилось ни звука — никаких признаков беседы или спора. Как только мико вернулся, он почти беспрестанно собирал на совет своих воинов, и вот уже два дня вся деревня не отрывала глаз от вигвама. С дочерью мико еще не заводил никаких разговоров, он только молча указал ей на вигвам, где ей надлежало находиться. Она не знала, что и думать. Неужели они с сестрой на положении пленниц? А что случилось с Ми-ли-мачем? Почему его до сих пор нет, при его-то резвости, благодаря которой он и стал любимцем отца? Погиб в схватке с бледнолицым? Но тогда почему не видно ни трофеев, ни скальпов, ни знаков скорби?

Роза держалась куда увереннее. Она черпала утешение в книгах, которые методистский проповедник когда-то дал Канонде. Сейчас она читала вслух и так усердно, что Канонде это стало надоедать.

Не успела Роза закончить отрывок о блаженстве спасенных и проклятии язычникам, как индианка вдруг выпалила:

— Канонда очень любила доброго вождя своей школы, но терпеть не могла, когда он читал ей книги. Канонда рада, что не приняла его веру.

— Вождь желал только добра, — ответила Роза. — Канонда должна была послушаться его.

— Как бы не так. А если мико своим томагавком расколет Канонде голову? Что же, ей отправляться в ад к злым бледнолицым, которые убивали ее братьев, за что и корчатся от боли?.. Нет, никогда! — с содроганием заключила она.

Роза покачала головой.

— Милостивый Бог возьмет ее своим ангелом. Ей будет уготовано вечное блаженство только за то, что она спасла брата.

— Ангелом! Канонда не хочет быть белым ангелом за то, что пустила в вигвам лазутчика. Канонда не может жить среди белых ангелов, убивавших ее братьев и отнявших у нее землю.

— Но в вечной жизни никто никого не убивает, ни бледнолицые, ни краснокожие. Там всех ждет вечная радость.

— Вот видишь, Канонда права, а бледнолицый вождь не прав. Великий Дух пустил на свои охотничьи поля и тех, и других, но вместе им не видать радости… Нет, Канонда никогда не поверит в это. Великий Дух дал янкизам белую, а окони — красную кожу, одних поселил у Соленого моря, других у Большой реки, разделил их высокими горами, столкнул их на тропе войны, а теперь спасает всех разом?! И не ставит им перегородок в своих владениях? Нет! Ни за что не поверю! Разве смогут люди забыть вражду? Бледнолицые и краснокожие и там будут так же дружны, как здесь дикий кот с койотом. Канонда рада, что шепот учителя не дошел до ее сердца. Лишь Великий Дух сможет осчастливить ее. Он возьмет ее в свои земные луга, где сияет вечное солнце и гуляют ее предки. Там ее примут как добрую дочь.

Роза отложила книгу и задумалась над словами Канонды.

Но тут они обе вздрогнули от пронзительного свиста. Они бросились к окну, но тут же отскочили: Роза поспешно заняла свое прежнее место, а Канонда принялась укреплять шкуры, закрывающие вход.

Свист был сигналом о приближении большой лодки, которая мощно преодолевала течение усилиями шестерых гребцов. Помимо этих шестерых, в лодке сидело еще двое.

Судно вошло в заливчик. На берегу рядом с каноэ лежала шлюпка, на которой приплыл британец, — она сразу бросилась в глаза прибывшим. Один из них бегло осмотрел ее и поделился своими соображениями с другим, тот кивнул ему и ступил на берег.

Это был человек среднего роста, отнюдь не атлетического сложения, с сильно загорелым лицом, впалыми щеками, покрытыми глубокими чернеющими оспинами, и заостренным красноватым носом. Мрачный блеск глубоко посаженных темно-серых глаз, огромные усищи и борода не добавляли ему привлекательности. Тем не менее от внимательного наблюдателя не укрылись бы его усилия казаться простоватым и естественным, хотя глаза его иногда украдкой зыркали по сторонам, а губы временами складывались в злобную усмешку. На нем был короткий синий камзол, застегнутый наглухо, до самого горла, такого же цвета штаны и шляпа. На берег он вышел безоружным. Бросив несколько слов гребцам и сопровождающему его мужчине, он коротким солдафонским шагом направился к жилищу мико.

Собравшиеся на совет индейцы тотчас же разошлись, старый вождь хмуро и неторопливо шагал к своему вигваму, а прочие индейцы тоже заспешили под свои кровли, явно не желая встречи с пришельцем.

Тот молча смотрел на удаляющиеся фигуры воинов и, покачав головой, вошел в вигвам вождя.

— А вот и я, друг Токеа, — с фальшивой улыбкой громко возвестил он и протянул руку неподвижно сидевшему на своем ложе вождю. — Ну что, я умею держать слово? — продолжал усач. — Ночью вошли в залив, но, черт побери, пришлось удирать во все лопатки. Целую ночь, да еще день. Так что я, дружочек, голоден, как флотский интендант, и сух, как дельфин.

Он говорил по-английски, с сильным французским акцентом, но довольно бегло.

Мико постучал пальцем по деревянной доске, и из соседнего помещения вышла его дочь.

— Канонда! — вскричал пират, галантно подобравшись и протянув руку, чтобы погладить ее по волосам.

Но девушка проскользнула к двери, не обронив ни слова. Гость был озадачен. Он повернулся к старику:

— Что это значит, друг мико? Я что, впал в немилость? Стоит ли так обижать меня? Когда я ступил на берег, ваши люди обдали меня кормовой волной, скрывшись в свои вигвамы. Вы холодны, как норд-вест, а ваша дочь как замерзший канат. Кстати, у вас тут побывал один гость. Как вижу, молодой британец успел поработать языком.

Пират проницательно смотрел на мико, но лицо вождя было непроницаемо.

— О ком говорит мой брат?

— О пленнике, молодом англичанине. Он улизнул от нас, когда я выходил в море.

— Мой юный брат ушел и отсюда.

— Ушел? Должно быть, вы не знаете, что он сбежал от меня… — И с притворным равнодушием поспешил добавить: — Ну, тут уж ничего не попишешь.

— Мико знал, — отчеканил Токеа, — что юный брат бежал от вождя Соленого моря. Мой брат не должен был брать его в плен.

— Ну и дела! А мико не брал бы янки, подосланного для шпионских целей?

— Разве мой юный брат из янкизов? — спросил Токеа, сверля Лафита взглядом.

— Нет, Но он враг.

— Не слишком ли много врагов у моего брата? Янкизы, воины Великого Отца Канады…

Пират кусал губы. Наконец, он собрался с мыслями и сказал:

— Ну, вы не жалуете американцев, а я — и тех, и других.

— Мико, — возразил Токеа, — лишь для того берется за томагавк войны, чтобы защитить своих и отомстить за кровь убитых братьев. А мой брат поднимает томагавк против всех и как разбойник похищает детей и женщин.

Лицо пришельца запылало, он скрипнул зубами.

— Право же, мико, вы говорите вещи, которые тяжелы для моего желудка.

Он смерил старика холодным взглядом. И вдруг снова растянул губы в улыбке:

— Какая чушь! Довольно спорить из-за пустяка. Каждый делает, что ему любо и сподручно.

— Когда мико окони протянул руку вождю Соленого моря и как друга ввел в свой вигвам, душа его мечтала о новом брате, который поднялся против янкизов. Если б он знал, что связал себя с вором…

— Мсье Мико!.. — с угрозой в голосе прервал его Лафит.

— …то не принял бы его как друга, — продолжал старик. — Токеа поднял томагавк против бледнолицых. Вождь Соленого моря сделал его разбойником. Что же он может сказать янкизам, когда попадет к ним в руки? Они вздернут его на первом же суку.

Столь нелицеприятная правда произвела впечатление на пирата. Он начал нервно ходить взад и вперед, обдумывая свой ответ.

— Оставим это, мой друг, я не считал скальпы, которые вы содрали с черепов американцев. Не будем копаться в прошлом. Что было, то было. В будущем многое изменится. Я, например, вовсе не желаю вести прежнюю пустую жизнь. Мечтаю осесть в этом зеленом раю и вести полуиндейский, полуфранцузский образ жизни. Приятно и радостно!

Не меняя выражения лица, старик сказал:

— Мико окони еще никогда не обагрял рук кровью друзей. Он беден, но ни разу не прикоснулся к тому, что ему не принадлежит. Его отцы осудили бы его за дружбу с разбойником. Великий Дух отвратил бы от него лицо, если бы он обесчестил свой народ союзом с разбойником.

Француз выслушал его на удивление спокойно, хотя временами лицо его нервно подергивалось.

— Вы так думаете? — спросил он наконец. — Вы собираетесь обойтись без Лафита? Не стану уговаривать. Знал бы я раньше, не потратил бы столько времени, чтобы услышать от вас такое поношение. Адью, мсье Мико!

— Мой брат, — словно бы спохватившись, заговорил мико, — должно быть проголодался. Ему надо поесть. Канонда приготовила ему любимое кушанье.

— Лафиту не будет отказано в желании еще раз осмотреть одну хижину? настороженно спросил пират.

— Мой брат — желанный гость. Рука мико не преградит ему путь к тому, что указала однажды, — смиренно ответил вождь.

— Ну вот, это другое дело. Англичанин навеял хандру на моего старого друга. Надеюсь, она исчезнет бесследно. Однако пора посмотреть, что там поделывают дамы.

Он попытался откинуть занавес, но — тщетно.

— Это как понимать?

— Мой брат должен поискать себе другую скво. Роза не войдет в его вигвам.

Из соседнего помещения послышался странный звук, — он был похож на приглушенный до шепота радостный возглас.

Пират растерянно потоптался возле занавеса и, повернувшись к мико, сказал:

— Значит, союзу не бывать? Все двери на запоре? En bieb, nous verrons[16].

С этими словами он вышел из вигвама.

Старик не взглянул ему вслед и не двинулся с места.

Лафит еще раз напомнил о себе, просунув голову в дверной проем:

— Надеюсь, вы не будете возражать, — спросил он, — если я буду хозяином хотя бы в своей лодке? А то как бы во время моего отсутствия не нанесли бы мне визит незванные гости.

— Если вождь Соленого моря встал на тропу войны, враги у него найдутся.

— Разумное суждение.

— Мой брат голоден, — мико указал на Канонду, вышедшую с подносом.

— Мне, однако, пора, — служба прежде всего.

Лафит направился к берегу, по которому, скрестив на груди руки, расхаживал маленький коренастый человек. Его оливковое лицо утопало в черной с сединой бороде, открывавшей лишь длинный пылающий от загара нос.

По мере приближения главаря его верный сподвижник слегка подобрался.

— Лейтенант! — окликнул Лафит.

— Капитан?

— Все спокойно?

— Настолько, что нам показалось, будто мы тоже сидим в вигваме мико. Раньше наш приезд превращал это местечко в веселую ярмарку, а сегодня не видно ни души. Женщины-то вроде не прочь присоединиться к нашей компании, да мужья не пускают.

— Сколько голов составляет наш резерв в Сабинском озере?

— Тридцать. Остальные завтра покончат с расчисткой.

— Джакомо и Жорж, — коротко и властно распорядился пират, — плывут вниз с приказом прибыть сюда. Двое остаются там и поджидают отставших. Весь экипаж вооружается мушкетами, штыками, пистолетами и укрывается в двух милях вниз по течению, до особых распоряжений.

— Ясно, капитан.

— Молодой британец был здесь.

— Я уж вижу.

— И старик отпустил его.

— И вы тоже, капитан, вы и ваши парни. Я бы этого не делал.

— Мсье Клоро много бы чего не сделал, — ехидно парировал Лафит. — Не солить же нам было тех пятерых. Но молокосос поднял здесь пыль.

— Прошу прощения, капитан. А что здесь случилось?

— Ничего особенного. Старику что-то наскучил союз с нами.

— Ха! Он нам больше и не нужен. Вот теперь-то и настал час порезвиться нашим ребятам.

Капитан с нескрываемым презрением посмотрел на чернобородого.

— Стало быть, мсье Клоро полагает, что я немедленно свистну ребят? Этот час я так дешево не отдам, господин лейтенант! Терпеть не могу глупые выходки. Скоро поймете, что к чему.

Лейтенант повернулся к гребцам, продолжавшим сидеть в лодке, и передал им приказ. Через несколько секунд лодка уже неслась вниз по течению.

— Пора перекусить. Распорядитесь принести вина, лейтенант.

Тот сделал знак одному из оставшихся гребцов, и он, нагрузив руки множеством бутылей, последовал за своими начальниками, шагающими к вигваму вождя.

— Ничем не выдайте наших намерений. Будьте непринужденнее, лучше держаться шутливого тона. Уж мы, я думаю, узнаем, что на уме у этого старого сыча.

Оба вошли в вигвам и сели к столу, который горбился только что приготовленным бизоньим мясом. Канонда протушила его по всем правилам.

— Не откажите в приятной возможности поднять бокал, — сказал пират, разливая вино и протягивая стакан мико.

— Токеа не испытывает жажды.

— Ага, тут нужен ром. Лейтенант, пусть принесут бутылочку.

— Токеа не испытывает жажды, — громко повторил старик.

— Ну, как угодно, — пробормотал Лафит и, обратившись к своему лейтенанту, ткнул пальцем в мясо.

— Разве не удивительно, что все соки и силы зверя сконцентрированы в этом горбоподобном наросте? Если индейцев на загробных пастбищах или, как они говорят, на вечных полях охоты ждет такая вот скотина, пожалуй, стоит быть дикарем. А? Во всяком случае, эти деликатесы вызывают больше доверия, чем вранье наших священников.

Лейтенант, помня о субординации, смеялся во все горло. Токеа сидел в своей обычной позе, опустив голову и опираясь на обе руки. При последних словах он бросил быстрый взгляд на пирата и снова опустил голову.

— Вкушайте же, лейтенант. А вы, друг мико, не забудьте осушить бокал за здоровье гостя. Иначе тому придется покинуть вашу деревню сегодня же ночью.

— Мой брат — желанный гость. Токеа никогда не поднимал томагавк на человека, которого угощал в своем вигваме.

— Я убежден, — сказал француз, — что Токеа мне друг, и если тропа между нами кое-где подзаросла, мудрый мико сумеет перешагнуть через траву.

— Окони — воины, они ценят слово мико. Но руки их свободны.

— Я знаю, что у вас тут нечто вроде республики, а вы своего рода наследный консул. О делах лучше поговорим завтра. А сейчас выпьем за мир и дружбу.

— Ладонь мико открыта, она не сожмется в кулак. Но голос окони должен быть услышан.

— А им в ладони вождь Соленого моря вложит нечто такое, отчего слова его станут музыкой для их ушей. Я припас отменные вещицы для мужчин, скво и девиц. Для вас тоже кое-что найдется, подобающее сану великого мико.

Лейтенант покинул застолье.

Незаметно надвинулась ночь. Над вершинами деревьев повис серп луны. Старик поднялся и вместе с гостем проследовал к выходу.

— Мой брат, — сказал он, — не так уж юн, а язык у него прыгает, как у глупой девчонки, которой впервые навесили стеклянные бусы. У моего брата довольно врагов, нет нужды делать своим врагом еще и Великого Духа.

— Ну уж с ним-то мы как-нибудь справимся, — захохотал пират.

— Мой брат давно пытался обмануть глаза мико, но Великий Дух вернул ему ясность взгляда, чтобы уберечь народ от того, кто глумится над останками его предков. Смотри, — сказал он, указав рукой на двурогий месяц, — этот Большой свет осеняет и берега Натчеза, и деревни бледнолицых. Но не вождь Соленого моря и не мико окони зажег его. Это огонь Великого Духа. А там, — он посмотрел в сторону шелестящих на ветру пальметто, — ты услышишь дыхание предков мико. В лесах, где он родился, их гневный голос слышен в завывании бури. И то и другое идет от губ Великого Духа, ветры — его вестники, их посылают уста моих далеких предков. Великий Дух наделил мико красной кожей, а его врагов — белой. Он дал им два несхожих языка, и понять друг друга они не могут. Но Великий Дух понимает всех: и краснокожих, и бледнолицых. Они шепчут ему свои молитвы, подобно тому, как шелестит прибрежный тростник или шумит листва дубов там, где мико оставил могилы предков. Мико окони читал вашу Книгу жизни, он выучил буквы, уже когда был взрослым воином. Тогда-то он и понял, что преграду между краснокожими и бледнолицыми возвели их мертвые друзья — буквы. Но и эта книга говорит то, что ему известно от предков, — Великий Дух, Великий Отец — жив. Слушай дальше! Когда мико был послан своим народом к Большому Отцу бледнолицых и вместе с другими вождями заходил в деревни, где бледнолицые почитали Великого Духа в огромных вигвамах совета, он увидел, что у них добрые лица, и они принимают его как брата. У Токеа был разговор с Большим Отцом. Смотри, вот что он получил от него. — Мико показал пирату серебряную медаль с изображением Вашингтона. — И тогда мико спросил у Большого Отца, а тот был отважным воином и мудрым отцом, верит ли он в Великого Духа своей книги, вождь бледнолицых сказал, что верит и это тот самый Великий Дух, которого почитают краснокожие. Таковы были слова самого могущественного и справедливого из бледнолицых. Когда мико вернулся в свой вигвам, солнце уже садилось, и душа мико помнила слова Большого Отца, глаза его были широко раскрыты. Но как только он вернулся в леса своего племени, увидел, что бледнолицые, жившие рядом, смотрели хмуро, в их глазах не было света Великого Духа. Токеа знает: тот, кто не поклоняется Великому Духу, не может быть добрым человеком. А мой брат насмехается над Великим Духом и над блаженством предков на вечных лугах. Какой же он друг окони, если хочет отнять у них единственную светлую тропу? Он хочет стать другом мико, который не выдержал бы ноши, если бы его не манили умершие предки? Уходи! — с отвращением закончил мико, повернувшись спиной к пирату.

— Спокойной ночи! — зевая, сказал Лафит. — В вас погиб методистский проповедник.

Он направился к вигваму совета, где останавливался на время своего пребывания у индейцев.

Токеа повернул к своей хижине. Никто не развеял песней его мрачных стариковских дум. Кругом стояла мертвая тишина, лишь перекличка часовых, выставленных у жилища пират и на берегу, указывала на присутствие живых существ.

15

— Капитан! Индейцы что-то чересчур оживились, — доложил лейтенант, переступив порог вигвама.

— А точнее?

— Носятся и прыгают, будто в них бес вселился. Таскают какие-то пожитки, еду, оружие. Вся деревня на ногах.

Пират поднялся и начал быстро одеваться.

— Постарайтесь собрать более подробные сведения. А я тем временем загляну к старику. Обнаружите что-нибудь подозрительное — действуйте, как договорились.

— Да, капитан. Но осмелюсь поделиться…

— Ну, что там еще? Выкладывайте.

— Нам идет в руки недурная добыча.

— Знаю.

— Промедление…

— Имеет свои причины.

— Ясно, капитан.

Лейтенант кивнул и вышел. Лафит вскоре тоже покинул вигвам и направился к мико. Тот неподвижно сидел у входа в свою хижину, лицом к реке. Увидев пирата, он, казалось, потерял самообладание. А тот приветствовал его еще более громко, чем в час прибытия.

Старик не мог скрыть своего беспокойства, а при его всегдашней невозмутимости это особенно бросалось в глаза. Мико вдруг вскочил на ноги и, вытянув шею, начал к чему-то прислушиваться.

Вскоре деревня огласилась протяжным радостным криком, нарастающим от вигвама к вигваму. Это был какой-то невообразимый хор, вобравший в себя голоса всех индейцев от мала до велика. Деревня натурально заходила ходуном. Из-за каждого кустика, каждого бугорка, из каждой хижины, как безумные, выскакивали мужчины, женщины, дети, и все они неслись к вигваму совета. Даже присутствие мико не могло умерить их прыть.

Дело в том, что на другом берегу Натчеза появилось три десятка конных индейцев. Иные уже въехали в воду, вероятно, в поисках брода. Река в этом месте достигала примерно пятисот футов в ширину, да и глубина была порядочная. Однако это нимало не смущало отважных всадников.

Пират, скрежеща зубами, поспешил к берегу. Лицо его было перекошено от ярости.

— Десяток бы добрых карабинов! — бросил он лейтенанту.

— Прошу прощения, капитан. Это не окони, это каманчи, бешеные каманчи. Уж я-то насмотрелся на них в мексиканских переделках.

Небольшая группа всадников была уже в заливчике возле каноэ. А самый первый приближался к окони, столпившимся у вигвама совета.

Мико выступил вперед, вытянув правую руку.

— Большой вождь каманчей и пауни — желанный гость окони, торжественно произнес он.

Молодой индеец остановился и почтительно склонив голову, выслушал его слова. Затем спрыгнул с коня и протянул старику открытую ладонь правой руки. А когда подошел совсем близко, еще раз поклонился старику и, взяв его руку, возложил ее себе на голову.

Трудно вообразить себе две более несхожие фигуры: высокий, напоминающий свилеватый ствол огромного дерева мико, застывший в своем молчаливом величии, и живой, открытый, играющий мускулами юного тела, вождь каманчей. Его голову украшал живописный убор из перьев и звериного меха, выпуклый лоб и все его чуть отливающее медью лицо словно бы стыдились грубой воинственной мазни, которой индейцы так любят покрывать кожу. Выразительные, сверкающие темным блеском глаза и благородный римский нос как нельзя более соответствовали его мужественной фигуре, сила которой удачно подчеркивалась всем его нарядом и вооружением.

Грудь его охвачена лисьим мехом, со спины свешивалась шкура ягуара. Он являл собою великолепный образец мужской красоты, расцветшей в вольных саваннах Мексики, в лоне великого племени, не признающего над собой никаких господ, кроме Великого Духа. Кинжал с рукоятью из чистого золота, небольшой карабин и длинное девятифутовое копье с кистью из конского волоса составляли его вооружение.

Подобным же образом были вооружены и одеты еще четыре воина. Все остальные принадлежали к одной из ветвей племени пауни. Их можно было бы назвать бритоголовыми, если бы не торчал на макушке пук волос, тщательно заплетенных в короткую косицу. Плечи их покрывали дубленые выворотки бизоньих шкур. Седлом также служила шкура бизона. На каждом был пояс шириной в ладонь с лоскутком ткани и мокасины. Добрая половина из них могла похвастаться огнестрельным оружием — мушкетами и карабинами. Но копья, боевые ножи и томагавки были у всех.

— Мой брат — желанный гость! — повторил мико. — Помнит ли могущественный Эль Золь слова, которые Токеа передал ему через своего гонца?

— У него открытые уши и широкое сердце. Обращена ли речь Великого мико только к Эль Золю, или она может быть услышана всеми каманчи и пауни?

— Вожди и воины каманчи и пауни — желанные гости в вигвамах окони, братья окони.

После этих слов Эль Золь, четверо каманчей и столько же пауни спрыгнули с коней и вслед за Токеа направились в вигвам совета.

А на берегу же, опершись на руки, лежали четыре пирата. Капитан и лейтенант расхаживали взад и вперед. Если не считать нескольких быстрых взглядов в сторону индейцев, ничто не выдавало их особого интереса к происходящему в деревне.

Прошло, должно быть, не менее часа, когда на пороге вигвама возникла фигура мико. Он двинулся к берегу, и шаг его был непривычно поспешен. Завидев старика, пират остановился.

— Вожди краснокожих воинов, — сказал мико, — пришли в вигвам, который Токеа отвел своему брату. Они держат совет, не хочет ли вождь Соленого моря послушать их речи?

Пират кивнул, и оба они сквозь молчаливую толпу индейцев проследовали к вигваму. Пирату было указано место среди индейцев. После чего воцарилось полное безмолвие. Наконец мико счел приличным нарушить его:

— Вождь Соленого моря! Деревья дважды сбрасывали листву и дважды одевались ею по воле Великого Духа с тех пор, как Токеа со своими воинами начал охотиться на потребу Лафиту, а скво — выращивать для него зерно.

— Все же оплачено! Если мы задолжали, говори прямо.

Индейцы сидели, как окаменевшие. Лишь Эль Золь поднял голову и пристально посмотрел на Лафита.

— Мико окони, — ледяным тоном продолжал Токеа, — больше не может охотиться для Лафита и его людей. Отныне у них с краснокожими разные тропы.

— Короче говоря, — перебил пират, — вы разрываете узы братства с Лафитом. Может ли он поинтересоваться причинами?

— Смотри, — сказал мико, подымаясь с места и указывая на раскинувшееся за окном хлопковое дерево, — семь лет миновало с той поры, как это дерево пробило почву. Оно было таким хрупким и маленьким, что не устояло бы и перед птичьим клювом. Но вот оно выросло, и десяток мужчин не вырвут его из земли, оно раздавит их своей тяжестью. Вождь Соленого моря никогда не будет охотником, он тянет свою руку к тому, что ему не принадлежит. Его тяга к чужому добру разрослась, как это дерево, и давит собой все другие желания. Ему не дано довольствоваться малым.

По лицу пирата скользнула язвительная улыбка, но он быстро спохватился.

— Мико, — продолжал индеец, — лишь повторил то, о чем говорят друзья и враги Лафита. Смотри, — он вытащил из-за пояса прокламацию и развернул ее перед пиратом. — Отец бледнолицых обещал много долларов за его скальп. Он назвал его вором.

Пират слушал его с непроницаемым лицом дипломата.

— Так значит, этот жалкий клочок бумаги и есть причина вашей обличительной тирады? — Тут он презрительно усмехнулся. — Какие-то несчастные пятьсот долларов! И вы клюнули? Так здесь их тысяча, десять тысяч!

Индеец почувствовал себя оскорбленным.

— Лафит, — сказал он, — в вигваме мико окони он может спать спокойно. Окони бедны, все их богатство — оружие, с которым они ходят на охоту, им не нужны сокровища Лафита. Да и он мало что найдет у окони. Но их тропы должны разойтись.

— А я-то думал, — хладнокровно отвечал пират, — что Токеа такой человек, который не забывает зол, причиненных ему бледнолицыми. Теперь я вижу свою ошибку. Клочок бумаги заставил его предать недавнего друга. Он не мужчина.

В глазах Токеа вспыхнул было огонь, но он мгновенно взял себя в руки и с удивительным спокойствием обнажил свою грудь со страшными следами, оставленными саблями и штыками американцев.

— У Токеа, — быстро и чуть сдавленно вымолвил он, — больше ран, чем у вождя Соленого моря пальцев на руках и ногах. Он смеется над словами Лафита.

— Отчего же вы тогда испугались какой-то прокламации? Она не может причинить вам вреда. Что за дело нам до губернатора Луизианы и прочих янки здесь, в Мексике?

— В Мексике? Что хочет сказать мой брат?

С первых дней пребывания на берегах Натчеза старик был твердо убежден, что живет во владениях Большого Отца янки, мысль об этом терзала его днем и ночью. Пират знал больное место Токеа, но всегда оттягивал сообщение этой новости, надеясь извлечь наибольшую для себя пользу, а может быть, и добиться с его помощью власти над индейцами. И сейчас он пустил в ход этот козырь, вероятно, лишь для того, чтобы хоть как-то повредить замыслу мико объединиться с каманчи.

Старик испустил глубокий вздох, будто с плеч его свалилась огромная ноша.

— Стало быть, мико окони живет не на той земле, которую Большой Отец бледнолицых считает своей.

— Разумеется, нет. Могу показать карту.

Индеец снова погрузился в раздумье. Слишком важную и ошеломляюще радостную весть принес пират. Хотя пришла она не ко времени, ибо, судя по всему, они коснулись такого пункта переговоров, от которого мико уже не смог бы отступить, не теряя своего достоинства.

— Рука Великого Духа, — сказал он наконец, — гнетет краснокожих, он омрачает им лица, убивает лучших воинов. Их кости белеют непогребенными. Их кровь растворена в воде рек. Настала пора зарыть томагавки, иначе наши дети исчезнут с лица земли. У них и так много врагов. Зачем им больше? Не могут они заключить союз с людьми вождя Соленого моря.

Пират слушал его, не переводя дыхания, и вдруг выпалил:

— А если я вас покажу, что именно эти враги…

Лафит вдруг осекся, но, приняв надменный вид, заговорил снова:

— Токеа! Я пришел сюда за тем, чтобы предложить узы братства, разделить с тобой все, чем я владею, что с таким трудом собирал по крупице долгие годы. Лафит, гроза голубых вод между Европой и Америкой, владыка Мексиканского залива, протягивает тебе руку дружбы и братства. Лафит не желает тебе ничего, кроме добра. Не о своей выгоде он печется, а о вашей. Лафит берется вас защищать, и ни один янки не посмеет вас пальцем тронуть. Лафит клянется. Это его последнее слово. Не пропусти его мимо ушей!

Сила и даже некоторое величие его пылкой речи не повредили бы и более достойному человеку. Индейцы смотрели на него почти изумленно.

— Мико, — с неколебимым спокойствием ответил старик, — покинул земли отцов потому, что там поселились лживые бледнолицые. Его душа тоскует по людям с такой же кожей. Его сердце изнурено бледнолицыми. Но не за тем бежал мико от бледнолицых, чтобы принять в свое сердце худших из них. Союзу не бывать.

— Ну что ж, хорошо, — с напускным равнодушием сказал пират. — Памятуя о вашем обещании, я жду, когда вы отдадите мне Белую Розу. Требую то, что считаю своей собственностью.

— Токеа обещал Белую Розу вождю Соленого моря, другу окони, врагу янкизов, воину. Но ничего не обещал разбойнику и вору. Мико говорил, что вождь Соленого моря может прийти за Розой в вигвам мико. Но вигвам для него уже закрыт, пусть поищет другую скво.

Пират ухмыльнулся, не скрывая ненависти, в упор посмотрел на мико и быстро вышел. Никто из индейцев не взглянул ему вслед.

16

Когда солнце поднялось к зениту, был объявлен всеобщий сбор, дабы в случае опасности деревню не застали врасплох.

Младшие вожди и прочие воины, как обычно, образовали два полукруга: внутренний составляли зрелые мужчины, внешний — молодые. Все сидели на траве. Каждый с боевым ножом и томагавком за поясом, скрестив ноги, застыл в традиционной индейской позе и молча ожидал появления вождя.

Площадка перед вигвамом совета, как самое почетное место, была целиком отдана людям из племени пауни. Как только оба вождя с сопровождающими их воинами вышли из вигвама, все разом встали. Вожди вошли в меньший полукруг и опустились на землю.

Торжественная серьезность мужественных лиц, зоркие осмысленные глаза, статность фигур — все это придавало сбору необычайно значительный вид и не имело ничего общего с толпой так называемых дикарей.

Один из стариков отделился от второго полукруга и подошел к вождям с трубкой мира. Он сделал глубокую затяжку и направил облачко дыма вверх Великому Духу, второе — вниз, матери-земле, и третье — горизонтально: оно предназначалось всем, кто его окружало, и знаменовало собою добрую волю. Затем он передал трубку Эль Золю, тот также выпустил три облачка и вручил трубку другому индейцу. После того как она обошла три круга во славу трех племен, объединившихся против одного врага, Токеа поднялся и начал свою речь.

Он говорил о коварстве бледнолицых, избирающих кривые тропы, чтобы отнять исконную землю у него и его сородичей; он описывал приемы обмана и ухищрения перекупщиков, дабы обирать краснокожих вымогательством; он рассказывал об их силках и ловушках, которые в конце концов вынудили его уйти с земли отцов и скитаться до тех пор, пока не забрел он в такие места, где не грозила новая встреча с бледнолицыми. Не столь подробно, но говорил он и о союзе с пиратом, причем в самых деликатных выражениях. Сказал о прокламации и о том, что теперь им нельзя жить у реки, устье которой знакомо вождю Соленого моря. Затем он поведал о захвате его дочери враждебным племенем, и голос его дрогнул, когда он назвал имя ее бесстрашного спасителя — Эль Золя, который предложил Токеа союз на вечные времена. И скоро, назло врагам, три племени сольются в один народ.

— Пришло время, — сказал он, заключая свою речь, — вновь сомкнуть разорванное кольцо, снять слепоту с глаз индейцев, собрать воедино рассеянных по земле детей краснокожего племени. Великий Дух направляет могущественного вождя каманчей и пауни, которому дано восстановить разорванную цепь. Руки Токеа утратили гибкость, ноги ослабли, он долго искал преемника, но тщетно, а вот теперь — нашел. Великий Дух пожелал, чтобы это был спаситель дочери мико. Кровь Токеа не смоют ливни, она пребудет в сыновьях благородного Эль Золя. Он один из них. Окони, вы видите сына вашего мико!

Взгляды, полные любви и изумления, устремились на молодого вождя, который тотчас же встал и, поклонившись мико, начал говорить:

— Много летних солнц отпылало с тех пор, как воины пауни из племени тойасков перешли большие горы, которые отделяли их от лугов краснокожих братьев на просторах Мексики. Они построили себе хижины и сказали: останемся здесь, в этой земле много бизонов и оленей. Десять солнц длилась большая охота, и вскоре краснокожие воины Мексики напали на след пауни. Вскоре их догнали хмурые всадники с ружьями. Но пауни — воины, они не привыкли показывать спины. Раздался воинственный клич — и двое всадников повалились на землю, остальные помчались прочь на своих быстроногих конях. От одного из умирающих индейцев пауни узнали, что он из отряда отборных воинов большого народа каманчей. Горными тропами вернулись пауни в свои вигвамы, их трофеем были два скальпа.

Велика была радость пауни, когда молодые воины предстали перед вождями и показали скальпы могучих врагов, громок был крик ликования. Но тут раздался голос главного вождя Эттовы, и все затихли.

«Пауни! — воскликнул он. — Вы сняли два скальпа с воинов из могущественного племени, живущего между восходящим и заходящим солнцем! Они многочисленнее бизонов, их кони быстрее молний, их руки страшнее укусов змей. Нам не придется долго ждать, — они перейдут горы, и кости пауни будут белеть в долинах, запылают вигвамы, и враги будут сушить на огне пожарищ скальпы пауни! Воины! Мрачный взор Ваконды[17] упал на ваши головы. Ваши сыновья издали воинственный клич, ступив на неверную тропу. Они перешли горы, которые сам Ваконда воздвиг как границу между двумя народами. Пауни! Вы должны исправить дело рук ваших юных воинов. Вы должны сдержать месть каманчей, ибо справедливость не на вашей стороне. Пусть лучше погибнет десяток воинов, чем весь народ».

Так говорил великий Эттова. И ответом ему был крик печали. Но пауни вняли его словам, ибо он говорил правду.

Вожди и воины собрались на совет, и вскоре до вигвама совета донеслась песня смерти, она звучала там, где стояли юные воины. Это была песня смерти Черного Орла — единственного сына Эттовы. Великий Эттова смотрел на сына, его уши жадно впитывали песню смерти, но ни тени горя не было в его глазах, радость наполняла его грудь. Потом песню смерти один за другим повторили еще девять юношей. И вскоре десять воинов покинули вигвамы пауни. Они перешли горы и поскакали во владения каманчей.

Каманчи — могучее племя. Но этого мало. Они великодушный и отважный народ. Они цвет и гордость всех краснокожих. «Не дай нам, Великий Дух, поднять руку на того, кто пришел к нам с миром, — сказали они. — Каманчи всегда защитят своих братьев. Но у нас двое из отцов остались без сыновей: их должны заменить два ваших юных воина. Все прочие могут вернуться домой».

Черный Орел вместе со своим одноплеменником был выбран в сыновья каманчей.

Не успело двадцатое лето Черного Орла смениться двадцатой зимой, а он уже трижды вставал на тропу войны с осаджами. Он умел одолевать врага и обуздывать диких скакунов. Каманчи любили его. Их дочери бросали на него долгие взгляды, но душа его была для них пуста и непроницаема. Он тосковал по отцу, по своему племени, по своим братьям. Однажды, когда он пересекал бесконечные степи каманчей, взгляд его настиг коня, легконогого как олень, белого как снег и гордого как лось. Душа юного воина рванулась к коню, но тот скрылся из глаз с быстротой молнии. Два солнца скакал Черный Орел по следу. Наконец, к полудню он почти нагнал его, оказавшись в лугах великого вождя каманчей. Он бросил лассо, и конь был уже у него в руках, когда на пороге большого вигвама вождя появилась его дочь. Белый жеребец принадлежал ей, он пропадал в прериях, куда манили его табуны диких братьев.

Черный Орел встретил взгляд Коры, и лассо выпало из его рук. Дочь верховного вождя каманчей была прекрасна, как восходящее солнце. Белый конь рванулся к хозяйке, и она вскочила ему на спину.

«Мой брат устал, — сказала она, — и Кора поведет его в дом отца, где он сможет отдохнуть; он голоден, и она накормит его; его мучает жажда, и она утолит ее пальмовым соком; его клонит в сон, Кора приготовит ему мягкое ложе. Идем же, брат мой!»

Черный Орел перестал тосковать по вигвамам пауни — отныне в мыслях его была Кора.

«Ты мне дороже света моих глаз, — шептала дочь вождя, — твое дыхание слаще утренней прохлады, твой голос приятнее пения птиц. Попроси Эль Золя, и он отдаст тебе свою дочь».

И Эль Золь прознал про подвиги Черного Орла, и душа его была с юным воином.

«Черный Орел, — сказал он, — моя дочь смотрит на тебя, пауни, теплыми глазами, но отец не может отдать усладу своего сердца тому, кто не убил ни одного врага пауни. Скоро мои воины выступят против бледнолицых мексиканцев. Мой юный брат пойдет с ними. Если он вернется, отмеченный знаком победы, Эль Золя примет его как сына».

Черный Орел выслушал речь вождя и душа его возликовала. Он встал на тропу войны и взял в плен двух мексиканских вождей. Он вошел в большой вигвам вождя, как входит сын в дом своего отца.

— Черный Орел и Кора, — торжественно заключил молодой воин, — стали отцом и матерью Эль Золя, вождя каманчей и пауни.

Он замолчал, грудь его взволнованно вздымалась. Взгляды индейцев с безмолвным обожанием устремились на своего предводителя.

— Лишь раз обновились листья на пальмах, пока жил он в вигваме вождя, и Великий Дух позвал отца Коры на свои цветущие луга. Вожди и воины собрались у изголовья Эль Золя, чтобы услышать слова умирающего.

«Каманчи, — сказал он, — Черный Орел — великий воин и будет великим вождем, но воля наших предков противится тому, чтобы он стал вождем каманчей. Однако сына Коры почитайте как первого вождя нашего народа».

Черный Орел вернулся в вигвам пауни, а Кора и Эль Золь последовали за ним. Четыре вождя каманчей сопровождали дочь Эль Золя и ее сына, дабы защитить и уберечь отпрыска великого рода и забрать его назад в лоно своего племени, как только он перестанет нуждаться в молоке матери.

Черный Орел стал верховным вождем пауни-тойасков. Осаджам он казался страшнее грозовой тучи, и завидев его, они обращались в бегство.

Миновало четырнадцать лет, семь раз приходили и уходили вожди, охраняющие малолетнего повелителя, как вдруг появились белокожие люди и сказали, что Большой Отец купил землю между широкой рекой и Соленой морем, а сами они собираются строить свои хижины на охотничьих полях пауни. Сначала их было немного, но вскоре они заполнили весь край.

Нахмурив лица, смотрели пауни на следы пришельцев, но Черный орел сказал свое слово, и они протянули руки бледнолицым в знак мира. А бледнолицые отвечали им угоном коней и вымогательством мехов. Черный Орел стоял на своем, но народ стал пропускать его уговоры мимо ушей, и пауни подняли свои томагавки. И покрылась густой травой тропа, соединяющая два народа.

Черный Орел был на охоте, он как раз готов был пустить пулю вслед убегающему оленю, но на пути его оказалась группа вооруженных бледнолицых. Встретив гордый взгляд воина, она возжаждали крови. Не успел он вымолвить слова, как пуля пробила ему сердце. Бледнолицые ускакали, оставив его со смертельным свинцом в груди.

Большой небесный свет потух за краем земли, а Кора все не могла дождаться возвращения любимого мужа. Объятая страхом, она сидела в сумраке вигвама, прислушиваясь к каждому шороху, припадала ухом к земле, чтобы уловить приближение легких шагов Черного Орла. Но ничего, кроме воя койотов и топота бизоньих табунов, не доносилось до ее слуха. Тогда она обвила рукой Эль Золя и вместе с ним поспешила в лес.

Долго пришлось им идти по слабому следу вождя, прежде чем они услышали предсмертный хрип раненого. Тусклый свет луны падал на окровавленную грудь. Кора опустилась на землю рядом с супругом. Вопль скорби и отчаяния заставил его приоткрыть глаза.

«Ступай, — сказал Черный Орел, — и позови сюда всех вождей и воинов пауни».

Сын стрелой полетел к вигваму, его крик разбудил всю деревню, к умирающему вождю сбежались все пауни. Он нашел в себе силы для последнего слова:

«Пуля бледнолицых разбила грудь вождя, ему уже не подняться, ему навеки спать в земле, но душа Черного Орла узрит лик восседающего на облаках Ваконды, он будет молить его обо всем, чего хотят пауни. Для Эль Золя он попросит душу великого воина и силу бизона. Слушайте, мужи, речь умирающего вождя. Эль Золь унаследовал от матери кровь верховных вождей каманчей, самого могучего народа среди краснокожих. К ним должен поспешить мой сын в сопровождении благородных каманчей, которые были ему верной стражей.

Он отправится в путь, как только боевой конь будет убит на могиле отца. Каманчи примут его как вождя, они научат его усмирять мустангов и побеждать врагов, они вложат в его руки исполинскую мощь, в его ноги быстроту оленя. Они сделают его могучим повелителем, смеющимся над врагами. Когда Эль Золь проведет в зеленых лугах каманчей семь лет и семь зим, он вернется на родину отца и поведает его народу обо всем, что увидел. Он поведет пауни за собой через голубые горы. Слушайте, братья мои, прощальные слова Черного Орла. Пауни — великие воины, но число их невелико, а бледнолицые — смертельные враги краснокожих племен. Души бледнолицых темны и лживы, их языки черны от ядовитых речей, они ненасытны, их руки вечно тянутся к последнему, что еще осталось у краснокожих. Они пришли к нам со словами о мире, но в душах вынашивали измену. Они выкурили снами трубку мира, но пустили пулю в Черного орла, когда встретили его на одинокой тропе. Дети мои смелы, но их мало, бледнолицых же больше, чем деревьев в лесу. Эль Золь станет вождем каманчей и еще больше укрепит узы, которыми связал Черный Орел два народа. Земля каманчей лежит от нас на удалении многих солнц, языку не вымолвить, сколько у них коней и бизонов. Мои дети должны идти в страну каманчей. Эль Золь, пробыв там семь лет и семь зим, очистит их тропу от терний. Но еще не настал срок моим братьям мстить за смерть Черного орла, ягуар выслеживает и скрадывает добычу, потом собирается для прыжка и лишь тогда нападает. Мои братья должны накопить силы, объединиться с каманчами. Если они выхватят томагавк сейчас, они исчезнут с лица земли. За вождя отомстит рука, в которой сольются и сила пауни, и сила каманчей. На зеленых лугах каманчей вырастет дерево свободы краснокожих народов и соберет их под свои широкие ветви — оно будет подобно вечной скале, укрытой снегами. Народ Мексики переломит железный прут, которым сечет его злой вождь, живущий по ту сторону Соленого моря.

Воины Мексики и каманчи навсегда зароют томагавк войны».

Когда ветер развеял серебристые облака, закрывающие бледный ночной свет, пауни увидели, как застывает лицо Черного Орла, это был тот миг, когда душа его устремилась к Великому Духу.

Ваконда милостивой улыбкой ответил на просьбу вождя. Эль Золь с матерью и братьями вернулся в землю каманчей, туда, где глаза его впервые увидели небесный свет, и каманчи надели ему на голову сверкающий золотой обруч и венец из разноцветных перьев. Они повели его в зеленые прерии и показали необозримые владения, которые отныне принадлежали ему, потом перед ним склонились мужчины, женщины и рабы, готовые служить ему верой и правдой. Семь лет провел он со своим народом, а после, следуя воле отца, вернулся к пауни. Он соединил два народа таким союзом, что они уподобились двум ветвям одного дерева. Он проложил и расчистил новые тропы. Дважды сменился зеленый покров земли, пока жил Эль Золь в вигваме своего отца, часто сходились туда люди, чтобы услышать слово вождя, но сердца многих из них тянулись к воде, по которой в юности скользили пауни на своих каноэ, их глаза тосковали по могилам предков. Они покорно внимали Эль Золю, но сердца их были там, в прежних вигвамах и в буйных лугах, которые так не хотелось уступать осаджам. Но голос Ваконды, услышанный из уст Черного Орла, был сильнее желаний, и пауни повиновались ему. Эль Золь не мог больше оставаться у пауни, он должен был исполнить волю отца. И каманчи стали братьями воинов Мексики, совладельцами обширных земель. Вожди и бледнолицые воины Мексики пустили по кругу трубку мира.

— Братья-мексиканцы, братья окони! — воскликнул молодой вождь, указав рукой в сторону заката, — тропа Эль Золя ведет туда, к заходящему светилу, которое поздно встает, но долго светит.

Рассказ Эль Золя так потряс души индейцев, что все они вскочили на ноги и, не дождавшись решения старших, в один голос провозгласили свою волю, означавшую, что молодой вождь отныне носит сан мико.

Старый мико поднялся с той величавой неторопливостью, которая подобает истинному королю, и сказал:

— Рука мико слаба и ненадежна, как ветвь усохшего дерева, а рука Эль Золя крепка. Старое дерево умирает, но дает побег, он разрастется и укроет братьев мико от непогоды и палящего солнца. Эль Золь станет добрым мико окони, когда Токеа уйдет у отцам.

Он снял с головы корону из перьев и увенчал ею Эль Золя. Окони по обычаю низко склонились перед новым вождем, каманчи приветствовали его как брата, и с веселым гулом индейцы стали расходиться.

17

Жители деревни отвели гостям вигвамы и окружили пауни всяческой заботой.

Их гости относились к тем племенам, которые имели довольно смутное понятие о ремеслах и домашнем хозяйстве. Поэтому гости с немалым удивлением отнеслись к тому обилию вещей, которыми располагали их краснокожие братья. Для пауни, не знающих никаких занятий, кроме охоты и обмена своих трофеев на самые необходимые предметы, многое было в диковинку. Шерстяное одеяло казалось им пределом роскоши, а разнообразная одежда, мебель, утварь и орудия землепашества озадачивали тем более, что хозяева не жалели своего индейского красноречия на рассказ о назначении и применении этих вещей.

Ну, а вид всевозможного оружия просто завораживал.

Промысел пирата, равно как и умелые руки женщин, сделали окони обладателями изукрашенных ружей, а именно в них больше всего нуждались пауни. Однако замешательство гостей длилось недолго. Вскоре недоверчивость более слабых окони и гордость вольных охотников пауни растворилась в чувстве взаимного расположения.

Когда же наконец все расселись пировать на площадке перед вигвамом совета и каждый пауни увидел перед собой калебасу с драгоценной огненной водой, гости просто онемели от изумления. Канонда загодя начала приготовления к пиршеству, ее почти расточительная щедрость явила глазам новых братьев такие сокровища индейской кухни, о которых те и мечтать не могли. Даже мико пребывал в необычном для него беспечно-радостном состоянии, и многие впервые увидели, как лучатся весельем глаза вождя. Сбылась его давняя мечта: Канонда обручалась с сильнейшим из вождей; окони, те, что остались с мико, вливались в могучее племя. Счастливый поворот событий вселял в него надежду на грозную месть бледнолицым недругам.

Строгие правила индейского этикета не разрешали Эль Золю до поры видеть свою невесту. Но когда оба вождя вернулись в вигвам, Токеа взял молодого вождя за руку и повел его в маленькую комнату.

— Бери ее, — сказал старик, указывая на дочь, — она твоя, и пусть не ржавеет цепь, которая связала тебя с Токеа.

Канонда медленно приблизилась, руки были сложены на груди, голова смиренно опущена.

— Канонда не забыла Эль Золя? — тихо спросил юный вождь. — Желает ли она идти с ним в зеленые степи каманчей, в край заходящего солнца?

— Спаситель мой! Повелевай мною! — прошептала она, пряча лицо у него на груди.

Влюбленные обнялись, и в этот момент послышался подавленный вздох. Эль Золь шагнул в глубь вигвама и увидел Белую Розу, она забилась в угол своей постели и прикрыла платком шею. Когда Эль Золь приблизился к ней, она поднялась, чтобы сказать ему приветственные слова, однако, видимо, догадавшись о причине его появления, поспешно отступила. Слегка озадаченный Эль Золь вернулся к Канонде. Дело в том, что Роза понимала, что своим присутствием мешает влюбленным и давно пыталась покинуть вигвам, но каждый раз возвращалась назад из боязни встретить пирата. Таким образом она стала свидетельницей счастливейших минут своей подруги. Но радость за Канонду постепенно уступала место иным чувствам, и вот на глаза ее навернулись слезы, и она вдруг разрыдалась. Канонда мгновенно высвободилась из объятий жениха и, опустившись на колени перед своей подругой, прикоснулась ладонями к ее вискам и с невыразимой нежностью поглядела в глаза Белой Розе.

— Не плачь, милая Роза. Ты отправишься с нами. Канонда, как и прежде, будет тебе сестрой, а Эль Золь станет твоим братом. Его глаза не упустят ни одной твоей слезы, а уши — ни единого вздоха.

Она подвела девушку к своему жениху и тот взял ее за руки.

— Сестра Канонды станет сестрой Эль Золя. А широкие степи примут ее как Белую Розу окони. Эль Золь будет гордиться новой сестрой в своем вигваме.

— Благодарю тебя, брат мой, — с достоинством ответила девушка. — Есть хоть одна душа, готовая принять всеми покинутую Розу. А мико пирату Соленого моря… — она запнулась.

— Пусть пират поищет себе другую, — быстро, чтобы избежать неловкого молчания, возразил Эль Золь. — Белая Роза будет вольно и счастливо жить среди каманчей, и ни один из моих братьев не позволит кому-либо омрачить ее взгляд.

— Благослови тебя Господь, благородный Эль Золь, — Роза почтительнейше склонилась перед вождем и отступила на шаг. В это время у входа в вигвам послышались грубые мужские голоса. Эль Золь мгновенно откинул бизонью шкуру, и взору его предстал Лафит с обнаженной шпагой. Тот осыпал яростной бранью охраняющих вход четверых каманчей.

Одному из них он успел перерубить копье. Старый мико бросился разнимать споривших и сам едва избежал удара.

— Я полагаю, мне не надо просить разрешения у этих дикарей для разговора с вами, — надменно отчеканил пират.

— Мой вигвам открыт для всех, но мои братья охраняют его, потому что их вождь пришел сюда посмотреть на дочь мико. Она станет его женой.

— Мико! — с напыщенным видом воскликнул пират. — Я пришел попрощаться с вами. Вы избрали иной путь. Что ж, в добрый час! А в знак того, что я не таю зла, примите вот это.

Он положил на стол карабин и какой-то ящичек.

— Брат мой, — голос мико выдавал некоторое смущение, — неужели брат мой покинет вигвам на закате дня? Не пожелает ли он отведать небогатого угощения краснокожих?

— Лафит достаточно горд для того, чтобы пригубить кубок человека, не принявшего протянутую руку. Желаю тебе удачи в делах с новыми союзниками. Прощай, мико!

— Стой! — сказал мико, пристыженный таким отношением к его гостеприимству. — Мой брат должен забрать все, что дарил Белой Розе. Золото, кораллы и все остальное.

Он быстро прошел в маленькую комнату и вскоре появился с охапкой платьев и грудой всяких драгоценных безделушек.

Пират никак не ожидал столь щепетильного расчета.

— Оставьте у себя. Для меня это не имеет ценности, — сказал пират и быстро удалился. Через несколько минут его лодка скрылась за тростником.

Неожиданный объезд пирата произвел тягостное впечатление на мико, и всех прочих смутил. К пиру приступили молча. Токеа нелегко было пережить разрыв с французом. Старик никогда не испытывал ни симпатии, ни доверия к бледнолицым. С юных лет познавший предательскую тактику своих недругов и научившийся платить им той же монетой, мико ожесточился душой. Но маска, избранная Лафитом для общения с Токеа, столь разительно отличалась от холодной, брезгливо-насмешливой мины американцев, что предводитель окони был, пожалуй, недалек от душевного расположения к нему.

Пауни вместе с окони кружились в танце под звездным небом на берегу Натчеза. Лишь глубокой ночью смолкли звуки музыкальных инструментов. И хотя порой в непроглядной тьме еще можно было услышать возгласы и обрывки разговора, вскоре смолкли и они. Старый мико повел Эль Золя в свой вигвам.

— Канонда! — ласково окликнул Токеа.

Дочь уже стояла перед отцом, как всегда скрестив на груди руки. Меланхолическая улыбка на испуганном лице не могла ввести его в заблуждение: по щекам катились слезы. Извечная веселость, казалось, навсегда покинула Канонду. Токеа взял Эль Золя за руки и, возложив их на плечи дочери, передал ему свою отцовскую власть над девушкой. Потом накрыл ладонями ее голову и сказал:

— Пусть Великий Дух даст вам много отважных воинов!

— Неужели Эль Золю придется ввести в свой вигвам тоскующее сердце? с мягким укором спросил жених.

— Эль Золь Канонде дороже жизни, он — самый любимый цветок ее сердца, голос его — музыка, а его любовь для нее — источник жизни, но грудь Канонды тесна и вот-вот разорвется. Великий Дух что-то ей шепчет, но она не может сказать в ответ ни слова.

Канонда обняла Розу и поцеловала ее в губы. Потом вместе с женихом двинулась к выходу, но вдруг застыла как вкопанная и, снова подбежав к розе, обняла ее.

— Роза, — шептала она, — ты будешь для мико дочерью вместо Канонды?

— Буду, — задыхаясь от плача, ответила Роза.

— Поклянись Великим Духом, что не оставишь его.

— Клянусь.

Мико сделал знак, и Канонда понуро присоединилась к жениху. Вслед за Токеа они пошли в вигвам совета.

18

Было за полночь. Со стороны берега к вигваму мико крадучись приближался человек. Рука его прикрывала обнаженную саблю. Подойдя к кустам, окружавшим хижину, он боязливо огляделся, затем повернулся, намереваясь столь же бесшумно вернуться назад, как вдруг почувствовал на своей шее лассо и был опрокинут на землю. Сабля выпала из рук еще до того, как он сообразил перерубить ею удавку. Все случилось так быстро и незаметно, что группа вооруженных мужчин, стоявших в каких-нибудь тридцати метрах от вигвама, пребывала в полном неведении об этом происшествии. Внезапно неизвестно откуда раздался голос, способный разбудить и мертвецов в могилах. Со страшным грохотом распахнулась дверь вигвама совета, и несмотря на вспышки оружейных выстрелов, гремевших с берега, мелькнула мускулистая фигура. Человек вышел из хижины, держа в руках что-то тяжелое, и тут же исчез в зарослях кустарника. Послышался второй голос. Он был подхвачен десятками других, как эхо вторивших ему из-за каждого кустика. Звук был так жуток и оглушителен, словно его исторгали демоны в аду. А в это самое время со стороны берега грянули залпы, и хижины одна за другой стали озаряться голубоватым дрожащим огнем, который подползал к крышам, разгорался, принимая ярко-красный цвет.

Среди этого ада послышался голос, подобный рыку разъяренного льва. Это был крик Эль Золя, обращенный к воинам.

Только что он безмятежно спал, убаюканный ночным напевом юной супруги, как вдруг раздался тот страшный крик. Подхватив одной рукой любимую, другой — боевой нож и карабин, он бросился вон и был встречен мушкетным огнем. Молодой вождь почувствовал обжигающую боль в левой руке.

— Не бойся, Канонда, — хрипло забормотал он, рванувшись к лесу. — Ты со мной.

Она не отвечала, голова была опущена. Он почувствовал, как судорога пробежала по всему ее телу. На мгновение грудь Эль Золя сдавило от страшного предчувствия, но он тут же успокоил себя: кровь на ней — это его кровь, кровь из раны Эль Золя… Он уходил от огня невидимых врагов, и из каждой хижины, из-за каждого куста почти инстинктивно пробирались к нему его воины. Не успел он достичь края леса, как едва ли не все пауни уже были возле него.

— Это пират, — шепнул он возлюбленной. Он поцеловал ее в губы и осторожно положил на траву.

Затем, встав в середину боевого кольца воинов, издал воинственный клич.

— Вот вам верность бледнолицего вора! — сказал он, указав на пылающие хижины.

Вокруг молодого вождя внезапно воцарилась тишина, нарушаемая лишь горестными возгласами подбегающих воинов. Это были опоздавшие пауни и окони, которые после хмельной трапезы и глубокого сна не сразу могли понять, кто же их враг.

— Где мико? — вопрошали полсотни голосов.

Никто им не ответил, только со стороны берега раздался душераздирающий женский крик. Эль Золь весь обратился в слух. Он уже наметил план боя и отдавал отрывистые приказы.

Один из каманчей, сопровождаемый несколькими пауни и окони, исчез в кустах. А сам Эль Золь с тремя одноплеменниками и десятками пауни стремительно двигался вдоль опушки леса.

У залива они заметили блеск мушкетных стволов; это был, по всей видимости, довольно сильный пикет, охраняющий лодки. На подкрепление ему время от времени отправлялись другие пираты. Между пикетом у залива и основным отрядом, продвигавшимся к хижине мико, было расставлено еще несколько постов на случай поддержки с флангов.

Судя по всему, пират намеревался похитить мико и его приемную дочь. Возможно, это ему и удалось бы, если б не двое каманчей, которые по обычаю своего племени несли охрану у жилища вождя во время его брачной ночи. Однако и они в полной мере насладились гостеприимством хозяев. И хотя их чувства были притуплены действием огненной воды, индейское ухо не могло не уловить крадущихся шагов бледнолицых.

Пират за два года достаточно изучил нравы индейцев, чтобы не затеять заварухи при свете дня, когда каждый из его головорезов мог бы стать удобной мишенью для укрывшихся в траве краснокожих. Он выбрал ночь. К тому же он делал ставку на устрашающий вид загоревшихся хижин.

Двух лучших стрелков он посадил как можно ближе к вигваму совета, дав им одно-единственное задание — уложить молодого вождя, — в нем он чувствовал самого опасного противника. Сам же с отборными молодчиками продвинулся к хижине мико, окружил ее и захватил обоих ее обитателей. Можно предположить, что и такой трезвенник, как мико, на сей раз изменил своей всегдашней умеренности и посему стал легкой добычей. Пирату удалось провернуть свою операцию так быстро и четко, что мико и Роза были окружены и взяты в плен еще до того, как раздался яростный крик Эль Золя.

Пират построил свой отряд в маленькое каре и через большую поляну, поросшую кое-где манграми и миртовыми кустами, двинулся к прибрежному лесу. Шли быстро: индейцы как вымерли. Отряд уже подходил к берегу и был в нескольких шагах от выставленного там пикета. Еще несколько мгновений — и пираты усядутся в лодки, один-другой гребок — и они уже недосягаемы для пуль и стрел индейцев. Преследование на каноэ — пустое дело.

Пират уже собирался окликнуть часовых, как вдруг прямо перед его носом зашевелился кустарник, и он увидел множество полуобнаженных фигур, поистине красных в отблесках зарева.

— Изготовьсь! — скомандовал Лафит своим людям, которые еще продолжали бравый строевой шаг, с некоторым удивлением поглядывая на шевелящиеся кусты. Лафит бросил Розу в объятия одного из матросов, а мико втолкнул в лодку. Старик повалился, как обрубок дерева; глаза убийц смотрели сквозь частокол штыков. При этом никто не проронил ни звука.

Банда начала перестраиваться для нападения. И тут раздался воинственный рев сотен индейцев. Он на мгновение замер, а потом повторился вновь, слившись с пронзительным криком скво и девушек. Этот жуткий хор начал песню смерти, — как бесноватые носились они вокруг пепелищ.

И вдруг с неукротимой яростью индейцы разом кинулись к берегу.

Пират скривился в зловещей ухмылке.

— Выдвинуть резерв! — скомандовал он пикету и вновь замолчал, выжидая, когда обезумевшая толпа окажется на расстоянии девяти шагов и подставит себя под дула мушкетов. Пираты услышали его хриплое: «Огонь!»

И первые ряды нападающих пошатнулись, и пролилась первая кровь. Индейцы смешались и отпрянули, но уже через несколько секунд снова отчаянно бросились на врага. Пираты хладнокровно перекинули мушкеты из одной руки в другую и выхватили пистолеты. Второй залп привел индейцев в полное смятение. Обрыв был усеян телами убитых и раненых. С воем отчаяния оставшиеся в живых скрылись за кромкой берега.

— Марш! — рявкнул Лафит, и пикет двинулся к лодкам.

Но в этот решающий момент раздались какие-то странные шлепки по воде. Лафит обернулся и увидел в реке четверых своих гребцов, оставленных им для охраны лодок. Сначала их головы чуть виднелись над водой, а затем исчезли, чтобы больше уже не появиться. В тот же миг яхта и маленькая лодочка, приводимые в движение какой-то невидимой силой, вырвались на середину реки.

— Проклятый мексиканец! — прохрипел пират. Он послал вслед лодке пару пистолетных выстрелов, но в ответ услышал смех, донесенный ветром.

Пираты обалдело смотрели на свою удаляющуюся флотилию…

Но вот они собрались с духом, перезарядили оружие и с твердокаменной решимостью приготовились к отражению новой атаки. Ждать пришлось недолго. Первый залп, второй, еще более прицельный, уложили на землю добрую треть. А тут еще раздался леденящий душу воинственный клич, и вновь разъяренные индейцы ринулись на матросов. Затем последовала новая порция огня с лодок, в тот же миг Эль Золь со своими лучшими воинами как дьявол налетел на пиратов. Сражение было коротким. Не в силах противостоять краснокожим, атакующим и спереди и сзади, пираты, парализованные страхом, побросали оружие и сломя голову бросились в воду, чтобы спастись от томагавков беспощадных врагов.

Один лишь капитан, кажется, преисполнился твердой решимости продать свою жизнь, как можно дороже. Повернувшись спиной к обрыву, он взял саблю в правую, а пистолет — в левую руку и какое-то время отбивался от окони, которые с бесстрашием безумцев кинулись на него. Одному Лафит снес голову, второму продырявил грудь. Но не успел он еще раз занести саблю, как почувствовал на шее петлю и повалился на землю.

Долгий, наводящий ужас крик по всему берегу означал полную победу индейцев.

19

Никакими словами не описать то прискорбное зрелище, какое являла собой сожженная деревня.

Перед площадкой, на которой стоял вигвам совета, образовали широкий круг из сорока убитых индейцев; все они были усажены на землю и прислонены спинами к стволам деревьев. На каждом были украшения и одежда воина. Перед Великим Духом следовало явиться во всем блеске своего облачения, только тогда можно рассчитывать на его милость. Возле каждого пауни стоял боевой конь, далекий путь в вечнозеленые луга полагалось совершать с оружием, поэтому воинам и тут не пришлось расставаться с карабинами или копьями. Перед каждым из окони было воткнуто в землю несколько стрел, на которых с помощью небольшой сети крепились ружья, томагавки и боевые ножи. Поодаль, у хижины мико, покоилось тело его мертвой дочери. Канонда была обряжена в свою свадебную одежду, а перед ней горкой возвышались все прочие ее платья. Уши и запястья украшены золотыми серьгами и браслетами. Две пули, предназначенные ее возлюбленному, прошли через ее сердце. Но даже на мертвом лице ее можно было заметить кроткую улыбку.

На пепелище вигвама совета был разложен огромный костер, предназначенный для тел и отрубленных голов полусотни пиратов. С голов были содраны скальпы. Чуть поближе к склону лежали на траве капитан пиратов и еще двенадцать пленников, связанные по рукам и ногам ремнями из бизоньей кожи. Эти молча ждали своего приговора.

Для убитых индейцев за костром были вырыты могилы, выложенные корой хлопкового дерева. Перед каждой могилой воткнут в землю пропитанный кровью шест, к нему прикреплены военные трофеи убитого. С самого края находилась могила Канонды. Она также была выстлана корой и обтянута шелковой тканью. В изголовье лежала подушка. Возле каждой могилы были посажены побеги мангров и пальм. Обряд захоронения длился всю ночь и все утро, он совершался с необычайным усердием и прерывался лишь горестными стенаниями. Напротив убитых полукругом уселись трех племен, скрестив ноги, закрыв лица одеждами и опустив головы на грудь. Головы были непокрыты, косицы на затылках пауни сбились на сторону.

Впереди всех восседали мико и вождь каманчей. Токеа казался спокойным, но его мертвенно-застывший взгляд, нахмуренный лоб и мученическая складка у рта говорили о том, что в сердце его поселился ледяной холод.

Эль Золь мужественно противился горю, но в его опущенных глазах стояла невыразимая боль. Он то и дело вставал, бросал долгие взгляды на мертвую невесту, точно пытался воспламенить в ней жизнь.

Была здесь и та, чье сердце изнемогало в невыразимых муках. Белая Роза потеряла единственную на свете поистине родную душу. Ничего не замечая вокруг, смотрела она на свою бездыханную сестру. Далее сидели плачущие девушки и скво.

Этот траурный плач длился не менее часа. Но вот послышались громкие стоны, исторгнутые старой скво. С возрастающей мощью они подхвачены гортанными голосами индианок.

Вскоре раздались глухие удары индейского барабана и заунывные звуки флейты, голоса, звучащие в унисон, стали сливаться в песнь смерти. Простой и величавый распев нарастал, потом с той же постепенностью снижался и, затихая, замер совсем. Наступила полная тишина. Все будто окаменели. Но спустя время послышался ропот. Он становился все громче. Скво выбирались из круга и окружали пленных, как бы роились вокруг них. Послышались голоса, зовущие к мести, и опять они были подхвачены хором и утонули в диком яростном вое.

— Эль Золь, — глухо произнес мико, — мои братья хотят слышать голос Великого Духа, чтобы он успокоил ожесточенные души их убитых братьев.

Молодой мексиканец ничего не ответил, он рассеянно огляделся вокруг, словно очнувшись от глубокого сна. Наконец сказал:

— Мои братья могут дать волю языкам, чтобы Эль Золь услышал их слова.

Совет начался. Взоры индейцев обратился к поднявшемуся с места окони. Он начал славить отвагу павших, их ловкость на охоте и мудрость в вигваме совета. Он говорил о горе вдов и сирот, о предательстве пирата и закончил речь тем, что простер руку в сторону убитых, которые могут предстать перед Великим Духом и без своих врагов. Второй воин говорил живо и пылко, еще более возбудив снедавшую индейцев жажду мести.

— А что скажет мудрый Тлахтала? — обратился Эль Золь к одному из каманчей, который лежал на одеяле, едва придя в себя после двух сквозных ранений.

— Эль Золь, — ответил воин, — знает законы каманчей.

— Подобает ли каманчам расправляться с вором, привязанным к столбу?

Раненый презрительно мотнул головой.

— А как бы поступили каманчи?

— Они послали бы за худшим из апачей, чтобы он повесил вора на дереве.

— У Эль Золя душа каманчей. Он сделает так, как говорит брат.

Горящие нетерпением взгляды индейцев сошлись на Токеа и Эль Золе. Старик поднялся, но это стоило ему невероятных усилий. Казалось, что ему тяжко вымолвить даже несколько слов. Но он сказал, что хотел. И его немногие слова обжигали, в них клокотала жажда мести. Пираты должны быть приговорены к смерти.

Теперь окони с нетерпением смотрели на молодого мексиканца.

Обычай казнить врагов у могил своих соплеменников или на общем сходе отнюдь не связывается в сознании североамериканских индейцев с варварской жестокостью. Этот обычай был освящен веками и возвышен до ранга самых почитаемых племенных традиций. Иное дело — каманчи. Их обычаи выгодно отличают их от обитателей великих лесов. Давно и прочно осев на плоскогорье Санта-Фе, вкушая все прелести мягкого великолепного климата и соприкасаясь с испанцами, они мало-помалу смягчились нравом и далеко ушли от необузданных родичей.

Молодой вождь смотрел на случай с пленным пиратом иначе, нежели мико. Поэтому стоило только Эль Золю подняться, как воцарилась мертвая тишина.

— Разве не сошлась тропа моих братьев окони с тропой каманчей? глухим голосом начал он. — Разве не хотят они услышать слова каманчи, который, сражаясь за них, получил две смертельные раны, чтобы его братья в родных вигвамах поведали родичам, как чтут их мудрость новые братья?

Его слушали молча, робко и настороженно. Молодой вождь повернулся к раненому воину, из горла которого уже вырывался предсмертный хрип. Но по обычаям племени умирающий должен был всячески скрывать угасание сил.

— Не скажет ли мой брат своим новым братьям, как бы поступили каманчи со своими пленниками?

— Они бы их привязали к столбу, — тяжело дыша проговорил раненый, левую ногу и левую руку, а правые оставили бы свободными. Вернули бы пленным оружие. И шестеро юных воинов поодиночке вступали бы с ними в бой. Если пленный упадет, победитель может лишить его жизни и сжечь его тело. Если же будут повергнуты шестеро краснокожих юношей, пленник становится каманчи.

Эль Золь дал передохнуть говорящему и задал новый вопрос:

— А что делают каманчи с ворами, которые крадут их коней и скот?

— Они зовут худшего из апачей, чтобы он вздернул воров на дереве и отдал на съедение стервятникам, — из последних сил вымолвил воин. Вопросы вождя заставили его продлить мгновения жизни, а ответив на них, он распластал на земле свое уже мертвое тело. Каманчи подняли его и усадили впереди всех убитых.

Хотя до окони дошел далеко не весь смысл слов, сказанных на языке пауни, они все же могли уловить, что их погибшим друзьям и братьям не дают взять в далекий путь скальпы пиратов. Среди старых скво поднялся рокот недовольства. Старухи поднялись со своих мест и начали какой-то странный танец.

— Кровь наших мужей и детей зовет к мести. Воры подняли топор. Пора нам окунуть в крови наши ножи! — возвысился чей-то голос.

Мужчины одобрительно загудели. Старухи вдруг ринулись к обреченному на казнь пирату, вслед за ними побежали девушки, они в свою очередь увлекли за собой юных воинов, и вот уже все скопом в ярости бросились на Лафита.

Лишь пауни и каманчи не поддались дикому порыву, они стояли за спиной своего вождя, сидевшего рядом с Токеа.

— Желают ли мои братья смотреть на кровь врагов? — спросил Эль Золь у своих воинов.

— Эль Золь — вождь пауни и каманчей, его слово не минует их ушей, сказал один из них.

Молодой вождь встал и, словно предвидя то, что может произойти дальше, подхватил на руки Белую Розу и понес ее в сторону вигвама.

Токеа ринулся к беснующейся толпе. Толпа расступилась и открыла его взору страшное зрелище. Один из пиратов с раскроенным черепом лежал на земле. Над ним, размахивая скальпом, стоял его торжествующий палач. Еще один сдирал ножом кожу с черепа своей жертвы, ухватившись за ее голову окровавленной рукой. Он уперся коленом в спину пирата, дугой прогнув ему позвоночник, и резким движением содрал скальп. Несчастный повалился в лужу собственной крови. Удар томагавком положил конец его мучениям.

Лишь величавый вид и непререкаемый авторитет старого мико сдержали безумную ярость толпы. Ему все-таки удалось приостановить буйство соплеменников. Затем он круто повернулся и поспешил к молодому вождю.

— Эль Золь, — дрогнувшим голосом сказал Токеа, — мужчины племени окони хотят услышать, что скажет им вождь.

— Эль Золь, — мягким, но решительным тоном возразил мексиканец, давно протянул свою руку окони для братского рукопожатия, но они показали ему лишь зубы.

Старик ничего не ответил.

Эль Золь возвысил голос и, окинув гордым взглядом своих воинов, сказал:

— Может быть, каманчи и пауни спали, когда Токеа похитили пираты? Разве окони пленили разбойников? Разве им принадлежат скальпы побежденных врагов?

Слова вождя привели в движение всех каманчи и пауни. Кто взялся за копье, кто выхватил томагавк. Их угрюмые лица выражали грозную решимость. Стоило Эль Золю лишь повести бровью, и они бы стерли окони с лица земли. Впервые в жизни Токеа заколотила дрожь.

— Всегда ли, — начал он сдавленным голосом, каманчи и пауни были послушны своим мудрым вождям? Разве не случалось им сбиваться с тропы, указанной мудрыми? Разумно ли рвать узы братства из-за того, что окони поступили так, как поступали их предки? Мои дети еще не каманчи. Когда они будут жить в прериях великого народа, тогда слово вождя станет для них законом. Токеа никогда не говорил впустую. Пожмет ли мой сын протянутую руку?

Более смиренной просьбы нельзя было ожидать от мико окони.

Эль Золь порывисто пожал руку старого вождя.

— Скажи моим людям слово будущего, — умоляюще произнес Токеа.

— Пусть руки и ноги пиратов будут привязаны, пусть казнят их худшие из бледнолицых, пусть пираты висят на деревьях, терзаемые хищными птицами. Кости врагов и останки бледнолицых не должны лежать вместе. Иначе Великий Дух смешает их и в его вечных лугах появятся полубелые, полукрасные люди.

Мико погрузился в раздумье, а толпа окони угрюмо молчала.

— Мой сын мудр, — сказал Токеа, — у него душа великого вождя, но не захочет ли он заработать кучу долларов, обещанных за голову разбойника?

— О чем говорит мой отец?

— Бледнолицые станут думать, что Токеа и Эль Золь ловят пиратов ради долларов, а не ради скальпов. Краснокожим этого не перенести. Их честь будет растоптана. Они станут позором для всех племен.

Эль Золь задумался. Он начал что-то горячо обсуждать с каманчами.

— А что думает мой отец?

Токеа глубоко вздохнул и, глядя на мертвое тело дочери, признал правоту Эль Золя:

— Устами моего сына говорит Великий Дух. Бледнолицый вор должен быть вздернут худшими из бледнолицых. Он недостоин служить расплатой за смерть дочери мико и других окони. Токеа и Эль Золю незачем марать об него руки и выдавать его бледнолицым. Пират — враг бледнолицых. Он причинил им немало зла. Большой Отец обещал за его головы много золота. Почему же гонимые должны помогать своим притеснителям?

Мексиканец начал улавливать замысел мико.

— Ягуар, — продолжал старик, — сам попадает в капкан, бизон сам мчится навстречу своей пуле и своей стреле. И бледнолицый вор сам найдет дорогу к своему дереву. Пусть бледнолицые ловят пирата, пусть прольется и их кровь, как пролилась кровь окони.

Призыв к беспощадной мести, затаенная ненависть к смертельным врагам и нескрываемое великодушие по отношению к поенному пирату — все это неожиданно соединилось в речи мико. Поначалу сбитый с толку, Эль Золь растерянно смотрел на Токеа. Мексиканец тоже был врагом этих бледнолицых, подло убивших его родного отца, но он даже не мог вообразить такой лютой ненависти, которая оказалась сильнее жгучей жажды мести и обернулась мыслью отпустить убийцу, чтобы приумножить страдания бледнолицых.

— Стало быть, мой отец желает разрубить путы, которыми связаны пираты?

— Они отомстят за кровь Черного Орла и Канонды.

Мико понадобилось время, чтобы убедить ослепленных ненавистью окони в верности такого решения. В конце концов это удалось. Раздался одобрительный крик:

— Голос мико — голос ясновидца!

Мико снова молча сидел на прежнем месте, и голова его была опущена.

— Эль Золь, — сказал молодой вождь, — услышал слова своего отца. Каманчи признали его правоту. Мой отец знает, как быть.

Старик сделал знак одному из молодых воинов, тот подбежал к пленным и быстро перерезал ремни.

Полумертвые пираты пытались подняться на ноги, но долго не могли собраться с силами. Их пустые бессмысленные глаза не выражали ничего, кроме неспособности понять, что именно с ними собираются сделать. Но молодой воин махнул рукой в сторону берега и сказал: «Воры могут уйти». Тогда они встали на ноги и, все еще не веря своим ушам, из последних сил потрусили к берегу.

Не спешил только Лафит. Иногда он даже оглядывался на индейцев. Призывные крики товарищей, предупреждавших его, что он рискует остаться здесь навсегда, казалось, не производили на него никакого впечатления. Дойдя до залива, он сплел на груди руки, еще раз взглянул на поляну, где пережил самый страшный из своих кошмаров, и быстро шагнул в лодку.

Погребение завершилось. Костер, на котором штабелями высились тела убитых пиратов, ярко пылал, были принесены в жертву и их кони. Индейцы готовились навсегда покинуть берега Натчеза.

Эль Золь подошел к женщинам, выплакавшим все слезы, из рук двух индианок принял изнуренную горем Розу, чтобы подвести ее к мико.

— Не желает ли Белая роза проститься с великим воином, чья дочь заменила ей мать? Отец собирается в далекий путь.

Ответом ему был взгляд помертвевших глаз.

— Токеа, — срывающимся голосом продолжал мексиканец, — держит путь в вигвамы бледнолицых. Он видел сон, повелевший ему так поступить.

Роза казалась совершенно безжизненной в своем ужасном оцепенении.

— Тропа мико окони идет в дальний край, для Белой Розы она трудна и терниста. Мико просил Эль Золя взять его дочь в вигвам каманчей. Сестра Канонды станет повелительницей в их вигвамах.

Тут Роза как будто пришла в себя.

— Канонда! — выкрикнула она, заливаясь слезами.

Это было первое слово, слетевшее с ее губ после того, как случилась беда. Это был первый признак жизни, который подала она после гибели подруги.

Все были потрясены.

— Что это, брат мой? — спросила она, робко оглядываясь вокруг.

— Моя сестра уже знает о горе отца, потерявшего свою дочь и своих воинов из-за предательства пирата. Отныне они покоятся глубоко в земле, и Белая Роза никогда больше не увидит их, но, повинуясь Великому Духу, мико встал на долгую тернистую тропу. Он видел вещий сон.

— Несчастный отец хочет идти к своим белокожим врагам? Дочь его в земле? И теперь некому утешить его старое сердце? Роза была приемной дочерью, теперь она заменит родную. Она будет сопровождать отца. Это ее долг.

— Моя благородная сестра не знает, как тяжел этот путь.

— Кто же приласкает моего отца, кто подаст ему кубок, кто накормит его? Нет, брат мой, Роза должна заступить на место сестры. Мико так стар, так одинок, так несчастен. Она должна заменить ему дочь.

Ее голос становился все громче. Лицо ожило и порозовело. Мико стал прислушиваться, — последние слова донеслись до его слуха.

— Дочь мой, — с видимым усилием, словно преодолевая удушье, произнес он, — мико должен идти к бледнолицым, а моя дочь найдет приют и утешение в вигваме каманчей.

— Канонда явится Розе во сне и будет корить свою бездушную сестру, ведь она завещала ей заботу об отце. Ничто теперь не разлучит Розу и мико.

— Тогда пойдем одной тропой, моя благородная Белая Роза, — сказал старик, обнимая ее как родную дочь.

20

Обширные земли Луизианы более столетия оставались забытой богом колонией, то и дело переходившей из рук в руки, пока Наполеон Бонапарт не продал ее американской республике. После присоединения к Соединенным Штатам Луизиана начала быстро развиваться и наверстывать упущенное. Миновало менее десятка лет, и на берегах Миссисипи раскинулись огромные плантации с роскошными поместьями, а столица штата из замызганного городишки превратилась в большой торговый центр, привлекавший своим богатством к себе ненасытные взоры англичан.

Мы не станем подробно описывать все перипетии англо-американской войны, а также досконально исследовать причины, побудившие англичан обратить особое внимание на новое дитя в семействе их родственников-республиканцев, и коснемся этих событий лишь постольку, поскольку они связаны с нашим повествованием.

Казалось, нет ничего проще, чем захватить этот отдаленный штат, ибо правительству республики было бы слишком трудно переправить туда регулярные войска, даже если бы оно решилось на это, несмотря на свои весьма ограниченные возможности.

Жители бывшей колонии никогда не знали войн. Во времена господства Испании и Франции враждебно настроенных индейцев с легкостью укрощали несколько сотен солдат, в задачу которых входило также держать в послушании и белых колонистов. Делалось все, чтобы вселить в их души страх, который в деспотических государствах служит наилучшей защитой правящей власти и приводит к тому, что покорных подданных весьма мало заботят их гражданские права. А потому даже всеобщий подъем после присоединения к республике выразился лишь в усилении хозяйственной и торговой деятельности. Колонистам оставался чужд гордый и независимый нрав американцев. Даже лучшим из креолов было свойственно предубеждение в отношении к новым соотечественникам, ибо, привыкнув к гнету, они видели в их порядках и свободах лишь смуту и анархию. Худшие же и не скрывали злобной радости после вторжения неприятеля, ибо тешили себя надеждой, что англичане сумеют разгромить и смирить гордых республиканцев.

Совершенно очевидно, что эти широко бытующие здесь настроения и побудили англичан, уже воюющих с американцами на севере, высадить войска на побережье Мексиканского залива. Американские поселенцы были рассеяны по всей территории штата. Известие о высадке английских войск пробудило в их душах праведный гнев и ненависть к чужеземным наемникам, и свою миссию все они видели в том, чтобы сокрушить врага, подобно дикому зверю вторгшегося в их мирные земли.

Ясным декабрьским утром на окраине небольшого городка Опелоузаса царило необычайное оживление. На первый взгляд могло показаться, что здесь идет народное гулянье. Правда, вид у собравшихся был весьма воинственный. Кое-кто облачился в старую военную форму времен войны за независимость, и у всех было при себе какое-нибудь оружие. Одни держали в руках штуцера, другие мушкеты и допотопные кремневые пистолеты, третьи запаслись увесистыми дубинками. Мужчины строились в роты и принимались маршировать под бодрый мотив, который наигрывал, пиликая на двух струнах, скрипач.

В это же время в центре городка жители разбились на две группы. Молодые люди столпились подле кабака с вывеской, на которой было намалевано нечто непонятное, а чуть ниже для всех тех, кто умел читать, имелась надпись: «Entretainment for Man and Beast»[18]. Из кабака тоже доносились звуки скрипки, но это был уже не марш, а веселый танец.

Другая группа горожан, судя по всему настроенная куда серьезнее, отдала предпочтение более респектабельному месту и расположилась перед мелочной лавкой, войдя в которую можно было увидеть дюжину глиняных горшков, кипы жевательного табака, бочонок виски и бочонок пороху, фетровые шляпы и несколько пар сапог, а также десятков шесть ножей, ложек и вилок.

Посреди толпы на пне стоял оратор в новом с иголочки красном камзоле, — он явно претендовал на то, чтобы сограждане доверили ему должность офицера. Несколько человек неподалеку от него — их лощеный облик выдавал схожие претензии — с нетерпением дожидались своей очереди. Спокойствие и тишину, царившие тут, нарушали лишь пронзительные голоса торговок, предлагавших покупателям яблоки и пряники. Впрочем, это ничуть не смущало оратора. Он уже начал было пророчествовать о том, как укротит «этих проклятых британцев», как вдруг послышалось громкое «Эй!».

Все обернулись и увидели, как два приятеля, которые, спотыкаясь и пошатываясь, медленно брели по улице, вдруг сорвались с места и помчались куда-то.

До ушей слушателей донесся крик: «Стой, краснокожий!» Возглас сей, разумеется, не мог не возбудить их любопытства, и вот уже человек десять побежали следом, чтобы взглянуть, «что затеяли эти два идиота и отчего, черт побери, они так разорались». А вскоре уже почти вся толпа, побуждаемая вполне понятным желанием поглядеть на потасовку, устремилась за ними, и подле оратора осталось лишь человек тридцать.

Из темных зарослей кипарисового леса, на четверть мили раскинувшегося к югу от берега Ачафалайи, вышел человек, судя по одежде принадлежащий к племени краснокожих. Он направился было прямо к городку, но потом, вероятно чего-то испугавшись, свернул в сторону хлопковой плантации. Индеец уже собирался перелезть через ограждение, но тут к нему подбежали два вышеупомянутых приятеля. Один из них немного замешкался, ибо позаботился прежде всего о том, чтобы аккуратно поставить на землю бутылку виски. Второй же накинулся на индейца. Тот с силой оттолкнул его, и бедный пьянчуга, и без того едва державшийся на ногах, плюхнулся прямо в грязь.

— Стой, проклятый краснокожий! — заорал он, лежа в грязи. — А не то я сверну тебе челюсть!

Индеец схватился за рукоятку боевого ножа и дерзко поглядел на преследователей.

— Иди сюда, краснокожий! — закричал второй. — Будь я проклят, если не заставлю тебя выпить за нашу победу!

Тем временем к ним подоспели остальные и с любопытством и удивлением уставились на незнакомца. Вид у него и впрямь был весьма странный. Волосы были старательно упрятаны под лисью шапку, но над верхней губой пробивался светлый пушок. На нем были индейские куртка и мокасины, но этот наряд дополняли штаны вполне цивилизованного человека. На щеках еще виднелись следы раскраски, но руки были белые, хотя и с легким загаром. Впрочем, последние сомнения разрешали его озорные голубые глаза.

— Полагаю, что вы уже довольно на меня нагляделись, — насмешливо и чуть раздраженно сказал Джеймс Ходж.

Да, то был наш старый знакомый, молодой мичман, который, одолев многие мили пути по лесам, через реки и болота, добрался наконец до здешних мест.

— Черт побери! — после долгого молчания воскликнул один из зевак. Выходит, ты не индеец?

— Я — англичанин, — улыбнулся Джеймс.

— Англичанин! — эхом откликнулись десятка два голосов.

— Но что вас завело сюда? — спросил Джеймса человек в зеленом камзоле.

— Ноги, — шутливо ответил юноша, но никто из окружающих его людей даже не улыбнулся.

— Сударь! — сказал ему один пожилой горожанин. — Вы находитесь в штате Луизиана. Перед вами граждане Соединенных Штатов. Человек, задавший вам вопрос — наш констебль, и подобные шутки тут неуместны.

— Мы прибыли на корабле…

— На корабле! — снова повторили все собравшиеся.

Послышался глухой ропот.

До городка только что дошла весть о высадке английских войск и о захвате ими американских канонерок на Миссисипи. И хотя поражение это было весьма малым по сравнению с победами американцев на озерах Эри и Камплейн и на море, все очень встревожились.

Отойдя в сторону, констебль о чем-то тихо заговорил с несколькими ополченцами, то и дело подозрительно поглядывая на юношу. А потом подошел к Джеймсу и сказал повелительным тоном:

— Сударь, у нас возникли в отношении вас некие подозрения, а посему извольте следовать за мной.

— Кто вы такой, чтобы приказывать мне?

— Кто я, вы уже слышали. А все остальные — граждане Соединенных Штатов, и наши страны, как вам должно быть известно, в настоящее время пребывают в состоянии войны, — спокойно и с достоинством возразил констебль.

— Что ж, я последую за вами. Надеюсь, что буду под вашей охраной.

— Вскоре вы получите возможность удостовериться в этом, — сухо ответил констебль.

И все тотчас же направились обратно в город.

21

В те времена в Опелоузасе было всего-навсего двенадцать деревянных домов, и лишь несколько из них были оштукатурены и выкрашены в зеленый цвет. К таковым принадлежал и дом мирового судьи, как тут его называли, сквайра.

Неожиданно изменившееся настроение толпы, похоже, не обещало Джеймсу теплого приема со стороны представителя гражданской власти, с которым юноше предстояло встретиться. Мрачноватая торжественность, с которой все шествовали мимо обнесенных заборами палисадников, и подозрительные взгляды, то и дело бросаемые на него ополченцами, свидетельствовали о повороте событий, весьма неблагоприятном для него.

Вдруг впереди послышалась музыка. Две роты во что попало одетых ополченцев важно вышагивали по улице по колено в грязи, а два музыканта бойко наигрывали «Янки-дудль». При виде столь нелепого зрелища наш англичанин поначалу остолбенел, а затем громко расхохотался. Однако никто из сопровождающих его даже не улыбнулся. Людей все прибывало, и когда они наконец подошли к дому сквайра, казалось, сюда сошлись все жители городка.

Констебль отворил дверь и пропустил Джеймса вперед. Охваченные любопытством люди ринулись было следом, но тут констебль крикнул:

— Тихо! Сквайр завтракает!

И все мгновенно подались назад.

В доме остались лишь констебль и оба преследователя Джеймса.

— Милости прошу! Не желаете ли позавтракать с нами? — обратился к ним пожилой мужчина весьма цветущего вида.

— Пожалуй, вот этому парню не мешало бы немного подкрепиться, сказал один из выпивох и плюхнулся в кресло.

— Присаживайтесь к столу, сударь, — сказал сквайр юноше, не поднимая глаз от своей тарелки. — Берите все, что вам по вкусу. Эй, старуха, принеси чашку!

Старуха, то есть хозяйка дома, налила гостю кофе, а ее дочь положила перед ним на стол салфетку. Обе держались столь доброжелательно и учтиво, что юноша сразу же проникся к ним симпатией. А когда хозяин повторил приглашение, Джеймс поклонился и принялся за еду.

— Ну, а вы пока можете выпить, — сказал сквайр остальным, указав на заставленный бутылками мадеры, портвейна и виски столик. Те не заставили себя долго упрашивать и, наполнив бокалы, выпили сначала за здоровье сквайра и его семейства, а потом и за здоровье Джеймса.

Хозяйка то и дело приветливо поглядывала на юношу, а две ее миловидные дочери, казалось, и вовсе позабыли о макрели, лежащей перед ними на тарелках. Один лишь сквайр как ни в чем ни бывало продолжал неторопливо поглощать кушанья, ибо, судя по всему, был человеком основательным и всякому делу отводил надлежащее время.

— Выборы уже закончились? — спросил он наконец.

— Нет, успел выступить с речью только мой брат, — ответил констебль и недовольно покосился на Джеймса, который своим неожиданным появлением лишил его брата половины слушателей.

После этого примерно еще на четверть часа в комнате воцарилось молчание. Когда тарелки были убраны со стола, сквайр отворил дверь и впустил ровно столько людей, сколько могло без излишней тесноты поместиться тут.

— Итак, констебль, — важно произнес он, кладя на приставной столик стопку бумаги и ставя чернильницу, — кто может мне обо всем рассказать?

— Вот эти двое, мистер Джой Драм и мистер Сэм Слеб. Они первыми заметили этого молодого человека. А мистеру Драму удалось догнать и задержать его.

Почтенный мистер Драм, столь лестно охарактеризованный констеблем, вынул изо рта огромный комок жевательного табаку и, швырнув его в камин, приступил к рассказу о подозрительном незнакомце, пытавшемся улизнуть от них.

Затем мистер Слеб тоже выплюнул изо рта табак и, едва ворочая языком, подтвердил слова приятеля.

— Сэм, — укоризненно сказал сквайр, — вы опять напились в стельку. А ведь вчера, когда я вытащил вас из болота, вы дали мне честное слово в ближайшие шесть недель даже не глядеть на виски.

— И я сдержал его, черт побери! Можете спросить Джоя, я пил, закрыв глаза.

— Прекратите ругаться, а не то вам не поздоровится, — прикрикнул на него сквайр.

— Мне не поздоровится? — усмехнулся Сэм. — А пулю в брюхо не желаете получить?

— Потише, Сэм! Меня все равно не запугать!

Констебль между тем тоже решил внести свою лепту в изложение событий, но ему со всех сторон закричали:

— Помолчи, Дик! Ты пришел последним и ничего не видел!

— Ноя же констебль и имею право…

— Вот именно! Ты выполнил, что от тебя требовалось, а теперь не встревай!

Лицо сквайра отразило сомнения человека, которому надлежит принять решение огромной важности. Он явно не знал, как ему поступить с молодым человеком, ибо, кроме довольного странного наряда, не видел в нем более ничего подозрительного. Юноша держался спокойно и с достоинством, временами он с любопытством оглядывал присутствующих, и тогда на его губах появлялась легкая улыбка. Добрейший сквайр долго пребывал в задумчивости, то и дело почесывая затылок. Наконец он изрек:

— Молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание?

— Оправдание? Но я не знаю, в чем меня обвиняют.

— Вам уже было сказано, но, ежели угодно, могу повторить. Мистер Драм, мистер Слеб и наш констебль полагают, что вы — шпион краснокожих.

Юноша хмуро поглядел на своих обвинителей, но на лице у него не отразилось и тени смущения.

— Черт побери! Что за…

— Довольно! — резко оборвал его сквайр. — Вы находитесь в почтенном доме и выбирайте выражения, когда разговариваете с американскими гражданами. Вы не у себя в Англии. Если можете объяснить нам, кто вы такой и для чего переоделись индейцем, говорите. Если нет, то я передам вас военным властям. Итак, кто вы?

— Меня зовут Джеймс Ходж, я англичанин, мичман с фрегата «Доннерер».

— Ну, хорошо, — сказал сквайр, записав услышанное, — а как вы оказались почти в трех сотнях миль от побережья? Может, ваш фрегат «Летучий Голландец»?

— Нет, — улыбнулся Джеймс. — Наш капитан получил приказ обследовать дельту Миссисипи. Он разрешил нескольким членам экипажа поохотиться на черепах и насобирать устриц. Но тут нас захватили в плен пираты и увезли к себе на остров. Ночью мне удалось бежать. О судьбе остальных я ничего не знаю.

Когда юноша упомянул пиратов, уже много лет нарушавших покой на побережье, все закричали:

— Эй, приятель, расскажи-ка нам про пиратов!

— А ну замолчите! — грозно приказал сквайр. — Некогда мне слушать всякие байки. И что же было дальше? — спросил он юношу.

— Я бежал в лодке. Сильный юго-восточный ветер пригнал ее в Мексиканский залив.

— И оттуда вам удалось добраться до нас? — с сомнением покачав головой, спросил сквайр. — Но почему на вас индейский наряд?

— Я случайно наткнулся на селение индейцев, и они дали мне эту одежду.

— И прямо от них вы отправились сюда?

— Именно так.

— Я, конечно, запишу то, что вы говорите, но должен предупредить, что в ваш рассказ никто не поверит. Еще ни одному англичанину не удавалось одолеть такой путь. Ведь там нет ни дорог, ни верстовых столбов. Из какого племени были те индейцы?

— Этого я не могу сказать.

— Но вы знаете?

— Да, но ответить на ваш вопрос не имею права.

— Все это очень странно, — заметил сквайр. — И те индейцы вдруг взяли и подарили вам одежду, которая стоит не менее десяти долларов? Молодой человек, возможно, у вас в Англии с интересом выслушали бы столь душещипательную историю, но, рассказывая подобные небылицы здесь, вы ставите на карту собственную жизнь.

— Сударь, я прошу вас только об одном — поскорее сообщить обо мне вашему главнокомандующему, — с улыбкой ответил юноша.

— Главнокомандующему? — переспросил сквайр. — Вам не стоит особенно уповать на его милость. Знай вы нашего главнокомандующего поближе, вы не стали бы к нему торопиться. Больше вам нечего добавить?

— Лишь то, что я сдался добровольно. Меня никто не ловил и не задерживал. Да и мог ли меня задержать человек, который сам едва держится на ногах?

— Что верно, то верно, — согласился мистер Драм. — Я и впрямь изрядно нагрузился. Сквайр, отпустите этого парня! Одним шпионом больше, одним меньше, какая разница. А что до краснокожих, так пусть только попробуют сунуться к нам!

— А приказ генерала передавать военным властям любого подозрительного человека? — вмешался один из присутствующих.

— Его приказы нас не касаются! — возразил ему другой. — Мы свободные граждане и подчиняемся лишь законной власти. А ваше мнение, сквайр?

— Разумеется, генерал не вправе отменять своими приказами наши законы. Но что до этого случая, то он предусмотрен конституцией, и нам придется отправить этого юношу в ближайший военный лагерь. Молодой человек, — обратился он к Джеймсу, — вы задержаны в индейском наряде, что само по себе весьма подозрительно. Кроме того, согласно вашим же словам, вы служили в британском флоте. Все это вынуждает меня передать вас в распоряжение военных властей. Закон сей, конечно, слишком суров, но он действует лишь в военное время. А пока присаживайтесь и выпейте стаканчик вина.

Джеймс легким поклоном поблагодарил хозяина и выпил за здоровье присутствующих. А сквайр принялся обсуждать с констеблем, куда бы пока поместить задержанного. Шериф был в отъезде, а на дверях тюрьмы не имелось даже запоров. Наконец сквайр сказал, что оставит юношу у себя в доме, после чего все удалились.

С улицы донеслись оглушительные звуки марша, наигрываемого на скрипке, турецком барабане и шотландской дудке.

— Черт бы побрал эту писанину! — пробормотал сквайр. — Нет ничего хуже, чем составлять документы! Ума не приложу, как бы описать все так, чтобы не навредить этому малому еще больше. Послушай-ка, приятель, сказал он Джеймсу, бьюсь об заклад, что ты неплохо умеешь обращаться с пером и бумагой. Займись-ка этим сам.

— Чем именно?

— Протоколом допроса. Время у тебя есть. Вот тебе перо, бумага и чернила. Опиши все толково и доходчиво и помни, что речь идет о твоей голове.

— Неужели вы полагаете, — улыбнулся Джеймс, — что ваши люди решатся казнить англичанина, когда британские войска стоят у самых ваших ворот?

— Молодой человек, не смеши меня! — воскликнул сквайр. — Да будь ты самим английским главнокомандующим, тебя все равно вздернут, если обвинения в шпионаже подтвердятся. «Решатся!» — Он покачал головой. — Да они решатся на что угодно. Скоро вам всем поумерят спесь! Не суйся не в свое дело, старуха, — пробурчал он жене, которая жестами умоляла его не горячиться, и вышел.

А Джеймс уселся за стол и задумался. Поначалу ему никак не удавалось собраться с мыслями, но затем он взял перо и принялся обстоятельно описывать службу во флоте и свои последующие приключения, не упоминая, впрочем, ни единым словом о встрече с индейцами. Едва он успел закончить, как вернулся сквайр. Юноша протянул ему протокол.

— Ты неплохо справился с этим делом, — похвалил его тот. — Эй, Дик, кликни-ка людей, пускай подпишут бумагу.

— Но это не ваша рука, — вырвалось у констебля.

— Ясное дело, не моя. Ну и что с того? Этот парень доставил мне больше хлопот, чем целая дюжина висельников. А посему вполне справедливо, что он взял часть из них на себя.

— И то верно, — согласились остальные.

— Ну, ежели ты такой мастак, может, поработаешь и на меня? — спросил один из ополченцев. — Нацарапай вот на этой бумажонке «Майк Брут», а вот тут — «Исаак Уэллс».

Вслед за ним потянулись и остальные. Каждый, покосившись на сквайра, брал листок бумаги из стопки на столе.

— У вас, должно быть, выборы? — спросил Джеймс.

— Точно, приятель, — ответил ему мистер Драм.

Он вышел, но вскоре вернулся с бутылкой виски.

— Давай-ка выпьем за процветание Соединенных Штатов да за погибель проклятых британцев, — предложил он Джеймсу.

— Пожалуй, я воздержусь.

— Как знаешь. Тебе же хуже. Мне еще никогда не доводилось покупать у Джонни такого доброго виски.

Он разом осушил огромную кружку и вновь наполнил ее. А Джеймс, уставившись на него, с изумлением прикидывал, сколько же виски способен тот поглотить.

22

— Ну, вот и все, — сказал сквайр, входя в дом. — Меня избрали майором. Надеюсь, теперь я хоть чем-нибудь смогу помочь тебе. Эй, старуха, собирай на стол. И принеси нам бутылочку виски! Не печалься, сынок. Мне тоже случалось попадать в изрядные переделки. В семьдесят первом в Коупенсе мы тогда здорово вас поколотили. В Восемьсот двенадцатом возле форта Мигс, а потом с капитаном Кроганом.

— Расскажи-ка ему лучше про того индейца, — посоветовала мужу хозяйка, подавая на блюде олений кострец. — Вот кто нагнал на нас тогда страху!

— Про Токеа? Лучше не напоминай мне о нем.

— Вы знаете Токеа? — вырвалось у юноши.

Сквайр удивленно переглянулся с женой.

— Индейцы, верно, причинили вам много хлопот? — пытаясь скрыть смущение, спросил Джеймс.

— Да уж, не мало. Впрочем, мы уже давным-давно ничего не слыхали про Токеа. Сгинул куда-то без следа вместе со своим племенем. А тебе что-то про него известно?

— Нет, — в замешательстве ответил юноша.

— Вот как? А мне почудилось…

— А вот мы знавали Токеа и его красавицу дочку, — встряла хозяйка.

— Розу? — не сдержавшись, воскликнул Джеймс.

Хозяева удивленно уставились на него, но Джеймс не произнес более ни слова. Тогда сквайр уселся за стол и принялся читать молитву. Тем временем подоспели сын и дочери хозяина. Девушки держались непринужденно, хотя и не забывая о подобающих приличиях. На обеих были простые, но ладно скроенные платья из полушерстяной ткани. Дружелюбно кивнув Джеймсу, они направились к матери, которая резала оленину.

— Да, тяжкие то были времена, — снова заговорил сквайр. Полон дом ребятишек, от мала до велика. Целая дюжина. Хвала господу, ни один не помер, все живы-здоровы. Нам тут дети не в тягость. Земли на всех хватит, коли ты не бездельник, будешь жить припеваючи. Не то что у вас в Англии. Вашим парням, хочешь не хочешь, приходится наниматься в солдаты, а участь девиц и того хуже. А у нас тот, кто честно трудится не покладая рук, всегда сумеет нажить добро и заслужить уважение. Конечно, моим детям живется легче, чем когда-то мне, каждый получил от меня несколько тысяч долларов на обзаведение. А вот мой отец приехал в эту страну всего с тридцатью фунтами в кармане. Купил себе пятьдесят акров земли, но едва успел немного обустроиться, как грянула война. Англичане все пожгли и разграбили. В лютый мороз отцу пришлось одолеть пешком почти тридцать миль. В ту пору я был еще мальчонкой, однако нескольким британцам шкуру я продырявил. Когда война кончилась, мы упаковали свои жалкие пожитки и перебрались на берега Кусы. Жаль, что я не мог остаться там навсегда. Я был торговцем, мотался туда и сюда, порой добирался аж до Нового Орлеана. Да, жизнь у меня была не сладкая! Но все равно это лучше, чем влачить жалкое существование в твоей Англии, где люди живут по указке своих господ. Насмотрелся я на это в те годы, когда Луизиана еще принадлежала испанцам. Без милостивого разрешения губернатора тут никто не смел и рта раскрыть. Даже молились и веселились, когда им было велено. Но один не отважился жить своим умом. Но зато сколько чванства! Сами ютились в глинобитных лачугах, по уши в грязи, а на нас взирали свысока. А все потому, что мы не умели кланяться на ихний манер да рассыпаться в любезностях.

Жаркое было подано, и сквайр умолк, поглощенный едой. Но едва тарелки убрали со стола, он налил себе виски, поставил перед Джеймсом бутылки с портвейном и мадерой и продолжал:

— Теперь-то тут все иначе. Все мы — свободные граждане, и народ наш живет куда вольготнее, чем любой другой в Старом Свете. Глянь-ка в окошко: на первый взгляд наши парни могут показаться немного смешными. Но, присмотревшись повнимательнее, ты поймешь, что они вполне готовы всерьез сразиться с врагом. Будь тут у нас хоть дюжина кадровых офицеров, ребята маршировали бы не хуже ваших красных мундиров. Но в бою они и теперь не оплошали бы. Ведь ваши рискуют жизнью ради нескольких пенсов, а наши будут защищать своих жен и детей. Все они явились сюда по доброй воле, движимые гражданскими чувствами. Готов побиться об заклад, что эти ребята разобьют англичан в первом же сражении.

— Эти оборванцы? — усмехнулся Джеймс.

— Полегче, приятель! — сердито оборвал его сквайр. — Их одежда куплена на их же деньги, в отличие от пышных мундиров тех негодяев, которых вы величаете защитниками отечества.

С улицы послышались звуки выстрелов. Сквайр вышел на крыльцо, перед которым расхаживал человек с карабином. Чуть поодаль на берегу был наскоро сколочен деревянный щит, а перед ним установили несколько зажженных свечей. Раздались два выстрела, первым был срезан фитиль одной свечи, второй заряд угодил в другую свечу.

Все громко расхохотались.

— Промазал! Промазал! Влепил в свечку!

Свечу снова зажгли и поставили перед щитом. Послышались четыре выстрела один за другим, и каждый гасил едва заметные крошечные огоньки. Еще два выстрела, и снова без промаха, хотя мужчины палили из штуцеров с расстояния более ста пятидесяти шагов.

— А вон там наши ребята палят по шляпкам гвоздей. Хочешь поглядеть?

По другую сторону дома был установлен еще один щит. Гвозди были вбиты до половины.

— Третий сверху! — крикнул какой-то юноша и выстрелил.

— Всадил!

— Четвертый сверху! — крикнул другой.

— Всадил! — раздалось в ответ.

Джеймс молча наблюдал за происходящим.

— Ну, теперь ты убедился, что вашим тут долго не продержаться? спросил его сквайр. — Наши парни надумали поставить у дверей моего дома часового, чтобы тебе не вздумалось дать деру. Втемяшили себе в головы, будто ты шпион. Пошли немного выпьем. Вина у меня отменные, они взбодрят тебя. Скоро мы отбываем в расположение наших войск. Там и узнаем, как обстоят дела на юге. А заодно решим, что делать с тобой. Старуха моя мне все уши прожужжала, уверяет, что ты ни в чем не виновен. Но ты меня не проведешь. Знаю я вас, англичан, на вид вы все простачки, но своей выгоды не упустите. Может, ты надумал навести на наш след индейцев?

— Неужто вы и впрямь подозреваете меня в подобном умысле? — изумился Джеймс.

— Гм! — хмыкнул сквайр. — Просто я никому не верю на слово. И поступаю так потому, что того требует здравый смысл. Ради общего блага. Ради того, чтобы наши жители могли спать спокойно.

Джон Коупленд — а именно так звали добродушного сквайра — пребывал в наилучшем расположении духа, ибо он был весьма польщен уважением и доверием, которое выказали ему все жители Опелоузаса, избрав его своим командиром. Мистер Коупленд сильно изменился за семь лет, миновавшие с той поры, когда мы расстались с ним. Себялюбие и расчетливость, сквозившие прежде в каждом его слове, уступили место доброжелательности и дружелюбию. И хотя он по-прежнему был самого лестного мнения о собственной персоне, в этом не было ничего оскорбительного для окружающих, ибо ничуть не походило на высокомерие неожиданно разбогатевшего лакея. Всего, что он нынче имел, Джон Коупленд добился благодаря долгим годам тяжкого труда и неутомимой деятельности во благо общества.

За несколько часов Джеймс вполне освоился в доме сквайра и с добродушной миной слушал бесконечные разглагольствования хозяина о добродетелях американского народа и величии Соединенных Штатов.

— Скоро нам пора собираться в путь, — сказал Коупленд. Констебль решил отправиться вместе с нами. Опасается, что ты удерешь. А пока не мешало бы поспать пару часов.

Они поднялись наверх.

— Устраивайся поудобнее и не обращай внимания на моих девочек, сказал хозяин, указывая на вторую кровать. — Они любят поболтать перед сном.

— Что? О ком вы говорите? — изумился юноша.

— О своих дочках.

— Но…

— Да что с тобой? — улыбнулся сквайр. — Не бойся, они тебя не укусят. Дом у нас тесноват, зато поместье просторное.

И он удалился. Оставшись один, Джеймс еще раз с сомнением глянул на вторую кровать, всего в двенадцати дюймах от его ложа, а потом лег и сразу же уснул.

— Эй! Пора подниматься!

Чья-то сильная, явно не девичья рука потрясла его за плечо. Джеймсу показалось, будто он спал всего несколько минут.

— Наши парни вздумали поставить возле твоих дверей часового. Чтобы спровадить их, пришлось мне улечься тут самому. Собирайся, нам предстоит долгая дорога.

— Я готов, — ответил юноша и вместе с хозяином спустился вниз, где у накрытого стола их поджидала жена сквайра.

— Оденьтесь потеплее, мистер Ходж, вот вам чулки и башмаки.

Одна из дочерей сквайра протянула юноше шерстяной плед, вторая подала отцу шляпу с перьями.

— Это еще зачем? — удивился сквайр.

— Как это зачем? Майору полагается шляпа с перьями, — ответила ему жена. — Мэри ощипала всех наших петухов. А вы, мистер Ходж, не вешайте нос и держитесь там побойчее. Не давайте им себя запугать. Они — большие гордецы и жутко кичатся своим богатством, а в остальном люди как люди. Уверена, все завершится для вас наилучшим образом. А ежели вам со временем наскучит в своей Англии, приезжайте к нам. Вы об этом не пожалеете.

— Моя старуха дело говорит, приятель, — согласился с женой сквайр. Послушай ее света. Жизнь научила ее многому.

— Но вы же ничего не едите! — спохватилась хозяйка.

Юноша наскоро поужинал и попрощался. На улице было еще довольно людно, из трактиров доносилось громкое пиликанье скрипок, а мужчины по-прежнему упражнялись в стрельбе по свечам.

Вскоре сквайр, констебль и Джеймс были уже на пароме, который переправил их на другой берег Ачафалайи, где они оседлали лошадей. Ну, а мы ненадолго оставим их и перенесемся в те края, куда они доберутся лишь к утру.

23

К северу от дельты Миссисипи вдоль левого восточного берега на сотни миль протянулась невысокая возвышенность с многочисленными городками и богатыми плантациями, земли которых были обильно политы потом чернокожих рабов, лишенных радости вкушать плоды своего тяжкого труда. Возле южного склона возвышенности могучая полноводная река пробила один из естественных каналов, называемых здесь протоками, которые уберегают от заболачивания почву. Берега реки и протоки выглядят на редкость живописно. Правда, тут не увидишь того удивительного сочетания скал и ущелий, холмов и долин, что так пленяет взор путешественника на севере. Но это с лихвой искупается бесконечными далями, куда невольно устремляется его душа. Река свободно несет свои воды, а над лесами высятся деревья-великаны, листва которых своими пышными красками затмевает северную флору.

На берегу протоки раскинулся небольшой городок, домики которого казались весьма убогими в сравнении с роскошными поместьями плантаторов. Еще более жалкий вид имели несколько строений, — судя по всему, то были склады, — возведенных с той небрежной поспешностью, что отличает начало любой деятельности американских поселенцев. У дверей одного из складов стоял часовой. Кругом царила тишина, время от времени прерываемая барабанной дробью и звуками скрипки, сопровождавшимися весьма ленивые маневры батальона ополченцев. Здесь не было и следа сумятицы и неразберихи, бросавшихся в глаза в Опелоузасе. Во всем ощущалась серьезность, сосредоточенность и дисциплина. Все ополченцы были одеты вполне прилично, некоторые даже богато. Молодые офицеры были в военной форме, пожилые в цивильном платье и отличались от рядовых лишь шпагами, красными шелковыми шарфами и плюмажами на шляпах. Не слышно было ни окриков, ни брани, а если у кого-то из молодых все же вырывалось громкое «Черт побери!», никто не придавал этому ни малейшего значения и не обижался. Выполнив очередной маневр, батальон останавливался, подбегали негры с корзинами, офицеры и ополченцы слегка подкреплялись едой и вином.

На реке показался пароход. Он вошел в протоку в тот момент, когда батальон, завершив атаку и отступление, развернулся и выстроился на берегу. С парохода сошли первые пассажиры. На их лицах читались испуг и смятение.

— Генерал Биллоу, — заметил один из офицеров, — похоже, они прибыли с дурными вестями.

Посовещавшись с офицерами, генерал сказал:

— На сегодня довольно. Все могут отдыхать.

Барабаны дали сигнал отбоя. Офицеры спешились, ополченцы поспешили к пассажирам. Первые же слова прибывших вызвали всеобщее замешательство, потом послышался глухой рокот и выкрики: «Долой тирана!» Затем люди замолчали, внимательно и почтительно глядя на высокого мужчину в коричневом камзоле, к которому направился генерал Биллоу. Незнакомец прошептал на ухо генералу несколько слов, и лицо того помрачнело. Но тут к генералу подошел капитан линейных войск.

— Капитан Перси, — представился молодой человек.

— Генерал Биллоу.

Капитан вручил ему запечатанную сургучом депешу.

— Джентльмены, — сказал генерал, пробежав глазами депешу, главнокомандующий приказывает нам выступать, не дожидаясь подкрепления с того берега. Капитан Перси, он назначает вас комендантом лагеря, вам поручено обучать прибывающих сюда ополченцев.

Он отвернулся и начал о чем-то совещаться с офицерами.

— Выполнение первого пункта приказа зависит от мнения наших сограждан, — вновь обратился он к капитану. — О нашем решении вам сообщат завтра утром. Принимайте командование лагерем, в вашем распоряжении три сотни ружей и пять тысяч патронов. Все это собственность наших граждан.

— Генерал Биллоу! — побледнев, воскликнул молодой человек. — Я вас правильно понял? Вы намерены обсуждать приказ главнокомандующего в тот момент, когда неприятель уже в двадцати милях от столицы?

— Надеюсь, капитан Перси впредь будет придерживаться субординации в отношении старших по званию офицеров, избранных в соответствии с нашими законами.

— Действие которых приостановлено, — язвительно парировал капитан.

— За что тот, кто сделал это, понесет должное наказание, — уверенно заявил генерал.

Тем временем к берегу подплыла лодка с двенадцатью пассажирами довольно странного вида. Генерал сделал знак капитану Перси, и тот направился встречать прибывших. Заметив офицера, гребцы вновь налегли на весла и быстро ввели лодку в протоку. Там они все же причалили к берегу, один из незнакомцев подошел к капитану и с поклоном передал ему какую-то бумагу. После чего все они двинулись в сторону городка.

Капитан недоуменно глядел то в бумагу, то на эту диковинную процессию. Затем он вернулся к генералу.

— Что там происходит? — спросил тот.

— Прочтите, генерал, — капитан протянул ему бумагу. — Я едва поверил своим собственным глазам. Охранная грамота для Армана, Марко и прочих жителей Накогдочеса, выданная мексиканскими властями и подписанная главнокомандующим.

— Какова цель их прибытия?

— Тот тип заявил, что обо всем осведомлен сам главнокомандующий, пожав плечами, сказал капитан. — Весьма подозрительный сброд!

— А вот и мистер Биллоу! Как тут у вас дела? Рад видеть вас, мистер Биллоу, — послышался грубоватый голос сквайра Коупленда, только что высадившегося на берег вместе со своими спутниками. — Позвольте представиться, майор Коупленд собственной персоной. Мой батальон прибудет завтра.

— Добро пожаловать, майор.

— А этих двоих можете считать моей свитой. Первый вам хорошо знаком. Дик Глум, наш констебль. А второй… гм… даже не знаю, с чего и начать…

— В таком случае, я помогу вам, — вмешался Джеймс. — Я — англичанин, мичман с фрегата «Доннерер», в силу стечения обстоятельств оказавшийся вдали от своих соотечественников. Покорнейше прошу о скорейшем расследовании моего дела.

Генерал пробежал глазами врученный ему сквайром протокол допроса, бегло глянул на бойкого юношу и отдал протокол капитану Перси.

— Капитан, это дело по вашей части. Поступайте, как сочтете необходимым.

Капитан тоже прочитал протокол и подозвал вестового.

— Отведите этого человека в караульное помещение и установите вооруженную охрану.

Сквайр равнодушно выслушал распоряжение капитана, а затем спросил генерала:

— Что с вами, генерал? Вы чем-то расстроены?

— Да, и на то есть веские причины. Скоро вы обо всем узнаете. Вы прибыли очень кстати.

— Дурные вести с юга? Кое-что дошло и до меня. Да, нелегко будет образумить его. Но с моими ребятами у него ничего не выйдет, уж больно они своенравные. Знали бы вы, что они вчера мне устроили. Сижу я себе за завтраком, и вдруг ко мне вваливается целая толпа. Уверяют меня, будто изловили шпиона, этого самого англичанина. Поначалу я решил пропустить их выдумки мимо ушей. Но за обедом он вдруг кое-что сболтнул про Токеа, а когда моя старуха упомянула красавицу Розу, покраснел точно рак.

— Дорогой майор, эти сведения заслуживают особого внимания. Но их нет в протоколе допроса, — укоризненно заметил генерал.

— Не такой же он дурак, чтобы писать про это!

Офицеры удивленно уставились на Коупленда.

— У меня и без него забот было по горло. Вот я и велел составить протокол.

— Сквайр, — сказал генерал, — на мой взгляд, вы весьма легкомысленно отнеслись к своим обязанностям. Где это видано, чтобы шпион составлял протокол собственного допроса?

— Вы правы, тут я дал маху, — почесал затылок Коупленд.

Тем временем подозрительные мексиканцы почти подошли к большому, добротного вида дому, на котором красовалась вывеска «Гостиница». Было заметно, что они очень торопились, но поскольку некоторые из них с трудом передвигали ноги, их успели нагнать офицеры и вестовой с Джеймсом. Заметив главаря мексиканцев, Джеймс впился в него глазами. Тот быстро отвернулся. Англичанин хотел было кинуться к нему, но его грубо ухватил за плечо вестовой.

— Послушай! — воскликнул мичман. — Я знаю этого человека!

— Ну и что с того?

— Пусти же меня! Это пират!

— А ну успокойся, не то я переломаю тебе все кости! Этот малый заявляет, будто тот мексиканец — пират, — объяснил вестовой подоспевшим к ним офицерам.

— Выполняйте приказ, — сухо бросил генерал, не удостоив юношу даже взглядом.

Джеймс побледнел. Вестовой подтолкнул его:

— Ступай!

— Ну, а вы что скажете? — обратился генерал к мексиканцам.

Вперед вышел человек с черной повязкой на лице — на него указал англичанин — и с достоинством поклонился генералу.

— Если я не ошибаюсь, вы офицеры доблестной добровольной армии, направляющейся на юг. Мы будем счастливы присоединиться к вам, ибо все мы полны решимости внести свою лепту в героическую борьбу вашей родины, дающей прибежище всем, преследуемым тиранией. Любой из нас готов пожертвовать жизнью во имя свободы, величайшего блага на земле!

— Не слишком ли легко вы готовы пожертвовать жизнью? — сухо спросил генерал. — Похоже, вы не особенно дорожите ею.

— Только сердце труса остается холодным, когда речь идет о борьбе за свободу!

— Было бы куда лучше, если бы вы воспылали такой же любовью к своей родине. О нашей мы позаботимся сами. Думаю, Мексика более нуждается в ваших горящих отвагой сердцах.

— Мы слишком горды, чтобы прислуживать святошам. Лишь в вашей стране храбростью и отвагой можно заслужить почет и уважение.

— Но все вы ранены!

— Пустяки! Банда индейцев дорого поплатилась за эти раны.

— А как быть вот с этим? — спросил полковник Паркер, хватая за шиворот одного из мексиканцев. — Он, верно, тоже мечтает внести свою лепту в нашу борьбу?

Полковник сдернул с головы мексиканца шапку и прикрывающий лицо платок.

— Ба, да это же наш Помпи, — захихикал слуга-негр, стоявший неподалеку. — Он удрал от маса Паркера.

— Помпи — мексиканец! Помпи не знает маса Паркера! — завопил негр.

— В таком случае тебе придется со мной познакомиться. Вестовой, уведите его! И не забудьте надеть на него кандалы и ошейник.

— А вы пока останетесь в городе, — сказал генерал главарю подозрительных мексиканцев, равнодушно взиравшему на арест своего чернокожего собрата.

— Под вашу ответственность, генерал. Нам было приказано как можно скорее прибыть в штаб главнокомандующего.

— Для начала вас осмотрит врач. Если и вы действительно ранены, вас будут лечить. Если нет — отправитесь в тюрьму.

— Но, генерал…

— Довольно, больше можете не утруждать себя объяснениями, — оборвал его тот. — Мы сообщим о вас главнокомандующему. Остальное узнаете позже.

И генерал быстрым шагом направился к гостинице. Ополченцы окружили мексиканцев и доставили их в караульное помещение.

24

Когда двое офицеров ополчения вместе с капитаном Перси вышли из гостиницы, уже стемнело. Некоторое время они молча шли вдоль берега.

— Черт побери! — воскликнул наконец майор Коупленд. — Услышь я нечто подобное еще вчера, я не поверил своим бы собственным ушам. Выходит, и среди нас объявился человек, вообразивший себя восточным султаном. Ему, видите ли, не по нраву наши законы! А когда представители гражданской власти не пожелали понять его прозрачные намеки, он взял и запер двери всех учреждений!

— Ну, за это он поплатится, — заметил полковник Паркер. — Впрочем, если ему удастся разбить англичанин, он может выйти сухим из воды.

— Почему вы так полагаете? — спросил Коупленд.

— Неужели не понятно? Неужели вы думаете, что опьяненная победой толпа станет требовать его наказания? А люди разумные решатся призвать его к ответу и тем самым заслужить упреки в черной неблагодарности? Увы, гражданское достоинство ценится у нас немногим выше, чем в Старом Свете, где принято венчать лаврами разбойников и убийц. Победа вызовет здесь такое же безумное ликование.

— Но разве мы можем желать поражения? — воскликнул майор.

— Я тоже вовсе не желаю этого, — возразил полковник. — Мне не менее вашего дорого то, что я нажил собственным трудом. Но я скорее позволю врагу разграбить свой дом, нежели хоть на йоту поступлюсь гражданскими принципами. Я вместе со всеми создавал наше государство, и мне не безразлично, какое наследие получат мои дети. Мы полны решимости разбить врага, но мы не позволим властолюбивому генералу, утратившему всякий разум из-за нескольких тысяч британцев, наносить смертельные раны всему обществу.

— Ваши гражданские принципы, разумеется, достойны всяческих похвал, усмехнулся капитан Перси. — Только помогут ли они шести тысячам ополченцев разгромить лучшую армию Старого Света? Даже при самом умелом ведении боевых действий мы едва ли можем рассчитывать на победу.

— Эти шесть тысяч ополченцев будут сражаться за свободу своей родины, капитан, — заметил генерал Биллоу. — Это могучая, неодолимая сила. А то, что сделал главнокомандующий, не проступок, а преступление.

— Передача верховной власти одному человеку, — вмешался полковник Паркер, — это диктатура де факто. И если в его руках она даже никому не угрожает, то может стать весьма опасной в руках другого, более ловкого, правителя.

— Ну, это меня не больно пугает, — заявил Коупленд. — Как только мы разобьем англичан, гражданская власть вновь вступит в законную силу.

— Разве я в этом сомневаюсь? — возразил полковник Паркер. — Но чего стоит, в таком случае, гражданская власть, если в минуту опасности она покорно слагает с себя полномочия и подчиняется грубому произволу. Все это свидетельствует о том, что мы не слишком высокого мнения о нашей конституции. Нынешние события могут послужить дурным примером для наших потомков.

— Но позвольте, — сказал капитан Перси, — ведь речь идет лишь о временной централизации власти во имя того, чтобы отразить натиск врага. Разве вы сами не подаете дурного примера остальным, оспаривая приказы главнокомандующего в тот момент, когда неприятель уже подошел к столице?

— Вы храбрый офицер, капитан Перси, но вы не знаете моих людей, заметил майор Коупленд. — Любой из них, не раздумывая, кинется в самую гущу сражения, но едва ли хоть один изъявит охоту дружески поболтать с главнокомандующим, поправшим их права.

— Да, — поддержал майора генерал Биллоу, — во имя блага нашей родины мы обязаны ограничить его власть. Поверьте, капитан, мы и впредь будем исполнять приказы главнокомандующего, ибо того требует конституция, но непременно призовем его к ответу за противоправные деяния.

— Да, именно так, — подтвердил полковник Паркер. — И если вы готовы поддержать нас, милости просим на собрание.

Ничего не ответив, капитан молча поклонился и ушел.

— Он славный молодой человек и храбрый офицер, — заметил полковник. Но два года службы в линейных войсках так заморочили ему голову, что, защищая честь главнокомандующего, он готов вызвать на дуэль любого из нас.

— Не хотел бы я себе такого в зятья, — сказал Коупленд. — Уж больно он смахивает на британского вояку.

— Как раз такие и нравятся молодым девушкам, — улыбнулся полковник. Впрочем, он честно выполняет свой воинский долг.

Сев в лодку, офицеры переправились на другой берег протоки и зашагали к большому дому, окна которого светились сквозь заросли деревьев. Они хотели немного отдохнуть, а потом еще раз обсудить создавшееся положение, прежде чем прийти к окончательному решению, которое в любой иной стране могло бы стать причиной жесточайшего кровопролития или даже свержения государственной власти.

А капитан тем временем вошел в гостиницу и приказал вестовому привести Джеймса. Потом поднялся к себе в комнату, сел в кресло и о чем-то задумался. Несколько минут спустя появились вестовой и англичанин.

— Джеймс Ходж, — приветливо обратился к нему капитан Перси, — прежде чем составить донесение главнокомандующему, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Отвечайте честно и без утайки.

— Заверяю вас, капитан, что вы не услышите от меня ни единого слова лжи.

— Вы сказали, что вас захватили в плен пираты.

— Именно так все и случилось. Если вы потрудитесь запросить штаб наших войск, вам подтвердят, что я говорю правду.

— А еще вы заявили, будто узнали в одном из мексиканцев пирата.

— Да, я опознал его по походке и манере держаться. Все это отчетливо запечатлелось в моей памяти.

В этот миг в комнату вошли три человека. Один с черной повязкой на лице, у другого была рука на перевязи, третьим был юноша с горящими черными глазами. Все они вели себя спокойно и невозмутимо.

— Вы узнаете кого-нибудь из них? — спросил капитан Джеймса.

— Вот этого, — сказал Джеймс, направляясь к человеку с повязкой на лице. — Он — пират.

Обвиняемый холодно и презрительно поглядел на англичанина.

— Что нужно от меня этому юноше? — обернулся он к капитану.

— Вы слышали его слова?

— Разумеется, слышал и могу лишь посмеяться его глупости.

— Клянусь честью, капитан, это пират! — вскричал Джеймс.

— Молодой человек, потерпите немного. Через три дня сюда доставят наши товары, и вы получите возможность самолично удостовериться в том, что все мы — плантаторы и торговцы.

Джеймс сначала побледнел, а затем побагровел от ярости.

— Я его хорошо заполнил! Уверяю вас, я не мог обознаться!

— Коли этот юноша так упорствует в своем заблуждении, то из уважения к вам, капитан, я готов предъявить более веские доказательства.

И он сорвал повязку, обнажив на лбу и щеке глубокую рану, несомненно, нанесенную ему томагавком.

— Больше вы никого тут не узнаете? — нахмурившись, спросил Джеймса капитан.

Юноша внимательно оглядел остальных.

— По-моему я видел и этого человека, — не слишком уверенно сказал он, указывая на второго раненого.

— Вполне возможно, — ответил тот. — Мы с сеньором Марко оба из Накогдочеса. Вот наши рекомендательные письма. А вскорости здесь будут и наши товары.

— Капитан, — заявил первый мексиканец, — мне представляется излишним говорить вам, офицеру доблестной американской армии, о том, сколь подозрительным выглядит поведение этого юноши, который всяческими выдумками и небылицами стремится отвлечь ваше внимание от собственной персоны. Все мы — подданные Мексики и настоятельно просим вас поскорее отправить нас к главнокомандующему. Для начала нас всех тут задержали и обыскали, а теперь, похоже, готовы держать чуть не под арестом.

— Генерал Биллоу приказал вам оставаться в городе, пока не поступит распоряжение главнокомандующего.

— А когда это случится?

— Через сорок восемь часов. А пока ступайте.

Выпроводив мексиканцев, капитан гневно поглядел на Джеймса.

— Джеймс Ходж, для человека ваших лет вы слишком хитры и изворотливы.

— Капитан, заклинаю вас, допросите их снова. Я уверен, что не ошибся. Достаточно посмотреть на их лица.

— Внешность нередко бывает обманчива, — сухо возразил капитан. — К тому же, у нас запрещены допросы с пристрастием. Я рад был бы помочь вам, хотя бы потому, что вы так молоды. Но вынужден предупредить, что вы должны быть готовы к самому худшему.

— Я готов уже к чему угодно. Но если англичанин может рассчитывать в вашей стране на беспристрастие и справедливость, прошу, чтобы вы запросили обо мне штаб наших войск.

— В вашем случае дело касается не только пиратов. Не менее важно и многое другое. Для чего вы переоделись индейцем? Откуда вы знаете Токеа? Об этом нам тоже доложат в вашем штабе?

— Капитан, я не могу говорить об этом, — покраснев, сказал юноша. Не имею права. Я дал честное слово.

— Согласно вашим утверждениям, вы — мичман. А посему вам, как человеку военному, должно быть понятно, что в подобных обстоятельствах не будет приниматься во внимание данное вами честное слово. Вы играете с огнем, Ходж, и потом вам придется винить во всем лишь себя самого. Наши законы суровы и строги.

— И вы могли бы…

— Карает не человек, а закон, — сказал капитан Перси. — Если ваша вина будет установлена, он покарает вас, будь вы хоть наследником английского престола.

Он холодно кивнул на прощание юноше, и тот вышел из комнаты.

25

Мексиканцы не спеша направились к небольшому селению из полутора десятков домов, которое мы, следуя обычаю этой страны, будем называть городком. Его жители — трактирщики, ремесленники и лавочники обосновались тут, чтобы обслуживать моряков и иметь надежный, хотя не всегда почтенный, источник дохода. Некоторые из них работали поденщиками на окрестных плантациях. На пяти домах красовались вывески, указывающие на то, что это трактиры. В один из них вошли мексиканцы и уселись за стол в углу.

Прислушавшись к наречиям, доносившимся с разных сторон, можно было подумать, будто все нации мира прислали сюда своих представителей. Возле самого камина, в стороне от остальных посетителей, случайно заброшенных сюда волей судьбы, расположилась компания истинных хозяев этой страны. Они сидели, закинув ногу на ногу или водрузив их на каминную полку. Время от времени кто-нибудь вставал, чтобы принести еще грогу, который тут же выпивали, не переставая жевать табак.

— Говорят, он приказал расстрелять шестерых ополченцев? — спросил один.

— Да, хотя ему было очень тяжело.

— Скажешь тоже, тяжело. Будь он проклят!

— Парней расстреляли просто за то, что они решили, будто срок кончился и можно отправляться по домам.

— Не забывай, что они принесли присягу на шесть месяцев службы и получали денежное содержание.

— Ну и что с того? Их поймали, поставили на колени у вырытых могил и расстреляли. Бедняга Дик так молил пощадить его!

— Во всяком случае, их судили по закону.

— А по-моему, старый деспот обращается с законами, как медведь с поросятами. Отдает предпочтение тем, что помягче и не кусаются.

— Да, поскорей бы все это кончилось. От военных властей добра не жди. Все приходит в запустение, страну наводняет всякий сброд. — И он покосился в сторону мексиканцев.

— Пора идти. Вот-вот начнется собрание.

Американцы вышли, а мексиканцы остались за столом в своем углу, откуда порой доносились испанские слова, что не ускользнуло от внимания компании весьма прилично одетых людей, сидевших за бутылкой кларета.

— Что там за люди, господин Меркс? — спросил мужчина с одутловатым лицом и голубыми глазами, весьма похожий на лавочника.

— К сожалению, я ничего о них не знаю, господин Гиб, — учтиво ответствовал его соотечественник.

— А вы заметили, господа, сколь надменно взирали на нас американцы? спросил толстощекий, румяный господин, судя по всему, пекарь.

— Да уж, по части чванства они заткнут за пояс даже англичан.

— А как кичатся своей хваленой свободой!

— Господин Меркс, вы, кажется, сказали, что дела на юге идут у них неважно? — спросил господин в весьма элегантном платье, вероятно, портной.

— Видели бы вы, что там творится! Все от мала до велика возводят земляные укрепления, и рабы, и хозяева, а дамы привозят им в колясках обед.

— Но в газетах пишут, что все трудятся добровольно и что нет никаких земляных укреплений.

— Они навалили тюки с хлопком, а перед ними выкопали огромную канаву. Ничего не смыслят в военном деле. Жаль пропавшего хлопка — пятнадцать тысяч тюков! Да, англичане зададут им жару. В войне они знают толк, вон как разделались с французишками в Испании.

— А главное, господа, у англичан водятся деньжата, — заметил господин Гиб.

— У англичан не все то золото, что блестит. А денег и тут предостаточно. Только вот порядка нет.

— Да, порядок — это главное, — заметил господин Пренцлау. — То ли дело у нас дома. Тут даже настоящей военной музыки нет. Посмотрите на офицеров! На одном шляпа, на другом треуголка. А их маневры? Нет, с нашими рекрутами им не тягаться. И никакого понятия о субординации. Генерал идет мимо часового, а тот вместо того, чтобы отдать честь, предлагает ему жевательного табаку. Я видел это собственными глазами.

— Тут даже в молодежи нет должного почтения к старшим. С самого детства они обращаются с сыновьями, точно со взрослыми мужчинами. Посмей только дать мальчишке оплеуху, как тебя немедленно поволокут в суд и потребуют заплатить штраф. Один раз мне довелось пережить это, с меня довольно. Потому-то и нет никакого порядка! Вот у нас дома дело поставлено как подобает!

— Что верно, то верно, господин Гиб, — дружно согласились все остальные.

— Им бы сюда нашего толстяка, он бы мигом навел порядок, — все более распаляясь, продолжал господин Гиб.

— Ну, тут уж вы хватили через край, господин Гиб, — возразил Пренцлау. — Вашего толстяка они бы тотчас отправили восвояси. На строптивых конях далеко не уедешь. Довелось мне недавно послушать, как они разговаривали с губернатором. Даже шляпы не потрудились снять!

— Ну и поделом ему! Поглядели бы вы на него! Откуда тут взяться уважению и страху? Как вспомню нашего губернатора, все перед ним просто тряслись от ужаса! Бывало гаркнет так, что за версту слышно. Все страшились его, яко льва рыкающего.

— А наш молодой наследник? — снова заговорил господин Пренцлау. Прекрасен, точно юный бог! Улыбается, шутит с господами офицерами, а все вокруг шапки долой! Такой доступный и такой недосягаемый! Любой истинный немец с радостью пожертвует ради него жизнью.

Громкие славословия почтенных немцев в адрес своей далекой родины и их горькие сетования по поводу убогости здешних мест были прерваны появлением офицера в новенькой, с иголочки, форме. Впрочем, зоркие глаза господина Пренцлау мигом разглядели, что вошедший всего лишь сержант.

— Садитесь, господа, — сказал он вскочившим из-за стола собеседникам, — как-никак, мы находимся в свободной стране.

Его слова отчасти успокоили собутыльников, однако присутствие в трактире сержанта удержало благоразумных немцев от продолжения политических дебатов. Они молча допили вино и, пожелав друг другу спокойной ночи, вышли.

Сержант внимательно оглядел и пересчитал сидевших в углу мексиканцев, чем изрядно смутил всех остальных посетителей, тоже поспешивших покинуть трактир. Уже на пороге сержант оглянулся и еще раз с сомнением посмотрел на мексиканцев.

После его ухода из темного угла кто-то крикнул:

— Бенито!

Трактирщик дернулся всем телом и, точно влекомый некой неодолимой силой, направился к ним.

— Узнаешь меня, Бенито? — насмешливо спросил мексиканец с черной повязкой на лице.

— Пресвятая богородица! Да вы ли это? Или ко мне заявился ваш призрак?

— И то, и другое! — расхохотался главарь, а вслед за ним и остальные мексиканцы. — Присаживайся, Бенито. Мне нужно кой о чем потолковать с тобой.

— Чего вы от меня хотите? Неужто мне от вас никуда не скрыться? Какой дьявол принес вас сюда?

— Вот-вот, именно он и помог нам добраться в эти края да еще просил тебе кланяться.

Трактирщик задрожал точно осиновый лист.

— Оставьте меня в покое! Я стараюсь жить честно, у меня семья.

— Ну и живи себе честно, коли тебе это по вкусу! — презрительно сказал главарь. — Только окажи нам небольшую услугу.

— Поищите себе кого-нибудь другого.

— Но нам нужен именно ты.

— Что я должен сделать?

— Ничего особенного, болван! Просто поможешь освободить Помпи. Его опознал бывший хозяин и упрятал в кутузку.

— Да вы, верно, рехнулись! Вызволять негра из тюрьмы, когда в сотне шагов от нее собрались все жители города.

— Ну, это уж твоя забота. Но если черномазого оставить там до утра, он сдуру выболтает все и про нас, и про тебя. Так что тебя вздернут на суку вместе с нами.

При этих словах трактирщик съежился от страха.

— Неужто в вас нет ни капли жалости? Ведь у меня семья, жена и ребенок.

— А женушка у тебя молодая? — поинтересовался главарь.

— О господь всемогущий! — в ярости завопил трактирщик. — Если вы только посмеете…

— Заткни глотку, болван! Кому нужна твоя уродина!

Трактирщик заметался, словно безумный.

— Экий же ты трус, Бенито! Неужто всего два года в Америке сделали тебя таким?

— Можете потешаться, сколько вздумается. Но ежели человеку удалось вырваться из когтей дьявола, зажить честной жизнью, обзавестись домом и семьей… Стоит соседям заподозрить хоть что-то, я погиб.

— Хватит болтать! Ступай собирайся!

Сопровождаемый громким хохотом, Бенито, вздыхая, вышел.

— Там двое караульных, сержант и лейтенант, — сказал он, вернувшись со свертком под мышкой.

Главарь, не глядя на него, молча допил вино.

— Ну, ладно. Я попытаюсь. А что вы будете делать с этим негром?

— Переправим его на другой берег Миссисипи, потом он вернется в Накогдочес.

— Переправите на другой берег? Для чего? Что вы задумали?

Главарь налил себе еще вина и выпил.

— Вы затеваете что-то дурное. Я не желаю участвовать в этом, — не унимался трактирщик.

— Довольно! — оборвал его главарь. — Твоей болтовней я сыт по горло. С тобой пойдут эти четверо. Они хоть и ранены, но ребята бравые.

— А вы будете прохлаждаться тут? — пробурчал Бенито.

— Болван! Ты что, решил, будто я стану миловать с твоей женушкой?

Тем не менее трактирщик подошел к боковой двери и запер ее.

— Из-за шпиона там установили усиленную охрану, — мрачно сказал он. Дело предстоит нелегкое. Идемте… И помоги нам господь!

— Не трусь, Бенито! — крикнул ему главарь. — И не вздумай делать глупости, иначе пропадешь вместе снами.

— Черт бы побрал вас всех! Неужели вы никогда не оставите меня в покое!

26

Прихватив с собой легкую приставную лестницу, они вышли на улицу. Густой туман поднимался над рекой, точно клубами табачного дыма заволакивая все вокруг. Перед гостиницей толпились люди.

Один из мексиканцев спустился к протоке и бесшумно отвел лодку к реке. Остальные, затаившись, следили за часовыми.

Примерно через четверть часа показался пикет из трех человек. Они дошли до реки и вернулись к караульному помещению. Это был весьма поместительный дом, стены которого были обшиты досками.

— Все спокойно, Том, — сказал сержант после обхода.

— Черт бы побрал эту службу, — проворчал часовой. — Все на собрании, а мне приходится торчать тут.

— Ну, не вечно же тебе здесь стоять. А про собрание тебе потом расскажут.

— Эй, Джонни, — сказал появившийся из дома ополченец, — сбегай-ка к гостинице. Погляди, что там творится, да заодно прихвати нам выпить.

— Майк! Потерпи еще часок. Тебе было приказано сторожить шпиона. Лейтенант велел не спускать с него глаз.

— Да никуда он не денется. Веревка для него уже заготовлена.

Тем временем мексиканцы и Бенито прокрались мимо часовых и исчезли за домом. Вскоре оттуда послышался какой-то скрип.

— Пойду посмотрю, что там такое, — сказал сержант, беря фонарь.

— Оторвалась доска от обшивки и скрипит на ветру, — объяснил он, вернувшись. — Глянь-ка еще разок, что поделывает наш шпион.

Ополченец удалился, но вскоре появился вновь, заявив, что англичанин крепко спит.

— Но кто же будет его вешать? — спросил он. — Шерифу делать это не положено, ведь шпион не гражданин Соединенных Штатов.

— Ты, верно, полагаешь, что шериф вправе вздергивать только американцев? — засмеялся другой ополченец. — Думаешь, с англичанином он не сумеет управиться?

Снова послышался громкий скрип.

— Слышали? — спросил Джонни, успевший вернуться с кувшином виски.

— Там все в порядке. А что решило собрание?

— Отличные новости. Полковник Паркер выступал великолепно, да и старик Флойд не хуже. Пошли, я расскажу, что они там решили.

Ополченцы удалились, а часовой, опершись о ружье, некоторое время глядел на них через окно. Потом он не выдержал, прислонил ружье к столбу и тоже вошел в дом, чтобы послушать рассказ Джонни и не упустить свою порцию виски.

Вскоре из-за дома раздался звук шагов, быстро удалявшихся к берегу.

— Carraco![19] — прошипел чей-то голос. — Куда вы запропастились?

— Мы привели его.

Теперь их было уже шестеро. Пятеро спустились к реке, но тут из протоки выплыла еще одна лодка.

— Это еще что такое?

Лодка подплыла ближе, и мексиканцы услышали звон цепей.

— Эй, маса Мигель! Помпи не захотел оставаться в тюрьме. Помпи очень не любит плетку, — захихикал негр.

— Помпи? — пробормотал Мигель. — Но кто же тогда с нами? Ты кто?

— Англичанин.

— А как ты оказался тут?

— Вам это лучше знать. Вы сами притащили меня сюда.

Мексиканцы о чем-то зашептались по-испански.

— Садись в лодку! — приказал юноше Мигель.

— Я не сделаю и шага, пока не узнаю, кто вы такие и куда направляетесь.

— Болван! Тебе-то не все равно? В любом другом месте тебе будет лучше, чем в тюрьме.

Негр уже пересел в их лодку.

— Англичанин, садись туда, — прошептал другой мексиканец, указывая на нос лодки. — А Помпи посадим посередке.

— Послушайте, — сказал Джеймс, — а почему бы нам не разместиться в двух лодках?

— Маса, верно, еще никогда не плавал по Миссисипи, — хихикнул негр.

— Заткнись, Помпи, — пробормотал его сосед.

— Маса Мигель сейчас поможет Помпи распилить цепь. Помпи не глупец. Он прихватил с собой пилку и уже хорошо поработал. Вот удивится маса Паркер, когда увидит, что птичка улетела из клетки.

— Помолчи, Помпи, — сказал кто-то из сидевших сзади. — Потерпи, пока мы не доберемся до места.

— Маса Филиппо тоже не захотел бы сидеть в ошейнике! — недовольно проворчал Помпи.

На шее у негра было толстое кольцо, шириной примерно в два дюйма, с тремя торчащими вверх крючками. Ноги его были закованы в цепи.

— Ах, как станет горевать по мне бедняжка Молли, — снова весело заговорил неугомонный негр. — Она живет неподалеку от церкви.

— Помпи, твои цепи трутся о мои ноги, — крикнул сидевший подле Джеймса мексиканец.

— Потерпи, Помпи, — прошептал негру его сосед. — Сейчас я попробую помочь тебе.

Он с такой силой рванул цепь на себя, что негр рухнул на дно лодки.

— Маса, ради бога, не надо шутить с Помпи. Помпи очень больно!

— Что там происходит? — насторожился Джеймс.

— Маса, вы задушить Помпи!

— Тише, успокойся. Лучше думай про свою толстуху Молли, — сказал мексиканец, просунув цепь в ошейник и точно в узел затянув ею негра.

— Маса, маса, — хрипел негр.

— Убийцы! Что вы делаете! — закричал Джеймс, но вдруг получил сильный толчок веслом в бок.

Быстро обернувшись, он ударил соседа, тот покачнулся и свалился за борт.

— Buen viaje e los infernos![20] — расхохотались, не поняв, что произошло, мексиканцы.

— Скоро вы сами окажетесь там! — крикнул им юноша.

— Так то был не англичанин! — испуганно воскликнули сидевшие сзади.

Джеймс стукнул веслом одного из них, и тот свалился на дно лодки. Другой попытался пробраться вперед, но споткнулся о лежавшего и тоже упал.

— Маса, ма… — едва слышно простонал Помпи, глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит в смертельной агонии.

— Вытащите цепь из ошейника! — приказал Джеймс. — Если он умрет, всем вам конец!

Лишь тихий хрип указывал на то, что жизнь в бедняге еще не совсем угасла.

— Ни с места! — снова приказал мексиканцам Джеймс, опустился возле негра на колени и принялся растирать ему грудь.

Лодку тем временем подхватило течением, и она покачивалась на волнах среди стволов деревьев, плывущих по реке. Мексиканцы схватили весла и принялись грести против течения. Впереди прямо на лодку надвигалось огромное дерево. Джеймс увидел его, но не успел предупредить мексиканцев об опасности. Дерево с шумом пронеслось мимо, и тут раздался дикий вопль.

— Misericordia![21] — кричал из воды мексиканец, ухватившись руками за ветви дерева.

— Разверните лодку! В воде ваш товарищ!

— Пошел он к черту! — отвечали головорезы, продолжая грести против течения.

Негр уже успел немного отдышаться и теперь сидел в ногах у своего спасителя.

— Маса! — воскликнул он, хватаясь за весло Джеймса. — Там маса Мигель. Он очень дурной человек.

— Отпусти весло, Помпи!

Джеймс развернул лодку и налег на весла, пытаясь догнать дерево. Наконец они поравнялись с ним. Мигель протянул из воды руку.

— Не надо спасать его, маса! Пираты убьют нас обоих!

— Тащи его в лодку!

— Ну уж нет. Помпи не дурак.

Мимо то и дело проносились деревья, в любой миг они могли опрокинуть лодку или раздавить ее в щепки. Негр обвил тело Мигеля веревкой, и тот, точно призрак, следовал теперь за лодкой.

— Маса Мигель хорошо плавает, а небольшое крещение ему не повредит.

— Бери весло, Помпи.

Негр старательно принялся грести, но через четверть часа силы их были уже на исходе.

— Мы уже близко. Скоро маса увидит берег.

Миновала еще четверть часа, и наконец они причалили к берегу. Юноша первым выпрыгнул на сушу, остальные последовали за ним.

— Оттолкните от берега лодку! — крикнул Джеймс мексиканцам.

И тут брошенный чьей-то умелой рукой кинжал вонзился в куртку юноши, к счастью, не пробив ее.

— Проклятые убийцы!

Джеймс хотел было кинуться к мексиканцам, но его удержал Помпи.

— Не будьте глупцом, маса. У пиратов есть и другие кинжалы. Если маса подойдет ближе, пираты убьют его.

— Ты прав, Помпи. Эти мерзавцы не стоят того, чтобы порядочный человек покарал их.

— Buen viaje e los infernos! — крикнули мексиканцы и прыгнули в лодку.

27

Перебравшись на другой берег, мексиканцы оттолкнули от него лодку, немного постояли, прислушиваясь к крикам возле караульного помещения, а потом направились обратно в город.

Какой-то человек, запыхавшись, подбежал к гостинице, протиснулся сквозь толпу у входа и в коридоре и ворвался в комнату капитана Перси.

— Сержант Уильямс? Что случилось?

— Сбежал шпион!

Чертыхнувшись, капитан схватил шпагу и, слетев вниз по лестнице, вбежал в зал.

— Прошу простить меня, — сказал он. — Сбежал шпион.

— Понятно, — ответил генерал Биллоу и как ни в чем не бывало продолжал слушать оратора.

— Генерал, сбежал шпион, — повторил капитан Перси.

— Как только закончится собрание, отряд ополченцев отправится на его поиски.

— Но возле гостиницы полно людей!

— Все они должны присутствовать на собрании, — сердито заметил генерал.

— Дайте мне хотя бы человек двадцать.

— Капитан, не забывайте о том, что все эти люди — свободные граждане нашей страны, и как раз сейчас им предстоит обсудить вопрос, решение которого не терпит отлагательств.

Капитан пулей вылетел из зала и поспешил к часовым. Барабаны пробили сигнал тревоги.

— Дорогой капитан, — сказал один из часовых, — мы можем барабанить, пока не оглохнем, все равно никто не услышит. Наберитесь терпения и подождите конца собрания. А потом мы готовы хоть к самому черту в пекло.

— Капитан, он говорит дело, — подтвердил сержант. — Даже если бы сейчас английские войска подошли к лагерю, наши граждане и не подумали бы прервать собрание.

— Черт бы побрал всех этих граждан! Я предпочел бы командовать турками!

— Постыдитесь, капитан, — одернул его ополченец. — Подобные речи не к лицу настоящему американцу.

С удивлением поглядев на ополченца, капитан ничего не ответил и вместе с сержантом направился к караульному помещению.

Беглеца и след простыл, лишь на задней стене они заметили привязанные к доскам веревки. Обе лодки исчезли. Пока капитан и сержант обследовали местность, собрание, наконец, объявили закрытым. Вернувшись в гостиницу, капитан спросил:

— Генерал, вы отдадите приказ?

— Он уже отдан.

С улицы донеслась барабанная дробь и громкие голоса ополченцев. Взгляд капитана упал на лежащие на столе бумаги.

— Это и есть принятая вами резолюция?

— Да, капитан, — любезно ответил генерал. — Если угодно, можете прочесть.

Молодой человек быстро пробежал глазами бумаги и положил их на стол.

— Вы приняли резолюцию, в которой объявляете действия главнокомандующего противоправными?

— А почему это вас так удивляет? Наши граждане уже не раз отстаивали свои права от посягательств тех, кого сами же избрали. Если главнокомандующий забыл про это, наша обязанность напомнить ему. Утром все будет напечатано в газетах.

— И вы готовы и впредь исполнять приказы главнокомандующего?

— А почему бы и нет? Разумеется, если он не будет превышать предоставленных ему конституцией полномочий.

— А кто будет третейским судьей?

— Он сам, — ответил генерал Биллоу. — Когда пятьсот, а то и тысяча ополченцев, оставаясь под его началом, открыто выскажут ему свое порицание, главнокомандующий, без сомнения, поймет, на краю какой пропасти он стоит. Наша первейшая задача, дорогой капитан, неукоснительно блюсти закон, отстаивающий права граждан. А в том, что наши люди доблестно выполнят свой долг и разобьют врага, можете быть уверены. Когда человек сражается за свободу отчизны, победа ему обеспечена. А вот вам и отряд для поимки шпиона.

Отряд построился возле гостиницы. Судя по веселым голосам, настроение у всех было превосходное.

— Нам требуются двадцать добровольцев, хорошо знающих местность, обратился к ополченцам генерал.

— Прошу прощения, генерал, — выйдя вперед, сказал сержант. — Конечно, это не уставу. Но наши парни решили не дожидаться приказа. Прослышав о том, что сбежал шпион, они отправились на поиски. К утру они вернутся.

— А что это за люди? — спросил генерал.

— Три десятка наших лучших охотников, — заверил его сержант. — Эти ребята учуют медведя даже в берлоге.

— Куда они пошли?

— Шестеро переправились на другой берег реи, десять пошли к дороге на Натчез. Остальные прочесывают город.

По приказу капитана провинившиеся часовые были посажены под арест, а остальных отпустили на отдых. Полковник Паркер и майор Коупленд пошли вдоль берега протоки. Негр-слуга фонарем освещал им дорогу. Различные мнения и споры, звучавшие на собрании, были темой их беседы, которая завершилась уже в доме полковника.

Но тут колокольчик на воротах возвестил о прибытии какого-то визитера. Вскоре слуга ввел в гостиную ополченца.

— Капитан Перси очень просит полковника Паркера и майора Коупленда прийти к нему. Прибыл батальон из Опелоузаса.

— Так пусть их расквартируют, а нам нужно немного отдохнуть.

— Но ополченцы привели с собой индейцев.

— Индейцев? Какого племени?

— Не знаю, но вид у них очень воинственный. И у всех имеются ружья.

— Вот как! — удивился майор Коупленд. — Тогда пойду погляжу на них.

28

Поместье полковника Паркера отличала не столько внешняя помпезность, сколько богатство внутреннего убранства. Двухэтажный дом покоился на столбах, что уберегало его во время паводка. Восемь ступеней из пестрого мрамора вели на просторную террасу. Окна первого этажа были довольно высокими, чтобы в комнатах всегда хватало света и воздуха. Позади дома виднелись еще два больших строения, одним из которых был амбар, а дальше в два ряда расположились маленькие, но отнюдь не ветхие домишки чернокожих рабов. Заросли болотного кипариса со всех сторон окружали хлопковые и маисовые поля.

Солнце уже поднялось над лесом, и лучи его мало-помалу начали пробиваться сквозь утренний туман.

На террасе стояла прелестная юная девушка в легком утреннем платье. У нее были голубые глаза, уверенно взиравшие на мир, и нежный румянец на щеках. К ней подошла вторая девушка и обняла сестру за плечи.

— Ты слышала, Сисси, что у нас в доме очаровательная гостья?

— Должно быть, какая-нибудь смазливая скво. Тебе известен вкус нашего сквайра, — надув губки, сказала Сисси.

— Нет, говорят, она настоящая красавица. Ее пригласил к нам папа.

И тут на террасу вышли полковник Паркер, майор Коупленд и капитан Перси. Вслед за ними появилась Роза.

— Индеец оказался для тебя неплохим приемным отцом, дорогая Роза, — с улыбкой сказал девушке майор. — Кто бы мог подумать, что свирепый мико станет тебя так холить! Все эти годы мы часто вспоминали тебя, Роза. Но я и не надеялся вновь повстречаться с тобой.

— А когда встреча все же состоялась, вы на радостях позабыли спросить Токеа, знает ли он нашего англичанина, — чуть насмешливо заметил полковник.

— Англичанина? — переспросила девушка.

— Разве ты его знаешь, милая Роза?

— Выходит, мой бледнолицый брат был тут?

— Он оказался порядочным пройдохой, да к тому же шпионом. Его собирались повесить, но он вовремя удрал. Впрочем, далеко ему не уйти.

Девушка удивленно слушала Коупленда.

— То же самое решил и мико, — сказала она. — Он занес нож, чтобы пронзить им грудь своей дочери и Розы за то, что они привели в его вигвам шпиона. Но разве англичанин может быть шпионом и бледнолицых и краснокожих?

— Так ты хорошо его знаешь, Роза? — снова спросил майор.

— Тридцать восходов солнца миновало с той поры, как он приплыл к нам в лодке. Он убежал от пиратов и был болен и очень слаб. Когда он вылезал из лодки, его укусил водяной гад. Канонда убила водяного гада и спасла бледнолицего брата. Мы отнесли его в вигвам мико, и Канонда сама лечила его.

— А что было потом? — нетерпеливо спросил Коупленд.

— Когда бледнолицый брат окреп, он стал страшиться возвращения мико. Брат мой говорил, что должен отыскать своих, ибо те сейчас воюют с бледнолицыми хозяевами этой страны. С каждым днем он становился все печальнее. Я пожалела его и стала молить Канонду не удерживать бледнолицего брата. Но Канонда не хотела отпускать его. Тогда Роза пригрозила, что сама проведет его через болота. Я, конечно, не нашла бы тропинки, ибо ее знают лишь мико и его дочь. И Канонда вняла моими мольбам. Она подарила бледнолицему брату шерстяное одеяло, обула его ноги в мокасины, опоясала его вампумом и раскрасила лицо, чтобы сбить с толку преследователей. А потом сама провела англичанина через болото. За все это Канонда и Роза чуть было не поплатились жизнью. Услыхав про то, что в его вигваме был бледнолицый, мико рассвирепел, точно ягуар. Он решил, Что Канонда и Роза привели в вигвам шпиона бледнолицых. Он уже занес над нами нож, но Великий Дух отвел его карающую руку.

— Англичанин встречался с Токеа?

— Мико поспешил за ним следом. Что было дальше, мне не ведомо.

— А для чего Токеа пришел в наши края?

— Ему привиделся вещий сон, и он должен исполнить веление Великого Духа. А потом он вместе с Эль Золем отправится в земли каманчей. Все наши люди уже ушли туда. Но вождь каманчей не захотел оставить мико одного, ведь Токеа потерял свою единственную дочь. Роза тоже пошла с мико, чтобы глаза его не ослепли от слез.

Все с удивлением и сочувствием слушали бесхитростный рассказ девушки.

— Но отчего же этот глупец не сказал нам, кто ему дал индейский наряд? — немного помолчав, спросил Коупленд.

— Канонда потребовала, чтобы бледнолицый брат поклялся именем Великого Духа, что никому ничего не расскажет.

— Да, это несколько проясняет дело, — задумчиво сказал Коупленд.

— Дорогой майор, у нас нет оснований не верить словам девушки, но она может и не знать об истинных замыслах индейцев. Я очень сомневаюсь, что причиной столь долгого путешествия был всего лишь вещий сон мико.

— А вот я нисколько в этом не сомневаюсь, — возразил Коупленд. Когда индейцу является во сне Великий Дух, он может пройти пешком и тысячи миль. К тому же, индейцы вышли прямо к Опелоузасу. Разве стали бы они действовать так открыто, замыслив что-то недоброе? Разве Токеа взял бы с собой девушку? Вы сами видели, как он разволновался, когда я сказал, что она пока поживет у вас. Я сразу понял, что она ему дороже всех на свете. А какие у нее платья и украшения? От них не отказалась бы любая богатая наследница.

— Но откуда у индейцев столь дорогие вещи?

— Молодой вождь каманчей — зять Токеа. Мне не раз доводилось слышать, что у каманчей немало всякого добра и золота.

— Однако покрой платья английский, да и пошито оно по самой последней моде. Нет, в этом деле еще много загадок.

— Попробуем разгадать их, — сказал Коупленд. — Нужно потолковать с Токеа и попытаться выведать, что у него на уме.

29

За те две недели, что мы не видели Розу, девушка очень изменилась. Взор ее просветлел, ибо душу Розы более не терзала мысль о том, что ее отдадут в жены ненавистному ей человеку. После гибели Канонды Роза стала единственным утешением старого Токеа, глядя на нее, он погружался в воспоминания о счастливых былых временах на берегу Натчеза. А молодой вождь каманчей обходился с ней столь почтительно, словно его единственным желанием было во всем угождать ей. Новые впечатления во время их путешествия и величественные ландшафты тоже взбодрили Розу, она стала держаться гораздо более уверенно и естественно. Поначалу ей даже удалось чуть-чуть расшевелить и Токеа. Но по мере приближения к селениям бледнолицых, старик мрачнел все больше и больше. Предвидя унижения, которые ему придется вскоре выносить, Токеа часами говорил сам собой, задавая вопросы как бы от имени бледнолицых и презрительно отвечая на них.

На берегу Ачафалайи неподалеку от Опелоузаса индейцев заметили двое местных жителей, а вскоре сюда подоспел и отряд ополченцев. Властный тон командира и подозрительные взгляды всех остальных так возмутили индейцев, что, если бы не окрик мико, дело могло кончится стычкой. Не глядя ни на кого, Токеа молча направился к Розе, которая, закутавшись в одеяло, сидела под деревом. Некоторое время спустя к ним подошел Эль Золь, чтобы отвести девушку к реке и усадить в каноэ. Роза поднялась, одеяло соскользнуло у нее с плеч, и ополченцы с удивлением увидели ее богатый наряд. Все почтительно поздоровались с девушкой, а командир отряда подал ей руку, чтобы помочь войти в лодку. Но его оттолкнул молодой вождь каманчей.

В лагере индейцев поместили в караульное помещение. Роза тоже осталась с ними, хотя командир предлагал отвести ее в гостиницу. Вскоре туда пришли офицеры. В одном из них Токеа тотчас признал бывшего торговца, А Роза радостно кинулась сквайру на шею.

Индейцам предоставили комнату в гостинице, а полковник Паркер пригласил Розу погостить в его доме.

Когда Роза стала прощаться с Токеа, он поглядел на нее так, будто они расставались навеки, и дрожащим от волнения голосом благословил девушку, положив руку ей на голову. Когда она выходила из комнаты, он снова бросился к ней, обнял и благословил. Молодой вождь вел себя не менее удивительно.

— Бледнолицые почтительно склоняют головы перед Розой, но Эль Золь готов умереть за нее, — горестно прошептал он девушке.

После ее ухода оба вождя погрузились в мрачное оцепенение, от которого их неожиданно пробудила громкая барабанная дробь.

Ополченцы построились и приступили к выполнению маневров. Старик глядел на них с выражением горечи и ненависти на лице.

— Сын мой, — обратился он к Эль Золю, — ты видишь, сколь хитры бледнолицые? Краснокожим никогда не одолеть их. В мирной жизни бледнолицые горды и неукротимы, точно буйволы, не, ступив на тропу войны, они делаются кроткими и послушными своим вождям. А краснокожие всегда своенравны. О Великий Дух, отчего ты отвратил свой лик от краснокожих? Ты больше не печешься о судьбе краснокожих, и они проклинают жизнь, которую ты им даруешь.

— Слова мико могут омрачить лик Великого Духа, — сказал Эль Золь.

— Тогда пусть Великий Дух покарает мико. Токеа лишь возрадуется, если Великий Дух испепелит его молнией.

Эль Золь в ужасе отпрянул от старика.

— Великий Дух похож на красивую скво, — продолжал мико, — ему нравится гладкая кожа бледнолицых. А краснокожих он прогоняет прочь. Его ветры сдувают их с лица земли.

— Токеа, не хули Великого Духа! — вскричал Эль Золь.

— Но разве Великий Дух не преследует Токеа с самого его рождения? За что он наказывает мико? За что карает его детей? Почему он наделил бледнолицых хитростью лисы, а краснокожих слепотой совы, которая ничего не видит при свете дня?

— Краснокожие воины прозревают, когда окажутся на просторах Мексики.

Лицо старика озарил луч надежды.

— Сын мой говорит мудрые слова, — сказал он.

Когда маневры были закончены, офицеры во главе с генералом Биллоу направились к гостинице. Они вошли, и старик поглядел на них с такой тоской, что все невольно прониклись к нему сочувствием. Офицеры сели в кресла, а индейцы на свой манер устроились на устланном коврами полу.

— Желают ли краснокожие братья говорить на своем языке или предпочтут язык бледнолицых? — спросил Коупленд.

— Токеа находится в вигваме бледнолицых и будет говорить на их языке, — помолчав, ответил мико.

— Мы пригласили наших краснокожих братьев, чтобы спросить, нет ли у них в чем нужды и зачем они пришли в эти края, — приветливо заговорил генерал Биллоу.

Губы старика скривились в едва заметной усмешке.

— Разве Токеа не может пойти туда, куда захочет? Неужто бледнолицые стали так боязливы, что пугаются при виде шести краснокожих воинов?

— Бледнолицые не боятся краснокожих воинов, — возразил генерал. — Но Токеа — мудрый вождь, и он знает, что когда подняты томагавки, нужно держать глаза открытыми, чтобы вовремя заметить врага.

— Бледнолицый вождь поднял томагавк против краснокожих?

— Нет, он поднял его против сыновей Великого отца Канады.

Индеец долго молчал.

— Краснокожие не берут с собой скво, когда собираются издать боевой клич, — наконец сказал он. — Токеа с миром пришел к бледнолицым братьям.

— Тогда и бледнолицые с радостью протянут ему свои открытые ладони, заверил его генерал Биллоу. — Бледнолицым известно, что краснокожие воины любят свои вигвамы и охотничьи угодья. Так для чего же они отправились в столь долгий путь? Быть может, Великий отец Канады что-то нашептал Токеа устами своего молодого сына?

— Разве сын Великого отца Канады известен моим братьям? — удивленно спросил мико.

— Да, наши люди изловили его.

— И что бледнолицые братья сделали с ним?

— А как обходятся со шпионом краснокожие?

— Разве юный сын Великого отца Канады шпион?

— Но ведь он пришел к нам от Токеа? — сурово сказал генерал Биллоу.

— Юный сын Великого отца Канады сказал, что пришел от Токеа? равнодушно спросил мико.

— Неужели Токеа считает нас глупцами, неспособными отличить врага от друга?

— Пусть бледнолицые спросят Розу. Белая Роза и та, кого уже нет в живых, привели сына Великого отца Канады в Вигвам мико. Токеа был на охоте, лишь потом он настиг его в лесу.

— Но почему дочь мико наложила печать на уста англичанина?

— Токеа тоже запечатал его уста, — сказал старик. — Краснокожие воины окони стерегут свои вигвамы от воров, которые могут прийти за их скотом. Окони желают жить в мире и покое.

Похоже, слова старика убедили офицеров. Немного посовещавшись с ними, генерал Биллоу сказал:

— Краснокожие братья — желанные гости в вигваме бледнолицых. Мы позаботимся о том, чтобы у краснокожих братьев было вдоволь дичи и огненной воды. Но пока наши братья должны оставаться тут. Мико знает, что ему нечего страшиться, если он пришел к нам с миром.

— Да будет так, — помолчав, ответил Токеа.

30

— Присаживайтесь, капитан, — сказала миссис Паркер. — Дочери наверху с Розой. Я очень признательна вам за то, что вы привели ее к нам. Мне порой чудится, будто эта девушка ниспослана всем нам небесами, чтобы принести мир и покой. А как трогательно она рассказывала про свою жизнь среди индейцев и про гибель дочери Токеа! Капитан Перси, вы был на совещании?

Молодой офицер сел на диван и раздраженно пригладил волнистые темные волосы.

— Как мне ненавистны их тупые, самодовольные физиономии! — воскликнул он. — Все они — грубые, чванливые провинциалы!

— Капитан, вы глядите на все предвзято, покачав головой, сказала миссис Паркер.

— Предвзято?! Когда я сегодня вошел к майору, он беседовал с офицерами. Заметив меня, все они отвернулись.

Капитан вскочил и зашагал взад и вперед.

— И как поступили вы? — спросила миссис Паркер.

— А как бы поступили вы после подобного оскорбления?

— Я спокойно спросила бы их, что все это означает.

— Ну, а я повернулся и вышел.

— Капитан, все весьма недовольны тем, что вчера вы осмелились прервать собрание.

— Осмелился прервать собрание? — побагровел от ярости молодой человек. — Да они все заслуживают того, чтобы предстать перед трибуналом! Сбежал шпион. С момента побега не прошло и часа. Я спешу к генералу, прошу, даже умоляю его дать мне хотя бы человек двенадцать, а они стоят и, разинув рты, слушают дурацкую болтовню.

— Вы считаете себя вправе осуждать наших граждан и идти против воли народа?

— Я не ополченец, а капитан линейных войск.

— А кому служат линейные войска? — спросила миссис Паркер. — Вы слишком долго жили вдали от родины. Вы не знаете нашего народа и не понимаете его величия. Та власть, которой в Англии обладают лишь немногие, здесь принадлежит всему народу.

— О чем я могу только сожалеть, — язвительно парировал капитан Перси.

Тут дверь отворилась, и в гостиную вошли полковник Паркер и майор Коупленд, который весьма сухо кивнул капитану.

— Совещание уже закончилось? — спросила хозяйка.

— Да, дорогая, — ответил полковник. — И все благодаря майору. Коупленд великолепный оратор. Решение было принято единогласно. Поначалу кое-кто возражал, но потом они согласились с нами.

— Просто эти ребята из Теннеси еще не привыкли к нашим порядкам, сказал майор. — Впрочем, в бою они будут держаться молодцами.

— Похоже, майор несколько недооценивает силы противника, — насмешливо заметил капитан Перси. — Подобная самоуверенность до добра не доведет.

— С такими парнями, как наши, бояться нечего. Тот, кто решил победить, победы всегда добьется.

— А вот мне не раз доводилось слышать другое: тот, кто презирает противника, будет разбит им, — возразил капитан Перси.

— Так, верно, принято говорить в Старом Свете. У нас же есть поговорка получше: Коли ты уважаешь себя, то тебя будет уважать и противник. Впрочем, капитан, мы живем в свободной стране, а посему можете злословить, сколько вам вздумается. Но мой вам совет: если хотите ладить с нашими людьми, не ставьте себя выше других.

— Может, мне пойти в ученье к сквайру Коупленду? — усмехнулся капитан.

— А почему бы и нет? Вы славный малый, и господь простит тех, кто, вместо того, чтобы воспитать вас настоящим гражданином, которым все мы могли бы гордиться, отослал вас в Англию, где вы нахватались заморских манер. Впрочем, вы прекрасно зарекомендовали себя в сражениях на озерах, и лишь поэтому я решил вступиться за вас…

— Капитан Перси не нуждается в вашем заступничестве!

— Капитан, не забывайтесь, когда говорите со старшим по званию, сказал майор. — Завтра мы выступаем. Двести человек пока останутся в лагере, и вы сможете на деле доказать, что вам дороже — благо отечества или ваше английское чванство. И могу вас заверить, что, если вы выпьете стаканчик виски за одним столом с рядовыми, это ничуть не унизит вашего достоинства, ибо всем этим людям не раз доводилось иметь дело и с куда более важными персонами.

Майор вышел из гостиной. Молодой человек, побледнев, хотел было кинуться следом, но его удержал полковник Паркер.

— Что вы намерены предпринять, капитан?

— Потребовать объяснений у этого грубияна.

— Успокойтесь! Я дам вам все необходимые объяснения. Известно ли вам о том, что наши ополченцы, глубоко возмущенные вашим поведением на собрании, а также вашими оскорбительными высказываниями, избрали офицерский комитет, который вынес решение доложить обо всем главнокомандующему, а пока отстранить вас от командования лагерем?

Капитан Перси обескураженно поглядел на полковника.

— Но тут поднялся с места майор Коупленд и наполнил всем о ваших заслугах перед страной, о храбрости, проявленной вами под Питтсбургом. Майор говорил так убедительно, что в конце концов, несколько охладил гнев наших офицеров. Решение комитета было временно приостановлено. Понимаете, капитан? Временно!

— Но я действовал согласно приказу главнокомандующего, и если порой у меня вырывались слова…

— Подобные слова никогда не должны срываться с уст человека, на которого возложена высокая миссия командовать другими людьми. Вы, верно, полагали, что если главнокомандующий ни во что не ставит мнение креолов, то сними можно и вовсе не считаться. Но главнокомандующий куда лучше вас разбирается в людях. Направив вас сюда метать громы и молнии, он тем временем прислал весьма любезное послание майору Коупленду, прося его поскорее прибыть с батальоном на юг, где он самолично подыскал для майора квартиру.

Капитан взволнованно вышагивал туда и сюда по гостиной.

— Генерал догадывался о ваших замыслах и поручил мне сделать все возможное, чтобы помешать вам.

— И вы решили, что сумеете запугать нас? Поверьте мне, капитан Перси, в отличие от вас, главнокомандующий преспокойно проглотит вашу горькую пилюлю и постарается с самой любезной улыбкой выслушать предъявленные ему обвинения. Итак, утром мы выступаем, а вы останетесь в лагере, чтобы обучать прибывающих ополченцев.

Ранним утром, когда над рекой еще висел густой туман, грохот пушек возвестил о прибытии пароходов. На берегу собрались ополченцы, которых пришли проводить женщины и дети. Слышался приглушенный гул голосов, лица людей были серьезны и спокойны. Полковник Паркер в последний раз поцеловал жену и дочерей и отдал приказ к построению.

Послышалась барабанная дробь, зазвучали трубы, на пароходах вновь прогрохотали пушки. Один батальон следовал за другим. Раздались поначалу тихие, а потом уже громкие рыдания женщин.

— Храни вас господь! — кричали провожающие.

— Матушка, спаси меня! — вдруг вскрикнула стоявшая подле миссис Паркер Роза. — Ради бога, спаси меня!

— Что случилось, дитя мое?

Но Роза, помертвев от ужаса, не в силах была вымолвить ни слова. И тут к девушке подбежал высокий старик-индеец и оттащил ее в сторону.

— Что тут происходит? — воскликнул капитан Перси, выхватив из ножен шпагу.

Но индеец лишь молча глядел на него безумным взором, судорожно прижимая к себе Розу.

Наконец девушка подняла голову и посмотрела по сторонам.

— Мико, — сказала она индейцу, — вождь Соленого моря ушел. Убийцы Канонды тут уже нет.

Глаза индейца потухли, он отпустил девушку и, пошатываясь, побрел прочь.

— Дитя мое, в чем дело? — испуганно спросила Розу Миссис Паркер.

— Пират, — все еще дрожа от страха, прошептала девушка.

— Ты, верно, обозналась. Как здесь мог очутиться пират?

— Нет, я не обозналась. Токеа тоже видел его.

Из труб пароходов повалили клубы дыма, они отчалили и вскоре исчезли в туманной дали. «Храни вас господь!» — неслось им вслед.

31

Пока провожающие молча прислушивались к шуму удаляющихся судов, к берегу пристала лодка с пятью мужчинами. Двое из них были местными жителями, в третьем все признали беглого негра, на четвертого поглядели без особого интереса, зато пятый привлек всеобщее внимание.

— Шпион! — послышались крики из толпы.

— Господи Иисусе! Ну и дела, мистер Джеймс! Стоило нам выйти на берег, и сразу поднялся переполох, — воскликнул четвертый из прибывших мужчин, судя по говору, ирландец.

Джеймс Ходж ничего ему не ответил.

— Шпион! — еще громче прокричал кто-то.

— Шпион? — оглядев себя и обоих спутников с головы до ног, весело спросил ирландец. — Кто тут, по-вашему, шпион? Сын моего отца? Или мистер Джеймс? Или вот этот черномазый господин? Да вы не в своем уме! В семействе Мэрфи висельников никогда не водилось! — И он оглушительно расхохотался.

— А твой братец из Дублина? Разве он не повенчался с конопляной невестой? — спросил весельчака ополченец.

— Нечего молоть всякий вздор! То был мой сводный брат.

— А твой почтенный папаша, Дейви Мэрфи? — спросил другой ополченец.

— Да его пристрелил констебль за бочонок виски. Ты и мечтать не можешь о столь славной гибели.

— А разве твою сестрицу не упекли в тюрьму в Корке за кражу овец? подхватил шутку третий.

— За кражу овец? Да во всем Корке вы не сыщите ни единой овцы!

Эту веселую перепалку прервали два ополченца, приказавшие всем троим следовать за ними. Ирландец удивленно поглядел на ополченцев, а потом снова расхохотался.

— Эй, мистер Джеймс! Кто бы мог подумать, что нас будут встречать с почетным караулом!

— Экий наглец, — заметил кто-то из толпы.

— Да он просто веселый малый, — сказали другие.

— Где ты повстречался с англичанином? — спросил ирландца офицер.

— Ума не приложу, как вам ответить! Язык у меня совсем пересох от жажды и едва ворочается!

— Посидишь двое суток на хлебе и воде, так он мигом у тебя заворочается, — заметил офицер.

— Дейви, — крикнули ему из толпы, — сын твоего отца — изрядный дурень!

— О господь всемогущий! Меня в кутузку? Только за то, что мне не по душе было воевать с вами? Что это вы надумали?

Джеймс, который до сих пор довольно спокойно шел рядом, вдруг вышел из себя, схватил ирландца за руку и крикнул:

— Заткнись же, наконец, болван, а не то я отверчу тебе…

Но его тут же оттащили прочь два ополченца.

— Успокойтесь, молодой человек, — грозно сказал один из них, и юноша прикусил язык.

— Успокойтесь, мистер Джеймс! — весело сказал ему ирландец. — Сами видите, у янки нет особого почтения к английским джентльменам. Ах, бедный мистер Джеймс! — продолжал он, обращаясь к толпе. — Вы только поглядите на него! Я наткнулся на него случайно, и мне стало жаль его. Эй, мистер, сказал я, давайте уберемся отсюда подальше. К примеру, в Филадельфию. Идти туда совсем недалеко.

— Сущий пустяк! — захохотали все. — Всего-навсего две тысячи пятьсот миль.

— В самом деле? — изумился ирландец. — Тогда и впрямь, Дейви, сын твоего отца — изрядный дурень. Мы прошагали несколько часов кряду и вдруг видим в лесу какую-то лачугу. А у дверей стоит старуха. Тут я и спрашиваю ее, не даст ли она нам чего из еды, чтобы утихомирить наши бунтующие желудки. И, черт меня побери, она отвечает мне «да» и зовет в дом. Дорого же нам обошлись жаркое и пироги. Неспроста старая ведьма заманила нас в свое логово! Поздно ночью мы вдруг услыхали, как кто-то точит ножи. Я слышал это собственными ушами.

Но тут молодые люди, которые привезли задержанных, что-то вполголоса сказали ополченцам, и те расхохотались.

— Выходит, кто-то покушался на ваши драгоценные жизни? — спросил один из них.

— Можете смеяться, сколько хотите, — воскликнул ирландец. — Но нам было не до смеха. Лежим мы с мистером Джеймсом в постели и слышим за дверью шепот: «Они от нас не уйдут. Держите ножи и ружья наготове». Ну, что вы на это скажите? — обратился он к ополченцам.

— Какой ужас! — воскликнули те и снова засмеялись.

— Вот-вот, нас тоже охватил ужас, и мы разом вскочили. Мистер Джеймс поначалу прямо-таки не поверил собственным ушам. Но потом он приотворил дверь, а там трое с ружьями и ножами. И мрачно глядят на нашу дверь. Тут мы не стали больше мешкать и мигом в окошко!

— Так вы, глупцы, в самом деле приняли почтенную миссис Блант и ее сыновей за разбойников? — спросили ополченцы.

— О чем это вы? — удивился ирландец.

— И когда они говорили про охоту на оленей, вы решили, что речь идет о вас? А доблестный мичман с фрегата «Доннерер» тоже сиганул в окошко?

— Еще бы! Но бедному джентльмену не повезло, он попал из огня да в полымя. Прямиком угодил в лапы медведя.

32

Итак, наш юный мичман имел несчастье угодить в лапы молодого медведя, привязанного возле дома на цепи. Сыновья хозяина, услыхав его крики, освободили юношу из могучих объятий и передали в руки ополченцев. В лагере его снова подвергли допросу. Но капитан Перси, теперь уже свято уверовавший в его невиновность и всеми силами пытавшийся вызволить Джеймса из тюрьмы, столкнулся с непредвиденными трудностями. Англичанин делал все, чтобы еще более усугубить свое положение. Молодой человек, казалось, потерял голову. Едва войдя в комнату, он стал держаться с такой надменностью, что немедленно вызвал раздражение всех офицеров. По ходу допроса капитану Перси не раз приходилось одергивать его. Допрос шел уже несколько часов и все без толку. Англичанин даже не пожелал ответить, вступал ли он в сговор с кем-либо из горожан при побеге. Ему устроили очные ставки со многими свидетелями, в том числе и с трактирщиком, известным нам под именем Бенито. Наконец подошел черед пригласить индейцев и Розу.

— Итак, вы не признаете того, что встречались с Токеа и его близкими? — спросил капитан Перси.

Пленник ответил: нет.

— Вы знаете эту молодую даму?

И тут в комнату под руку с двумя офицерами вошла Роза. Она поклонилась всем присутствующим. Офицеры поднялись, один пододвинул к ней кресло. Роза подошла к пленному, взяла его за руку и спросила:

— Брат мой, отчего ты так бледен? Кто причинил тебе зло?

Озабоченный, печальный взгляд девушки на мгновение вывел его из оцепенения. Он холодно и почти сердито поглядел на нее.

— Роза? Это вы? Простите меня.

И опустил глаза.

Все ждали от него хоть каких-то слов, но он продолжал упрямо молчать. Роза растерялась.

— Брат мой, отчего ты гневаешься? — с мольбой в голосе спросила она. — Неужто ты сердишься на свою сестру? Отвечай же, брат мой. Ах, почему ты не захотел остаться с нами! Ведь Канонда говорили, что бледнолицые убьют тебя. Сколь многих бед ты бы мог избежать! У бледнолицых холодные сердца, так ведь, брат мой? — еле слышно прошептала она.

Но в ответ он лишь громко скрипнул зубами. Роза в испуге отшатнулась.

— Мисс Роза, — после долгого ожидания сказал капитан Перси, — не могли бы вы ответить на наши вопросы?

Пока Роза правдиво и бесхитростно рассказывала о жизни англичанина в вигваме мико, пленник упорно смотрел в пол. Лишь время от времени он кидал быстрый взор на девушку и снова опускал голову.

Наконец, капитан Перси встал и проводил Розу к креслу. И тут же в комнату в сопровождении двух индейцев вошел мико.

— Токеа! — вскричал юноша. Он пристально поглядел на вождя и снова потупился. — Черт бы побрал ваш вигвам, — пробормотал он. — Уж лучше бы я угодил прямиком в адское пекло.

— Токеа, — спросил капитан Перси, — тот ли это человек, что оказался в вашем вигваме четырнадцать дней назад?

— Тот самый. Белая Роза и та, кого уже нет на свете, привели его в вигвам мико.

— Тот ли это человек, которому Роза и ваша дочь подарили одежду?

Индеец кивнул.

— Тот ли это человек, что покинул ваш вигвам без вашего ведома? снова спросил капитан Перси.

— Капитан, я полагаю, что вам следует задавать вопросы, а не подсказывать индейцу ответы, — заметил один из офицеров.

— Токеа, — гордо сказал мико, — дважды открывал рот и говорил бледнолицему правду. Мико спал, когда пришел этот белый человек. Мико был на охоте, когда тот покинул его вигвам.

— Отчего же вы не рассказали нам этого прежде? — спросил один из офицеров Джеймса.

Тот ничего не ответил.

Индеец удивленно поглядел на него и проговорил:

— Брат мой, ты можешь говорить теперь, ты можешь подтвердить слова мико. Токеа снимает печать с твоих уст.

— Мико сам решает, что ему делать, не спрашивая других. Я поступаю так же, — сердито возразил англичанин.

— Когда бледнолицый брат покидал мой вигвам, — сказал, качая головой, Токеа, — мико запечатал его уста, чтобы ни один из чужаков не ступил на тропу, что ведет к его вигваму. Ныне же Токеа лишился своего вигвама, вождь Соленого озера сжег его. Токеа отвернулся от вождя Соленого озера. Брат мой должен говорить. Не то бледнолицые решат, будто мико и его люди встали на одну тропу с сыновьями Великого отца Канады.

— Капитан, вы полагаете, что все обстоит именно так? — спросил один из офицеров.

— Я не сомневаюсь в этом. Из протокола первой беседы с индейцами нам известно, что Токеа взял с Ходжа честное слово, что тот никому не расскажет об их встрече.

Между тем индеец продолжал внимательно разглядывать пленного.

— Брат мой, — сказал он, — похож на буйвола, угодившего в ловушку. Верно, там он и утратил былую отвагу. — С этими словами он презрительно отвернулся от англичанина.

— Джеймс Ходж, — сказал капитан Перси, — теперь вы должны рассказать о своем пребывании у индейцев. Мне приятно отметить, с каким мужеством и благородством вы держали данное вами слово.

— Вам и так уже все известно от этой девицы. Пишите, что хотите. Поступайте, как знаете.

— Вы имеете в виду мисс Розу? — гневно спросил капитан. — Ту юную леди, которая с риском для жизни помогла вам уйти от индейцев?

Пленный покраснел и опустил глаза.

— Итак, рассказывайте, — продолжал капитан. — И помните, что ваша честь ничуть не пострадает, ежели вы с должным почтением станете отзываться о тех, кто ни чем не заслужил вашего небрежения.

— Больше мне нечего рассказывать, — смущенно проговорил англичанин. И я вовсе не нуждаюсь в вашей заботе и сочувствии.

— Вы глубоко заблуждаетесь, коли полагаете, что в данном деле речь идет лишь о вас самом. Во имя чести вашей родины и флота, в коем вы изволите служить, вам надлежит рассеять подозрения, тяготеющие над вами.

— Англия и ее флот в состоянии и сами постоять за свою честь, вскинув голову, заявил англичанин. — Просто вашу гордыню тешит то, что в ваши руки попал англичанин, над которым можно безнаказанно измываться. Поступайте, как вам будет угодно.

— С молодым человеком что-то неладно, — заметил один из офицеров. По-моему, следует на время прервать допрос.

Капитан задумался, потом снова обратился к юноше:

— Итак, вы по-прежнему не желаете говорить?

В ответ тот лишь покачал головой.

Офицеры поднялись со своих мест. Пленного увели. Он вышел, не оглянувшись, погруженный в свои мысли.

— Экий глупец этот мальчишка, — заметил один из офицеров.

— Да, с подобным упрямством мне еще не приходилось сталкиваться, сказал другой. — Похоже, его терзают угрызения совести.

— Ничего не понимаю, — сказал капитан Перси. — Прежде он держался на редкость учтиво, как истинный джентльмен. Его словно подменили.

— Я простой плантатор, — сказал капитан ополченцев из Опелоузаса, — и мало смыслю во всех этих тонкостях. Но сдается мне, что мы имеем дело с упрямством истинного джентльмена. Он — настоящий Джон Булль, а посему упрям, как бык. Я видел его еще в Опелоузасе. Веселый малый, смешливый и язвительный, так и сыпал шуточками. А знаете, что его так пришибло? История с миссис Блант. Он никогда не простит ни себе, ни нам того, что выказал себя трусом. Бьюсь об заклад, он не вымолвит в свою защиту ни единого слова. И будет только рад, ежели мы решим его повесить.

— Похоже, что так и есть, — согласился другой. — Лишите Джона Булля его дьявольского высокомерия, и вы увидите перед собой обычного упрямого быка. Этот парень от стыда совсем потерял голову, а посему его теперь вовсе не заботит судьба его шеи. Думаю, он даже хочет, чтобы его повесили.

— Что ж, давайте так и сделаем, — заявил третий. — Чего мы с ним церемонимся? Повесим его, коли ему этого хочется.

— Мы повесим его, если он того заслуживает, капитан Уэллс, — возразил один из сыновей сквайра. — Не прибавит чести нашей стране, если мы воспользуемся упрямством этого юноши, дабы нанести удар Джону Буллю. Мы собрались для того, чтобы расследовать это дело. Позвольте мне сделать еще одну попытку. Надеюсь, я сумею заставить его говорить. Приведите его и ирландца.

— Превосходно, мистер Коупленд, — согласились офицеры. — Ничего не имеем против.

Некоторое время спустя в комнату ввели Джеймса и ирландца.

— Мэрфи, — дружелюбно обратился Коупленд к ирландцу, — кое-кто из нас еще не слыхал вашу историю. Расскажите-ка нам про ваши приключения в логове разбойников.

— Ради бога! Прошу вас, не надо! — вспыхнув, вскрикнул Джеймс.

— Ваши благородия! — почесывая за ухом, сказал ирландец. — Скажу по чести, сын моего отца — изрядный дурень. Но куда большим дурнем сделался после той истории этот джентльмен. Но держу пари, что он совсем рехнется.

— Мистер Ходж, если вы соизволите, наконец, заговорить, — обратился молодой Коупленд к англичанину, — вы избавите нас от необходимости слушать рассказ вашего соотечественника. Сообщите нам все, что необходимо, и мы, возможно, не станем настаивать на унизительных для вашей чести подробностях.

Пленник долго молчал, раздираемый мучительными противоречивыми чувствами. Когда же ирландца вывели из комнаты, он, наконец, собрался с духом и приступил к рассказу. Выслушав его, капитан Перси сказал:

— Молодой человек, можете считать, что вам повезло. Ваши судьи выказали терпение, коего вы не заслуживаете. Надеюсь, ваше дело завершится благополучно.

33

Глядя на Розу, нетрудно было заметить, что она чем-то раздражена и обеспокоена. Причиной сего, вероятно, был дом миссис Паркер, во многих отношениях не самый подходящий для того, чтобы примирить наивное дитя природы с тягостными условностями цивилизованной жизни. Полковник Паркер принадлежал к одному из аристократических семейств, что перебрались сюда из Виргинии и перенесли на свободные земли нового штата уклад и привычки английской аристократии. Не претендуя на титулы, они, тем не менее, знали свою родословную не хуже, чем их английские титулованные родичи. Правда, теперь полковник придерживался демократических воззрений, сразу после переезда он примкнул к партии президента. Убежденность, с коей он отстаивал перед капитаном Перси правоту сквайра, казалось, подтверждала незыблемость его политических принципов. Однако друзья дома полагали, что полковник просто поддерживал взгляды большинства жителей штата, у которых были не в чести аристократические замашки виргинцев. А его деятельное участие в оппозиции, выступившей на собрании против главнокомандующего, объяснялось нежеланием потворствовать диктаторским замашкам человека, который, если верить слухам, был выходцем из весьма заурядного ирландского семейства. Те же друзья поговаривали, что полностью одобряя политическую гибкость супруга, миссис Паркер тем не менее поддерживала тесные связи с аристократической партией своего родного штата Виргиния, уповая на то, что нынешние демократические настроения в недалеком будущем уступят место более достойным — аристократическим.

Миновало уже десять лет с той поры, как они перебрались сюда из Виргинии, и все эти годы миссис Паркер оставалась образцовой женой и хозяйкой. Изнеженная, привыкшая к роскоши, она сносила бесконечные лишения с таким спокойствием и смирением, что поневоле вызывала восхищение соседей. Она ободряла и утешала супруга, стараясь находить крупицы радости в их нелегкой жизни. Она и теперь с гордостью показывала гостям крохотный домишко, где когда-то они жили с детьми. Она указывала на место, где прежде стояло фортепьяно, на котором она после многотрудного дня наигрывала по вечерам своим близким религиозные песнопения, а также демонстрировала самодельные, поношенные платья, висевшие тут же в память о былом. Нет слов, миссис Паркер была особа высоконравственная и весьма ученая, и хотя при огромном богатстве она жила довольно скромно и непритязательно, в ней ощущалось истинное благородство, вследствие коего дамы из хороших семей всегда служат примером для своих сограждан. Никто не решился бы упрекнуть миссис Паркер в оскорбительном высокомерии, однако между нею и прочими жителями городка оставался некий холодок в отношениях, едва заметный и тщательно скрываемый, — впрочем, легко распознаваемый в этих краях, где люди равно высоко ценили и личные, и общественные добродетели.

Розе нелегко пришлось в этом доме, в окружении образованного, утонченного семейства Паркеров. Поначалу девушка точно пробудилась ото сна, она весело улыбалась, душа ее радостно потянулась навстречу новой жизни. Но вскоре она столкнулась с неведомыми ей доселе нравами и обычаями, и, при каждом таком столкновении она робко отходила в сторону и замыкалась в себе. Она с горечью осознавала скудость своего образования и частенько опускала глаза, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы. Правда, подолгу горевать она не имела обыкновения, да и природный ум помогал ей быстро наверстывать упущенное.

То, что девушка долгие годы жила вдали от цивилизованного мира, более прочего выдавала ее речь. Ей то и дело не хватало слов. Пытаясь выразить какую-нибудь мысль, она боролась с мучительной неловкостью. На манер индейцев она молча выслушивала собеседника и погружалась в долгое размышление, прежде чем дать ответ. Впрочем, повествуя о чем-либо, она не ведала никаких затруднений, ибо была поистине поэтической натурой.

— О господи! — вздохнула Вирджиния, лежа на диване с книгой.

Было скучное пасмурное утро. Миссис Паркер сидела за столом, заваленным расчетными книгами и бумагами, а напротив нее сидел молодой Коупленд, служивший тут управляющим.

— Ах, мама! — воскликнула девушка, бросив на диван книгу и подойдя к окну. — Какая скука! Все словно вымерло. Даже на реке ни единой лодчонки. Это просто невыносимо!

Мать оставила ее слова без всякого внимания и продолжала беседу с управляющим.

— Мистер Коупленд, неужели вы полагаете, что не следует отсылать Помпи? Нельзя же оставлять его тут?

— О боже! — снова вздохнула Вирджиния. — Только и слышишь целыми днями о всяких Помпи, Цезарях и хлопке!

И она снова опустилась на диван и принялась за чтение романа «шотландского волшебника», как с истинно шотландской скромностью величал себя Вальтер Скотт. Но тут в гостиную вошли Габриэла и Роза, а за ними негритянка-горничная с огромным глобусом.

— В библиотеке стало холодно, — сказала Габриэла матери, — а мне нужно еще кое-что объяснить Розе.

Миссис Паркер одобрительно кивнула дочери, и та заговорила, старательно подражая гнусавому голосу начальницы пансиона:

— Итак, теперь ты знаешь, где находится Америка, и можешь показать на глобусе наш штат. Ну, где он расположен?

— Вот здесь, — показала Роза.

— Нет, вот тут, — засмеялась Габриэла. — Какая же ты невнимательная. Ты показала Австралию. Вот Америка, запомни хорошенько. А это главная часть Америки, понятно? А мы — главная нация, потому и зовемся американцами. А всех остальных называют мексиканцами, перуанцами, бразильцами.

— А еще вас янки зовут? — спросила Роза.

— Фи, не говори так! Кто тебе сказал такое? Янки — так называют тех, кто живет вот тут, — она ткнула пальчиком в шесть штатов Новой Англии. Они-то и есть янки. Они продают нам лесной орех вместо мускатного, а нашим неграм тину из Миссисипи, выдавая ее за медицинские снадобья.

— Все-то тебе известно лучше других, — язвительно заметила Вирджиния.

— Спокойно, Сисси! Я живу в свободной стране! — засмеялась Габриэла. — С тех пор как за тобой стал ухаживать капитан Перси, тебе перестало нравиться слово «янки».

— Ты просто невыносима!

— Ну, разумеется, — насмешливо возразила Габриэла. — Впрочем, капитан вскоре будет здесь, а потому нам нужно поскорее управиться с уроком.

И она продолжала объяснения, перейдя от Нового Света к Старому и не упустив ни единой возможности блеснуть перед Розой своей ученостью.

Когда стемнело, появился слуга с серебряным подсвечником и что-то тихо сказал хозяйке.

— Пусть войдет, — приказала та.

В гостиную вошла молодая, миловидная, бедно одетая женщина. Оглядевшись по сторонам и несколько раз поклонившись, она поспешила к полковнице, чтобы поцеловать ей руку.

— Ах, оставьте, мадам Мадиедо, — воскликнула та. — Вы же знаете, у нас это не принято. Что вы желаете сообщить мне?

— Мадам! — заговорила женщина на ломаном английском. — Вы догадываетесь, о чем я пришла молить вас.

— Мне очень жаль, мадам Мадиедо, — сказала миссис Паркер, — но я не считаю себя вправе вмешиваться в это дело. Ваш муж способствовал побегу государственного преступника.

— Не будьте к нам столь суровы! — воскликнула француженка. — Явите свою милость! Дайте мне более утешительный ответ! Не гоните меня прочь!

Но миссис Паркер осталась холодна к ее мольбам.

— Наша страна дала приют вашему мужу, не спрашивая о его прошлом. Она приняла его при условии, что он будет следовать нашим законам и никогда не посягнет на наше спокойствие и безопасность. Полковник Паркер приказал арестовать месье Мадиедо. Вам хорошо известно, за что. И я не намерена действовать вопреки его приказу.

— Мадам, одно ваше слово, и он свободен, — зарыдала француженка. Сжальтесь над нами. После его ареста мы не продали и десяти пинт. Все нас боятся. Все сторонятся. Какая ужасная страна. Никто не поддержит нас в беде, все толкают нас в пропасть.

— Это вам не Франция и не Испания, — надменно заметила полковница.

— Да, увы!

— Там люди гордятся, дав свободу государственному преступнику, ибо он совершил преступление против ненавистного властителя. Здесь же — это преступление против всего народа, и меня радует то, что наши люди столь глубоко осознают свой общественный долг и выражают презрение преступнику.

Полковница поднялась и легким кивком головы дала понять, что разговор окончен.

Хотя высказанные полковницей принципы были достойны всяческого уважения, ее суровость не пришлась по душе Розе и молодому Коупленду.

— Ох, уж эти иностранцы — они испорчены до мозга костей, — вздохнула, усаживаясь за стол, миссис Паркер.

— Не могу согласиться с вами, сударыня, — возразил Коупленд. — Они играют в нашем обществе столь жалкую роль лишь потому, что с ними никто не считается. Но, закрывая перед ними двери, мы закрываем наши сердца для милосердия.

И он осуждающе поглядел на полковницу.

— Давайте-ка лучше закончим со счетами, — чуть смутившись, сказала та.

Она оправилась от неловкости лишь при появлении капитана Перси.

— Брат мой, — кинулась к нему Роза, — лицо твое радостно. Ты принес нам добрую весть? Англичанина освободили? Он более не гневается…

— Мисс Роза, — вмешалась полковница, — молодой девушке не к лицу задавать столько вопросов.

— Мисс Роза, пока я не могу порадовать вас. Тот, в ком вы принимаете такое участие, еще не на свободе, но похоже, сей молодой человек приобрел на юге надежных друзей и покровителей, а посему я могу, не рискуя вызвать неудовольствие начальства…

— Выказать ему немного сочувствия, — встрял в беседу молодой Коупленд. — Думаю, он того заслуживает. Ведь по отношению к индейцам и к бедняге Помпи Джеймс Ходж вел себя как порядочный и добросердечный человек. И если вы, капитан, были добры к нему, то это не худший из ваших поступков.

Сказав это, юноша собрал книги и бумаги и откланялся.

— Одна загадка за другой, — заметила полковница. — Что общего у вас с молодым Коуплендом и что связывает его с англичанином?

Капитан, качая головой, смотрел на дверь.

— Сам не пойму, что нужно от меня этому юноше. Впрочем, мои офицеры ведут себя не менее удивительно. — Он иронически улыбнулся. — Подумать только, капитан Майк Брум соблаговолил вчера пригласить англичанина на обед, во время которого представил его неким важным персонам, а те великодушно открыли для него свои кошельки.

— Ну, эту загадку я, пожалуй, могу разгадать, — сказала полковница. Насколько мне известно, брат нашего управляющего, лейтенант Коупленд сообщил своему отцу о результатах последнего допроса.

— Что ж, теперь мне все ясно. Всемогущий сквайр раскрыл англичанину свои объятия, и теперь ему покровительствуют все граждане славного Опелоузаса.

— Доверие народа многого стоит, — вздохнув, сказала полковница.

С губ капитана уже был готов сорваться язвительный ответ, но тут вошел ординарец и протянул ему запечатанный сургучом пакет. Вслед за тем дверь снова отворилась, и в гостиную впорхнули три юные девушки в сопровождении пожилого солидного господина.

34

— А вот и мы, — тяжело дыша, проговорил мистер Баудит, тучный мужчина с багровым носом и крошечными серыми глазами, кои, без сомнения, впервые взглянули на этот мир где-нибудь в Коннектикуте или Массачусетсе. — Разве вы не слыхали, как подошел пароход? Мы прибыли несколько минут назад.

— Как мило, дядюшка, что вы не забываете родственников и решили провести с нами рождественский вечер, — сказала Вирджиния. — Мы уже целую неделю сидим тут в заточении, точно восточные принцессы.

— Сами виноваты, — возразил дядюшка, отирая пот со лба. — Отчего вы не поехали с нами? Нам не сиделось дома, вот мы и сели на пароход и поплыли на юг. Впрочем, теперь мы рады, что убрались оттуда подобру-поздорову.

— Рады? — воскликнула одна из мисс Баудит. — Ах, папа, как вы можете говорить такое? Мы вовсе не хотели уезжать оттуда, это вы вдруг испугались.

— Да, представьте себе, любезнейшая невестка, эти глупые девицы умоляли меня остаться там. Ах, дорогая невестка! Видели бы вы, какая это чудовищная картина! Сердце у меня готово было разорваться от горя — никто не заключает сделок, ни одного купца, никакой торговли!

— Зато было много вечеринок с танцами! — снова воскликнула одна из девушек.

— Полагаю, мисс Джорджиана, там теперь царит весьма свободный тон? спросила полковница.

— Очень свободный, дорогая тетушка! Не осталось и следа былой чопорности.

— Да, это весьма прискорбно, — заметила миссис Паркер.

— Вот так-то, юные дамы! — сказал мистер Баудит. — О господи, кругом одни палатки, люди маршируют, бьют в барабаны и трубят в трубы. Все забито повозками с амуницией и продовольствием. Ополченцы и негры, офицеры и рядовые, матросы и генералы — все вперемешку. Пришлось пешком добираться до парохода. Но это еще не все, милейшая миссис Паркер! — воскликнул он, снова вытирая лоб. — На реке ни одного корабля, брига или даже самой плохонькой шхуны. А убытки должны нести мы, и конца краю этому не видать. Если так протянется еще полгода, мы просто пойдем по миру, — с пафосом продолжал он описывать свои бедствия. — А мой хлопок! Я переправил туда две тысячи тюков, урожай трех последних лет. И что происходит? Главнокомандующий, который мне ни сват, ни брат, отдает приказ реквизировать пятьсот тюков, даже не поставив меня об этом в известность. Пятьсот тюков! Первоклассный хлопок! Тридцать тысяч долларов! Может, генерал принял эти тюки за бревна, что плывут по Миссисипи?

— Ну, теперь мне все ясно, — сказала миссис Паркер. — Вы отправились на юг, чтобы вырвать из лап генерала свой хлопок? Могли бы и не трудиться. Мы тоже выдали пятьсот тюков. Их оценили, и все потери будут возмещены.

— А если в них угодит несколько ядер, они станут еще тяжелее, насмешливо утешил плантатора капитан Перси, дочитавший депешу.

— Мог не трудиться? — возмущенно воскликнул мистер Баудит. Возместят убытки? А я заявляю вам, что это неслыханное нарушение прав частной собственности. Разве он не мог сначала испросить моего согласия?

— А заодно попросить неприятеля подождать до тех пор, пока мистер Баудит соизволит дать согласие, — язвительно добавил капитан Перси.

— Ну, я этого так не оставлю! — заверил плантатор. — Виданное ли дело, какой-то мелкий делец из Нешвилла, у которого при всем его генеральстве не сыщется и ста пятидесяти тюков хлопка, имеет наглость указывать мне на дверь! Мы добирались туда часа три, десятки раз рисковали своей головой, и вот, когда я наконец вхожу в штаб-квартиру, он приказывает передать, что у него, мол, нет времени для беседы со мной.

— Да, генерал вел себя очень неучтиво, дорогая, дорогая тетушка, хором воскликнули три юные девицы.

Мистер Баудит, принадлежавший к той весьма распространенной породе людей, которые предпочли бы поставить во главе государства персидского шаха, нежели потерять хоть один процент акций или тюк хлопка, очень разволновался, повествуя о своих бедах. Появление слуги с чаем ненадолго прервало его горькие сетования, но едва только тот удалился, плантатор вновь заговорил с тем же пылом:

— Представьте себе, дорогая невестка, в двухстах шагах от усадьбы, где находится его штаб-квартира, лежит мой хлопок — не менее десяти двенадцати тысяч тюков. Из них соорудили бруствер в рост человека, который протянулся почти на полмили от Миссисипи до самых болот. Тюки закидали землей, перед ними вырыли ров шириной в восемь футов и глубиной в шесть и установили батареи пушек.

— Мистер Баудит, вы столь детально описали наши укрепления, что вам мог бы позавидовать любой военный, — заметил капитан Перси.

Плантатор как ни в чем не бывало взял чашку чая и продолжал:

— Я пытался уговорить моего дорогого зятя, вашего мужа, собрать собрание. Я обращался к Флойду и Вауверам, но все без толку. Они думают только о своих пушках и не способны говорить ни о чем ином.

— А меня куда более удивляет, что вы способны на это в столь критический для нашей родины час, — сухо возразила миссис Паркер.

— Да? — удивился мистер Баудит. — А ваше собрание? Это как прикажете понимать?

— Мы всего лишь желали восстановить наши гражданские права.

— Гражданские права? А вот я, любезнейшая невестка, куда более обеспокоен потерей хлопка.

— Но генерал пренебрег вашим протестом против так называемого произвола? — спросил капитан Перси.

— Пренебрег? На что изволите намекать?

— Я не хотел бы употреблять более жесткие выражения, дабы не обидеть вас.

— Может быть, вы полагаете, что ему следовало препроводить меня в тюрьму?

Капитан лишь улыбнулся в ответ.

— Капитан Перси! — гневно заявил плантатор. — Мы недаром называем нашу страну свободной, ибо здесь каждый гражданин вправе беспрепятственно высказывать собственное мнение. А что до прав собственности, то они определены законом, то есть мнением большинства, коему все обязаны подчиняться. И вы глубоко заблуждаетесь, коли полагаете, что генерал, введя законы военного времени, хоть на йоту может ущемить мои права.

Мистер Баудит поднялся и удалился в соседнюю комнату, куда, едва беседа приняла серьезный оборот, перешли все девушки. Капитан тоже поднялся и откланялся.

Молодому военному никак не удавалось найти верный тон в отношениях с соотечественниками. В его суждениях то и дело проскальзывала властность и ограниченность человека, привыкшего отдавать приказы, ему недоставало уважения к мнению собеседника. Долгие годы, прожитые в аристократической Англии, породили в нем высокомерие, нередко находившее выражение в язвительных насмешках в адрес сограждан-республиканцев. Он недооценивал того, что даже весьма недалекий мистер Баудит, пекущийся, казалось бы, лишь о собственной выгоде, от всей души возмутился, едва только капитан заикнулся о возможности ущемления гражданских прав.

В соседней комнате тем временем девушки поверяли друг друга свои сердечные тайны.

— Кто эта юная девица? — спросил мистер Баудит полковницу.

— Наша гостья, мисс Роза.

— Мисс Роза? Роза, — задумчиво повторил плантатор. — Ах да, теперь припоминаю. — Он дернул шнурок звонка. — Принеси-ка мой плащ, — приказал он слуге. — Вот тут, дорогая невестка, с полдюжины писем. Они несколько запоздали, но добрые вести всегда кстати. Ну, поглядим, что пишут.

Он надел очки и развернул газету. Миссис Паркер взяла письма, извинилась и вышла.

— Ох, уж эти писаки… Но в целом весьма недурно! — воскликнул мистер Баудит, с интересом поглядев на Розу. — Мисс Роза, тут в газете описана вся история вашей жизни.

— В газете пишут о Розе? — насторожилась девушка.

— Эти газетчики во все суют свой нос.

— Можно поглядеть? — спросила Роза.

— Извольте, — сказал мистер Баудит, протягивая ей газету.

Роза села на диван и принялась медленно, слово за словом читать заметку. С каждой строчкой она менялась в лице и все более недовольно качала головой, слезы засверкали у нее на глазах. Потом она долго молчала, словно позабыв обо всем на свете. Девушки удивленно глядели на нее, ничего не понимая.

— Все, что тут пишут, — неправда, — с негодованием заявила Роза подошедшему к ней мистеру Баудиту. — Это написал злой человек.

— Отчего же? Заметка состряпана недурно, — возразил плантатор. — Коли она попадется на глаза какой-нибудь богатой старухе, ваша жизнь будет устроена. Вы, верно, еще не читали ее? — обратился он к остальным девушкам, а потом начал читать им вслух:

«Мы не стали бы публиковать нижеследующий материал, если бы достоверность описанных здесь событий не подтверждали многие очень уважаемые граждане нашего штата и если бы мы не питали надежду, рассказав об этой истории, пролить свет на ее загадочные обстоятельства».

«Пролить свет», слыхали? Впрочем, он прав, ничего не скажешь. Лишь бы эти писаки не вздумали проливать какой-нибудь свет в головы наших негров. «Лет четырнадцать назад суровой декабрьской ночью банда индейцев из племени криков напала на жилище одного из наших сограждан, который в ту пору проживал в штате Джорджия на берегах Кусы в качестве наделенного полномочиями властей торгового посредника. Пробудившись ото сна, торговец едва успел отворить дверь и тем самым спасти жилище от разрушения. Предводителем банды был Токеа, хорошо известный в тех краях своей жестокостью. Продав собственные земли, Токеа разбойничал в западной Джорджии, приводя в ужас население и власти штата. Семейство торговца, наслышанное о злобном нраве индейца, ожидало неминуемой погибели. Но, должно быть, бесчисленные жертвы уже насытили его страсть к насилию и…»

— Токеа не разбойник и не убийца! — перебив плантатора, вскричала Роза. — Он не продавал своих земель. Их у него отняли. Токеа не приставлял ножа к груди моей приемной матери. За все, чем кормили Розу, он сполна заплатил им шкурами зверей. Он не уводил тайком Розу…

— Ну, не стоит так горячиться, мисс Роза. Вы поступаете благородно, вставая на защиту этого дикаря. Да… и все же, послушайте конец заметки.

«Мы воздержимся от дальнейших комментариев до судебного расследования таинственных обстоятельств этого дела. Но мы питаем надежду, что на нашу заметку откликнется кто-либо из родственников этой девушки, беззащитной сиротой живущей среди нас, а если таковых уже нет в живых, будем уповать на то, что какая-нибудь милосердная душа сжалится над нею. Посему мы просим наших собратьев по перу, испанцев и французов, опубликовать эти сведения в своих почтенных изданиях и поведать широкой публике о печальном событии, которое, без сомнения, явилось причиной огромного горя в одном из французских или испанских семейств».

— Роза бедна, — проговорила дрожащим от обиды голосом девушка, — но она дорога сердцу мико. Она вернется к Токеа и не будет более обузой бледнолицым.

— Мисс Роза, вы в самом деле хотите вернуться к Токеа и жить среди дикарей? Очень прискорбно. Неужто вы и вправду желаете этого? — изумился плантатор.

— О господи, что тут происходит? — спросила, входя в комнату миссис Паркер.

— Ничего особенного, я всего лишь прочитал заметку из газеты, успокоил ее мистер Баудит. — Мисс Роза заявила, что желает вернуться к индейцам, а я посоветовал ей поискать более достойных покровителей.

— Мистер Баудит, как вы можете вести себя столь неделикатно в отношении нашей гостьи? — сердито выговорила ему миссис Паркер.

— Не нахожу в своих словах никакой неделикатности. Мисс Роза — бедная сирота, и полковник Паркер попросил меня…

Он замолчал, увидев вошедшего в комнату слугу.

— Мадам, там весьма странные посетители. Два индейца!

— Они пришли за Розой! Прощайте, любезная матушка! Прощайте, Вирджиния и Габриэла!

— Мисс Роза, куда же вы? — испуганно вскричала миссис Паркер, но Розы уже и след простыл.

Она выскочила в коридор и вместе с индейцами помчались к гостинице. Стремглав взбежав вверх по лестнице, она кинулась на шею Токеа и прижалась к нему, словно боясь что он снова покинет ее.

— Бедный мико, — шептала она. — Несчастная Роза. Бледнолицые с презрением оттолкнули ее от себя. Они с презрением глядят на Розу.

— С презрением глядят на Розу? — переспросил Эль Золь. — О чем говорит моя сестра?

— Бледнолицые с презрением глядят на всякого, у кого нет долларов и золота.

— Тогда и сестра моя тоже может глядеть на них с презрением. Золото и доллары, все, чем владеют каманчи, Эль Золь и его люди, с радостью отдадут Розе, чтобы только улыбка озарила ее лицо.

— Эль Золь — мой брат, — растроганно прошептала девушка, — и Роза всегда будет ему верной сестрой.

Старый Токеа тем временем взад вперед расхаживал по комнате. Вдруг он прислушался, поспешил у двери, затем к окну. Из соседней комнаты доносились голоса мужчин, шум на берегу и барабанная дробь подле караульного помещения говорили о каком-то перемещении оставшихся в лагере ополченцев. Пароходные гудки предвещали скорое отплытие. Ополченцы построились и двинулись к реке. Глаза старого вождя засверкали. Он долго глядел на вышагивающих при свете факелов ополченцев, затем снова подошел к двери и прислушался.

— Бледнолицые воины уходят! — радостно воскликнул он. — Слышит ли сын мой шипение огнедышащих каноэ? Наконец-то Токеа исполнит то, что повелел ему Великий Дух. Нынче ночью мы покинем вигвам бледнолицых, — сказал он Розе. — Мы слишком долго томились тут, точно в клетке.

— Так давайте поспешим! — воскликнула девушка.

— Дочь моя не пойдет с нами, — возразил мико. — Токеа должен торопиться, тропа крута и извилиста, а ноги моей дочери слабы.

— Роза не пойдет с тобой? Мико хочет покинуть свою дочь?

Старик покачал головой:

— Белая Роза дорога сердцу Токеа. К Великой реке ее несла на своей спине лошадь. Ноги моей дочери слишком нежны для тропы, по которой уходит ее отец.

— Ноги Розы окрепнут в пути! — воскликнула девушка.

— Сестра моя должна остаться среди бледнолицых, пока мико и его сын не вернутся за нею. Братья Эль Золя, верные каманчи, станут охранять каждый ее шаг.

— Неужто Токеа и Эль Золь уйдут без Розы? Отец, — она снова кинулась старику на шею, — не покидай свою дочь, возьми с собой Розу!

— Великий Дух дарует мико пропитание в пути. А Белая Роза останется у бледнолицых и будет ждать возвращения своего отца. Токеа известно то, что сердца бледнолицых бьются иначе, чем сердца краснокожих. В сердцах бледнолицых звенят доллары. Они считают каждый кусок, что съедает в их доме Роза. Моя дочь останется в доме торговца огненной водой, Токеа сполна заплатит ему за все.

В дверь постучали, и в комнату вошел хозяин гостиницы. Роза вышла вместе с ним, но несколько минут спустя воротилась, чем-то очень взволнованная.

— Отец, Роза должна остаться у бледнолицых? — снова спросила она.

— Дочь моя знает, сколь дорога она сердцу мико. Но она не может идти той тропой, по которой он уходит.

— Тогда Роза вернется к тем, кто приютил ее тут. Она не должна оставаться в доме торговца огненной водой, одна среди мужчин.

— Дочь моя мудра, — согласился старик. — Великий Дух бледнолицых живет в ее сердце. Белая Роза будет следовать его голосу, она не забудет своего старого отца.

— Пусть Великий Дух сопутствует тебе в пути, отец, — прошептала девушка. — Ты один остался у бедной Розы после гибели Канонды. Роза станет молить Великого Духа, чтобы он убрал колючки с твоей тропы.

Она обняла его, и старый вождь прижался лбом к ее лбу. Затем он возложил обе руки ей на голову и произнес:

— Пусть хранит тебя Великий Дух, дочь моя.

Эль Золь стоял подле них в почтительном молчании. Потом он подошел к девушке, прижал ее руку к своей груди, поглядел ей прямо в глаза и отвернулся.

Роза удивленно вскинула на него взор, а потом быстро вышла из комнаты.

35

Когда Роза вновь переступила порог дома Паркеров, лицо ее было серьезным, почти торжественным. Перемена, произошедшая в девушке, не ускользнула от внимания миссис Паркер, ее заметили даже весьма недалекие племянницы. Впрочем, ее ни о чем не стали расспрашивать. Лишь на следующее утро, когда гости уехали, миссис Паркер взяла девушку за руку, испытующе поглядела на нее и заговорила ласковым, но строгим тоном:

— Дорогая мисс Роза, вчера вечером вы очень огорчили всех нас.

— Роза причинила вам огорчения?

— И вы еще спрашиваете? Никому не сказав ни слова, вы убежали из дома, помчались к этим дикарям…

— Дорогая матушка, прошу тебя, не называй их дикарями. Это добрые, благородные люди. Бледнолицые очень дурно поступили с ними.

— Мисс Роза, — возразила полковница, — когда-нибудь вы все поймете. А пока не судите столь строго и поверьте мне, что тяжкая доля, выпавшая этим людям, не столь уж незаслуженна ими. Судьба человека в его собственных руках. Ваша тоже. И посему прошу вас помнить, что молодой девушке не следует губить свою репутацию, убегать поздно вечером из дома, чтобы навестить дикаря.

— Роза должна была пойти к своему отцу.

— Отец?! — вскричала миссис Паркер. — Вы называете отцом дикаря-индейца?

— Роза всегда будет звать его отцом. Мико — отец Канонды. И Роза никогда не покинет его, — тихо, но очень решительно проговорила девушка.

— Вы хотите вернуться к индейцам? — спросила полковница с таким ужасом в голосе, словно об этом неожиданном решении ей объявила вдруг собственная дочь. — К краснокожим? Вы готовы оставить наш дом, навсегда отказаться от жизни в цивилизованном обществе? Я просто не верю своим ушам! — Она изумленно уставилась на Розу. — Мисс Роза, нет ничего более позорного для белой девушки, нежели по доброй воле уйти к индейцам!

— Роза очень несчастна. Ты говоришь, что белой девушке позорно уйти к дикарям. А куда еще податься бедной Розе? Здесь она никому не нужна. Роза бедна, у нее нет золота. Взывая к милосердию, вы готовы предложить ее любому, как торговец предлагает всем огненную воду. В душе у меня звучит некий голос, он никогда не сбивал меня с верного пути. Голос этот велит мне следовать за мико. Ибо здесь, среди бледнолицых, Роза всегда будет жалка и одинока. Когда мико решил отправиться в селения бледнолицых, душа моя возликовала и я пожелала пойти вместе с ним. И Роза пришла к бледнолицым. Но здесь она всем чужая. В детстве Роза жила в хижине бледнолицего торговца, ее кормили и поили, ибо мико за все платил шкурами зверей. Но Роза и тогда была им чужой. А теперь она чужая вам всем. Лишь в вигваме мико Розу любили, она была дочерью вождя. О, молю вас, — не в силах более сдерживать переполнявшие ее чувства воскликнула девушка, — не будьте же столь жестоки! Не лишайте Розу счастья называть мико отцом. Роза никогда не знала своего родного отца. Роза никогда не прижималась к груди матери. Не лишайте Розу последней радости, ибо более она у вас ничего не просит!

Миссис Паркер растроганно поглядела на девушку.

— Дорогое дитя! — воскликнула она. — Я готова стать тебе матерью и наставницей. Отныне ты будешь мне дочерью. Ведь твой мико сбежал и, быть может, никогда не вернется сюда.

— Мико вернется! Он вернется за своей дочерью.

— Весьма сомневаюсь в этом, — мягко возразила полковница и, не желая спорить далее, тут же добавила: — Впрочем, мне нет до него никакого дела. Просто я полагаю, что, свершив столько злодеяний, он едва ли пожелает предстать перед справедливым, но строгим судом.

— Токеа вернется!

— Но почему же он сбежал тайком? Вероятно, я напрасно спрашиваю тебя об этом, ибо он, похоже, более дорог твоему сердцу, чем мы все. Но подобное исчезновение весьма подозрительно. Роза, хотелось бы надеяться, что ты откроешься мне, неожиданное бегство индейца встревожило многих. Думаю, что несмотря на твою глубокую привязанность к нему, коей я не могу не уважать, ты не обманешь нашего доверия.

И с этим мягким, но настоятельным увещеванием миссис Паркер величественно удалилась. Роза осталась одна и погрузилась в глубокие размышления.

Таинственное исчезновение индейца и в самом деле вызвало некоторое беспокойство в лагере, миссис Паркер было поручено деликатно выведать у девушки возможные его причины.

Спокойствие и уверенность Розы служили самым верным свидетелем того, что девушка не была сообщницей индейца, к тому же все справедливо полагали, что ежели бы тот задумал что-то недоброе, то, разумеется, не стал бы посвящать ее в свои планы.

Впрочем, сии мелкие тревоги вскоре были забыты из-за куда более важных забот. Пока оба батальона под командованием капитана Паркера оставались в лагере, жизнь там шла своим чередом. И вдруг пришел приказ выступать. Души людей охватило лихорадочное волнение, тем более что, поскольку фронт военных действий проходил далеко, фантазия рисовала картины одну мрачнее другой. Лица у всех посерьезнели. Отодвигая в сторону даже самые прибыльные дела, люди при появлении пароходов спешили на берег и нетерпеливо прочитывали свежие газеты. Семейство Паркеров тоже не было исключением, лишь хозяйка дома старалась не поддаваться панике.

— Наши мужья и сыновья сражаются за свободу нашей страны, — говорила она. — Нам не к лицу впадать в уныние, ибо они отправились на поле битвы не по прихоти жестокого тирана. Мы должны осознавать опасность, грозящую нашей свободе, и держаться мужественно и стойко.

Впрочем, несмотря на столь высокие и твердые принципы миссис Паркер тоже начала понемногу сникать под бременем испытаний. И самое поразительное то, что поддержки и утешения эта дама искала у Розы, наивного, бесхитростного создания. Полковница с каждым днем все более привязывалась к девушке, и та отвечала ей сочувствием и любовью. Так миновала неделя.

Погожим, солнечным утром Роза стояла на берегу протоки и слушала пение негров. То была печальная песня: глухие басы вторили жалобным переливам тенора. Мало-помалу голоса стихли, но Роза по-прежнему стояла в глубокой задумчивости, даже не заметив, как к ней подошла миссис Паркер с дочерьми.

— Милая Роза, уныние — тяжкий грех, — сказала полковница. — Помни, что мы ни при каких обстоятельствах не должны предаваться отчаянию.

— Я не предаюсь отчаянию, дорогая матушка. Это совсем иное чувство. Роза должна возвестить тебе о великом и важном событии.

— О великом событии? — насторожилась миссис Паркер.

— Пробил час, который решит многое. По воле всемогущего бога час этот дарует тебе утешение, ибо господь милостив и добр. Прошу тебя, яви же и ты милосердие!

— Но что я могу сделать, милая Роза?

— Ты знаешь, что надобно делать. Смилуйся над несчастной женщиной, муж которой томится в тюрьме. Ибо в великий час Роза молит тебя о сострадании. Не отвергай моей мольбы, и Роза поведает тебе…

— И что же поведает мне Роза? Хорошо, просьба твоя будет исполнена. Я дам за Мадиедо свое поручительство.

Девушка радостно сжала ей руку.

— Роза от всего сердца благодарит тебя, дорогая матушка! И теперь Роза сообщит тебе важную весть. В этот час ваши воины вступили в сражении с врагом.

Полковница и ее дочери с недоверчивой улыбкой поглядели на девушку.

— Ступайте за мной, — сказала Роза. — Здесь вы ничего не услышите.

Все поспешили в южный конец сада, где Роза поставила их полукругом, а сама, чуть наклонившись вперед, обратила лицо навстречу ветру.

Ранним утром над землей стлался густой туман, но затем подул сильный южный ветер, и теперь воздух дрожал в лучах солнца, которое ярко и весело сияет в здешних краях даже в зимнюю пору. С самых дальних плантаций еще доносилось пение негров, потом оно смолкло, и, казалось, даже природа погрузилась в торжественную тишину.

— Я ничего не слышу, — сказала миссис Паркер. — Только шум ветра.

— Просто вам никогда не доводилось жить в глухом лесу в вигваме, улыбнулась Роза. Она снова прислушалась и вдруг вздрогнула. — Много выстрелов.

— Ты и в самом деле что-то слышишь? — побледнев, спросила миссис Паркер.

— Я слышу каждый выстрел. Очень много выстрелов, пятнадцать, а то и двадцать разом. Точно грохочет далекий гром.

— Никак не могу поверить, — сказала полковница. — До тех мест отсюда почти сто восемьдесят миль. Правда, ветер дует в нашу сторону…

К ним с легким поклоном приблизился молодой Коупленд.

— Я только что был у реки. Странное дело, индейцам, которых после бегства Токеа держали взаперти, удалось вырваться на волю. Но вместо того чтобы унести подальше ноги, они стоят на берегу и корчат немыслимые гримасы. Похоже, они к чему-то прислушиваются вдали.

— Они слышат шум битвы! Идемте же поскорее туда, дорогая матушка. И вы, Вирджиния и Габриэла, идемте с нами. А тем временем пусть брат мой отнесет добрую весть тому бедняге в тюрьме.

— Я согласна, милая Роза, — сказала миссис Паркер. — Мистер Коупленд, ступайте к сквайру Брауну и передайте ему, что я даю поручительство за Мадиедо.

Молодой человек с удивлением уставился на полковницу.

— Иди же, брат мой! — нетерпеливо воскликнула Роза. — И возвращайся поскорее.

— С превеликим удовольствием, — ответил молодой человек и удалился быстрым шагом.

Женщины побежали к реке. Уже издалека они заметили на берегу двух индейцев и толпу горожан. Один индеец лежал на земле, другой выстраивал полукругом привлеченных странной сценой зевак. И вдруг с южной стороны донесся какой-то глухой шум. Увидев Розу, индейцы подбежали к ней и стали что-то взволнованно рассказывать. Глаза девушки загорелись.

— Идет битва, — сказал один из индейцев. — Каманчи ясно слышат ее. Великая битва между бледнолицыми. Сотни пушек, больших и малых, извергают свинцовые ядра.

И он вновь улегся на берегу, прильнув ухом к земле.

— Они сражаются все там же, — пояснила Роза. — Только теперь пушки грохочут еще страшнее. Сотрясается земля. Разом палят два десятка пушек.

— Да благословит вас господь, мадам! — вдруг раздался чей-то голос.

То подошел испанец Мадиедо с женой. Миссис Паркер милостиво кивнула ему и показала на Розу.

— За все благодарите ее, — негромко проговорила полковница.

Бенито поглядел на девушку и вытаращил от изумления глаза.

— О боже, кто вы такая, мисс?

— Роза, — ответила девушка.

— Роза? О господь всемогущий! Неужто жива?

Индейцы меж тем знаками повествовали о ходе битвы. Время от времени они шептали несколько слов Розе, а та переводила их остальным. С каждой минутой людей на берегу все прибывало. Они на цыпочках подходили поближе и молча взирали на происходящее. Прошло уже несколько часов, солнце опустилось за лес, но никто и не думал расходиться. Вдруг индейцы вскочили с земли с выражением ужаса на лицах.

— Они слышали громовые раскаты! — воскликнула Роза.

Каманчи вновь приникли к земле. Примерно через четверть часа они поднялись, простились с Розой и покорно отдали себя в руки стражников, которые препроводили их в тюрьму.

— Мадам, — обратился Бенито к миссис Паркер, когда та вместе с Розой и дочерьми направилась к дому, — не могли бы вы выслушать меня?

— Не сегодня, мсье Мадиедо.

— Я прошу вас уделить мне не более десяти минут. Речь пойдет об этой молодой девушке.

— В таком случае, я жду вас через полчаса.

В столовой гостиницы, где поутру собралось к завтраку множество постояльцев, вдруг раздался громкий возглас: «Пароход!» Все вскочили, опрокидывая стулья, выбежали на улицу и помчались к берегу. За столом остались лишь пятеро молодых людей. Судя по красным, расшитым золотом мундирам, то были английские офицеры.

С парохода сошел лейтенант.

— Я принес вам добрую весть. Мы побелили! — крикнул он. — Правое дело восторжествовало. Сэр Эдвард разбит, почти все старшие офицеры убиты или ранены. На поле боя осталось две тысячи вражеских солдат, остальные обратились в бегство!

Итак, правое дело восторжествовало, ибо хорошо обученные и прекрасно вооруженные войска англичан, на протяжении многих лет одерживавшие победы над сильными армиями Старого Света, были наголову разбиты вполовину уступавшими им по численности силами американцев. Последний сокрушительный удар был нанесен англичанам уже в тот момент, когда высокомерный враг почти готов был к подписанию мира.

Впрочем, среди собравшихся на берегу не было заметно излишнего ликования. Выслушав от лейтенанта и его спутников детальное изложение последних событий, все, не сговариваясь, отправились в церковь, дабы вознести хвалу Господу за победу и за то, что она была одержана столь малой кровью.

36

Миновало две недели с тех пор, как Токеа покинул лагерь. День за днем, почти без сна и отдыха, он шел вперед, мрачный и молчаливый, а его спутники послушно следовали за ним, точно верные псы. Звери в лесу давали им пропитание, мерзлая земля служила постелью. На четырнадцатый день пути они увидали вдали густой сосновый лес, который тянется от штата Миссисипи до южной гряды Аппалачей. Чем ближе подходил Токеа к лесу, тем радостнее светились его глаза. При виде мест, где прошли его детство и молодость, им овладевало смешанное чувство боли и отчаянного томления. Выйдя к реке, он молча поднял руку, указывая на лес, а затем медленно и торжественно перешел по тонкому льду на другой берег. Там он упал на землю и долго лежал неподвижно. Холодный северный ветер трепал его седые волосы, словно заиндевевшую траву.

— Родная земля, Токеа приветствует тебя! — проговорил он наконец с мукой в голосе. — Он был владыкой этого могучего леса, вождем великого племени. А теперь он пришел сюда как беглец и чужак. О Великий Дух, за что ты покарал Токеа? Почему изгнал Токеа с земли, где жили его предки? Ответь же, о Великий Дух! Подай Токеа хоть какой-нибудь знак, чтобы он смог понять твою волю.

Старик с мольбой поглядел на небо. Небо было затянуто облаками, в лесу завывал ветер. Лицо мико омрачилось.

— О Великий Дух, прости меня, — пробормотал он. — Твои глаза с укором глядят на Токеа, точно капризное дитя.

Он поднялся и подозвал к себе остальных. А потом заговорил, обращаясь к Эль Золю:

— Семь лет миновало с той поры, как мико покинул земли, где ставили вигвамы его предки. Два раза он тайком приходил сюда, чтобы поклониться их могилам. Теперь он в последний раз ступает на эту землю. Когда вождь Соленого моря похитил все, что было дорого сердцу мико, глубокой ночью Токеа явился дух его отца, что живет в вечнозеленых лугах. «Ступай к могильному холму, — сказал он, — и извлеки из оскверненной земли кости того, кто даровал тебе жизнь, и той, что вскормила тебя. Погреби их там, где будет жить мой сын и его народ. Не страшись извлечь их из могилы, проклятие не коснется тебя. Торопись, ибо копыта лошадей и плуги бледнолицых уже прошли по священному холму!» Токеа должен сделать то, что повелевал ему дух отца. Он на три дня покинет Эль Золя, чтобы отправиться туда, где покоятся кости отца мико.

— Если дух отца повелел мико нарушить покой мертвых, мико должен исполнить его волю. Эль Золь пойдет вместе с мико.

— Эль Золь — сын мико, ибо он держал в объятиях кровное дитя мико. Но глаза Эль Золя не должны видеть оскверненную землю, где покоятся предки мико.

— Эль Золь не станет глядеть на позор мико. Эль Золь проводит мико и будет поджидать его вдалеке от могильного холма.

Токеа молча кивнул в знак согласия, и они двинулись дальше. На исходе следующего дня они поднялись на вершину горы, откуда открывался далекий вид на поросшие лесами холмы.

— Видит ли мой сын те окутанные туманом холмы? За ними раскинулась долина, где в земле лежат кости отца мико.

— Мико может теперь идти туда. Эль Золь станет ждать его здесь.

— Когда тело отца предавали земле, — проговорил старик, — великий пророк изрек, что страшное проклятие обрушится на голову того, кто посмеет извлечь кости отца при свете дня. Лишь во мраке ночи Токеа может собрать их. Токеа подождет, пока сверкающий шар опустится за край земли.

Он что-то сказал своим окони, те удалились и вскоре вернулись с охапками коры. Усевшись на землю, они принялись мастерить из нее большой короб, который затем внутри и снаружи обтянули оленьими шкурами. Токеа прикрепил к коробу ремни. Тень удовольствия мелькнула на его лице.

— Отец мой, — сказал он, — кости твои будут покоиться в коре из леса, где родился, и в шкурах оленей, на которых ты охотился.

Когда стемнело, Токеа повесил короб себе на грудь и кивнул обоим окони, чтобы те следовали за ним.

Была уже полночь, когда индейцы спустились в долину. Из серебристых облаков на миг выплыла луна и снова скрылась за большой черной тучей. Вдруг послышался далекий лай собак.

— О отец мой, — простонал Токеа, — бледнолицые уже совсем близко от твоей могилы.

И он побежал к священному холму. Земля кругом была уже распахана. Посреди поля стояли мертвые деревья с ободранной корой, похожие на завернутых в саваны великанов. Старик без чувств рухнул наземь. К нему подскочили оба индейца.

— Прочь отсюда, — глухо пробормотал мико. — Ступайте прочь с земли, где лежат кости великого вождя. Токеа сам выроет их.

И он принялся руками разрывать промерзлую землю. Из-под ногтей у него текла кровь, ладони были изранены, когда он наконец собрал кости отца. И тогда он в первый раз громко зарыдал. А потом кинулся к могиле матери. Плуг в этом месте глубоко врезался в почву, лишь несколько дюймов земли прикрывали кости. Мико уложил их в короб подле останков отца.

— О, отец мой! — снова простонал он. — Ты поведал мне правду. Лошади бледнолицых прошли по священному холму. Кинь взор на своего сына. Он свершил то, что ты повелел ему. Твой сын перенесет твои кости туда, где их больше не осквернит ничья рука.

Снова послышался лай собак.

— Прощай, родная земля! Прощайте деревья, в тени которых после долгой охоты отдыхал Токеа! Прощай река, освежавшая его усталые члены!

Луна уже вновь струила свой легкий свет сквозь облака. Собаки залаяли в третий раз.

— О Великий Дух! — взмолился старик. — Прошу тебя, отверзни уши моих братьев, дабы они смогли услышать слова Токеа.

Он поднялся, повесил короб на грудь и отправился назад, туда, где их поджидал Эль Золь.

— Дух моего отца говорил правду, сказал старик Эль Золю. — По священному холму прошел плуг бледнолицых, которые сравняли могилы моих предков с землей.

— Токеа как послушный сын выполнил волю отца, — ответил ему на это Эль Золь. — Но каманчи и окони осиротели без своих вождей, путь, что предстоит пройти Токеа и Эль Золю, далек, а Белая Роза ждет их, она может решить, что… — И он умолк.

Старик испытующе поглядел на него и сказал:

— Что-то тревожит душу вождя каманчей. Эль Золь может развязать язык. Но тот больше ничего не сказал. Немного перекусив, они двинулись в путь, но шли теперь не той дорогой, что привела их сюда. Несмотря на растущее нетерпение, молодой вождь покорно следовал за стариком. Обходя стороной жилища бледнолицых, они день за днем продирались через лесные чащобы и болотные трясины. Наконец они добрались до глубокой долины, со всех сторон окруженной холмами. Токеа поставил короб на землю и удалился.

Чуть погодя оставшиеся индейцы услыхали громкий, пронзительный свист. За ним последовала долгая тишина. Потом снова раздался терзающий уши свист, и снова тишина. В третий раз свист уже напоминал жалобный вой мечущегося в смертельной агонии волка. Вскоре Токеа вернулся и молча уселся подле Эль Золя.

37

И вдруг они увидели множество красных огней, приближающихся со всех сторон. Индейцы подходили один за другим; скрестив руки на груди, они склоняли голову перед мико и без единого слова усаживались на траву. Число их увеличивалось с каждой минутой. Под конец их было уже несколько сотен. Большинство индейцев были закутаны в шерстяные одеяла, но кое-кто был разряжен весьма пестро и нелепо. Их лица, высохшие из-за непомерного пристрастия к огненной воде, не выражали ни радости, ни любопытства, напротив, было заметно, что при виде мико индейцев охватил невольный ужас. Поглядев на них, старый Токеа помрачнел, губы его скривила горькая улыбка. Из толпы выступил пожилой индеец в американском наряде. Он презрительно посмотрел на мико, воткнул факел в землю и занял место в полукруге старейшин.

— Вождь Джозеф, — зашептались индейцы.

Остальные тоже воткнули факелы в землю, красноватые отблески огня играли на их лицах.

— Братья мои собрались сюда, чтобы услышать слова Токеа? — спросил мико.

— Да, это так, — ответил один из стариков. — Мускоги пришли послушать слова великого мико. Их уши открыты.

— Воины мускоги зарыли свои томагавки в землю! — злобно выкрикнул Джозеф.

Среди индейцев послышался какой-то неясный гул.

— Я чую дыхание предателя, сына бледнолицего и обманутой скво, сказал мико.

— А мой нос чует волка, изгнанного его стаей, которую он загнал в ловушку, — язвительно ответил Джозеф. — Да, отец Джозефа был бледнолицым, но его мать была дочерью сестры мико. И разве Джозеф всадил длинный нож бледнолицых в спину краснокожих? Нет, он отвел от них этот нож.

— Когда краснокожие подняли томагавки против бледнолицых, Джозеф сбежал, точно трусливый пес, — возразил старик-индеец.

— Но он принес мир своим братьям, — нагло заметил полукровка. — Что осталось бы с мускоги, если бы не Джозеф? Всех их свели бы с лица земли.

— Лучше погибнуть в кровавой битве, чем быть преданным собственным братом, — вмешался другой старик.

Токеа с удивлением слушал их речи.

— Ужели глаза Токеа видят тех великих когда-то мускоги, которые всегда были грозой бледнолицых? — спросил он. — Увы, это те самые воины, но теперь они носят одежды бледнолицых. Воины мускоги, слушайте же слова Токеа в последний раз!

— Речи Токеа горьки и ядовиты! — крикнул Джозеф. — Хотят ли мои братья слушать их?

Индейцы глухо заворчали, но затем обратили свои взоры к мико.

— Сын бледнолицего сказал правду, — заговорил тот. — Речи Токеа горьки. Они были горьки и двадцать лет назад, но теперь стали еще горше, ибо глаза его многое видели, уши многое слышали, и душа его омрачилась. Глаза его видели, как его народ, точно собак, натравили на других краснокожих. Глаза его видели, как лживые бледнолицые прокрадывались в вигвамы краснокожих, чтобы опоить их огненной водой, а потом купить их земли. Когда Токеа против воли поднял томагавк на чокто, его земля была продана. Его глаза видели доллары, которые дали за нее бледнолицые. Но Токеа с презрением отшвырнул эти доллары. Уши мико слышали, как краснокожих уговорили поднять томагавки против бледнолицых, когда время уже ушло. Краснокожие угодили в ловушку и погибли в кровавой битве. Слушайте же слова мико, мои братья! Бледнолицые хитры и коварны. Они дают вам огненную воду, которая убивает медленно, но верно. Они посылают к краснокожим своих бледнолицых шпионов, а те нравятся скво, ибо у них гладкая кожа. Бледнолицые умеют отыскать среди краснокожих предателей и одаривают их долларами. И предатели становятся вождями, они говорят на языке краснокожих, но слова их лживы. Знают ли братья мои таких предателей? — И он впился в лицо Джозефа.

— Воины мускоги! — закричал тот, вскакивая. — Если вы будете слушать речь Токеа, он уведет вас туда, куда изгнали его самого, — в соленую пустыню.

— Разве Токеа издал боевой клич? — с презрением глядя на полукровку, спросил мико. — Краснокожие воины помнят, что говорил им Токеа. Но они не послушали его. Теперь Токеа вновь пришел к своим братьям. Он побывал в вигвамах бледнолицых и видел все. Бледнолицые страшатся Великого отца Канады, его воины приплыли в больших каноэ, их больше, чем деревьев в лесу.

— И что нам следует делать? — спросил один из индейцев.

Старик внимательно оглядел всех и прислушался к их неодобрительному ропоту.

— Глаза Токеа не видят здесь воинов мускоги, — сказал он. — Они видят жалких краснокожих, которые стыдятся одежды своих предков. Под тесными обносками бледнолицых в груди краснокожих бьются теперь трусливые сердца.

— Мускоги хотят мира и покоя, — возразил ему другой индеец. — А мико им мира и покоя никогда не приносил.

— Да, брат мой прав, — сказал Токеа, — в сердце мико нет покоя. Но бледнолицые даруют краснокожим покой лишь потому, что их страшат сыны Великого отца Канады. А если красные мундиры уйдут, краснокожие не долго будут владеть своими землями. Воины мускоги! Вы не вняли речам мико. Вы изгнали его. Вы потревожили священный источник, и кровь ваших вождей смешалась с грязной кровью бледнолицых. Ваша кровь уже никогда не будет чиста. Мико пришел навсегда проститься со своими братьями. Воины мускоги! Токеа говорил с духом своего отца.

Все индейцы, услыхав такие слова, замерли в ожидании.

— Отец Токеа не хочет, чтобы его кости покоились в земле тех, кто предал его кровь.

— Хух! — вскричали индейцы.

— Токеа исполнил волю отца, — продолжал старик. — Он извлек его кости из земли, отныне они будут покоиться в свободной земле великого племени каманчей.

Он приподнял крышку короба. Индейцы столпились вокруг.

— Токеа, — спросил один из самых старых и почтенных вождей, — ужели сам великий Шейя приказал тебе, чтобы ты забрал его кости из земли, где живут мускоги?

— Он хотел этого, — ответил Токеа.

— Хух! — вновь вскричали все индейцы.

— Мико исполнил волю своего отца, — сказал Токеа. — Теперь он навсегда покинет эти края. Но воины мускоги могут вместе с ним отправиться в прекрасные и далекие земли каманчей. Токеа и сын его Эль Золь протягивают им свои руки.

Сказав это, Токеа поднялся и вместе с Эль Золем пошел прочь.

На следующее утро, когда оба вождя быстрым шагом шли по направлению к лагерю, они вдруг заметили свежие следы мокасин. Старик не придал этому особого значения, а Эль Золь сильно встревожился, но ничего не сказал. На шестой день пути они вновь увидели следы воинов мускоги, которые прошли тут за несколько часов до них. Теперь Эль Золь не мог более молчать.

— Мико, как и подобает послушному сыну, исполнил волю своего отца, сказал он. — Но со своим народом мико говорил не как мудрый вождь. Он дал волю ярости, которая клокочет в его груди. Он не должен был делать этого. В сердце Эль Золя тоже еще не зажила рана, которую нанесли бледнолицые, когда убили его отца. Эль Золь мог бы отомстить за отца бледнолицым, но тогда пролилось бы и много крови его краснокожих братьев. А посему Эль Золь отдал право мести Ваконде, а сам живет нуждами своего народа. Мико не должен думать о мести, он должен помнить о своем народе, о своих детях. Если бледнолицые прослышат о том, что говорил мико воинам мускоги, они нахмурят лбы и откажутся вернуть Токеа залог, который он оставил в их лагере, — тихо и чуть смутившись закончил молодой вождь.

— Белая Роза — дочь мико. Он не отдаст ее бледнолицым.

— Ваконда забрал к себе дочь мико, — уже еле слышно вымолвил Эль Золь.

Он замолчал, сердце его громко стучало, щеки пылали.

— Белая Роза — дочь мико. А Эль Золь станет ему сыном! — тожественно сказал старик.

— Отец мой! — воскликнул Эль Золь и бросился к Токеа на грудь.

Некоторое время они стояли молча, а потом снова двинулись в путь и по прошествии нескольких дней без особых приключений добрались наконец до лагеря.

38

Однако величественная картина, представшая взорам индейцев, едва ли одарила покоем их души.

Природа уже ожила после зимней спячки, ибо весна пришла в эти края, как обычно, куда раньше, нежели в других штатах. Все было в цвету, в голубой дали виднелись леса, точно зеленой стеной ограждавшие возделанные плантации. Но еще прекраснее была река с добротными поместьями по берегам, стремительная и полноводная, словно осененная благодатью самого Создателя. На ее волнах покачивались сотни больших и малых судов, ожидавших торжественного прибытия последнего батальона ополченцев. Сейчас они подплывали к берегу на пароходе, приветствуемые тысячеголосым «ура». Все были в полном боевом облачении, приобретенном, разумеется, за собственный счет, дисциплина и военная выправка пришли на смену былому разброду и неуверенности. Когда пароход причалил, вновь загремело «ура». Высадившись на берег, ополченцы тотчас построились. К ним подошли офицеры, в том числе полковник Паркер и майор Коупленд. Один из ополченцев, выступив вперед, от имени всех сограждан поблагодарил офицеров за смелость и неусыпную заботу о подчиненных и заявил, что они полностью оправдали оказанное им доверие.

В ответной речи полковник Паркер тоже принес благодарность от лица офицеров, пожелав, чтобы все доблестные защитники родины и в мирные времена сохранили друг к другу доверие и уважение.

Эти скупые, лишенные излишнего пафоса слова тем не менее столь сильно выразили чувства, владевшие бывшими командирами и подчиненными, что на некоторое время на берегу воцарилось молчание. А потом сотни людей закричали:

— Майор Коупленд!

Майор Коупленд в новехонькой военной форме и при шпаге, стоявший чуть в стороне вместе с миссис Паркер, ее дочерьми и Розой, несколько смутившись, вышел вперед.

— Дорогие соотечественники, — начал он, — все мы уже наконец дома и можем насладиться покоем в кругу семьи. Но поскольку вы оказали мне честь, позволив еще раз выступить перед вами, я скажу, что вы до конца выполнили свой долг перед родиной. А потому слава вам всем, мои сограждане! воскликнул он, размахивая шляпой. — И ежели кто-то из вас окажется в беде, ежели кому-то потребуется моя помощь, пусть смело идет к сквайру Коупленду, ибо майора Коупленда можно преспокойно запрятать в чулан.

— Да здравствует майор Коупленд! — закричали все, заглушив даже громкую барабанную дробь.

Впрочем, наш доблестный майор не только умел завоевать популярность, но и знал, как удержать ее. А потому он пошел вдоль строя, пожимая руку каждому ополченцу и обращаясь к нему по имени.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул он вдруг, — приметив стоявших в стороне пленных английских офицеров. — Да это же мой старый знакомец!

И он направился к англичанам, которые не без некоторого изумления взирали на все происходящее.

— Джентльмены, — улыбнувшись, сказал он, — рад видеть вас здесь именно в этой роли. Чувствуйте себя как дома. Тут среди вас есть один юноша, с которым я не прочь немного потолковать. — И он сердечно пожал руку Джеймсу Ходжу. — Мальчик мой, почему бы тебе не поехать со мной в Опелоузас? А сегодня я приглашаю тебя к полковнику Паркеру. Но имей в виду, что там будут некие особы, чьи глазки куда опаснее наших пушек.

— Я вам очень признателен, мистер Коупленд! — воскликнул юноша.

Майор пожал руки английским офицерам, а потом добавил со свойственной ему хитрецой:

— Джентльмены, вы честно исполнили свой долг.

— Зато вы совершили нечто большее, майор, — ответили те.

— Ну что вы! — возразил майор. — Любой человек, ежели ему досаждают непрошенные гости, постараются поскорее отправить их восвояси. Впрочем, джентльмены, вы пробудете тут не менее восьми дней, и коли кто-то из вас не прочь на пару дней приехать к сквайру Коупленду поохотиться на медведей, милости просим.

— Майор! — воскликнули все офицеры. — Ваше предложение столь заманчиво, что мы с радостью принимаем его.

— Вот и прекрасно! Места там хватит для всех. А вы принимаете приглашение, полковник Уидинг?

— Весьма охотно, — ответил тот.

— Сегодня или завтра сюда прибудет главнокомандующий, а послезавтра я жду вас у себя в поместье. А теперь прошу прощения, но этого молодого человека я уведу от вас прямо сейчас.

И он распрощался с офицерами, изрядно повеселевшими в предвкушении прекрасной охоты.

— Майор! Взгляните туда! — вдруг воскликнул мичман. — Как оказались в вашем войске эти бандиты?

И он указал на группу мужчин, которые направлялись к городку.

— О ком это ты?

— Будь я проклят, если это не те пираты!

— Ну-ну, — чуть смутившись, сказал майор, — по-моему, ты обознался.

И он поскорее отвел юношу к дамам.

— Миссис Паркер, позвольте представить вам Джеймса Ходжа, на редкость бравого юношу. Мой ангел, — обратился он к Розе, — вы ведь с ним старые знакомые.

— Мистер Ходж, — зардевшись, сказала девушка, — мы так давно с вами не виделись.

— Мисс Роза! — смешавшись, воскликнул юноша.

— Милый мальчик, сдается мне, что скоро ты станешь обращаться к ней по-иному. В мексиканских землях ей уже, похоже, раскопала какое-то другое имя. А теперь ты пойдешь вместе с нами. Миссис Паркер столь любезна, что не гневается на меня за мою настырность. И послезавтра мы отправимся с тобой в Опелоузас. А ты, Роза, навестишь нас, ежели за тобой заедет миссис Коупленд?

Так со смехом и шуточками они добрались до дома Паркеров.

— Мистер Ходж, — сказал юноше полковник, — чувствуйте себя здесь как дома. Мы будем счастливы, если вы погостите у нас подольше. Берите пример с майора, который, я надеюсь, всегда чувствует себя у нас легко и непринужденно.

— Что я хочу доказать вам еще раз, — заявил майор. — Мне не терпится поскорее избавиться от этого проклятого мундира и шляпы с перьями. Вот погляди, сынок, в таком тесном мешке мне и дух-то не перевести. А золоченая мишура обошлась мне в три сотни долларов. На такие деньги какой-нибудь славный малый мог бы купить кусок земли и зажить припеваючи. Так нет же, изволь рядиться как приказано. Ну, да ладно! Когда ворочусь домой, покрасуюсь перед своими неграми. То-то они подивятся. А тебя прошу от всего сердца, погости у нас подольше.

— А как же «Доннерер»? — спросил юноша.

— Обойдется и без тебя. А ты все равно прозевал свой шанс отличиться в бою. И чем скорее ты оставишь мысли о военной карьере, тем лучше.

— Пожалуй, я обдумаю ваши слова, — улыбнулся юноша.

— Ну, а теперь я оставлю вас ненадолго, чтобы облачиться в более скромный наряд.

— Мистер Ходж, — заметил полковник, — вам удалось завоевать сердце сквайра.

— Мне очень лестно это слышать, полковник, но, право, не знаю, чем я заслужил такое расположение мистера Коупленда.

— Подобная скромность делает вам честь, — сказал полковник. — Вскоре вам предстоит познакомится с одним из самых достойных людей нашего штата, имеющим огромные заслуги перед родиной.

— Мистер Ходж, — вмешалась в их беседу полковница, — вам тоже следовало бы переодеться. Вы одного роста с моим сыном, лейтенантом. Надеюсь, что и в остальном вы поймете друг друга.

В комнату вошел лейтенант Паркер. Он сердечно поздоровался с юношей.

Вскоре снова появился и сквайр в цивильном платье.

— Не правда ли, сынок, — сказал он Джеймсу, — здесь у нас совсем недурно. А если ты подольше погостишь тут, то поймешь, что живем мы ничуть не хуже, чем всякие графы и маркизы. В вашей Англии лишь несколько тысяч семейств благоденствуют, у нас же таких миллионы. Говорил я тебе, что мы вам не по зубам? Слава богу, тебя там не было. Видел бы ты наших молодцов. Когда ваши перешли в наступление, ни один не дрогнул, вели себя так, словно охотятся на оленей. «Эй, Джон, я беру на себя крайнего!» — кричит один. «А я того, что рядом!» — «А я третьего!» И укладывали наповал одного за другим. А потом брали заряженные ружья у стоявших сзади и продолжали стрелять без промаха. В первой же атаке ваши потеряли около тысячи солдат и всех офицеров. И стали драпать, точно стадо овец. Уж наши-то ребята не побежали бы, даже потеряй они десяток генералов. У нас каждый сам себе генерал. После второй атаки под командованием какого-то сэра Ричарда или Питера мне, право, стало жаль этих бедняг. Экая нелепость гибнуть ни за что, по прихоти тупоголового командира. Они снова потеряли сотен пять убитыми, в том числе и своего сэра Ричарда или Питера. Но тут нашелся еще какой-то генерал, он собрал бежавших с поля боя и повел их в атаку. И снова полегло сотен пять, да и сам генерал тоже. Тут уж ваши побежали так, точно земля горела у них под ногами. Вот так-то, сынок. И еще, скажу тебе, мы всегда остаемся верны своим принципам. И хотя честь победы принадлежала главнокомандующему, мы ему спуску не дали. Это у вас в Англии готовы боготворить того, кто, послав на гибель других, снискал себе ратную славу. А мы, едва получив известие о заключении мира, возбудили против главнокомандующего судебный процесс по обвинению в нарушении конституционных прав граждан. И как ты думаешь, что решил суд? Ему присудили штраф в две тысячи долларов! Недурное предостережение всем тем, кто вздумает злоупотреблять властью. Такой урок пойдет им на пользу. Теперь ты видишь, как свободный народ должен блюсти свои права!

Лицо молодого человека выражало явное недоумение. Хотя и сам он родился и вырос в довольно свободной стране, ему было нелегко понять и разделить настроения упрямого республиканца.

— Майор, — улыбнулся юноша, — коли вы столь сурово обходитесь с человеком выдающимся, то полагаю, что лучше оставаться лицом незначительным.

— Ты не прав, мой дорогой, — возразил Коупленд. — Мы не меньше вашего воздаем должное великим людям. К тому же, у нас любой человек может добиться признания и славы. К примеру, наш главнокомандующий в былые времена был так же беден, как я когда-то. Но и у нас, а не только в Старом Свете, встречаются люди, мечтающие добраться до власти, точно стадом, управлять нашим народом. Стоит хоть раз пойти им на уступку, они захотят большего.

Поглощенные беседой, они даже не заметили, как остались одни в гостиной.

— Ба! — воскликнул майор. — Куда же все подевались? — он выглянул в окно. — Полковница с кем-то судачит возле дома. Кто бы это мог быть? Бьюсь об заклад, это тот самый малый, что помог тебе удрать из тюрьмы.

И он поспешил к миссис Паркер.

— Я не помешал вам? — спросил он полковницу.

— Я как раз собиралась позвать вас, майор, — сказала та. — Мистер Паркер отправился на берег, чтобы подготовить все для встречи главнокомандующего. А вот у мсье Мадиедо вновь объявились весьма подозрительные гости.

— В последние дни вы вели себя весьма достойно, Бенито. Будем надеяться, что добро одержит в вашей душе победу над злом, — сказал Коупленд. — Послушайте моего совета и постарайтесь поскорее избавиться от этих бандитов. К сожалению, мы не вправе выдворить их отсюда силком. Но пока они здесь, мы должны знать все об их делах и намерениях.

— Я буду сообщать вам обо всем, что узнаю, мистер Коупленд.

— Большего от вас и не требуется. А пока они не убрались прочь, я позабочусь о том, чтобы на всякий случай человек тридцать солдат оставались под ружьем. А теперь ступайте.

— Слушаюсь, мистер Коупленд, — поклонился трактирщик.

39

Бедняга Бенито воротился в свой трактир, где за столом в углу вновь расположились непрошеные гости. Кроме них, не было ни одного посетителя. Жена Бенито возилась за стойкой с посудой. Войдя в трактир, Мадиедо заложил руки за спину и нетерпеливо принялся расхаживать взад и вперед. Наш трактирщик с покорным смирением выносил молчаливое презрение сограждан, но в его отношении к прежним сотоварищам уже не было былого страха. Бенито наконец обрел уверенность и спокойствие. Подойдя к окну, он поглядел на людей, стоявших неподалеку от трактира, и вновь стал вышагивать по комнате.

— Премного вам за все благодарен! — воскликнул он наконец. — Ведь только из-за вас мои жена и ребенок помрут с голоду, а мне придется самому выхлебать все свое вино, чтобы оно не прокисло.

— Ничего, старина, мы тебе поможем, хотя вино у тебя прескверное, насмешливо утешил его один из сидевших за столом.

Ничего не ответив ему, трактирщик подошел к главарю.

— Чем скорее вы уберетесь отсюда, тем лучше. Сколько бы вы не каялись, в Соединенных Штатах вам рассчитывать не на что.

— Это я и без тебя знаю, — ответил Лафит, ибо то был именно он. Если бы я мог предвидеть такое…

— И что тогда? — возразил Бенито. — Вы получили по заслугам. Или вы надеялись на почести и государственные должности?

— К черту все их государственные должности! Мне куда более по душе…

— Постыдились бы! — оборвал его трактирщик. — Вы награбили столько, что могли бы безбедно прожить остаток дней в мире и покое. Впрочем, в бою вы вели себя на редкость достойно.

— Заткни свою глотку, Бенито! — презрительно бросил Лафит. — Мне тошно слышать похвалы от такого труса, как ты! Лучше попридержи язык, а не то… Проклятие! Газеты превозносят до небес любого капрала, а про меня, столько сделавшего для их победы, ни слова. Вчера я явился на прием к главнокомандующему, так меня провели к нему через заднюю дверь. «Личной храбростью вы искупили часть своих грехов, — заявил он. — Но вам придется покинуть нашу страну, ибо простить вас мы не можем». И в благодарность за все швырнул мне три тысячи долларов.

— Не так уж мало, скажу я тебе, — заметил трактирщик. — С такими деньгами можно недурно устроиться в Мексике. А здесь вам больше ждать нечего.

— Увы, это так. Сорок лет я мотался по белу свету, но лишь тут начал кое-что понимать. За два месяца я уразумел здесь больше, чем за всю предыдущую жизнь. Но что толку? Едва начав прозревать, я вынужден убираться прочь. Черт побери, что за люди! Одержав победу, которой мог бы гордиться сам Наполеон, они думают лишь о том, как бы поскорее вспахать и засеять поля.

— Коли уж вы решили начать новую жизнь, вам тоже следовало бы подумать об этом, — возразил ему Бенито.

— Эй, хозяин! — послышалось за дверью.

— Иду! — крикнул тот, выбегая из трактира.

— Наконец-то у меня снова посетители! — радостно объявил он, вернувшись. — Впрочем, не знаю, приятно ли вам будет повстречаться с ними.

И он что-то шепнул на ухо Лафиту.

— Проклятие! — выругался пират.

— Может, вам лучше уйти?

— Нет уж! Мы как-никак пока еще в свободной стране.

Тем временем в комнату вошел сержант, а за ним под конвоем двух ополченцев Токеа и Эль Золь.

— Они сдались без сопротивления, — прошептал сержант трактирщику. — И все же присматривайте за ними.

— Ни о чем не тревожьтесь, — заверил его Бенито, — не спущу с них глаз.

Когда мико оглядел убогое помещение с вытертыми коврами и грубо сколоченными стульями, на губах у него появилась горькая усмешка.

— Погляди, Эль Золь, — пробормотал он, — сколь охладели к нам сердца бледнолицых. Прежде нас принимали в богатом вигваме, а сейчас…

Молодой вождь тоже окинул взором комнату и вдруг заметил сидевших в углу пиратов. Глаза его вспыхнули яростью, ноздри затрепетали. Он бросился к их столу.

— Разве вождь пауни и каманчей для того сохранил твою презренную жизнь, чтобы ты ядовитым дыханием отравлял воздух, которым дышит несчастный отец Канонды! — воскликнул он, выхватив боевой нож и занеся его над Лафитом.

— Именем закона приказываю тебе — остановись! — сказал сержант, перехватив руку индейца.

— Сын мой, — горестно проговорил мико, — не забывай о том, что мы в вигваме бледнолицых.

А тем временем Лафит как ни в чем не бывало неторопливо допил свой стакан вина.

— Будь я проклят, но у этого малого кровь холодна, точно лед, шепнул один из ополченцев другому.

— Да, но это единственное его достоинство. Впрочем, с таким же хладнокровием он может перерезать тебе глотку.

Вдруг дверь трактира распахнулась, два индейца вбежали в комнату и бросились к Эль Золю. Они обнимали его, оглядывали и даже ощупывали его руками, словно не веря собственным глазам. А потом, почтительно скрестив руки на груди, принялись обстоятельно рассказывать ему о чем-то на диалекте пауни. Меж тем Токеа опустился на пол подле камина и долго сидел, не шелохнувшись. Наконец он бросил взор в сторону Лафита, но тут же с презрением отвернулся. Впрочем, было заметно, что любопытство обуревало старика и лишь гордость не позволяла ему заговорить первым.

Но тут пират поднялся из-за стола и подошел к нему.

— Вот мы и встретились вновь, мико, — обратился он к Токеа. Миновало три месяца, возможно, мы стали теперь мудрее, но увы, не счастливее. Где те блаженные времена, когда мы мирно сиживали в твоем вигваме! Как жаль, что ты отвернулся тогда от меня. Я же, как последний глупец, ради девушки поставил на карту наше благополучие. Токеа, я не кривлю душой, говоря так. Мы могли бы жить мирно и счастливо на прекрасных землях, куда никто не посмел бы вторгнуться и нарушить наш покой. Но мечте не суждено было сбыться.

— Ты, за голову которого бледнолицые назначили столь высокую плату, сидишь теперь в их вигваме? Как такое могло приключиться?

— Разве ты забыл, мико, как я еще тогда говорил, что сумею защитить вас? Что вам нечего страшиться бледнолицых? Уже в ту пору в голове у меня созрел план примирения. Впрочем, теперь все пошло прахом.

— Выходит, вождь Соленого моря стал другом бледнолицых?

— Если это можно назвать дружбой. Они милостиво позволили мне рисковать своей шкурой и палить из их пушек, — горько усмехнулся пират. И за все за это даровали мне прощение вместе с настоятельным пожеланием, чтобы я поскорее убирался из их страны.

— Вождь Соленого моря отправился к бледнолицым, чтобы вместе с ними поднять томагавк против Великого отца Канады?

— Я только что вернулся с поля битвы. Американцы одержали блистательную победу.

Токеа, слушая Лафита, постепенно менялся в лице, словно не в силах более сдерживать бури, бушевавшей в его груди. Глаза его налились кровью, громко застонав и закрыв лицо руками, старик рухнул на пол.

— Что с тобой, мико! — вскричал Лафит, поднимая его.

— О духи моих предков! О духи моей бедной дочери! Токеа виноват перед вами и готов принести искупительную жертву. Бледнолицые вновь обманули мико!

— Мико, — обратился к нему трактирщик, — стол для тебя накрыт. Ешь и пей, сколько хочешь, а все дурное выкинь из головы.

Старик машинально взял протянутый ему стакан и выпил.

Потом второй, третий. Вскоре он уже без чувств лежал на полу.

— Старый пьянчуга, — чуть презрительно заметил трактирщик.

— Нет, он — король! — задумчиво возразил Лафит. — Законный король, в жилах которого течет самая благородная кровь. Ты бы не вынес и сотой доли тех испытаний, что выпали ему. Слышишь? Палят пушки. Должно быть, прибыл главнокомандующий. Спи спокойно, мико, — сказал Лафит, поглядев на Токеа. — Завтра тебе предстоит пережить еще многое.

40

На следующее утро обоих индейцев привели в гостиницу, где разместился главнокомандующий. В коридорах толпились офицеры, дружески беседовавшие с пленными англичанами.

— Индейцы! — крикнул кто-то. — Пропустите их к генералу!

Когда они вошли, с кресла поднялся высокий, крепкого сложения мужчина с проницательными глазами и резкими чертами лица, выражавшего неколебимое спокойствие и уверенность. Левая рука у него была на перевязи. Выдержав небольшую паузу, он величественно кивнул индейцам и снова уселся в кресло.

— Токеа, — сказал майор Коупленд, — ты стоишь перед главнокомандующим, отважным воином, одержавшим победу над сынами Великого отца Канады.

Мико внимательно поглядел на генерала, затем склонил голову и протянул руки ладонями кверху.

— Мико племени окони, — сказал старик, — пришел сюда, чтобы протянуть руку дружбы.

— Мы знаем Токеа, мико племени окони! — сказал генерал. — Но кто этот молодой воин?

— Эль Золь, вождь каманчей.

— Тогда скажи молодому вождю каманчей, что мы рады видеть его в вигваме бледнолицых.

Эль Золь приложил правую руку к груди и почтительно склонил голову.

— Токеа, — чуть помолчав продолжал генерал, — мы много слышали про тебя дурного, но мы не держим на тебя зла.

— Токеа навеки покинет ваши земли, — сказал старик. — Он знает, что всегда будет помехой бледнолицым. Он выполнил волю Великого Духа, приказавшего ему унести со священного поля кости его предков.

— Но что же тогда он искал в Алабаме? — качая головой, спросил генерал. — Послушай, Токеа, сколько бы ты не хитрил, мы всегда сумеем разгадать твои уловки.

— Токеа отправился туда, чтобы в последний раз говорить со своим народом. Если бы великий воин слышал слова Токеа, он не стал бы хмурить чело. А теперь Токеа уйдет туда, где более никогда не увидит бледнолицых. Уши мико глохнут от стука их топоров.

— Неужто старый Токеа променяет благословенные земли своих предков на куда более скудные охотничьи угодья?

— Когда краснокожему воину достается красивая, но ленивая жена, он отсылает ее прочь и берет в жены девушку некрасивую, но прилежную. Токеа жил на землях своих отцов, но настоящими хозяевами тут всегда были бледнолицые. Если лошади и скот бледнолицых забредали в его земли, Токеа возвращал все, но когда лошади краснокожих оказывались во владениях бледнолицых, те забирали их себе. Токеа не желает более жить по соседству с бледнолицыми!

— Но разве среди краснокожих нет дурных людей?

— Краснокожие наказывают их и изгоняют из племени. А бледнолицые просто делят меж собой награбленное.

— Ты решил уйти в земли каманчей? — спросил генерал. — Токеа, тебе следовало бы понять, что мы сильнее вас, мы хозяева этой страны. Мы могли бы просто отнять ваши земли. Но мы купили у вас эти земли, ибо хотели, чтобы вы стали нашими братьями.

— Великий Дух, — презрительно продолжал мико, — населил наши земли огромными пауками. Пауки сказали птицам: «Мы не будем чинить вам зла, только не рвите паутину». Но когда голодные птицы вылетели из гнезд, весь лес уже был затянут паутиной. Бедные птицы запутались в ней, и пауки высосали из них кровь. Все бледнолицые — пауки. Многие племена краснокожих уже исчезли с лица земли. Одних погубили ружья бледнолицых, других огненная вода. Токеа уйдет отсюда.

— Поступай, как знаешь. Мы не станем удерживать тебя.

— Великий Дух даровал людям огромные земли. Но бледнолицых обуревает жадность, они тянут руки к тому, что по праву принадлежит краснокожим.

— Бледнолицые платят за все долларами, — возразил генерал.

— Сначала они опаивают краснокожих огненной водой, а потом хитростью выманивают у них земли.

— Великий Дух, — спокойно сказал генерал, — создал землю для того, чтобы люди возделывали ее и питались ее плодами. Ваши владения и теперь еще огромны, и если бы вы пожелали трудиться на земле, а не только охотиться в лесах, вы могли бы жить куда богаче, чем многие американцы. Но вы, вожди племен, продаете ее, делите меж собой деньги, а всем остальным кидаете несколько долларов на огненную воду, вынуждая свой народ просить милостыню у наших дверей.

— Токеа с презрением отшвырнул ваши доллары!

— Мне все известно про тебя, Токеа. А теперь ответь мне: как поступают индейцы с предателем и заговорщиком? Они снимают с него скальп, не так ли? Когда Токеа, воспылав жаждой мести, отправился в селения чокто, мускоги по доброй воле продали свои земли, ибо устали от распрей и войн. Мы могли бы схватить тебя и отдать на суд твоих же людей. Но мы этого не сделали и позволили тебе уйти. И напрасно ты отказался от денег, заплаченных за твои земли. Конечно, краснокожим приходится нелегко, но тут уж ничего не поделаешь. Вам всем предстоит приобщиться к цивилизованной жизни, это столь же закономерно, как то, что день приходит на смену ночи. Но ежели вы хотите оставаться дикарями, вините в этом лишь себя самих. Токеа, — помолчав, сказал генерал, — ты можешь уйти, мы не станем чинить тебе никаких препятствий. Но я должен еще кой о чем расспросить тебя. Мы не вмешиваемся в дела ваших племен, в их распри и междоусобицы. Но мы не позволим вам убивать наших граждан и уводить их детей.

Услышав последние слова генерала, старик насторожился.

— Токеа привел сюда девушку, дочь бледнолицых. Как попала к нему та, кого он зовет Белой Розой?

Губы мико вздрогнули, он встревоженно поглядел на генерала.

— Белая Роза — дочь мико, — ответил он. — Он отдал за нее множество медвежьих и бобровых шкур.

— Но как она оказалась среди вас?

— Токеа нашел ее в селении чокто, на берегу великой реки. Он вырвал ее из рук воина мускоги, когда тот собирался размозжить ей голову о ствол дерева.

— А как все это случилось?

— Четырнадцать лет миновало с той поры, когда Токеа поднял томагавк против племени чокто. В сердце его не было ненависти к чокто, но мускоги желали войны, и Токеа отправился вместе с ними. На десятую ночь Токеа сидел в засаде возле одного из селений чокто, поджидая, когда все уснут. Несколько воинов отправились на разведку. Вдруг Токеа услыхал их боевой клич и ринулся им на подмогу. Но когда он прибежал туда, все было кончено, воины мускоги уже снимали скальпы с врагов. Среди убитых было четверо бледнолицых мужчин и три женщины. Одна из женщин, уже мертвая, все еще сжимала в руках ребенка. Токеа прибежал слишком поздно, он не успел уберечь от гибели прекрасную молодую женщину. Но он спас ребенка и отнес его в дом бледнолицего торговца, — тут он указал на майора Коупленда, и и шкурами зверей оплатил молоко, которым жена торговца кормила Белую Розу. Токеа и теперь хранит все то, что было надето тогда на ребенке.

— Токеа должен показать нам эти вещи, — сказал генерал. — Это очень важно для нас.

Мико сделал знак одному из каманчей, и тот вышел из зала. А к генералу тотчас подошел какой-то человек и протянул документ, который главнокомандующий внимательно прочитал и положил на стол.

Тем временем вернулся посланец со свертком.

— Та самая цепочка! — воскликнул незнакомец, когда развернули сверток. — А вот и медальон с инициалами «Дж. К.Р.». Все, как описано в документе. И инициалы совпадают. Точного описания одежды ребенка тут нет, ибо все слуги тоже погибли.

— Согласно нашим законам, индеец имеет некоторые права на девушку, пока не объявится ее законный отец. Впрочем, судя по документу, пропавший ребенок и Белая Роза — одно и то же лицо. Мы вернем ее законному отцу, как только он оплатит индейцу издержки по содержанию ребенка.

— Отец этой девушки, чьим доверенным лицом я имею честь быть, охотно заплатит сколько угодно, лишь бы поскорее увидеть давно утерянное единственное дитя. Полномочия на это им были даны мне еще тринадцать лет назад.

И он предъявил генералу еще один документ.

Токеа и Эль Золь с растущим нетерпением наблюдали за происходящим в зале. Они, конечно, слышали, что речь идет о Розе, но не могли понять суть дела.

— Токеа, — обратился к старику генерал. — Ты свободен. А твоя приемная дочь пока останется с нами. Ты вправе обратиться в суд, и тебе возместят все убытки. Все эти люди, что собрались тут, хорошо разбираются в законах. И они полагают, что Розу следует вернуть ее отцу.

— Великий воин мудр и справедлив, — сказал старик, по-прежнему ничего не понимая.

— Тебе решать, уходить или оставаться. Пока вы здесь, вам будет предоставлено все необходимое.

Простившись с генералом, оба индейца вышли из зала.

— Я, кажется, сделал все, о чем вы просили? — обратился генерал к Коупленду.

— Да, благодарю вас.

— Рад, что мог оказать вам услугу, — заметил генерал, подписывая какие-то депеши, которые принес ему адъютант. — У вас есть еще пожелания?

— Вы знаете, что все ждут вас, чтобы начать парад, а потом предстоит обед и бал.

— Майор, прошу вас, пощадите меня. — Он указал на свою забинтованную руку. — Мне сейчас не до парадов и балов.

— Едва ли наши люди поверят, что всему виной ваша рана. Они решат, что тут кроется что-то другое. Поступайте, как сочтете нужным, но я хотел бы предупредить вас, что свободные граждане — самые обидчивые на свете. Вы свершили великое дело, генерал, но еще большее уважение сограждан вы завоевали тем, что нашли в себе мужество признать свою неправоту и с честью выдержали это испытание.

— Которым я обязан именно вам, — улыбнулся генерал.

— Надеюсь, вы на меня не в обиде. Ваш пыл следовало слегка остудить. Но ведь теперь уже все позади. Так примите же наше приглашение и выслушайте слова благодарности, которые наши сограждане не расточают попусту.

— Что ж, я согласен, — ответил генерал, пожимая руку Коупленду. Если я не ошибаюсь, обед состоится в том самом зале, где меня совсем недавно клеймили позором, называя деспотом и тираном?

— Всему свое время, — улыбнулся Коупленд. — Итак, парад начнется через час, а пока мне нужно навестить мисс Розу. Она хочет проститься с индейцем. Похоже, он вскорости покинет нас. Оно и к лучшему.

41

— Ну, дитя мое, — сказал Коупленд Розе, — теперь я в полном твоем распоряжении. Какое счастье, что наконец отыскался твой отец. Жаль только, что твоей матери нет в живых. Но где же наш юный мичман? А, вот и он. Послушай, мой мальчик, а ты не хотел бы попрощаться со своим старым знакомцем? — спросил он юношу. — Ну, а ты, Роза, больше не горишь желанием вернуться к дикарям? Что ж, я тебя понимаю. Жить среди них, все равно что питаться одними маисовыми лепешками. А ты, молодой человек, поверь мне на слово. Живется нам тут куда свободней и веселее, чем при дворе любого из ваших королей. У вас вольготно лишь кучку дворян, а все остальные просто разглагольствуют о свободе, даже не ведая, что это такое.

Войдя в трактир, они увидели индейцев, которые, как обычно, сидели на полу. Заметив Розу, Эль Золь вскочил и поспешил ей навстречу. Но девушка быстро подбежала к старику и обняла его, как ребенок.

— Токеа, — сказал Коупленд, — твоя приемная дочь пришла проститься с тобой и поблагодарить за все, что ты для нее сделал. Я думаю, ты сам назовешь ту сумму, которая причитается тебе за заботу о ней.

— Токеа готов заплатить за еду, которую бледнолицые давали Белой Розе, — гордо заявил индеец, вынимая кошелек.

— Ты не понял меня, старик. Разумеется, твой иск будет рассматривать суд, но я готов проследить за тем, чтобы все было уплачено сполна.

— Бери, сколько тебе нужно, — невозмутимо сказал Токеа. — Попрощалась ли моя дочь с этими людьми? — спросил он Розу. — Мы покидаем бледнолицых. Впереди у нас долгий путь.

— Но зачем тебе уходить мико? — взмолилась девушка. — Оставайся тут. Бледнолицые примут тебя как брата.

Токеа удивленно поглядел на нее.

— О чем говорит Белая Роза? Коварные бледнолицые примут меня как брата? — Он укоризненно и сердито покачал головой. — Возьми это, — сказал он, указывая на шерстяное одеяло. — Мы уходим. Токеа устал и не желает более видеть бледнолицых.

— Мико! — испуганно воскликнула девушка. — Белая Роза просит тебя остаться. Но если ты должен уйти…

— Токеа — отец своему народу. Окони зовут его, и он уходит. Белая Роза, дочь мико, последует за своим отцом и вскоре станет женой вождя каманчей.

— Мико, — зардевшись и невольно попятившись, сказала девушка, — ты отец моей сестры Канонды, ты спас мне жизнь и вырастил меня. И я благодарна тебе за все твои заботы. Но я не могу последовать за тобой. Я должна быть рядом со своим отцом.

— Белая Роза говорит разумно, она должна быть рядом с отцом. Ноги моей дочери слабы и нежны, но она будет сидеть в каноэ, потом ее понесет на своей спине лошадь.

— О боже! — воскликнул Коупленд. — Кажется, он решил увезти ее с собой. Джеймс, беги к Паркерам и собери побольше людей. А ты, Роза, шепнул он девушке, — ни о чем не тревожься.

На лице индейца отразилось беспокойство, похоже, он начал о чем-то догадываться.

— Белая Роза — послушная дочь, она станет готовить еду для своего старого отца, — сказал он чуть погодя.

— Я готова сделать все для отца Канонды. Но я должна исполнить свой долг. О отец Канонды, Белая Роза пришла проститься с тобой.

— О чем говорит моя дочь? — снова удивился индеец.

— Отец, который даровал мне жизнь, наконец отыскался. Уже четырнадцать лет он ищет и оплакивает свое дитя.

— Жизнь Белой Розе даровал Токеа. Он вырвал ее из рук воина мускоги.

— Но у Розы есть настоящий отец, ниспосланный ей Великим Духом. Роза должна отправиться к нему. Роза покидает тебя, мико, — тихо, но очень решительно сказала девушка.

В глазах старика отразилась бушевавшая в его груди ярость, но он по-прежнему сохранял внешнюю невозмутимость.

— Мико, неужто ты не понял, о чем тебе говорил великий воин? — с тревогой спросил Коупленд.

Индеец не удостоил его даже взглядом. Рука его потянулась к боевому ножу, глаза впились в лицо Розы. Опасаясь беды, Коупленд подошел к ней поближе. Но девушка держалась спокойно и с достоинством.

— Мико, мне пора прощаться с тобой.

— Разве Токеа не отец Белой Розы? — закричал он столь гневно, что трактирщик и его жена, услыхав его возглас, испуганно вбежали в комнату. Белая Роза не пойдет вместе с ним?

— Она не может уйти с ним, — с несвойственной ей прежде твердостью заявила девушка.

— Моя дочь нашла себе другого отца? Она хочет остаться у бледнолицых?

— Роза должна остаться у них.

Старик вдруг рванулся к Розе, схватил ее за руку и оттащил в угол комнаты.

— Должно быть, бледнолицая змея решила, что старый мико глупец! — И он выхватил боевой нож.

— Мико! — вскричал молодой вождь каманчей, до сих пор молча и безучастно сидевший на полу.

— Или бледнолицая змея думает, что мико кормил и поил ее, чтобы на расцвела на радость бледнолицым? — обезумев от ярости, продолжал старик. Чтобы тешить взоры бледнолицых, столь ненавистных Токеа!

И он с отвращением плюнул на пол.

— Остановись безумец! Отпусти девушку, а не то всем вам конец! закричал Коупленд, схватив стул и отбиваясь им от окруживших его индейцев.

— Эта змея вздумала уйти к бледнолицым. Сын мой, — крикнул он вождю каманчей, — Белая Роза предала своего отца! Променяла его на бледнолицых!

— Я слышу голос моего бледнолицего отца, который зовет свою дочь, проговорила Роза, почти лишаясь чувств.

— Белая Роза не достанется бледнолицым! — мстительно расхохотался старик, занеся над девушкой нож.

— Господь всемогущий! Он убьет ее! — в ужасе воскликнул Коупленд, безуспешно пытаясь прорваться к ним.

Но его уже опередил вождь каманчей. Одним прыжком он подскочил к старику и вырвал из его рук Розу в тот самый миг, когда нож уже готов был вонзиться ей в грудь.

— Токеа хуже дикой кошки! Он хочет навлечь позор на головы краснокожих. Токеа позабыл о том, что он — мико окони, отец своего народа. Эль Золю стыдно называть Токеа своим отцом! — с презрением проговорил молодой вождь на языке пауни.

Услыхав эти слова, старик гордо выпрямился, но потом вдруг поник головой и покачнулся. Эль Золь подхватил его, не дав упасть.

В комнату во главе с лейтенантом Паркером вбежали ополченцы.

— Отправить индейцев в тюрьму? — спросил лейтенант Коупленда.

— Позаботьтесь лучше о девушке. Сам господь уберег ее, и не наше дело творить акт возмездия. Токеа, — обратился Коупленд к мико, — по нашим законам тебя следовало бы повесить, но мы не станем лишать тебя жизни. Уходи от нас. Уходи поскорее. Мы не будем мстить тебе, ты сам покараешь себя за содеянное.

Но тут Роза, точно очнувшись, бросилась к старику и обняла его.

— Бедный мико! Ты был мне добрым отцом. Роза не предавала тебя, но голос родного отца взывает к ней. Простишь ли ты приемную дочь? — с мольбой спросила она.

Токеа не вымолвил в ответ ни единого слова.

Роза долго глядела на него полными слез глазами, потом обернулась к Эль Золю, поклонилась ему и вышла.

Молодой вождь стоял, точно в забытьи. Но когда Роза с майором уже выходили со двора, Эль Золь догнал их, взял руку девушки, прижал к своей груди и печально склонил голову.

— Глаза Эль Золя видели Белую Розу. Вождь каманчей никогда не забудет ее, — еле слышно прошептал он и, резко повернувшись, быстро удалился.

— Я заметил слезы у него на глазах, — глубоко тронутый этой сценой, сказал Коупленд. Какой благородный дикарь!

42

Час спустя индейцы сели в каноэ и поплыли вверх по течению Миссисипи, а затем свернули в устье Ред-Ривер. На десятый день пути они достигли плоскогорья, где западные границы Луизианы и Арканзаса сходятся с восточными границами Мексики. Вдали виднелось покрытое снегом плато Озарк, за которым до самых скалистых гор раскинулись необъятные просторы степей. Когда индейцы высадились на левом берегу Ред-Ривер, солнце уже закатилось. Они вскарабкались по уступам одной из скал на берегу и вошли в пещеру. Скала эта находилась как раз в том месте, где заканчивались земли пауни, козасов и осагов. Эль Золь приказал индейцам развести огонь, ибо Токеа, привыкший к более теплому климату, дрожал от холода. Подкрепившись скудным ужином, Токеа уснул. Эль Золь сидел у огня и слушал старинное предание, которое рассказывал ему один из его воинов, как вдруг раздался какой-то далекий шум. Каманчи вскочили на ноги и прислушались.

— Гнусные псы, — пробормотал молодой вождь, — они рычат на врага, который лишь слегка ранил их, хотя мог бы и убить.

Он разбудил спящих, и они поспешили к берегу, где оставили каноэ. Мико и его индейцы сели в каноэ, а Эль Золь с каманчами, крадучись, пошел вдоль берега. Примерно через четверть мили каноэ подошло к берегу, и они уже все вместе поплыли вниз по течению. Там, где кончалась гряда скалистых гор, Эль Золь снова покинул каноэ, бесшумно ступая, обогнул скалу и вдруг увидел десятка два всадников. Несколько индейцев спешились и внимательно оглядывали место, где еще недавно останавливались мико и Эль Золь.

Молодой вождь внимательно следил за каждым движением врагов. Потом сделал знак остальным своим спутникам, и те подкрались к нему. Эль Золь прислушался, резкий порыв северного ветра донес до его чуткого уха несколько звуков. Он поднял голову, на фоне неба, освещенного серебристым светом луны, только что выглянувшей из-за черной тучи, четко вырисовывались силуэты всадников. И вдруг воздух задрожал от устрашающего боевого клича. С быстротой молнии Эль Золь ринулся на врагов, которые в ужасе отскочили назад. Эль Золь и его спутники вскочили на полудиких коней и поскакали к берегу. Едва они успели войти в каноэ, как засвистели пули и стрелы.

— Обещает ли сын мой быть добрым отцом моим окони? — вдруг глухим голосом спросил Токеа.

— И отцом и братом, — ответил Эль Золь. — Но почему мико спрашивает меня об этом? Мико еще долгие годы будет радоваться, глядя на своих детей.

— Клянется ли Эль Золь именем Великого Духа? — еще более настойчиво спросил старик.

— Эль Золь клянется.

— А поклянется ли Эль Золь похоронить Токеа и кости его отца среди могил своих предков?

— Клянется, — невольно содрогнувшись, сказал молодой вождь.

— Тогда кости Токеа и его отца не осквернит ничья рука, — простонал старик. — Великий Дух не позволяет Токеа увидеть прекрасные земли каманчей. Токеа придется умереть на земле бледнолицых.

Потом старик что-то прошептал на ухо своим окони, а затем, все еще прижимая к груди короб с костями отца, издал предсмертный стон и откинулся назад. Глаза его потухли: пуля пробила ему горло.

Эль Золь в отчаянии упал на бездыханное тело. Каноэ уже причалило к берегу, а он все лежал так, пока каманчи не уговорили его подняться. Тогда он положил тело Токеа на спину коня, потом вскочил рядом, и они в горестном молчании двинулись в путь.

Примечания

1

пояс, используемый как украшение и как верительная грамота

2

плотная шерстяная ткань

3

северная ветвь огромного племени криков; к моменту описываемых событий мускоги обитали на территории теперешних штатов Алабама, Джорджия и Теннесси

4

мускоги, обитавшие в бассейне реки Окони

5

правительственный чиновник в США той поры

6

Аддамс, Джон (1735–1826); президент США (1797–1801)

7

заимствованное у англичан наименование консервативных сил в парламенте

8

мера объема жидкости, равная 0,118 л

9

сильный ураган в тропических широтах Западного полушария

10

употребляемое индейцами презрительное прозвище американцев

11

сосуд из тыквы

12

прозвище жителей Лондона

13

девятихвостка (англ.) — плетка, применявшаяся на английском флоте для наказания матросов

14

прозвище англичан

15

мифологический герой мускогов

16

ладно, мы еще посмотрим (франц.)

17

верховное божество, дух-творец

18

«Развлечение для людей и зверей» (англ.)

19

Черт побери! (исп.)

20

Счастливого пути в преисподнюю! (исп.)

21

Помилосердствуйте! (исп.)

Content

Чарльз Силсфилд
ТОКЕА И БЕЛАЯ РОЗА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Примечания