Лао Шэ

ПОД ПУРПУРНЫМИ СТЯГАМИ

Роман

От переводчика

«Под пурпурными стягами» — последнее крупное произведение выдающегося китайского писателя, которому он посвятил годы своей жизни, предшествующие трагической гибели в 1966 году. О романе ничего не было известно вплоть до 1979 года, когда одиннадцать первых глав появились в трех номерах журнала «Жэньминь вэньсюэ» («Народная литература»). Спустя год роман вышел отдельным изданием.

О чем же рассказывает этот последний роман Лао Шэ, оставшийся, к сожалению, незавершенным? Он повествует о прошлом — о событиях, происходивших в Китае на рубеже XIX–XX веков, когда родился писатель. В ту пору в стране еще правила маньчжурская династия Цин. Об эпохе, изображенной в романе, говорит его название, где под «пурпурными стягами» (по-китайски — «истинно красные») имеется в виду одно из «восьми знамен» — своеобразный символ маньчжурской власти. Однако его нельзя назвать историческим романом. Скорее он походит на художественную автобиографию, рассказывающую о раннем детстве писателя, а еще точнее на семейную хронику. Лао Шэ был маньчжуром, поэтому описанное им прежде всего круг жизни маньчжурской семьи. С этой точки зрения произведение Лао Шэ уникально, так как в китайской литературе нет другого, которое столь точно и проникновенно изображало бы жизнь этого, по-своему удивительного народа, завоевавшего Китай в XVII веке и почти полностью растворившегося в китайской среде два столетия спустя. Читая роман, видя образы маньчжурских «знаменных людей», живо представляешь их своеобычные нравы, привычки и психологию.

Лао Шэ — один из немногих китайских писателей, кто умел запечатлеть жизнь, как личную, так и общественную, в достоверных и сочных бытовых деталях и этнографических подробностях. В последнем романе эта особенность писательского дарования проявляется с блеском. Незабываемы сцены семейного и общественного бытия, изображенные в произведении. Например, описания старого Пекина, города, где родился и вырос писатель, который он знал как никто другой. Читатель видит шумную пекинскую улицу и дворы, работу людей и их развлечения. Вместе с героями читатель любуется пронзительной синевой пекинского неба в пору поздней осени и страшится пыльной бури, обрушившейся на город, наслаждается полетом голубей и веселится на храмовом празднике.

В романе Лао Шэ проявились многие черты художественного дарования писателя-реалиста. Например, его умение создать убедительный и правдивый образ человека, используя при этом одну-две небольшие, но емкие по смыслу детали. Таковы психологические портреты норовистой тетушки, спесивой свекрови, наглого хитреца Глазастого. Характерен для повествования юмор, иногда мягкий и незлобивый, а порой переходящий в злую издевку. Эта особенность писательского таланта, проявлявшаяся и в прежних произведениях, в новом романе раскрылась с новой удивительной силой. Автор в совершенстве владеет искусством повествования, используя все нюансы литературного языка, раскрывая его богатство, равно в авторской речи и в диалогах.

Последнее произведение Лао Шэ свидетельствует о высокой зрелости его художественного таланта. Горько сознавать, что роман не закончен, и перо писателя остановилось на полуслове, показав нам лишь общие очертания большого произведения. Однако и то, что успел сделать Лао Шэ, несомненно, займет достойное место в ряду лучших произведений китайской литературы последних десятилетий.

Д. Воскресенский

1

Я почти уверен, что, если бы сейчас здравствовали моя тетя и свекровь сестры, они, как и прежде, продолжали бы свои давние споры о том, что же все-таки случилось с моей матушкой в тот день, когда я появился на свет: обморок от родов или отравление угарным газом. Но к нынешнему дню обе старухи, как это предписано законом природы, благополучно скончались, и, когда наступил сей печальный час, близкие и друзья проводили их останки на кладбище. Иначе даже сейчас, когда мне уже за шестьдесят, а может быть, и позже, когда я буду в более преклонном возрасте, меня постоянно снедало бы беспокойство: ведь если верить сестриной свекрови, я тогда вовсе не должен был появиться на. свет!

Впрочем, наступила пора кое-что объяснить. Дело в том, что я несколько промедлил со своим рождением. Моя сестра к этому времени уже «покинула горницу»[1], то есть, когда я появился на этот свет, она уже приобрела себе свекровь — женщину с предубеждениями, твердости которых мог бы позавидовать любой алмаз. Да, да! Кстати, именно из-за них я всегда остерегался потом приглашать ее в гости, потому что знал: стоит ей переступить порог, как она сразу же начнет распахивать настежь окна и двери, чтобы проветрить комнаты от угара.

Говорю я все это вовсе не ради далеко идущих сопоставлений или желания унизить старуху и возвысить мою родную тетю. Никакой необходимости в этом нет. Если говорить начистоту, моей тете было решительно наплевать, появлюсь я в этом мире или нет. Иначе с какой стати она впоследствии стала бы выколачивать о мою голову свою курительную трубку, словно на плечах у меня покоилась не голова, а обломок кирпича? Все это было именно так, как я говорю, и все же в рассуждениях и действиях тетки было немало здравого смысла. Не потому ли и вспыхивали яростные споры между ней и свекровью? По мнению тети, с моей матушкой случился обморок из-за потери крови при родах. Потом я точно выяснил, что вывод старой женщины полностью соответствовал истине. Да и как же иначе? С тех пор как тетя овдовела и переехала жить в наш дом, все новости стали поступать к нам от нее, как говорится, из первых рук и самые точные. В данном случае мой первый вопль помешал тете спать, из чего следует, что к угарному газу я не имел никакого отношения!

И вот что я еще потом понял. С приездом к нам тети, хотя каждый в доме по-прежнему жил своей жизнью, бразды правления перешли к ней как к старшей. Моя матушка стала заваривать ей чай, убирать стол, подметать пол в ее комнате. Словом, мать старалась во всем угодить старухе, дабы привести ее в доброе расположение духа. Как мне помнится, в те годы старшая тетка потеряла бы весь свой авторитет, если бы не помыкала женой своего младшего брата. Но, говоря так, я вовсе не хочу ее как-то ославить!

В день моего рождения матушка, само собой, не могла ухаживать за тетей. Теперь-то вам понятно, почему старуха точила на меня зуб, причем еще до того, как я появился на свет. Конечно, это можно считать самодурством, и все же я немного ей благодарен. Если бы не она и не эта перепалка — почти потасовка — со свекровью сестры, точное время моего рождения никто не сумел бы установить.

А мне как-то жаль терять в своей жизни такой хороший праздник, который следует расценивать как событие благостное и счастливое. Ведь даже на мою тетю, которая выколачивала о мою голову трубку, порой находило сомнение: нужно ли ей в этот момент прилагать слишком большое усилие? Тете было точно известно, что я родился двадцать третьего числа последнего месяца в час «ю»[2], в день, когда решительно все пекинцы, включая военных и штатских и даже самого императора, провожали на небо бога домашнего очага — Цзаована.

В те далекие годы Пекин, особенно в пору безлунных ночей, представлял собой страшное царство тьмы. На улицах и в переулках — ни единого луча света. Если ты вышел за ворота без фонаря, тебя тут же охватывал ужас при мысли, что ты не найдешь обратной дороги. И действительно, нередко случалось, что какой-нибудь неосторожный прохожий, заблудившись в пути, кружил полную ночь до рассвета на одном месте. По научным представлениям того времени, такие кружения назывались «бесовской проказой». Говорят, однако, что в тот вечер, когда я родился, все пекинцы вели себя вполне пристойно, поэтому ни один из них не испытал на себе дьявольских шуток. Правда, в ту пору на улицах повсюду валялись тела погибших от голода и холода людей или трупы убитых, но они, как известно, к нечистой силе не имели ни малейшего отношения. В тот вечер все бесы, даже самые настырные, наверняка попрятались по домам и не показывали носа, а потому никак не могли они ради вящего своего удовольствия ставить на улицах всякие заслоны, дабы заставить путников петлять и кружить по городу.

А сколько тогда продавалось на улицах гуаньдунских сладостей[3] и засахаренных тыквенных семечек! С приходом сумерек торговцы зажигали фонари, яркий свет которых заливал лотки и тележки с товаром. Со всех сторон неслись крики лавочников, которые с наступлением темноты становились еще громче. И правда, кому будут нужны твои сладости, когда пройдет срок подношений Цзаовану? Зычный крик торговцев наводил страх даже на самого смелого черта, не говоря уже о трусливых (толкуют, что существуют в природе даже такие).

Но слушайте дальше. Часов с пяти-шести вчера раздались первые взрывы хлопушек. В час «ю» (в то знаменательное мгновение, когда я появился на свет) оглушительная канонада слышалась уже со всех сторон, и от адского грохота не то что бесы, но даже дворняги всех пород и расцветок (черные и рыжие, крупные псы и мелкие собачонки — сколько их было в ту пору в Пекине!) дрожали от страха, попрятавшись кто куда. Вспышки хлопушек распарывали мрак ночи, и в их ослепительном свете вдруг возникали кроны дальних деревьев. Во дворе каждого дома, залитого огнями, стояло изображение Цзаована, вокруг которого тлели благовонные свечи и дымились веточки кипариса. Цзаован, торопливо полакомившись гуаньдунскими сладостями, отправлялся в небесные чертоги, оставив после себя кучку пепла.

Бог улетел на небо, а я явился на этой земле. Именно сей факт заставил мою тетю сильно задуматься: «У нашего молокососа судьба, как видно, совсем не простая!.. Кто знает, может быть, он один из тех отроков, которые прислуживают богу очага, а застрял он здесь, потому что хотел полакомиться сладостями — вот и не успел взлететь на небо. Кто знает?» Так думала тетя, но к чувству острого недовольства, которое она испытывала ко мне, присоединилось уважение.

До сих пор я толком не разобрался, как Цзаован относился к моей тете, но ее отношение к божеству мне известно вполне. Тетка относилась к Цзаовану крайне непочтительно, о чем говорило отсутствие в ее комнате алтаря. Помнится, тетя появлялась на нашей половине дома лишь после того, как матушка трижды успевала сменить благовонные свечи перед Цзаованом и богом богатства — Цайшэнем. Отвесив богам полупоклон, тетка сразу же удалялась к себе, однако, если в комнате по случаю оказывался я, она останавливалась и начинала странно таращить на меня глаза. Ей казалось, что это вовсе не я, а тот отрок, что прислуживает богу очага. Появился же он здесь для того, чтобы следить за ней!

Коль скоро я об этом заговорил, придется рассказать и о свекрови сестры. В отличие от тети старуха очень уважала всех богов, причем в ее поклонении чувствовался своеобразный размах. В ее доме в самом центре гостиного зала возвышался буддийский алтарь, над которым висел желтый полог. Украшенный затейливой резьбой, алтарь поднимался чуть ли не до потолка, а внутри него восседала фигура красномордого и бородатого Гуаньгуна[4]. В Праздник весны перед богом ставились пять чашечек со сладостями, сложенными в виде маленьких пагод, пять тарелочек с «лунными пряниками» и разнообразные фрукты, как свежие, так и сушеные. С обеих сторон от Гуаньгуна восседали бог богатства Цайшэнь, Цзаован и прогнавший небесного пса Чжан Сянь, который дарует людям сынов и внучат. Словом, хозяином дома здесь был вовсе не бог очага Цзаован, а бородатый Гуаньгун, в чем можно также заметить своеобразие свекрови сестры. Но особенно заметно ее характер проявлялся тогда, когда она хотела показать свою власть над мужем или сыном. В эти моменты доставалось даже богам! «Ах вы такие-сякие! — бранилась старуха. — Вам бы только есть мои сладости и фрукты! А заботы обо мне никакой! Дармоеды!»

Моя тетя нисколько не боялась спорить с грозной старухой, которая честила даже богов, за что мы тетю очень уважали, хотя вслух не хвалили. Во всех ее баталиях со свекровью я, к примеру, всегда стоял на ее стороне, хотя в душе ее недолюбливал. Честно говоря, ничего привлекательного я в ней не видел. Что до свекрови сестры, то при одном упоминании о ней в моем сознании невольно возникает образ существа спесивого и на редкость бестолкового. Первым делом мне вспоминаются ее глаза, какие-то пустые, даже бессмысленные, всегда вытаращенные, особенно во время разговора — независимо от того, приятен ей собеседник или так ненавистен, что она готова его уничтожить. Вполне вероятно, что, тараща глаза, она хотела выразить какие-то свои чувства, однако пустота ее взора вызывала у собеседника лишь недоумение. У старухи были мясистые щеки, похожие на два обвисших мешка, надутых ядовитым газом. Они придавали лицу мрачное выражение. Когда старуха разговаривала, в особенности когда кашляла, она производила звуки, схожие с рычанием плохого микрофона. Ей казалось, что сила ее убеждения находится в прямой зависимости от громогласия, напоминавшего гул колокола. Старуха ни в чем толком не разбиралась, даже в делах житейских, но грозно тараща глаза и исторгая звуки, похожие на орудийные залпы, считала, что она знает решительно все.

Моя тетя была во всех отношениях интереснее свекрови (правда, до сих пор я не могу забыть ее курительной трубки, особенно когда в ней оставался перегоревший табак с листочками орхидеи). Начиная с ее внешности, я бы сказал весьма благообразной, хотя бы уже потому, что ее щеки не висели, будто мешочки с отравляющим газом. У нее были черные глаза, необыкновенно выразительные, когда пожилая женщина находилась в состоянии спокойствия. Но увы, по причине нам неизвестной порой налетал ураган и в глазах ее появлялся леденящий душу демонический блеск. Впрочем, к чему все это вспоминать? Тетка очень любила азартные игры, и, когда ей удавалось выиграть два-три чоха[5] монет, она вдруг низким голосом затягивала несколько куплетов на мотив эрхуан[6]. Как видно, неспроста: поговаривали, что ее муж, мой родной дядя, был актером. В ту эпоху реформ… Ах да! Я совсем забыл рассказать об этом важном событии! Заболтавшись о своем рождении, я упустил из виду, что речь идет о знаменательном времени, когда в стране произошли реформы, о годе Усюй[7].

Да, в ту пору только и говорили о разных нововведениях и реформах. Но странно, однако, что моя тетя почему-то о них помалкивала, как уходила всякий раз и от разговора о театре, театральном реквизите или «театральных взносах». Лишь в новогодний праздник, выпив пару чарок «розового», она неожиданно изрекала: «Нет, актеров называть низким сбродом никак нельзя!» Никто не слышал от нее прозвания мужа и не знал его театрального амплуа. До сих пор мне, например, неизвестно, кого же мой дядя играл: молодых героев или старух. Многие даже сомневались в принадлежности дяди к «знаменным людям»[8]. И вот почему. Ведь если он относился к числу знаменных маньчжуров, значит, он должен был входить в круг тех театралов, которые транжирят деньги, дабы прославиться. Но коли увлечение театром приносило человеку почет, почему же тетя всячески уклонялась от разговора о театре? Может быть, и в самом деле дядя был актером-профессионалом? Однако даже в те годы, переполненные всякими нововведениями и реформами, ни один порядочный знаменный маньчжур не мог стать актером. Отважившись на подобный шаг, он сейчас же покинул бы списки маньчжурских служивых. А если дядя был китайцем? Вряд ли! В этом случае после его смерти тетя не получала бы за него каждый месяц денежное пособие и рис. Словом, в истории моего дяди концы не сходились с концами, и я не разобрался в этом путаном деле вплоть до нынешнего дня.

Впрочем, был мой дядя актером или нет — это, в общем, неважно. Но вот чего я действительно никогда не мог понять, так это почему моей тете (той, которая выколачивала о мою голову трубку) выдавали пособие, как чьей-то вдове, а мой отец, стопроцентный знаменный солдат, несший охрану императорского дворца, приносил каждый месяц всего только три ляна серебра, из которых несколько серебряных брусочков оказывались всякий раз фальшивыми. Как получилось, что моему дяде, игравшему роли героев-юношей или благородных старух (напомню, что он вполне мог оказаться китайцем), удалось добиться военных заслуг, за которые после его смерти тетке платили деньги? По всей видимости, где-то вкралась нелепая ошибка! Да! И из-за этого просчета, допущенного каким-то чиновником, а быть может, самим императором, жизнь тетки оказалась на редкость удачной. В самом деле, доход сравнительно большой, а расходов почти никаких. Она даром жила в нашем доме, а в качестве прислуги имела под боком жену младшего брата.

В общем, в нашем узком проулке тетя слыла за богачку. Кажется мне, именно это и было главной причиной того, почему тетя осмелилась препираться со свекровью сестры, которая по любому поводу повторяла, что ее отец имел титул цзюэ[9], а муж — чин цзолина[10]. Даже сын, мол, дослужился до кавалерийского офицера — сяоцисяо[11]. Свекровь говорила правду, однако на дне ее сундуков от этого ценностей не прибавлялось. Денег не хватало, а старуха любила вкусно поесть, о чем свидетельствовала ее сытая физиономия. Но что из того, что нет денег? Можно всегда брать что нужно в долг, используя титул своего отца и воинский чин мужа. Широко пользуясь кредитом, старуха презирала тех знакомых, кто отказывался это делать, считая кредит чем-то зазорным. Она полагала — правда, открыто своих мыслей не высказывала, — что настоящий маньчжур-знаменный непременно должен брать в долг. Без этого причислить его к кругу маньчжурских военных никак нельзя.

Не скрывая своего пристрастия к еде, старуха, однако, утверждала, что не слишком разбирается в кушаньях. Любила она простые блюда из кур и уток, ела рыбу и мясо, а вот к изысканным кушаньям оставалась равнодушной. Впрочем, она допускала некоторые исключения. В декабре каждого года она позволяла себе купить пару изумрудно-зеленых парниковых огурцов из Фэнтая с желтыми цветочками на макушке, которые она клала перед богом Гуаньгуном. В конце весны и в начале лета старуха покупала крупные вишни из Шисаньлина[12], которые обычно продавались в небольших кульках, сделанных из пальмового листа. Вишни — ягоды первого урожая, — как и огурцы, клались на домашний алтарь перед изображением бога. Эти покупки старуха производила с определенной целью — показать широту своей натуры. Если бы она действительно хотела полакомиться, она вполне могла бы купить вместо них «горных бобов» — диких вишен. Знай набивай только рот. Дешево и сердито!

Старуха часто оказывалась на мели, но от долгов нисколько не страдала, будто их вовсе у нее не было. Когда появлялись кредиторы, ее глаза вылезали из орбит. В эти моменты воодушевление и убежденность ее возрастали, а голос звучал особенно зычно.

— Вы послушайте… — грохотала она, — ведь я дочь вельможи и супруга цзолина. Моя родня по линии матушки — настоящие знаменные, а потому мы получаем постоянное пособие от двора: не только деньги, но и рис. Чего же вы беспокоитесь? Ну задолжали вам немного — отдадим!

Исполненная гордой уверенности речь старухи заставляла кредиторов сразу же вспомнить спесь маньчжурских военных, когда они двести лет назад появились в пределах Великой стены. В те годы кредиторы бежали от знаменных без оглядки прочь па многие десятки ли. Сейчас подобные речи достигали желаемого результата далеко не всегда. Перед вытаращенными глазами старухи и странным смехом кредитор терялся лишь на мгновение. Говоря по правде, поза «давления и уступок», к которой она нередко прибегала, вызывала грустную улыбку. Все выглядело бы куда приличнее, если бы старуха пустила слезу.

Старая женщина имела очень странную манеру одеваться, которая всех нас сильно огорчала. Понятно, что прилично одеваться ей было положено, поскольку внешний вид, как известно, имеет прямое отношение к положению в обществе. Она, к примеру, должна была носить летнее платье лишь из шелка определенного качества, волосы закалывать шпилькой, но не золотой, а нефритовой. Ей полагалось иметь несколько десятков всевозможных нарядов: из тонкого шелка и хлопчатобумажных, теплых — на вате или подбитых мехом. Украшения она носила сообразно сезону: летние и зимние. Само собой, для этого ей надо было часто наведываться в ломбард, что она и делала: одну вещь возьмет, другую заложит. Менялам, понятно, радость. По словам бывалых людей, кому доводилось видеть супругу владыки ада Яньвана, наша родственница — во всяком случае, внешним своим видом — от владычицы преисподней почти не отличалась.

До сего дня я никак не пойму, какую радость находил, живя с этой женщиной, ее муж, к слову сказать, весьма приятный человек, каким я его помню в дни моего детства. А он действительно был как будто всем доволен и всегда счастлив! Мне казалось тогда, что у него не было никаких недостатков, впрочем, кроме одного — как и жена, он любил сорить деньгами. Первое, что вспоминается, так это его громкое и какое-то размеренное покашливание, которое словно намекало, что человек, способный издавать такие звуки, имеет по крайней мере чин четвертой степени. Его одежда содержалась в большом порядке, и от нее всегда исходил легкий запах камфары. Некоторые уверяли, что хозяин только что взял одеяние из ломбарда, на чем я, впрочем, настаивать не могу.

В любое время года его можно было встретить с птичьими клетками, причем не с одной, а сразу с четырьмя. В двух сидели птицы с красной грудкой, а в остальных — с ярко-синей. Других птиц, даже редкостной расцветки, он не держал, а этих, самых простых, очень любил. Ему наверняка казалось, что цвет перьев прекрасно сочетается с его званием цзолина. Правда, однажды в его птичьей коллекции появился воробей-альбинос, за которого он выложил полугодовое жалованье. Молва об удивительной птице пошла странствовать по всем пекинским чайным. Но увы, воробей скоро заболел и сдох. С тех пор любителя птиц не растрогала бы даже белая ворона.

Я любил, когда он приходил к нам, особенно зимними днями. За пазухой у него всегда хранилось что-то редкостное, например маленькие тыквочки-горлянки, каждая из которых могла бы украсить любую антикварную лавку. Сами тыквочки меня не интересовали, но зато острое любопытство вызывало то, что находилось внутри. А там сидели изумрудные цикады, звонкое стрекотание которых будто напоминало, что в Пекин невесть откуда пришло лето.

В моем детском наивном сознании прочно держалась мысль, что гость пришел к нам вовсе не для того, чтобы навестить родных, а специально ко мне, чтобы со мной поиграть. Когда он заводил разговор о птицах или сверчках, он забывал о времени, и моей матушке, как бы она ни была удручена нашими домашними бедами, приходилось его кормить. Стоило ей намекнуть о еде, сразу же раздавалось размеренное, исполненное достоинства покашливание, а на его лице появлялась улыбка.

— Я и вправду немного проголодался! — говорил он напрямик. — Только ты уж особенно не хлопочи, родственница! Закажи-ка просто в лавке «Величие неба» порцию жареных мясных колобков, мусюйжоу[13] и миску перченого супа да скажи, чтобы побольше положили укропа и перца. Вот, пожалуй, и все!

От этих слов глаза матушки становились почему-то влажными. Если не уважить свата, глядишь, навлечешь беду на дочку. А где взять деньги на такие угощения? Да, принимать родственников в те годы было не так-то просто!

Свекор сестры имел воинский чин цзолина и шляпу чиновника четвертого ранга, но разговаривать о военных делах не любил. Когда я приставал к нему с вопросом, умеет ли он ездить верхом или стрелять из лука, он вместо ответа начинал покашливать и тут же переводил разговор на птиц. А о птицах мне было слушать тоже очень интересно. Мне казалось, что о них он мог написать целую книгу. Он рассказывал мне, как надо правильно держать красногрудок и синегрудок, как их «прогуливать» и «выпускать», что надобно делать, когда приходит пора их линьки, как мастерить клетку. Обо всем этом он мог рассказывать чуть ли не целый день. И только ли об этом! Он знал решительно все о фарфоровых кормушках и о птичьих поилках, бамбуковых совочках, которыми вычищают из клетки помет. Обо всем этом он говорил с большим знанием дела, не как о каких-то пустяках, а как о подлинных произведениях искусства. В эти минуты он, конечно, забывал, что служит в армии. Весь смысл жизни он видел сейчас в этих мисочках и метелочках, в своем размеренном покашливании и счастливом смехе, которыми он, надо сказать, владел мастерски. В этом он находил подлинный интерес и удовольствие, упиваясь своими маленькими радостями жизни.

Он умел еще и петь. Вообще говоря, в ту пору многие сановитые вельможи, даже ваны и байлэ[14], позволяли себе выступить иногда в роли благородного героя или спеть арию из какой-нибудь пьески вроде «Барс — Золотая Деньга». Кое-кто из маньчжурских чиновников, любителей-театралов, со временем даже стал настоящим актером пекинской оперы. Опера и всевозможные виды цюйи[15] были почти неотъемлемой частью жизни маньчжуров. Они с упоением слушали оперу, а порой сами, облекшись в театральные костюмы, поднимались на подмостки театра. Мало того, некоторые даже занимались творчеством: сочиняли арии, речитативы и тексты сказов под барабан. Свекор моей сестры не хотел оказаться у них в хвосте, но, увы, для своей собственной любительской труппы у него средств не имелось, и он мог позволить себе лишь участие в чужих труппах, где и отводил душу. Подобные труппы обычно выступали в домах родственников или знакомых по случаю рождения ребенка или юбилея почтенной хозяйки дома, причем актеры трудились не только днем, но и ночью. Но зато их окружали вниманием, посылали за ними экипажи и угощали первоклассным чаем. На расходы не скупились, потому что всем хотелось прославиться и приобрести известность во всем Пекине.

Свекор сестры знал несколько речитативов, длинных, как нить с нанизанными жемчужинами, но исполнял их, прямо скажем, неважно. Однако, поскольку человек он был во всех отношениях приятный, его друзья и родственники относились к его пению одобрительно. Но как говорится, в бочке меда непременно бывает ложка дегтя — в театре он иногда неожиданно встречал свою наряженную супругу. Перед глазами тут же вставал образ владычицы ада, отчего он начисто забывал слова арии. Расстроенный провалом, он по возвращении домой обычно не устраивал сцен жене, видимо считая, что от крика может сесть его голос; зато супруга, желая упредить его в возможном нападении, закатывала ему скандал. Не жизнь, мол, а сплошная мука! Долгов все больше и больше! А кто в них виноват? Конечно же, муж с его пустым и дурацким увлечением театром. Она бранила его долго, а он ни слова в ответ. И лишь когда она на миг переводила дыхание, он вдруг издавал звук, похожий на дребезжанье трехструнки, когда ее настраивают: дзинь!.. Его музыкальное воспитание помогало ему найти утешение в минуты скорби. Он был очень доволен, а жена приходила в бешенство: «Бесстыдник и срамник! Нет в тебе ни стыда ни совести!» Поскольку я и сам не могу толком разобраться, кто из них был прав, я лучше вернусь к основной теме своего повествования — к тому дню, когда я увидел свет. В этот день мой отец нес свою службу в одном из уголков императорского дворца. Испокон веков считалось, что мужчине не положено «кланяться луне», а женщине не должно подносить дары богу очага[16]. В семье у нас, однако, все произошло как раз наоборот. В день моего рождения в доме оказались одни женщины: моя тетя и матушка с сестренкой. А из мужчин — лишь я один, но вряд ли я годился для такого ответственного деяния. Словом, руководить церемонией подношения Цзаовану было некому, из-за чего тетка неоднократно выражала свое недовольство. За три дня до праздника в лавке «Инланьчжай» «Сияющая орхидея», — где маньчжуры и китайцы обычно покупали лепешки-бобо, тетя приобрела несколько кусочков настоящего гуаньдунского сахара — не того низкопробного, которым нередко торгуют лоточники, рыхлого и пористого, быстро тающего в тепле, а такого, который по своей крепости не уступит хорошему булыжнику. Попробуйте откусить маленький кусочек — мигом обломаете зубы. Кроме сахара, тетя купила один цзинь[17] «южных сладостей». Свои покупки она прикрыла тарелкой и спрятала в самый дальний уголок своей комнаты, чтобы их никто не обнаружил, даже бог домашнего очага. Она надеялась, что после всех церемоний ей удастся незаметно от всех взять часть сладостей, сунуть их под одеяло и втихомолку полакомиться. Конечно, была опасность сломать зубы, но вряд ли кто догадается, отчего они сломались. Сложность операции заключалась в том, что ее следовала провести за спиной бога, чтобы и он ни о чем не догадался, потому что иначе последует божественное порицание. Подумать только! Во всем доме ни одного мужчины! Тетя кипела от злости, которую непременно надо на кого-то излить, хотя бы на племянницу — мою сестренку, девушку добрую, несколько наивную и совершенно неспособную противостоять разбушевавшейся стихий. Когда тетя начинала браниться, сестренка сразу терялась и глаза ее наполнялись слезами. «Тетушка! Тетушка!..» — только и могла проговорить она в ответ.

К счастью, в тот день к нам пришла старшая сестра, вышедшая к тому времени замуж. Моя сестра была на редкость красива: овальное личико с тонким изящным подбородком наподобие цветка лотоса; ясные глаза и красиво очерченные брови. Одевалась она со вкусом и даже с изяществом. Ее вид радовал глаз не только когда она носила теплую накидку из пурпурного атласа, но и когда надевала голубое холщовое платье. Ее волосы порой были уложены в нарядную прическу — «двуголовку», а иногда заколоты в простой пучок. У сестры была тонкая талия, придававшая ее фигуре стройность, а всем ее движениям легкость, которая была особенно заметна, когда сестра садилась на стул, вставала или склонялась в поклоне. Держалась она всегда очень прямо, и, лишь когда смеялась, стан ее немного сгибался, будто у нее перехватывало дыхание, отчего мне становилось ее немного жалко. Ее смех был удивительно искренний и чистый. Родные и друзья — решительно все, даже наша тетя, — любили ее, и лишь одна свекровь, твердила, что в невестке нет ни красоты, ни благородства.

— А все отчего? — В голосе свекрови звучала издевка. — Оттого, что твой отец — простой солдат и получает всего-навсего три ляна серебра в месяц!

Свекровь была женщина с норовом и на редкость привередливая. С особой строгостью она относилась к прислуге, считая, что та непременно должна выкладываться на работе и гнуть спину до полного изнеможения. Когда в доме появилась невестка, надобность в служанке отпала, так как с ролью прислуги прекрасно справлялась сестра. После прихода в дом мужа сестра в течение нескольких дней носила модную прическу, похожую на небольшую башню, и спала, не распуская волосы даже на ночь. Чтобы сделать подобную прическу, надо иметь много времени. А где его взять, если, едва забрезжит рассвет и послышится надсадный кашель свекрови, нужно немедленно бежать к ней и пожелать ей здоровья. Появляться же перед старухой простоволосой ни в коем случае нельзя — это почти преступление! Небо еще не просветлело, а надо уже идти на улицу к лоточнику, чтобы купить для свекрови мучного хвороста и лепешек «лошадиное копытце». Молодая женщина, любившая когда-то сладко поспать, выйдя замуж, приучила себя вставать ни свет ни заря. Проснется до рассвета, тихонько приоткроет дверь и выйдет наружу. Если в небе мерцали три звезды[18], значит, час слишком ранний. Возвратившись в дом, она одевалась и, сев на кан, погружалась в дремоту. Ложиться в постель она не решалась, потому что боялась уснуть ненароком, а тогда беда! В доме мужа сестра делала решительно все: убирала комнаты, стряпала обед, заваривала чай, занималась рукодельем. Но чем старательнее она работала, тем больше дел ей подсовывала свекровь и тем настырней она становилась со своими поучениями. Сама старуха не делала ничего — палец о палец не ударит. Разве что только без посторонней помощи подносила пищу ко рту. Но глаза и язык у нее находились в непрестанном движении. Стоило сестре попасться ей на глаза, немедленно следовал срочный приказ. Дел у сестры было всегда невпроворот. Надо все хорошенько продумать и рассчитать, чтобы в домашней суете чего-нибудь не перепутать. Через несколько месяцев после замужества у сестры появились две тонкие, но глубокие морщинки на лбу, как раз над самыми бровями. Рассказывать мужу о своих обидах она не решалась, боясь, что ее жалобы принесут ей лишь неприятности. Не делилась она своими заботами и в родительском доме — не хотела огорчать матушку. Когда матушка спрашивала ее, как она живет, сестра с улыбкой отвечала: — Ничего! Правда ничего! Не волнуйтесь, матушка! Больше всего сестра боялась сказать что-то лишнее тете, зная ее вспыльчивый нрав — чуть что, мигом взорвется, будто настоящая бомба! Однако от небольших услуг тетки сестра не отказывалась, и вот почему. Свекровь заставляла сестру нарядно одеваться и пышно себя украшать, но денег — даже мелочь на румяна, пудру и масло для волос — не давала. Когда тетка спрашивала, нужны ли ей деньги, сестра низко опускала голову и всем видом своим показывала, что у нее нет ни гроша. Если говорить начистоту, тетя проявляла свое милосердие без особой охоты, а оказывала помощь сестре лишь потому, что среди маньчжуров сан тетушки весьма почитался. Поэтому, проявляя сочувствие к племяннице, тетя могла поднять свою собственную репутацию. К тому же просьба сестры была совсем ничтожная — какие-то несколько чохов! Почему бы раз-другой не проявить великодушие и человечность? Свекровь, по всей видимости, знала об этом, но молчала, считая, что материнская семья обязана помогать замужней дочери, потому что дочь вроде как бы товар с наценкой. Но думаю, что тетина помощь таила в себе еще одну причину: тетка делала это в пику свекрови.

В тот день сестра пришла к нам вовсе не потому, что увидела во сне священного дракона иль тигра, снизошедших на материнское лоно, дабы та произвела на свет маленького братца, который в будущем может стать генералом или министром. Приближался Новый год, а у сестры до сих пор не было ни новых шелковых цветов, ни румян, ни пудры. А еще ей надо было купить новогодние сладости для своего мужа. Ее супруг, достойный отпрыск своего родителя, во многих отношениях ничем не отличался от ребенка, хотя и имел воинский чин в кавалерии, впрочем, ездить верхом он так и не научился. Отец и сын, получив, как положено, свое пособие, решили, что, поскольку до конца года можно обойтись старым рисом, значит, не стоит ни о чем беспокоиться. По их представлениям, смысл жизни состоит в каждодневных развлечениях, причем развлекаться надо уметь, делая это с упоением и утонченно. Моего зятя, мужа сестры, не интересовали, как его отца, синегрудые птахи, но зато он держал в доме кречета и сорокопута, с которыми отправлялся ловить воробьев, напустив на себя вид отважного героя-воина. Но в конце концов охота с ловчими птицами ему наскучила, и он занялся разведением голубей. Каждый голубь стоил лян, а то и два ляна, поэтому зять нередко с гордостью говорил:

— Взгляните! Ведь это летающее серебро!

Зять занимался не одними только голубями. Он коллекционировал еще голубиные свистульки[19], которые скупал в антикварных лавках, утверждая, что свистульки сделаны знаменитыми мастерами.

Сладости мой зять просто обожал. Для них из разноцветной заморской бумаги он мастерил небольшие тарелочки с высокой подставкой, на которых с необыкновенной осторожностью раскладывал засахаренные бобы и ядрышки абрикоса — словно делал подношения самому себе. Немного поклеит, потом закусит, а затем снова принимается мастерить. Иногда сладости исчезали задолго до того, как он сделает бумажные тарелочки, что его, впрочем, нисколько не огорчало, и он тут же начинал клеить бумажные фонарики, которые собирался развесить во время праздника Фонарей. Но вот фонарики тоже оказывались в стороне, и он начинал мастерить воздушный змей. На эти мелкие заботы у него уходил не день и не два, а несколько дней, причем все это время он трудился с необыкновенным усердием. Когда зять встречал какого-то знакомого, он тотчас принимался рассказывать ему о своих делах, нимало не заботясь о том, хочет слушать собеседник или нет.

В бесконечных разговорах и спорах он черпал вдохновение, У него рождались разнообразные планы и диковинные проекты. Случалось, однако, что его никто слушать не хотел, и тогда в свои планы и замыслы он посвящал жену. Он так ей дурил голову новогодними фонарями и воздушными змеями, что та забывала о делах, из-за чего часто вызывала на себя целый залп брани свекрови.

Все обитатели этого дома развлекались, транжирили деньги, а моей сестре доставались лишь обиды. Для развлечений нужны средства, а их не было. Поэтому, когда денежные дела семьи приходили в особенно плачевное состояние, начинались ссоры. В большинстве случаев виноватой оказывалась сестра, против которой устраивались настоящие карательные экспедиции. Мой зять, ее муж, относился к жене в общем неплохо, но, когда возникали баталии из-за денег, он принимался тоже поругивать ее. Сестре приходилось терпеть и это. Она не хотела, чтобы родители мужа бранили его за то, что он будто бы находится под каблуком у жены. Со временем у сестры выработалось любопытное свойство: когда раздавался грохот артиллерийских орудий — а такая канонада могла длиться несколько дней, она слышала лишь далекие ее раскаты, а может быть, и вообще ничего не слышала, словно ее уши заткнули ватой. Бедная моя сестра!

Едва только сестра появилась на пороге родительского дома, она сразу же поняла, что здесь происходит, и тотчас послала сестренку за «мамкой» — повитухой. Заодно она наказала, чтобы сестренка по дороге забежала к ней домой и сказала, что нынче она может задержаться. Мужнин дом находился совсем рядом с нашим — немногим больше ли, — поэтому сестренка вернулась быстро.

Тетя, расплывшись в улыбке, протянула старшей сестре несколько новеньких красных билетов из меняльной лавки Лао Юйчэна. Такие билеты с изображением отрока Лю Хая и золотой жабы[20] обычно дарили на счастье в праздник Нового года. При желании их можно было обменять на деньги, причем каждый билет стоил два чоха. Вместе со счастливыми билетами тетка передала своей племяннице все заботы, связанные с рождением ее маленького братца. Тетя всем дала понять: что бы ни случилось, она не будет в ответе!

Когда сестренка прибежала в дом свекрови, она увидела обоих мужчин во дворе — они зажигали петарды. Понятно, что в праздник Малого нового года — двадцать третьего числа последней луны — им следовало бы, немного ужавшись в расходах, подумать о возвращении долгов, побивших в этом году все рекорды, чтобы в канун Нового года не слышать стука кольца, которым колотит в дверь рука кредитора. Но эта мысль даже не приходила им в голову. Правда, свекрови все-таки удалось добыть немного денег, но она потратила их на засахаренные тыквенные семечки с кунжутом — самые что ни на есть дорогие. Разложив сладости перед богом очага, она, как водится, вытаращила глаза и промолвила:

— Ешь свои сладости и отправляйся на небо! Замолви там доброе слово, да не болтай лишнего!

Мужчины, также раздобыв где-то денег, накупили хлопушек и петард. Они скинули с себя длинные халаты и переоделись. Отец набросил на себя старый лисий тулупчик, стянул его облезлым матерчатым поясом, однако тулуп все равно свободно болтался на старике — на одежде не оказалось ни одной застежки. Сын, поскольку был молод годами и крепок силами, накинул на себя лишь легкую ватную куртку. Он то и дело чихал, но делал вид, что ему вовсе не холодно. Приготовления закончились, и раздались резкие взрывы петард, слившиеся в сплошной треск. Во все стороны летели искры. Сын поджигал «одноголосую» хлопушку под названием «громовик», а отец в то же самое время запускал «двухголосую» — «двойной пинок». Взрывы и треск раздавались через равные промежутки времени, словно стук кастаньет. «Трах-тах! Бам! Бам! Трах-тах!.. Довольные мужчины переглядывались и радостно, улыбались, уверенные, что их огнеметное искусство, несомненно самое совершенное во всем Пекине, должно снискать высокую похвалу живущих окрест людей.

Слова сестренки потонули в треске «громовиков» и «двойных пинков». Наконец до свекрови дошло, что в доме невестки кто-то угорел.

— Как это так? — рявкнула она так, что ее голос заглушил взрывы петард и хлопушек. — Ох уж эти бедняки! Не могут даже поберечься!.. А может-де, она нарочно угорела?

Старуха очень любила это странное «может-де»: ей казалось, что это слово придает речи литературное изящество. Решив спасти родственницу и тем самым проявить свое безмерное благородство, она пошла одеваться. Мужчины, поглощенные своим занятием, видимо, не слышали, что сказала сестренка, или оставили ее сообщение без внимания. Впрочем, если бы даже они что-то и услышали, они все равно не приняли бы ее слова всерьез, потому что в тот момент, кроме как о петардах, ни о чем больше не думали.

Итак, когда я появился на свет, а моя матушка лежала без сознания, свекровь сидела в комнате моей тети. Вытаращив глаза и раздувая отвисшие мешки на щеках, она объясняла самый действенный способ лечения от угара. Тетя, всунув в угол рта старую трубку с нефритовым мундштуком, хорошо отработанным движением зажгла табак с цветочками орхидеи. Она была готова броситься в бой, о чем говорили ее взметнувшиеся вверх брови.

— Этот рецепт помогает излечить любой, даже самый тяжкий, недуг! сказала свекровь, приведя в доказательство классические книги.

— При родах никаких рецептов не требуется! — перешла в наступление тетя.

— Смотря кто рожает! — В словах свекрови слышалось плохо скрытое злорадство.

Длинная черная трубка вылезла из уголка тетиного рта.

— Кто бы ни рожал, никаких рецептов от угара не требуется! — Чубук трубки оказался прямо перед носом собеседницы.

— Ах-ах! Уважаемая тетушка! — Свекровь умышленно прибегла к этому почтительному обращению. Недаром говорят: «Сначала церемонии, а потом нападение!» — Если женщина угорит, она родить не сможет! — Ее атака была просто уничтожающей.

Обе старухи схватились в словесной перепалке, а моя сестра в это время гадала: горевать ли ей оттого, что мать все еще лежит без сознания, или радоваться братцу, которого она держала сейчас у своей груди. Хорошо, что она согрела меня, иначе моя жизнь в тот холодный день подверглась бы серьезному испытанию, какими бы силами я ни обладал! Вторая сестренка тихо плакала в соседней комнате.

2

Когда тетя находилась в добром настроении, она даже позволяла себе со мной шутить, тем самым оказывая мне знак особого своего расположения. «Щенячий хвостик!» — называла она меня, на что была своя причина. Ведь я родился в конце года Усюй — «года собаки», как бы на самом его хвосте. Однако тетин юмор, даже когда она находилась в хорошем расположении духа, почти никому не доставлял удовольствия. Мне, например, очень не хотелось быть щенячьим хвостом! Так ранить достоинство ребенка могла только тетя! Понятно, ничего особенно дурного в этой кличке не было, но все же тетка поступала нехорошо. Даже сейчас, когда я иногда прохожу по переулку Собачий Хвост, мои щеки заливает краска стыда.

Впрочем, довольно о хвостах! Лучше я расскажу о чем-то более важном, например о том, что мне удалось увидеть в последние годы Маньчжурской империи — в пору «догорающих свечей». «Пейзаж уныл, когда солнце садится за дальние горы», — так писали когда-то в стихах. Увы! В те дни, пожалуй, только одна свекровь сестры продолжала кичиться тем, что она дочь маньчжурского сановника и жена цзолина. Все, кто ее слышал, прекрасно понимали, что ее напыщенная поза ничего не стоит, а весь ее апломб насквозь показной и, как говорится, держится лишь на кончике языка. Даже продавцы лепешек, приходившие к старухе за долгом, нисколько ее не боялись и, тыкая в ее сторону пальцем, кричали: — Лепешки ела? Ела! Значит, и плати за них! Шабаш! Надо сказать, что бедняки вроде нас всегда ощущали на своей шее веревку, которая затягивалась с каждым годом все туже и туже. А ведь мы причислялись к разряду маньчжурских военных и получали от властей пособие, пусть даже небольшое: всего три ляна, которые ежемесячно приносил отец. К жалованью добавлялся рис, что выдавали нам дважды в году: весной и осенью. Денег всегда не хватало, и нам, несомненно, пришлось бы давно побираться, если бы не мать, умевшая очень экономно вести хозяйство.

За последние двести лет в нашей истории скопилось столько мусора и грязи, что знаменные люди перестали что-либо замечать. Они, к примеру, совершенно не видели своих пороков, достойных всякого осуждения, забыли они и о том, что иногда надо поощрять хорошее. С годами среди знаменных сложился особый образ жизни, при котором богатые изощрялись в богатстве, а бедняки — в бедности. Так все и жили, погрузившись с головой в мертвую заводь под названием «изощренный образ жизни». Вот, скажем, свекор моей сестры. Для него было совершенно безразлично, какой воинский чин он имеет и способен ли он сражаться в бою. Но как все его приятели, он твердо знал, что ему предписано получать казенное жалованье, исполнять песенки-речитативы и держать в доме четырех синегрудых птах. Его сын, мой зять, был весь в отца, только он упивался не певчими птичками, а голубями — «летающим серебром», за которое готов был отдать жизнь. Я нисколько не преувеличиваю! Чем бы он ни занимался, какое бы дело ни делал, личное или казенное, важное и даже самое срочное, его взгляд был всегда устремлен в небо, и он никогда не задумывался над тем, что он может наткнуться на какую-нибудь почтенную даму или на его голову неожиданно свалится камень. Ему просто необходимо было смотреть в небеса, потому что в любой момент мог появиться голубь, отставший от стаи… «А-а, вот и он, летит низко-низко, вертя головой, наверное, устал бедняга и ищет, где сесть». Заметив птицу, зять опрометью бежал домой, словно его гнал туда очень срочный военный приказ. Еще бы! Надо немедленно выпустить всю свою стаю и заполучить «драгоценного» чужака, залетевшего к нему с небес. Умыкнуть чужого голубя для зятя было едва ли не самым большим удовольствием. Правда, из-за голубя мог возникнуть конфликт. В этом случае зять был готов сражаться на ножах. Пусть хоть режут на части, голубя он ни за что не отдаст! В эти минуты моя сестра дрожала от страха.

Отец и сын были вовсе не глупые люди, а по-своему даже способные и в меру усердные. Вот только все их достоинства и высокая культура проявлялись обычно в делах пустяковых и мелких: разведении сверчков, коллекционировании голубиных свистулек, жареных мясных тефтельках, которыми они любили лакомиться, и многом другом. Их, к примеру, нисколько не интересовало, что происходит в стране. Потому что жили они в каком-то ином мире: утонченно-красивом и полуреальном.

Женский быт в доме определялся извечно заведенным порядком. Вот, скажем, моя старшая сестра. С улыбкой на устах она могла часами, казалось нисколько не уставая, выстоять перед старшими родственниками. К тому же надо было все вовремя подметить и увидеть: опустевшую чашку наполнить свежим и горячим чаем; если у кого-то потух кальян или погасла трубка, поднести бумажный фитиль или набить трубку табаком. Когда она протягивала трубку, ее руки двигались с удивительным изяществом. А как прелестна она была, когда с легкой гримасой раздувала фитиль. Все старухи родственницы, разве кроме ее свекрови, в один голос хвалили сестру, но никто не догадывался о том, как затекли и распухли ее ноги от долгого стояния. Сестра боялась об этом даже заикнуться, потому что знала, что жаловаться ей не положено, как и нельзя стоять перед старшими деревянным истуканом, проявляя к ним неуважение. В разговоре она очень умело выбирала самые нужные и доходчивые слова и, улучив подходящий момент, высказывала их всегда к месту и кстати — подобно тому, как в театре раздаются звуки гонга или барабана. Бросит коротенькую фразу, а старухи довольны, и беседа становится оживленней и бойчей.

Сложное искусство жизни, разработанное до мелочей, вошло в повседневный быт маньчжурских семей, определяя все повороты жизни. В честь появившегося на свет ребенка через три дня после рождения устраивали торжество, а через месяц — праздник Полного месяца. Взрослые праздновали сорока- и пятидесятилетие, которые отмечались как настоящие театральные смотры или некие состязания. Особенно пышно устраивались свадьбы и похороны, напоминавшие своеобразные представления, в которых все должно быть тонко рассчитано, во всем должна быть соблюдена мера, где каждый знал, в какое время и как ему следует смеяться: громко или тихо; кому и как поклониться: низко или нет. Если в такие дни встречались тетя со свекровью, каждая из них изощрялась в своих искусствах, дабы редкими способностями и умениями одержать победу над соперницей — разгромить ее с помощью разных средств, прямых и окольных. Об этих состязаниях рассказывали целые истории.

В дни подобных торжеств хозяйке дома полагалось быть особенно зоркой и держать ухо востро, чтобы вовремя обратить в шутку неосторожное слово или едкое замечание, могущее вызвать самые неожиданные последствия. Кроме того, хозяйка должна попросить кое-кого из знакомых женщин, пользующихся особым доверием, помочь накрыть стол и усадить гостей как положено. Если допустить в этом деле промах, произойдет настоящая катастрофа. К примеру, хозяйка обязана знать, что двоюродная сестра названого сына младшей сестры дяди второй тетушки хорошо подходит за столом к вдовствующей жене двоюродного брата свекра младшей сестры матери. Только после самого тщательного анализа всех их особенностей можно посадить женщин вместе, причем они будут сидеть рядом с большим удовольствием и непременно останутся рады своему соседству. Но как добиться, чтобы оба гостя походили один на другого или хотя бы сильно друг от друга не отличались? Очень серьезный вопрос! Для этого надобно доподлинно знать не только год и день их рождения, но даже час, когда каждый из них появился на свет — как говорят, «упал в траву». Потому что гости характером схожие — это лишь те, которые родились не просто в один и тот же год или месяц, а и в один день и час. Хорошо еще, если вторая невестка родилась на час раньше шестой невестки. В этом случае никакой сложности за столом не возникнет. А вот как быть, если у той, что родилась позже на целых шестьдесят минут, супруг имеет на шляпе знак чиновника третьего ранга, а значит, по своему положению на два ранга выше мужа второй невестки? Ясно, что в этом случае надо предпринять что-то другое — словом, пошевелить мозгами.

— Моя сестра не знала грамоты, но она прошла хорошую школу жизни и помнила «восемь знаков»[21] всех наших родственников. Хотя свекровь сестры внесла путаницу в дату моего рождения, я твердо знаю, что родился 23 числа последнего месяца года «усюй» в час «ю», и я нисколько в этом не сомневаюсь, так как прежде всего верю словам моей старшей сестры.

Свадьба и похороны считались самыми важными событиями нашей жизни, а потому, если кто-то из нас отступал от ритуала, подобный шаг расценивался как величайший проступок. Но разве предусмотришь в семейном бюджете расходы на разные подношения и подарки? В самом деле, откуда, скажем, нашей матушке знать, кто когда умрет или кто родится? Понятно, что, если в каком-то месяце происходило сразу несколько торжественных событий, в графе расходов у моей матушки возникал крупный дефицит, уйти от которого было никак невозможно, потому что это означало бы не пойти с поздравлениями к такой-то тетушке и старшей невестке по случаю дня их рождения или не отправиться с соболезнованиями к дальним родственникам в связи с трауром. Не соблюсти какого-то правила в общении с родственниками или друзьями значило разорвать с ними всякие отношения. А это позор, который можно смыть разве что только смертью! Как после этого жить?!

Но это еще не все! Правила касались не только торжественных церемоний, но и всей жизни людей, их поведения и внешнего вида. Например, обувь и носки — их надобно содержать в особом порядке; головную ленту или искусственные цветы в волосах следует постоянно менять; одежду полагается носить лишь определенного образца и покроя. Само собой, все это требовало немалых денег. Или еще, к примеру, визиты, когда полагается кому-то выразить свое соболезнование, а другого, наоборот, поздравить с радостным событием. Хорошо, если путь в нужный дом не слишком долгий и можно дойти туда пешком. А если идти далеко? Изволь нанимать экипаж, запряженный мулом!

В пору той прекрасной цивилизации, о которой сейчас идет речь, пекинские улицы напоминали громадный горшок с золой от курений — чуть ли не на метр их покрывал слой пыли и песка. Представьте теперь, что вы, расфранченный и одетый во все новое, шествуете несколько ли по этому вместилищу грязи! Добравшись до дома родственника или знакомого, вы напоминаете сущего черта. Грустно и смешно! С экипажем свои заботы. Скажем, собрались вы к кому-то с поздравлениями, вам в этом случае непременно надо иметь при себе кошель с деньгами, даже если вы везете с собой подарки, потому что в гостях наверняка кому-то взбредет в голову сыграть в картишки, а отказываться вам будто бы и неудобно. А то, глядишь, полезут к вам чьи-то дети или внучата, которым обязательно надо подарить сотню-другую монет на сладости. Да, свадьба и похороны в те времена могли разорить любую семью! Разве благородный человек не пожертвует всем, чтобы оказать помощь близкому?

Наша матушка особенно боялась свадеб еще и потому, что ее часто просили участвовать во встречах и проводах невесты. Эта почетная обязанность доверялась далеко не каждому. Например, не полагалось поручать это дело вдовам или женщинам, родившимся под знаком тигра, а тем паче дамам сомнительной репутации, о которых шла не слишком лестная молва. Этой чести могла удостоиться лишь женщина добропорядочная и приличная, с безупречным поведением. У такой, как говорится, ступня оставляет лишь один след. Понятно, что, если кто-то приходил с подобной просьбой к моей матушке, она не могла ему отказать. Да и кто откажется от столь почетного поручения? Вот только одна загвоздка! Чтобы соблюсти все приличия, надо нанять экипаж, запряженный мулом, и иметь при себе если не служанку, то какую-нибудь знакомую женщину с большим жизненным опытом, да такую, чтобы она была непременно толковой и опрятной. Она должна помочь влезть в экипаж и выйти из него, проводить до дома и вывести из ворот. Только тогда церемония встречи и проводов невесты может пройти как положено.

Об одежде говорить не приходится! Она должна быть в безупречном порядке, чтобы не ударить лицом в грязь. Но разве своими средствами соорудишь расшитое атласное платье, стоившее в те времена несколько десятков лянов? Разве купишь золотую шпильку или сережки? Наша мать очень не любила залезать в долги, поэтому приходилось обращаться за помощью к тете, у которой хранилось парадное платье с драконами и головные украшения. Свои сокровища она отдавала с большой неохотой, хотя ей, как вдове, участвовать в свадебных церемониях не полагалось. К слову сказать, тетя не слишком часто удостаивалась этой чести и при жизни мужа, возможно, оттого, что не всем было понятно его положение: актер он или нет. Наверное, поэтому тетю воздерживались открыто приглашать на торжественные церемонии, за что она, как бы в отместку, отказывалась выдавать свои богатства.

В этом случае на помощь обычно приходил отец, который отправлялся на переговоры с сестрой. По-видимому, между ними в конце концов устанавливалось полное согласие. Отец уверял ее, что профессия актера занятие вполне приличное, а тетка в обмен на эти приятные ей слова вытаскивала из сундуков платье, пропахшее камфарой, и украшения, к тому времени сильно устаревшие и очень тяжелые.

Выходы в свет, которые приходилось делать моей матушке, поднимали ее авторитет в глазах родственников и знакомых. Все хвалили ее за то, что она не скупится на деньги, когда дело касается важных событий. Вот именно из-за таких «экстренных дел» матери нередко приходилось задумываться о деньгах и продуктах и горевать, когда в доме не оказывалось ни того ни другого. В годы моего детства (как, впрочем, это существовало и до моего рождения) мы, подобно другим знаменным людям, получали пособие и паек. Пособие с каждым годом урезалось, а паек всегда был небольшой и очень плохой. Многое приходилось брать в долг, что постепенно стало если не обычаем, то некой привычкой. Вот почему на воротах нашего дома и других домов можно было часто заметить знак в виде пяти белых линий, расходившихся в стороны наподобие куриной лапки. Его чертили наши кредиторы: продавцы лепешек, угля и воды, у которых мы брали в долг. Когда у нас появлялись деньги, мы с ними расплачивались, сколько куриных лап — столько монет. Матушка хорошо знала цену жизни, поэтому на воротах нашего дома возникали белые знаки, начерченные лишь продавцом лепешек, угольщиком и водоносом. А вот «куриных лап», оставленных торговцами вареного сахара и засахаренных фруктов, матушка решительно не признавала. Что до тетки, то она пользовалась нашим углем и водой бесплатно, а печеных лепешек не употребляла. К чему они, если в ее красной лаковой коробке всегда хранились самые лучшие лакомства «восемь сладостей»! Наверное, поэтому, заметив на воротах очередной куриный знак, тетя подмигивала богу ворот, будто говорила: я, мол, к этим каракулям не имею никакого отношения.

Ворота дома свекрови обычно были расписаны куриными знаками сверху донизу, так как в этом доме в долг залезали решительно все, кроме, пожалуй, сестры, которой это было не дозволено положением. Мой зять, ее муж, как-то удачно сказал: «Поскольку с долгом рано или поздно приходится расплачиваться, значит, брать в долг не зазорно»!

Из мелких лавок, что находились за воротами нашего дома, мать обычно имела счета лишь в двух: в зерновой и продуктовой, где торговали маслом и солью. С крупными лавками вроде старой и знаменитой аптеки «Тунжэньтан» или теми, в которых продавали шелк и украшения, мы в коммерческие связи не вступали. Правда, каждый месяц покупали несколько связок курительных палочек и чайную крошку, для чего надо было идти в специальные лавки. Там приходилось платить наличными, так как в них в долг обычно не давали. Что до ресторанов, то мы никогда в них не ходили и не имели понятия, что значит там пообедать.

Наши долги были не слишком большие, и все же в семье постепенно сложилась традиция жить тем днем, когда отцу выдавали жалованье, чтобы, получив его, идти расплачиваться с теми, кому мы задолжали. После расчетов денег оставалось так мало, что приходилось снова занимать. Если же случалось какое-то непредвиденное событие — скажем, мать удостаивалась чести быть свахой или у кого-то появился на свет отпрыск, — оно сразу же влекло дополнительные расходы. В этом случае возможность расплатиться с долгами сокращалась, а наш семейный дефицит резко возрастал. Вот почему отцовским деньгам матушка особенно не радовалась, а ее тревоги, когда их получали, не проходили.

Наша тетя, старуха довольно активная, часто выходила в свет: то шла в храм Хугосы[22], то к родственникам или знакомым перекинуться с ними в картишки. Иногда тетка отправлялась на представление оперы или постановку цюйи, которые ставились специально для женщин. Если тетя шла играть в кости или карты, матушке приходилось ее долго ждать, иногда до полуночи. А тут нежданно-негаданно начинался дождь или снегопад. Тогда мать и сестренка, вооружившись зонтом, шли тетке навстречу. Мать считала, что тетю надо непременно ублажать. Занятие, понятно, малоприятное, но зато спокойнее становится в доме, потому что, если тете чем-то не потрафить, с ней не оберешься хлопот. Норовистая старуха, распалившись, могла выкинуть любой номер, последствия которого предсказать было просто невозможно. Все у нее могло перевернуться в любое мгновение. Скажем, тетка неожиданно рассвирепела оттого, что ей подали холодный чай. Кричит, бушует, и вдруг — чай оказался слишком горячим и обжег ей язык. Ну конечно, это сделали нарочно, чтобы она не могла есть и умерла с голоду. В эти минуты все у нее оказывались виноватыми, даже наша рыжая дворняга. Дело о злонамеренной попытке убиения тети могло затянуться на три-четыре дня!

В отличие от тети наша матушка выходила из дому редко, разве что только в те дни, когда происходила чья-то свадьба или похороны. Обычно мать с удовольствием хлопотала по дому, так как любила во всем порядок. Она стирала, шила, стригла детям волосы и даже, когда надо, «очищала лик» у своей старшей дочери (теперь молодой жены) — тонкой ниточкой выдергивала волоски на лице, чтобы после этих косметических операций оно было бы гладким и блестящим. Иногда матери приходилось идти в ямынь[23] за отцовским жалованьем, если отец в тот день был занят на службе. Ямынь находился недалеко от нас, но мать очень волновалась, как будто ей предстояло далекое путешествие — чуть ли не на остров Хайнань. Взяв серебро, которого почему-то с каждой получкой становилось все меньше, мать шла его менять на обычные деньги. В те времена таким обменом занимались не только ломбарды, но и обычные лавки, например табачные, что держали шаньсийцы, или свечные, где торговлю вели мусульмане. Мать не любила копеечную расчетливость, но отцовское жалованье — дело особое. От серебра, что она получала в ямыне, зависел «месячный бюджет» всей семьи. Поэтому, превозмогая смущение и вооружившись решимостью, она обходила несколько менял, стараясь выторговать у них лишнюю сотню монет. Случалось, что, пока она ходила от менялы к меняле, серебро падало в цене. Тут бегай не бегай, а все равно при обмене дадут на несколько. сотен монет меньше.

Возвратившись домой с отцовской получкой, мать впадала в грустные размышления. Моя сестренка из небольшого глиняного чайника, обычно стоявшего у очага для сохранения тепла, наливала ей напиток из крепко заваренной чайной крошки, который порой имел аромат чая. Девочка делала это молча, боясь нарушить печальные думы матери. Потом, тихо покинув комнату, она шла к воротам, чтобы подсчитать, сколько на них изображено «куриных лап», запомнив число, она говорила его матери, что было важно при составлении бюджета семьи. Выпив чай, мать снимала верхний халат, в котором она обычно выходила из дому, садилась на кан и, поджав под себя ноги, принималась за расчеты, используя вместо счетов медные монеты: большой медяк — один чох, маленький — сто вэней. Прежде всего надо было подсчитать долги. Бормоча себе под нос, мать передвигала медяки в левую сторону, при этом в правой кучке, обозначавшей деньги на прожитье, почти ничего не оставалось, поэтому мать очень осторожно отправляла несколько монет из левой кучки в правую. Она рассуждала, что ей, быть может, удастся отдать поменьше денег в лавку, где мы покупали масло и соль, если, конечно, она сумеет задобрить лавочника. От тревожных дум ее ладони становились потными. Через какое-то время монеты снова возвращались в левую кучку. Нет, она не станет упрашивать кредиторов и унижаться перед ними. Надо рассчитываться сполна! Сколько бы денег ни осталось после расчетов! Пусть ни медяка — все равно это лучше, чем слышать попреки и укоры лавочников и приказчиков!

После восстания тайпинов[24], военных кампаний англичан и французов и морской войны 1894 года[25] свою заносчивость и презрение к маньчжурам, даже к особе императора, теперь демонстрировали не только длинноносые иностранцы. Все большую непочтительность к знаменным стали проявлять даже обычные лавочники — все эти шаньдунские бакалейщики и шаньсийские менялы. Вытаращат глаза — каждое око по плошке — и ну честить знаменных людей, ну над ними издеваться! Поесть, мол, любите, а как возвращать долг, так шалишь! В долг больше не дадим! С этого самого дня извольте-ка платить наличными даже за кусочек холодного доуфу бобового сыра! Мать на себе чувствовала эти перемены жизни, хотя и не слишком хорошо разбиралась в делах Поднебесной. Иногда она советовалась с отцом — ведь он как-никак знаменный солдат и пост у него важный: охраняет императорский дворец. Отец лишь горько улыбнется и скажет еле слышно:

— Делать нечего! Придется с долгами расплачиваться! Левая кучка в конце концов оказывалась в несколько раз выше правой, отчего у матери на висках выступали капельки пота. Она застывала, будто в оцепенении. Что делать?

— Матушка, давай все же с ними со всеми рассчитаемся! — робко предлагала сестренка. — Сразу полегчает на сердце! В этом месяце мы постараемся не покупать ни лент, ни пудры… и масла для волос тоже не надо… Матушка! А что, если мы низко-низко поклонимся Цзаовану и скажем: «Боженька! Теперь перед тобой будет зажигаться только одна благовонная палочка, потому что нам сейчас приходится очень экономить!»

— Ах, дочка! Уж больно не хочется, чтобы наш бог терпел такие унижения! — вздыхала мать.

— Но ведь нам тоже не сладко! Неужели он на нас осерчает? — За этими словами следовало деловое предложение: — Зато мы перед ним положим побольше доуфу и нальем много-много бобового настоя. А жареного мяса или чего-то там еще пускай ест поменьше! Вот мы немножко и сэкономим!..

— Какая ты у меня смышленая, дочка! — Печаль матушки мало-помалу прошла, и она как будто пришла в себя. — Так вот! Потуже затянем пояса!.. Кто из нас пойдет, ты или я?

— Я сбегаю, а вы отдохните!

Тщательно пересчитав бумажные деньги и медяки, мать отдала их сестренке и наказала:

— Как только расплатишься, сразу же домой. Если встретишь старого Вана из лавки «Торговая удача», не позволяй ему «тянуть верблюда». Ты хотя и с косичками, но уже не ребенок! Скажи ему, что ты взрослая.

«Тянуть верблюда» — это когда кто-то из взрослых в шутку средним и указательным пальцами легонько тянул тебя за нос.

— Ну и пусть себе тянет! — засмеялась сестренка. — Ведь он же старый, ему скоро семьдесят! — Крепко зажав деньги в кулаке, сестра убежала.

Мать задумчиво посмотрела на жалкую кучку монет, лежащую на кане. Как их растянуть на целый месяц? Привычная к тяжелому труду, мать частенько думала: а не поговорить ли ей с нашим давним другом лавочником Ваном? Что, если попросить у него какую-то работу? Ведь она хорошо стирает, и стирка может стать неплохим приработком. Может, тогда семье не придется все время сидеть на бобовом отваре.

Так думала и сестренка, которая умела хорошо вышивать, простегивать матерчатые подошвы и обметывать петли. Почему бы и ей не заняться делом? Сестренка рассуждала так: хотя старый лавочник Ван — тот, что «тянет верблюда», — китаец, а продавец баранины дядюшка Цзинь — мусульманин, оба они очень добрые люди. Почему бы им не помочь — постирать или сделать что-то еще? Нисколько это нас не унизит! К тому же наша старшая сестра как-то по секрету сказала, что дядюшка Цзинь подарил ее свекру двух ягнят, чтобы тот смог занять вакантную должность с четырьмя лянами в месяц!

— Но ведь дядя Цзинь — мусульманин! — удивилась сестренка.

— Вот именно! Только ты об этом ни гу-гу! Если узнает начальство, свекра тут же уволят!

Сестренка держала язык за зубами, и свекор остался на службе. Однако эта история натолкнула девочку на мысль, которая, чем дальше, тем больше крепла в ее сознании. Все люди, будь то знаменные маньчжуры, китайцы или мусульмане, живут вроде как бы одной семьей, и все помогают один другому. В голове крутилась и другая мысль: коли за ягненка, посланного кому-то в подарок, дают пост и жалованье, значит, если подарить верблюда… можно сделаться знатным вельможей? Спустя много лет, когда я стал что-то соображать, я понял, что в рассуждениях сестренки была своя логика.

Тетя решительно возражала против намерений матушки и сестренки, хотя и не имела ничего против лавочника Вана или дядюшки Цзиня, с которыми она, кстати сказать, поддерживала связи, более тесные, чем мы. Когда она принимала у себя гостей, из лавки «Торговая удача» ей всегда присылали коробку со сладостями, а в лавке Цзиня она частенько (особенно в пасмурные дни, когда ей приходилось сидеть дома) заказывала первоклассный бараний сычуг или жареную баранью грудинку. Что до нас, то мы, увы, не имели тетиного размаха, да и средств у нас не хватало, чтобы покупать такие кушанья. Так вот, наша тетя твердо верила как в самую великую истину: если женщина на кого-то работает, значит, она совершает нечто постыдное.

— Кто этим занимается, ничем не отличается от тех самых, из уезда Саньхэ! — говорила она.

Мать знала, что женщины из Саньхэ приехали в город, гонимые нуждой и голодом, в поисках работы. Они такие вовсе не от природы, как, скажем, императорская дочь, которая с самого рождения уже принцесса. Но сказать об этом тете мать не решалась. Только улыбнется и промолчит.

В дни получек и новых забот мать вдруг узнавала, что кто-то из соседей выдает дочку замуж или принимает в дом молодую жену. Улыбка сразу же исчезала с ее лица и появлялась лишь на мгновение в разговоре с тетей. Почему-то мать сразу же начинала пить много горячего чаю, несколько чайников подряд, словно ее иссушала изнутри жестокая жажда. Бедная матушка!

Я не знаю, как выглядела моя мать в свои молодые годы, — я родился последним, когда ей было под сорок, — однако, вспоминая ее образ вплоть до последних лет ее жизни, я уверен, что в двадцать-тридцать лет она была писаной красавицей, как моя старшая сестра. Ростом невысокая, она не казалась маленькой, наверное, потому, что все ее движения были необыкновенно легкие и свободные. На ее чистом, с небольшой желтизной лице лежала печать спокойствия и даже безмятежности, будто в своей жизни за десятки лет она никогда не знала ни бед, ни лишений. Нос у нее небольшой и правильной формы. Черные блестящие глаза смотрели внимательно, а не бегали, как у многих, по сторонам. Все в ее облике говорило о том, что люди, подобные ей, исполнены порядочности и лишены дурных наклонностей. На первый взгляд она казалась хрупкой, даже какой-то бесплотной, но, заметив высокую груду белья, выстиранного ею, вы сразу же понимали, что она привыкла к трудностям и не избегала их, как бы ей ни приходилось тяжело.

Уже на второй день после моего рождения матушка стала проявлять признаки беспокойства, хотя была еще очень слабой, о чем красноречиво свидетельствовали ее бескровные губы. Несмотря на жизненные невзгоды, она никогда не отказывала нашим знакомым в помощи по случаю разных семейных торжеств: значит, гости придут и к нам, чтобы поздравить ее с малышом. А как их принять? Отец на службе. Январское жалованье еще не выдали. Просить у тети? Как-то неловко. Может быть, посоветоваться с младшей дочкой? Только чем поможет юная девушка! Взгляд матушки остановился на мне, последнем чаде, которое лежало подле нее. Каким беззащитным и слабеньким казался ей сейчас малыш, чуть было не лишивший ее жизни. На глаза матери навернулись слезы.

3

Действительно, на второй день утром к нам торжественно пожаловали жена дяди, брата матушки, — ее старшая невестка с сыном Фухаем. До сих пор мне не вполне понятно, откуда они узнали о моем рождении. Впрочем, старуха пришла бы в любом случае, так как по заведенным в те времена правилам за роженицей должен кто-то обязательно ухаживать из материнской родни. Не случайно говорилось, что дочь, выданная замуж, — товар с наценкой. Когда она покидает семью, родители готовят ей приданое: четыре вида одежды на каждый сезон года; серебряные и золотые украшения; сундуки да баулы с вещами; столы и стулья, даже метелку из куриных перьев, чтобы обметать пыль. А если у нее родился ребенок, из родительского дома приходил кто-то из женщин в помощь.

Старшая невестка — наша дацзюма — ростом явно не удалась, зато превосходила всех оглушительным кашлем. Особенно громко, почти не переставая, она кашляла зимой, наверное, потому, что ей не хватало воздуха. Правда, иногда кашель вдруг пропадал — значит, она схватила свою трубку. Затянется раз-другой и сызнова зайдется кашлем. Жила она недалеко — всего в половине ли от нас.

— Дацзюма! Дацзюма пришла! — радостно сообщила матери сестренка.

Мать слабо улыбнулась. Она-то хорошо знала, что, кроме хриплого кашля, старшая невестка другими достоинствами не обладала. И все же именно она первая пришла поздравить ее, несмотря на непогоду. Значит, мать все-таки помнят в старом родительском доме! Значит, она не отрезанный ломоть! Губы матушки дрогнули.

Сестренка, не дожидаясь ответа матери, стремглав побежала встречать гостей. Путь от ворот до дома у старой женщины, которую осторожно поддерживали с двух сторон Фухай и сестренка, занял больше двадцати минут. Сестренке, непрестанно похлопывавшей гостью по спине, так и не удалось взять у Фухая старухин кальян и завладеть коробкой с крашеным сахаром и яйцами и кульком из пальмовых листьев, в котором находилось печенье и засахаренные фрукты.

С трудом отдышавшись, старуха что-то невнятно бросила сыну, а тот, отдав подарки сестренке, повел мать к тете засвидетельствовать ей почтение. Старшая невестка, несмотря на приступы удушья, никогда не забывала, кому следует поклониться в первую очередь, однако всегда соблюдала осторожность, поэтому отдала гостинцы сестренке, зная, что тетя может их конфисковать в свою пользу. Надо сказать, что в особенной завистливости тетю обвинить было нельзя, но, увидев дары, она могла решить, что они принадлежат ей по праву.

Визит старшей невестки обычно протекал в полном соответствии с дипломатическим протоколом, то есть можно было ограничиться пожеланием здоровья, а потом, хорошенько прокашлявшись, поведать о своей жизни, в ответ на что тетя бросит какую-нибудь шутку. Однако сегодня рядом находился Фухай, и хозяйке следовало полностью соблюсти церемонию встречи.

Все очень любили Фухая. Да и как было не любить этого симпатичного, небольшого роста крепыша, на редкость открытого и честного! На круглом, очень светлом лице юноши выделяются крупные черные глаза. Голова выбрита до синевы, отчего походит на голову тех толстячков, которых обычно рисуют на новогодних картинках. Сзади свисает тяжелая коса, туго свитая в жгут и раскачивающаяся из стороны в сторону при каждом движении. Во время разговора глаза его блестят, а лицо озаряется внутренним огнем. Едва он разомкнет уста, все уже знают, что юноша непременно расскажет что-то забавное и в то же время весьма дельное. И действительно, от Фухая частенько можно услышать что-нибудь остроумное и смешное, однако в его шутках нет для людей ничего обидного, а в словах — даже намека на поучения. А до чего же приятно на него смотреть, когда он с кем-нибудь здоровается! Сначала будто внимательно приглядывается к человеку, потом наклонит голову, быстро сделает шага два вперед и опустит руки вниз, при этом одна нога его выставлена немного вперед и он опирается на нее, а другая стоит свободно. Юноша делает поклон, раз и другой, все его движения размеренны и точны.

— Нижайший поклон вам, тетушка! — поклонившись, говорит он, а голос такой проникновенный, задушевный.

Потом с удивительной легкостью он делает едва заметное движение ногами. Стан его выпрямляется, грудь выпячивается, обе руки все еще опущены книзу, но он быстро отводит их назад, а обе ноги оказываются вместе. Поклон Фухая вызывал вздох восхищения у пожилых женщин, каждая из которых с удовольствием отвечала на него, при этом думая: «Ах, если бы и мой сын знал толк во всех церемониях! Как бы это было хорошо!»

В общем, у Фухая все выходило необыкновенно складно: кланялся как положено, а сидел или ходил — ну просто загляденье! А как он ездил верхом! Какие приемы показывал нам, мальчишкам. Никогда не забуду позу «одноногого петуха» или посадку на коне. Красота! Фухай с головы до пят был знаменным воякой, еще не успевшим забыть наше двухвековое искусство верховой езды и стрельбы из лука. Однако он был сведущ не только в ратных делах, но и в других науках, так как впитал в себя многое из культуры китайцев, монголов и мусульман. Как в этих случаях говорили тогда: «Искусства боевые и светские он знает в совершенстве, культуру маньчжуров и китайцев он постиг во всей полноте». Фухай не только ездил верхом и стрелял из лука. Он мог также спеть несколько куплетов (к сожалению, всего несколько) из арий, которые исполнялись под аккомпанемент музыкального инструмента. Он знал несколько строк — увы, лишь несколько — из оперы «Застава Вэньчжаогуань», которую ставили в театральной труппе знаменитого Вана. Он мог вам немного погадать и предсказать судьбу по «восьми знакам». Фухай умел гонять голубей, знал, как ухаживать за певчими птицами, как ходить за мулом или разводить золотых рыбок. Правда, всем этим он всерьез не занимался, потому что у него всегда было много других, более серьезных обязанностей, например кому-то из родственников он обещал выбрать хороший гроб, а другому найти подходящего повара. Поэтому на разные мелочи времени у неге почти не оставалось. Муж моей сестры, считавший себя крупным знатоком по части разведения голубей или обучения ловчих птиц, в разговоре с Фухаем немножко тушевался, уступая ему первенство. В эти минуты мой зять мог продать свое «летающее серебро» по дешевке!

Фухай прекрасно разбирался в разных играх, в том числе азартных, вроде «девятки», «заклада», «тащить бирку», «сраженья с десятью иноземцами», «старый и малый». Знал он, как правильно кинуть кость и как нужно стукнуть по мячу. Однако сам он почти никогда не играл, разве что иногда, если в компании почтенных старух не хватало партнера. Фухай обычно много не проигрывал, но и не слишком выигрывал — всего какие-нибудь несколько сотен медяков, на которые тут же покупал засахаренных бобов и кислых фиников для ребятишек.

Хотя Фухай был настоящим знаменным солдатом, все же маньчжуром он был лишь наполовину или даже на треть, правда, к происхождению это не имело никакого отношения. Так, маньчжурский язык он знал чуть-чуть, а говорил всегда по-китайски. Когда же надо было составить бумагу, писал только иероглифами. Стихов он не знал и сочинять их не умел. Никогда не обучался он искусству «восьмичленных сочинений»[26] и не умел писать экзаменационных эссе на политическую или философскую тему. Однако, если дело доходило до «литературы», он мог легко придумать парную надпись дуйлянь[27] — или сочинить куплет к арии, который, как мы сказали, он всегда писал по-китайски, даже не задумываясь, что его можно изобразить по-маньчжурски. Если он вдруг оказывался перед какой-нибудь стелой, покрытой письменами или изреченьями, его восхищенный взор привлекали лишь иероглифы, написанные энергичной кистью, с большим изяществом. На маньчжурскую вязь он смотрел одним глазом и тут же «почтительно удалялся». Пекинским диалектом Фухай владел превосходно, будто сам участвовал в создании этого самого совершенного на свете языка. И уж конечно, он был вполне достоин нести бремя чести — пусть даже ее частичку — основателя «столичного речения», хотя, может быть, такое утверждение не слишком согласуется с историей. Надо сказать, что люди старшего поколения, говоря на китайском языке и широко используя маньчжурские слова, создали особый язык, обладающий своеобразной напевностью, на слух не всегда понятный и похожий немного на скороговорку. Со временем эти особенности настолько усилились, что люди из других мест понимали его с большим трудом.

Самым удивительным в жизни Фухая можно считать, пожалуй, то, что он занимался ремеслом, хотя его отец, мой дядя, имел военное звание цаньлина — чиновника третьего ранга, — отмечавшееся голубым шариком на шапке. И вот сын маньчжурского военного стал малевать картины и мастерить по лаку. Стоит ли после этого спорить, что он маньчжур всего лишь наполовину?

Теперь о моем дяде, брате матушки…. Ведь именно он устроил свадьбу моей сестры, причем решающую роль в этом событии сыграла дядина шляпа, увенчанная голубым шариком чиновника третьего ранга. Если говорить начистоту, свекровь сестры — дочь сановника и жена цзолина — вполне могла бы отказаться от такой партии для своего сына, какими бы достоинствами ни обладала моя сестра и как бы она ни была красива, потому что свекор сестры имел чин четвертой степени. Словом, шарик на шляпе дяди сыграл главную роль! В день брачной церемонии мой дядя пригласил на торжество одного чиновника с голубым знаком и двух с красным. Процессия из четырех чиновников с почетными регалиями в виде многоцветных шариков и перьев выглядела необыкновенно внушительно. Свекровь, конечно, могла выслать для встречи гостей сразу четырех чиновников с красными шариками на макушке, но она почему-то решила, что нашей семье не по плечу создать представительный отряд сватов, а если так, то можно вполне ограничиться четырьмя чиновниками пятого ранга, дабы не напугать гостей. Словом, в тот день наша семья имела абсолютное и решающее превосходство, что, разумеется, всем доставило огромное удовольствие. А для свекрови это был настоящий удар, потому что после этого ей пришлось называть мою матушку «почтенной сватьей»! Тетя, воспользовавшись этой победой, незамедлительно перешла в наступление, торжественно заявив, что ее супруг — напомним, что он, возможно, был китайцем, — имел чин второй степени!

Когда я вырос, старшая сестра предупредила меня, чтобы я не рассказывал свекрови о тайне Фухая — его занятии ремеслом. Если бы семейный секрет дошел до ушей старухи раньше свадьбы сына, успех дядиного предприятия оказался бы под вопросом. Впрочем, говоря откровенно, еще неизвестно, пострадала бы от этого сама сестра.

Фухай стал учиться ремеслу потому, что умел смотреть вперед. В маньчжурских войсках существовал порядок, который лишал знаменного человека почти всяких свобод. К примеру, он не мог выйти из-под своего «знамени» или даже покинуть, когда ему хочется, столицу. Если кто-то из маньчжурских военных захотел обучиться ремеслу, все стали бы смотреть на него не только косо, но даже с презрением. Основная жизненная обязанность знаменного мужа заключалась в том, чтобы нести военную службу, то есть ездить верхом, стрелять из лука, защищать своей грудью великую Цинскую империю. Число знаменных было ограниченным, между тем как семьи военных непрерывно росли. Вполне понятно, что вакантную должность на службе могли получить не все, а лишь старший и второй сын в семье. Два сына ели «казенный харч», в то время как младшие братья предавались вынужденному безделью. Если же в семье росли несколько парней, оказавшихся не у дел, жизнь в ней становилась год от года все тяжелее. Такие правила, распространившиеся по всей стране с севера на юг, постепенно привели к тому, что знаменные люди лишились не только свобод, но и потеряли уверенность в своих силах, не говоря уже о том, что многие ходили всю жизнь безработными. Они ждали вакансий, но никаких надежд на них не питали, так как повсюду на должностях и вне их пригрелось множество людей, с большой охотой поедавших дармовой хлеб. Скажем, наша тетя, одна из многочисленных вдов, разве она не получала казенное пособие неизвестно за что?

А вот у моего третьего дяди, который имел пять сыновей, ни один из парней так и не попал на службу, хотя все они обладали внешностью самой что ни на есть воинственной — прямо тигры! Как говорится: «Государь далеко, высокие горы близко!» Все пять молодцов жили на окраине города, возле гор, занимаясь в свое удовольствие каждый своим делом: один землепашеством, другой — ремеслом… Словом, Фухай стал обучаться ремеслу не случайно. Его старший брат, с большим трудом получивший должность, сейчас получал каждый месяц четыре ляна серебра, а вот удастся ли попасть на службу Фухаю — это еще большой вопрос! Оставаться же всю жизнь не у дел, обладая недюжинным умом и способностями, юноша не хотел. Ведь тогда и жену взять в дом невозможно. Разве это жизнь? А ведь Фухай действительно был на редкость толковый парень, и особенно преуспел он в военном мастерстве: в верховой езде и стрельбе из лука. Вот только кому нужно его искусство? Со всеми своими уменьями он в лучшем случае мог рассчитывать на службу у какого-нибудь колченогого богача или горбуна — стать его личным стрелком. Посылай себе стрелу в красное яблочко и зарабатывай на пропитание! Вот и все! Обладая талантами, Фухай устроиться на службу не мог, а в то же самое время убогий горбун или колченогий барин, швыряя серебро на развлечение, брал его к себе в услужение и платил жалованье лучника. Так, вместе с парой сапог из синего атласа и несколькими лянами серебра Фухай приобрел и еще кое-что. Например, он хорошо понял, почему армия англичан и французов смогла беспрепятственно войти в Пекин и сжечь дотла дворец Юаньминъюань[28]. Случайность? Вряд ли! Разве кто-то в силах был их остановить? Может быть, эти маньчжурские вдовицы или вон те горбуны и хромоножки, получавшие даровой харч? Или вон такие, как свекор сестры — военный с чином цзолина — и его сын — знаменный кавалерист? Теперь понятно, почему Фухай решил обучаться ремеслу. История Китая подошла к той самой черте, когда многие люди вроде моего двоюродного брата Фухая в жизненной игре стали видеть на ход или два вперед.

Случилось так, что старший брат Фухая заболел, и юноша заменил его на службе. Молодой человек стоял на посту, а в свободное от дежурства время занимался ремеслом и, к слову сказать, успевал делать и то и другое. К нему нередко приходили с какой-нибудь просьбой. Одному надо было покрыть лаком гроб, другому — украсить комнату для молодой жены. Фухай работал старательно, умел экономить материал, поэтому родственники и друзья обращались к нему за помощью часто и охотно.

Во время работы юноша забывал, что он сын цаньлина и сам знаменный солдат. Искренний и человечный в обращении с товарищами по ремеслу, даже с юными подмастерьями, Фухай в своей рабочей одежде становился как бы совсем другим человеком — не знаменным военным, а простым мастеровым китайцем. Такого маньчжура в годы Шуньчжи или Канси[29] представить себе было просто невозможно.

Фухай относился с большим уважением к учению Белого Лотоса[30]. Нет-нет! Он вовсе не замышлял бунт и не хотел низвергать императорский трон! Такие мысли ему даже не приходили в голову. К Вратам Истины[31] он подошел потому, что дал обет не курить и не пить вина. В гостях у своих друзей, когда все вокруг дымили трубками и выпивали, он позволял себе лишь понюшку табаку, цветом напоминавшего чайную крошку, который он доставал из табакерки. Поднесет к носу раз-другой, и хватит. Зная, что он дал обет, приятели не принуждали его отказываться от своих правил и привычек. Однако сам Фухай никогда не говорил, что он «служит Истине», но непременно, однако, настаивал, что он следует учению Белого Лотоса. Конечно, Врата Истины имели прямое отношение к учению Белого Лотоса, но в представлении простых людей эти секты различались. Например, Белого Лотоса все как-то немного побаивались, а к Вратам Истины относились вполне терпимо. Моя мать иногда говорила Фухаю:

— Фухай! Тот, кто следует твоему учению, кажется, не курит и не пьет — это очень хорошо! Скажи, к чему же тогда ты болтаешь о Белом Лотосе? Зачем пугаешь людей?

— Ах, тетушка! Мой Лотос никакого мятежа не поднимет! — И юноша заливался громким смехом.

— Ну тогда ничего! — успокаивалась мать, кивая головой.

Мой зять имел на этот счет иное мнение, хотя, как мы уже сказали, он высоко ценил достоинства Фухая. Он считал, что ремесло, которым занимался Фухай, а того хуже учение, которому он поклонялся, — дела непутевые.

Муж моей сестры был лишь на цунь[32] выше Фухая, но если Фухай производил впечатление человека вполне нормального роста, то мой зять, хотя и не слишком высокий, казался каким-то особенно долговязым и худым. Когда он сидел спокойно, не двигаясь, его можно было принять за вполне солидного человека, о чем говорили и его красивый крупный нос, и большие глаза на продолговатом лице. Но все дело в том, что сидеть спокойно на месте мой зять не мог. Его руки и ноги находились в непрестанном движении, как у ребенка. Он то и дело ерзал и мельтешил, все время куда-то спешил. Вот ему пришла в голову мысль почитать, и он бежал за книжкой «Пять Тигров усмиряют Запад»[33] (кроме нее, в его библиотеке хранилось еще несколько книг: роман «Троецарствие», четыре-пять тощих песенников и учебник грамоты «Шестисложные изречения», по которому он учился еще в детстве). Схватит книжку и тут вспомнит про голубей. «Пять Тигров» летят на подоконник, а он принимается гонять птиц. Кончит заниматься голубями и снова вспомнит про книгу, а ее нигде не видно. Кричит, волнуется, ногами сучит. Заметив ее на окне, мигом успокаивается и сразу же о ней забывает. И вдруг с криками бросается к воротам, услышав, что на улице происходят похороны. Зрелище!

Зять дорожил своей свободой, дававшей ему возможность делать все, что ему заблагорассудится. Он был уверен, что такая жизнь пришла к нему от предков и преподнесена ему как вечный дар, которым потомки, сыны и внуки, должны непременно пользоваться. Если Фухай стал ремесленником, значит, он начисто потерял чувство самоуважения, которым должен обладать каждый знаменный маньчжур, а поклоняясь учению Белого Лотоса, он тем самым вроде бы показывает свое сочувствие бунтарям. Правда, зять точно не помнил, когда последователи этой секты учиняли бунт!

За несколько месяцев до моего рождения случилось событие, которое привело моего дядю, свекра и мужа моей сестры в состояние необычайного волнения, — реформы, которые мои родственники в один голос решительно осудили. Доводы дяди были просты, но убедительны. Он считал, что законы и правила, установленные предками, изменять нельзя. Свекор, не в состоянии выдвинуть более убедительных аргументов, добавлял: «Может быть, что подправить и надо, да только не стоит!» В действительности ни тот ни другой решительно не понимал, о каких изменениях в стране идет речь, однако оба слышали, что после реформ двор перестанет платить маньчжурским служащим жалованье. Опирайтесь-де на собственные силы!

Моему дяде перевалило за пятьдесят. Как и его жена, наша дацзюма, он не мог похвастаться особым здоровьем, о чем говорили его далеко не мужественный вид и коса, в которую он вплетал искусственную прядь, чтобы она выглядела более солидно. Коса у него постоянно свисала с плеча, потому что правое плечо было выше левого и выступало вперед, причем с каждым годом эта особенность становилась все заметнее. Когда пошли разговоры о реформах, плечо стало выпирать еще больше, особенно во время движения, при этом тело дяди сгибалось в одну сторону, отчего он напоминал бумажного змея, у которого оборвалась веревка.

В отличие от дяди свекор был человеком крепким и бодрым, о чем говорил его прямой стан и румянец на лице. Его здоровый вид, несомненно, объяснялся тем, что каждый день, едва забрезжит рассвет, он шел «прогуливать» своих птиц, проходя несколько ли за раз. Без таких ежедневных прогулок его члены давно бы потеряли свою гибкость, а птицы перестали бы петь. Несмотря на свою жизнерадостность и бодрость, порой и он приходил в уныние, особенно когда слышал о волнениях среди знаменных людей. В эти мгновения его покашливание теряло свою музыкальность, и свекор отправлялся к моему дяде, чтобы поговорить с ним по душам.

Придет в гости и прежде всего спросит, нет ли поблизости кошки. Реформы реформами, но более важно, чтобы кошка не цапнула его синегрудую птицу. Убедившись, что кошки нет, он ставил клетку на пол.

— Почтенный Юньтин! — В его голосе звучала тревога. Юньтин прозвание моего дяди. Надо сказать, что в те времена маньчжуры во всем очень старательно подражали китайцам, очевидно надеясь, что и они, и их дети, и даже внуки будут всегда занимать место знаменных. Вот почему у досточтимых маньчжурских интеллигентов, кроме обычного имени, появились звучные и красивые прозвания. Постепенно эта привычка (а она считалась проявлением вкуса изысканного и высокого) распространилась на мелких военных вроде цаньлинов и цзолинов. В старые годы не только знаменные люди, но даже те, кто нигде не служил, уже не называли себя «вторым братом» или «четвертым господином», а стали добавлять к имени благозвучные слова вроде «тин» — «беседка», «чэнь» — «чиновник», «фу» «заслуженное имя». Мой дядя, к примеру, стал Юньтином[34], свекор Чжэнчэнем, а муж сестры придумал себе прозвание Дофу, которое сам же в шутку превращал в «доуфу», что означало «бобовый сыр». Лучше уж стать «бобовым сыром», чем лишиться звучного имени! Представьте, что собеседник, согнувшись в почтительном поклоне, спрашивает у вас: «Как ваше уважаемое прозвание?» — а ему в ответ молчание. Разве подобная маловежливая немота приличнее «бобового сыра»?

Дядя уловил в голосе гостя волнение, но с расспросами не спешил. Его положение обязывало соблюдать невозмутимость. По званию он выше гостя на целый ранг, дольше его служил на чиновничьем поприще, а потому он несравненно опытнее. С видом знатока дядя некоторое время внимательно разглядывал птиц, даже сделал ряд одобрительных замечаний и только после неоднократных обращений гостя позволил приступить к серьезному разговору.

— Почтенный Чжэнчэнь! К вашему сведению, у меня тоже неспокойно на душе. Посудите сами, мне уже за пятьдесят, и силы у меня уже не те, что раньше. Вон взгляните: голова почти облысела, плечи ссутулились. Ну скажите, на что я теперь гожусь?.. А эти реформы загонят меня в гроб вот и все!

— Кхе-кхе!.. — Свекор легонько кашлянул, но как-то глухо и без обычной музыкальности. — Это вы верно сказали! Четвертовать их мало, этих самых реформаторов!.. Юньтин! Вот, скажем, я… С малых лет я привык жить по своему распорядку и хотя не гнался за звездами, не рвался за луною в небе, однако одеться, к примеру, всегда любил опрятно и чисто. Я привык, чтобы у меня на столе каждый день было нежное мясо барашка, мусюйжоу или жареные почки… А разве моих синегрудых пташек не нужно кормить? Непременно нужно!

— К тому же мы ничего особенного и не просим!..

— Вот именно! Что нам делать, если перестанут платить пособие? Выходи на улицу и торгуй!.. — Чжэнчэнь прикрыл ухо рукой и, подражая голосу уличного торговца, завопил: — Покупай редечку! Слаще груши! Горькую поменяем! Подлетай!.. — Глаза его наполнились слезами, голос дрогнул.

— Эх, Чжэнчэнь! Вы все же немного покрепче меня, а я ведь даже пустышкой-арахисом торговать не смогу. Не выйдет у меня!

— Послушайте меня, Юньтин! Вот, скажем, дадут каждому из нас по сто му земли и скажут: «Обрабатывай сам!» А сможем ли мы работать?

— Понятное дело, не сможем! Это уж точно! К примеру, я не умею даже ковырять мотыгой. Взмахну, глядишь, еще обрублю все пальцы на ноге!

Беседа приятелей длилась долго. Так и не разрешив своих сомнений, они отправились в питейное заведение «Величие неба», где заказали полтора цзиня желтого домашнего вина и несколько тарелок с закусками: отварное седлышко и жареный олений копчик. К ним сразу же пришло спокойствие и удовлетворение. Когда дело дошло до расчета, оказалось, что ни тот ни другой не захватил денег. Между ними начался спор о том, кому платить. Каждый хотел расплатиться непременно сам. Подобные перепалки продолжались у них полчаса и больше.

К тому времени, когда я увидел свет, споры о реформах как будто поутихли, так как нескольким реформаторам отрубили голову. Оба приятеля сразу успокоились, а их встречи в «Величии неба» обрели постоянство. Однако всякий раз, когда раздавался крик уличного торговца — продавца редьки или арахиса («Орехи — половиночки, даю больше обычного!» — орал торговец), им становилось как-то не по себе. Столько лет находиться на службе и проявить подобное малодушие! Такую невыдержанность!

Зять Дофу в критические дни реформации, запершись у себя дома, принялся штудировать учебник грамоты «Шестисложные изречения». Его уважение к моему двоюродному брату Фухаю в ту пору сильно возросло.

— Очень дальновидный парень этот Фухай! — сказал он однажды жене. Мне кажется, нам тоже надо что-то придумать!

— Как-нибудь перебьемся! Безвыходных положений не бывает! — Сестра произносила эту примечательную фразу всякий раз, когда сталкивалась с трудностями.

— Боюсь, что на сей раз нам не перебиться!

— Если у тебя что-то на уме, выкладывай! Ну, Дофу! — Сестре казалось, что имя мужа звучит очень красиво, а в устах жены — даже современно.

— Какой я Дофу? Я просто доуфу — бобовый сыр! — Он невесело усмехнулся. — Подумай, кого только нет сейчас среди нашего брата, знаменных: гончары, столяры, повара, наклейщики картин…

— А сам ты кем собираешься стать? — Сестра усмехнулась, а про себя подумала: «Чем бы ты ни занимался, я мешать тебе не стану. За кого вышла, того и бери какой он есть!»

— Идти в ученики мне, пожалуй, уже поздновато. Да и кому я нужен, переросток?.. Вот что я думаю: пожалуй, я стану продавать голубей. Самое подходящее для меня занятие! Голубиное дело — что любимый цветок: он нужен лишь тому, кто его любит! Так и голуби. Кто их любит, тот готов выложить хоть десять лянов серебра… Конечно, дело не слишком прибыльное, но все же один лян в месяц, может, и набежит, а этого нам хватит с тобой на несколько недель!

— Хорошо бы, если так!.. — В голосе сестры слышалась неуверенность.

Птиц для продажи Дофу отбирал не меньше двух дней, но наконец выбрал пару сизарей. Продавать голубей ему было жалко, а что делать? Если императорский двор проведет реформы, значит, и ему, Дофу, надо вовремя предпринять какие-то решительные шаги! Едва он появился на птичьем рынке, со всех сторон послышались крики знакомых:

— Господин Дофу! Господин Дофу!

Один сунул ему две голубиные свистульки, другой — пару черноголовых крапчатых фениксов, у которых, как потом оказалось, хохолки были приклеены канцелярским клеем. Рассказывать о своем промахе он дома не рискнул, но его решение продавать голубей незаметно пропало.

Волна реформ пронеслась и спала. Коса у Дофу из толстой и пышной превратилась в тонкий и плотный жгут, как у арсенальских солдат. Сурово сдвинув брови и грозно тараща глаза, он расхаживал по улицам, показывая своим видом, что с реформаторами расправился именно он, своими собственными руками. Его уважение к Фухаю сейчас заметно поубавилось. Он теперь считал, что молодой человек хочет кататься на двух лодках сразу. Если ему дают жалованье, он служит солдатом, если не дают — занимается работой по лаку. Нет, порядочный знаменный так поступать не должен! К тому же эта его связь с бандитами из секты Белого Лотоса! Дофу грызли сомнения…

Но как говорится, пора нам вернуться к основному повествованию. Дядина жена — дацзюма — после визита к тете зашла навестить матушку и спросила, как идут наши дела. Мать ей ответила. На глаза у старухи навернулись слезы, которые она отерла ладонью, после чего повернулась ко мне.

— Какой симпатичный! — В голосе старой женщины слышалось восхищение. — Какой носик, а какой глазастенький!.. А ушки — вон какие мясистые!

— Что вы, почтенная, какой же он симпатичный? Точно такой же, как и я в младенческом возрасте! — рассмеялся Фухай. — Он ведь только-только родился. Разве сейчас что-нибудь разглядишь?! А уж вы… — Не став далее продолжать, он громко рассмеялся.

— Фухай! — раздался голос матушки.

— Ну ладно-ладно! — забеспокоился юноша, догадываясь, что хотела сказать мать. — Не волнуйтесь и во всем положитесь на меня! Помню, что завтра, в третий день от рождения, надо сделать ему омовение, для чего пригласить теток и бабок! Вторая сестренка будет разливать чай, набивать трубки, а я с нашим Шестым братцем (честно говоря, до сего времени я так и не знаю, кого он имел в виду) займусь делами по кухне. Значит так: по две чарки жидкого винца, миску жареных бобов, потом баранина с овощами и лапша в горячем бульоне. Главное, чтобы все, как говорится, было с пылу с жару, а вкус — дело второе! Так или нет? А?

Мать кивнула.

— А кто захочет переброситься в картишки, пусть себе на здоровье играет: четыре чоха кон… Все сделаю, тетушка, успокойтесь. И представлю вам полный отчет. Все будет в порядке. Вот увидите! — Фухай повернулся к своей матери: — У меня в городе есть дела, матушка. Я зайду за вами попозже, когда сядет солнце!

Старуха сказала, что никуда от роженицы она сегодня не уйдет. Ей, мол, положено оставаться здесь.

— Это вы зря, матушка! — Фухай засмеялся. — Кто же выдержит ваш кашель? Он ведь у вас, как говорится, продолжается весь спектакль без перерыва.

Слова Фухая попали в самую точку. Он будто знал, о чем сейчас думала моя мать, которой очень хотелось уснуть, а кашель старухи мешал.

Фухай ушел.

— Вот чертенок! Вот чертенок! — ворчала старуха.

Однако благодаря талантам «чертенка» церемония моего омовения прошла не только успешно, но и весьма экономно, причем все правила приема родни были соблюдены почти полностью.

4

Моей старшей сестре очень хотелось присутствовать при омовении своего братца и побыть возле матери. В глазах родственников она стала уже «молодой госпожой», а следовательно, уважение к ней должно возрасти. Нет, для семьи она не отрезанный ломоть. Она весьма порядочная дочь, которая со временем — если родит своих детей — станет настоящей госпожой и заменит в доме свекровь, когда ту положат в гроб. Сестра всегда с удовольствием навещала отчий дом, потому что, придя сюда, даже на полдня, обретала душевное спокойствие. Она часто думала, что, конечно, ей сейчас не слишком сладко, но в ее жизни непременно наступит просветление, как это бывает у небожителей, и она, подобно нашей тете, с удобством устроившись на кане, станет раскуривать трубку, набитую душистым табаком. Сейчас она курить пока не решалась, но жевать бетель уже научилась, а ведь от бетеля до табака совсем недалеко…

Встревоженная думами, она плохо спала в эту ночь и поднялась ни свет ни заря. Толком не разглядев, где мигают три звезды, она побежала на улицу за жареным хворостом и лепешками Для свекрови. В те годы харчевни, где продавался жидкий рисовый настой, открывались рано — часа в три ночи. В этих же лавках жарили мучной хворост и пекли лепешки, которые, по слухам, заказывали себе на завтрак даже знатные вельможи, отправлявшиеся на утреннюю аудиенцию к императору. Ходил ли на прием во дворец отец свекрови (как вы помните, видный чиновник), я с уверенностью сказать не могу, но то, что его чадо имело привычку есть по утрам лепешки и жареный хворост, — это я знаю точно. Свекровь же вставала, едва забрезжит рассвет. Умывшись и причесавшись, она принималась за еду. После завтрака, почувствовав некоторую усталость, она ложилась снова подремать. Мне казалось, что эту привычку старуха воспитала в себе специально для того, чтобы мучить мою сестру.

Северо-западный ветер не сказать чтобы очень сильный, но какой-то колючий. Кончик носа и мочки ушей у сестры сразу покраснели.

— Ух какой холодюга! — В ее голосе слышалась радость, хотя на сердце по-прежнему было неспокойно.

Да, пекинский мороз особенный, он радует души людей. Сестра ускорила шаг, и ей скоро стало жарко. Но вдруг она вздрогнула, словно внезапно проглотила льдышку, — это давал о себе знать мороз. И все же приятно! Она взглянула на небо, где слабо дрожали ясные звездочки, которые ей напомнили сейчас глазки младенца — такие же светлые, непорочные.

— Если не поднимется ветер, день будет погожий! — проговорила сестра и тихо засмеялась. — В день омовения и такая добрая погода! Моему братцу повезло!

Ей захотелось сейчас же бежать в родительский дом и прижать к груди маленького братца. Но как ни было сильно ее желание, она не решалась отпроситься у свекрови, хорошо зная, что, стоит ей об этом сказать, старуха сейчас же недовольно кивнет головой и буркнет: «Изволь! Изволь!» Дочь вельможи не может без всякого на то основания отказать невестке сходить в отчий дом. Однако молодая женщина знала, что, если старуха пробурчала «изволь», значит, надо ждать какого-то распоряжения. Вон! Мешочки с ядовитым газом опустились чуть ли не до самой груди. Придется подождать!

Специального приказа, однако, не последовало, на что у свекрови имелись свои причины. Прежде всего старуха была твердо уверена, что мать отравилась угарным газом, а если ей эта мысль втемяшилась в голову, разговор окончен, пусть даже мать произвела на свет не одного ребенка, а целую двойню. Но главное — у ворот дома могли оказаться кредиторы, которые способны испортить репутацию дочери знатного вельможи и жены цзолина. Свекровь очень боялась потерять достоинство, хотя смело придерживалась принципа «Не стесняясь, бери в долг и не думай, когда возвратишь!». Словом, свекровь чувствовала себя как-то не по себе, а потому, похлебав рисового отвара с лепешками и хворостом, решила поговорить по душам с мужем. Однако супруга на месте не оказалось: он раньше обычного пошел прогуливать птичек. Непредвиденная осечка разозлила старуху. Повернув, как говорят, коня вспять, она решила заарканить кавалериста-сына — взять его живьем, но того тоже след простыл. Стащив у жены две новенькие красные ассигнации, мой зять-кавалерист с утра пораньше исчез со двора, чтобы в какой-нибудь уличной харчевне полакомиться бобами и выпить чашку настоянного на абрикосовых ядрышках чая со сладким финиковым печеньем. Неудача с мужем и сыном заставила свекровь броситься в бой против невестки.

— И что это за жизнь! — проворчала она, усаживаясь на край кана. Почему должна обо всем беспокоиться только я одна? Неужели другие не видят, что творится у них под носом? Или глаз у них нет, или глаза без зрачков, или зрачки незрячие?.. За мной можете не ухаживать — ни в чьей помощи я не нуждаюсь! Но Будда! Разве о нем не следует позаботиться! Извольте взглянуть! Новый год на носу, а утварь на алтаре еще не вычищена!

Сестра бросилась к очагу и принялась просеивать печную золу, чтобы получился мелкий порошок, которым обычно чистят алтарную утварь. Собрав порошок в блюдо, сестра направилась к алтарю, но ее остановил голос свекрови. На сей раз старуху волновал уже не Будда, а люди.

— Рукой боятся пошевелить! Посмотрите, пожалуйста: вещи лежат в сундуках и в шкафу, медная посуда — в столе, и никто их даже пальцем не тронул!.. Вот когда я была молодая, я не ждала указаний свекрови делала все сама!

Сестра слушала молча. К чему отвечать? Даже самые покорные слова свекровь восприняла бы сейчас как неповиновение и бунт! Но с другой стороны, если все время молчать и гнуть спину?.. Невесть во что превратишься!.. Сестра со злостью сжала подсвечник. В ее сердце клокотал гнев: «Проклятая карга! Бесстыжая старуха! Чтоб тебя громом прибило!»

В глазах у сестры стояли слезы. Она молча терла медную плошку, а сама думала, что в подходящую минуту она все же постарается узнать у старухи, что и как надобно делать. О том, что ей хотелось навестить мать, она уже не вспоминала. Сестра смахнула слезу.

— Матушка, взгляните! — Сделав над собой усилие, она улыбнулась. Хорошо я почистила?

Свекровь что-то пробурчала, однако новых распоряжений не последовало. Причина была проста: старуха сама никогда не чистила медную посуду.

Погода нынче выдалась на славу. К девяти часам утра стало как будто теплее. Небо высокое и необыкновенно синее, пронизанное насквозь звонкими солнечными лучами. Шустрые сороки шмыгают туда и сюда и оглушительно галдят, словно хотят восславить зимнюю ясность пекинского дня. Все вокруг просится на картину, даже старое воронье гнездо, прилепившееся к суку большого дерева.

Свекровь, недовольно ворча, вышла во двор, будто собиралась спросить у солнца и неба, по какому праву они сегодня такие красивые. Поглядела вверх, а там кружатся голуби сына.

— Ну какой от вас только прок, проклятые! На обед и то не годитесь! в сердцах бросила старуха, с осуждением глядя на сизарей и монахов. Радуйтесь! Радуйтесь! Скоро всех вас прирежу! Подождите у меня!

Ворчание старухи вызывало у сестры возмущение, но она молчала, так как не имела права высказывать свои чувства, даже вздохнуть по-человечески и то не могла.

А в это время матушка с надеждой ждала, когда придет старшая дочка. Третьего дня вечером матушка чуть было не отошла в лучший мир, но Небесный владыка, как видно, ее пощадил, и сейчас она мечтала о том, что, может быть, нынче вся семья окажется вместе. Глядишь, и старшая дочка придет навестить! Однако скоро мать поняла, что дочь уже не придет. Понятно! Ее свекор — цзолин, а мы вроде как бы низшего сорта! Мать этого не сказала, но на ее лице появилось выражение боли.

Тем временем тетя, у которой светлые мысли в голове появлялись обычно по ночам, выработала новую стратегию действий. Она решила, что, поскольку в доме праздник, а она не показала своего характера, значит, событие это совсем не радостное, а самое что ни на есть заурядное, так как нет в нем никакого волнения. Уже девять утра, а племянница все не появлялась. Тетка взглянула на солнце, посылавшее на землю яркие лучи. У нее возникло неистребимое желание поболтать со светилом, иначе перед ним вроде как-то неудобно.

— Вот я и говорю, ты уже высоко, а племянницы все нет и нет. Значит, ее не пустила старая перечница, пучеглазая карга! И впрямь буркалы у нее точно финики!.. Как видно, придется мне самой сходить туда и поговорить по душам! А если понесет околесицу, вырву ее финики напрочь!

Мать, услышав о намерениях тети, страшно перепугалась и велела сестренке сказать Фухаю, чтобы он утихомирил старуху.

— Только сама ни гу-гу! Пусть племянник с ней говорит!

В это самое время Фухай вместе с Шестым братцем разбавлял водой вино. По причинам экономии вина было куплено мало, поэтому Фухаю пришлось сильно поломать голову, чтобы напитка хватило всем гостям. Сестренка потянула его за рукав и показала рукой в сторону тетиной комнаты. Фухай, взяв чайник с вином, направился туда.

— Понюхайте, почтенная! — Его голос звучал сейчас особенно проникновенно. — Пахнет эта штука вином или нет?

— Чем же еще пахнуть, коли это вино?.. Ты что же, снова нашкодил?

— Понимаете, если запах слишком сильный, придется вин» немного разбавить!

— Ах ты, чертенок! Недаром твоя мать так тебя называет! — Тетя рассмеялась.

— Как говорится: голь на выдумки хитра!.. Все останутся довольны! Как, правильно я сделал, почтенная родственница?

Видя, что старуху ему сломить не удалось, юноша добавил:

— Может быть, сыграем после завтрака? Хочется мне выиграть чоха три-четыре. Куплю на выигрыш разных сладостей — полакомлюсь вдосталь! Так как же, приходить?

— Вот бесенок! Так и быть, приходи — приму!

В предчувствии игры старуха забыла и о свекрови, и о ее буркалах величиной с финик.

Мать облегченно вздохнула. Она была очень благодарна Фухаю.

После девяти в доме появились какие-то тетушки и бабушки, которых Фухай пригласил по случаю моего торжественного дня. Озабоченная сестренка встречала каждую гостью церемонным поклоном и потчевала чаем. Ее лицо раскраснелось, на кончике носа выступили капельки пота. Она не говорила ни слова и лишь, когда надо, улыбалась. За ее усердие Фухай прозвал ее «маленькой прислужницей».

Тетя поторопила Фухая. Ей не терпелось сесть за карты.

— Все в порядке! — наконец крикнул юноша.

Это означало, что бобы с маринованной травкой уже готовы, мясо, приправленное острой соей, поджарилось, а вино до такой степени разбавлено водой, что, выпив даже тысячу чарок, гость нисколько от него не опьянеет. Стол, конечно, изысканностью не отличался, но это никак не должно отразиться на ритуале застолья, который следует провести без сучка без задоринки.

— Прошу вас, займите почетное место!

— Что вы, что вы! Я не смею!

— Пожалуйста, сядьте здесь, иначе не хватит места другим!

— Прошу рассаживаться поживее, а то все остынет!

По приказу Фухая гости быстро заняли свои места. Что-что, а приказ надо исполнять, порой даже в ущерб церемониям! Трижды наполнили чарки никто ни в одном глазу! Дважды сменили блюда — бобы и мясо под соусом. Пир вступил в самую ответственную фазу: появился горячий бульон. Гости сразу же забыли и о церемониях, и о том, что положено говорить в этих случаях. В комнате слышалось жадное чавканье — звук поглощаемого бульона с лапшой. Как писалось в старых романах: «Шум стоял такой, будто передвигались горы или выходило из берегов море; будто кругом рычали тигры и стонали драконы!» Лоб Фухая покрылся испариной.

— Братец, взгляни-ка, до чего же быстро они пожирают! — сказал он напарнику, — Кажется, не хватит!

В эту критическую минуту братцу пришла в голову светлая мысль:

— Разбавим водой!

— Эх ты! — Фухай тихо застонал. — Суп не вино! Если его разбавить водой, он превратится в клейстер! А ну беги! — И он вытащил деньги, которые припрятал от матери. — Живей беги к дядюшке Цзиню, скажи, чтобы он напек кунжутных лепешек — пять цзиней! Если гости к тому времени не разойдутся, полакомятся лепешками. Лети!

Как известно, в те времена в мясных лавках торговали не одним только мясом, там можно было купить лепешки — шаобины, пирожки и большущие блины — дабины.

Сообразительный братец быстро сбегал в лавку и притащил оттуда груду горячих лепешек и два блюда пирожков с начинкой из баранины и капусты. Над столом пронесся ураган, который в одно мгновение смел все, кушанья со стола. В конце пиршества Фухай с напарником захотели закусить, но ничего из съестного они уже не нашли. Фухай расхохотался.

— Ну, парень, придется нам с тобой закусывать дома!

Так я и не узнал, кем мне доводится Шестой братец, но, когда я думаю о дне своего омовения, я всегда испытываю перед ним чувство некоторого стыда. Что до Фухая, то за него беспокоиться нечего. Поел он или нет, право же, какое это имело значение? Такой парень никогда не пропадет!

Время приблизилось к полудню. В ясной синеве неба, которое сейчас казалось еще прекрасней, виднелись ослепительно белые барашки облаков. Когда набегал северо-западный ветер, их легкие лучезарные скопления растягивались, превращаясь в длинную ленточку, которая, удлиняясь, делалась все тоньше и тоньше, пока не рассеивалась легким дымком в пространстве. Ветер приносил крики торговцев, продававших праздничные товары: цветы для подношения богам, веточки сосны или туи, новогодние картинки. Резкие и зычные их голоса то приближались, то вдруг удалялись или совсем пропадали, заглушаемые разрывами хлопушек и завыванием уличных брадобреев: «А ну, кому стричься!»

Пекин готовился к Новому году, поэтому город находился в непрестанном движении: одни покупали, другие продавали, третьи находились во власти иных волнений и забот. А еще одни затихали, — затихали навек, найдя в этот день свою кончину. Повсюду раздавалось уханье барабанов и гудение сона[35]. На улице шла свадебная процессия: кто-то приурочил свадьбу к Новому году.

А в это самое время я тихонько лежал посредине кана, со всех сторон обложенный мягкой ватой, не ведая о том, что делается вокруг меня.

По слухам, зимой наш дом насквозь продувался ветром. Кан почти все время был холодный, и чай, оставленный на ночь в чашке, к утру превращался в льдинку. Но сегодня в доме большие перемены. В комнатах необыкновенно тепло. Оно исходит от небольшой печурки из белой жести, которая стоит под каном. Солнечные лучи, падая на кан, где в блаженном неведении лежу я, освещают мои красные маленькие ножки. От непривычной жары все, кто находится сейчас в комнате, испытывают во всем теле странный зуд. Особенно чешутся руки, уши, губы. В солнечных лучах, которые льются из окна, дрожат и мечутся мириады блестящих точек пылинок. Словно крошечные, бесплотные звездочки, они порхают надо мной, а потом куда-то исчезают.

В эти дни на окнах богатых домов, принадлежавших крупным чиновникам и вельможам, можно увидеть фуцзяньские нарциссы. От больших бронзовых печей, как и от канов, разливается по всей комнате тепло, от которого распускаются стоящие в вазах алые цветы мэйхуа[36]. На столиках из красного дерева и на специальных утепленных подставках — редкостных антикварных безделушках — расправили изумрудные крылышки цикады, мерно стрекочущие в лучах солнца. На террасе развешены клетки с птицами, которые выводят звонкие рулады, обратясь к сияющему небу. В кухне повара вместе с домашней прислугой разделывают барашка, откормленного где-то во Внутренней Монголии, и дунбэйскую[37] «парчевую курочку» фазана. Солнечные лучи, освещая перья птицы, разлетаются во все стороны многоцветным сиянием…

В нашем доме очень любили растения, но из-за постоянного отсутствия денег мы не могли купить не только куст мэйхуа, но даже нарциссы. У нас во дворе росло лишь два скрюченных финиковых дерева: одно возле каменного экрана, второе около южной стены. Все мы очень любили разных зверушек и птиц, но синегрудые птахи и дрозды нам были не по карману. Да и где взять время, чтобы зимой разводить изумрудных цикад? У нас во дворе жили одни воробьи, которые скакали с ветки на ветку, иногда садились на подоконник и с любопытством заглядывали в комнату. Они, конечно, давно уже смекнули, что я вовсе не ожидаю того мгновения, когда расцветут мэйхуа и нарциссы или когда зальется синегрудая птичка и застрекочет цикада. Пригревшись в солнечном кружке, я ожидаю гостей моих бедолаг-родственников, которые придут поздравить меня по случаю моего омовения.

В смежной комнате на небольшом железном таганке специально для этой церемонии греется вода — особый настой из листиков полыни и веточек акации. Его аромат смешался с терпким запахом цветочного табака, который курили старухи-гостьи. Сильные запахи, разливающиеся вокруг, предвещают счастье, поэтому все с нетерпением ждут знаменитую «тетушку», которая должна пожелать мне это счастье, напомнив, что меня минуют лишения и голод, потому что я когда-нибудь стану великим человеком.

Моя тетя, обойдя по кругу комнату и бросив короткий взгляд на кан, где я лежал, остановилась у двери, ожидая Фухая, чтобы вместе с ним уйти в другую комнату и схватиться в карточной битве. О чем она думала? Желала ли мне радости в жизни или поминала недобрым словом?

Ровно в двенадцать вместе с яркими солнечными лучами и крепким морозным ветерком в доме появилась тетушка Бай, белая низенькая толстушка лет за пятьдесят, вся с головы до пят начиненная благими пожеланиями. С первого взгляда на эту шуструю женщину сразу скажешь, что она способна на многое:. за день может принять не меньше десяти младенцев и все роды у нее пройдут самым лучшим образом. Тетушка Бай со всеми необычайно приветлива, но держится степенно и с достоинством, так что молодые люди с ней особенно шутить не решаются, будто знают, что она на их шутку тут же ответит, как отрежет: «Милок! Не забудь, кто тебя обмывал на третий день после твоего рождения!» Тетушка Бай одета просто, но чисто. В ее скромной и удобной одежде выделяется, пожалуй, лишь цветок граната из пурпурного шелка, который она приколола к красивой атласной ленте на шляпе.

Третьего дня меня принимала не она, а ее невестка — младшая тетушка Бай, как ее называли, — такая же, как и ее свекровь, бойкая и опрятная женщина, разве что не столь сведущая в житейских делах. Спустя некоторое время после этого дня она всем рассказывала, что совершенно непричастна к истории, которая случилась с моей матушкой третьего дня вечером, потому нисколько не чувствует себя виноватой. Все, мол, произошло оттого, что матушка последнее время плохо питалась, а потому сильно ослабла. Правда, сама она сказать об этом моей матери не решалась. Думаю, что все же неспроста пожаловала сегодня ее свекровь — тетушка Бай, личность в те времена весьма знаменитая. Когда тетушка Бай выходила из дверей чьего-то дома, все сразу догадывались, что за этими воротами появился на свет еще один драгоценный отпрыск высокого рангом чиновника или вельможи. Ясно, что, если такая известная повитуха появилась в нашем доме, значит, она хотела загладить какую-то вину. Это было сразу же видно без всяких объяснений, по одному ее поведению. Моя матушка что-то хотела сказать гостье, но, подумав, от этой мысли отказалась. Еще не ровен час обидится и наговорит вместо благопожеланий что-нибудь неприятное, и тогда не будет у меньшого сыночка счастья в жизни. Мать промолчала.

Из тетиной комнаты получено известие, что старой женщине пришли на руки хорошие карты. Это значило, что омовение можно начинать без нее. Мать, не решаясь пойти на столь ответственный шаг, послала к старухе сестренку, которая, вернувшись, сообщила:

— Она сказала: не ждите!

Церемония омовения началась. Тетушка Бай села на кан, поджав под себя ноги. Перед ней поставили большой медный таз, наполненный горячей водой, настоянной на акации и полыни. От посуды поднималось густое облако пара. Старухи родственницы, а также все те, кто был помоложе — невестки и снохи, — приступили к «наполнению таза», то есть принялись бросать в сосуд медные монеты, сопровождая каждое свое движение словами: «Долгие лета знатному сыну! Долгие лета!..» За медяками в воду последовали орешки арахиса и несколько яиц: обычных и крашенных красной краской. Как я узнал позже, подношения и деньги (их, понятно, было не слишком много, хотя никто не считал) забрала себе тетушка Бай, к которой вся моя родня испытывала чувство большой благодарности за то, что та, пренебрегая своей Славой, снизошла до нас и провела как надо мое омовение, из чего, кстати говоря, все заключили, что ее невестка все же была виновата, и виновата крупно.

Во время омовения тетушка Бай наговорила мне целую кучу добрых слов, не пропустив из своего набора ни одной фразы: «Головку обмоем, будет сиятельным князем. Животик помоем, знатными станут потомки. Яички ему прополощем, уездного должность получит. Побрызгаем грудку — начальником округа станет!» Все прониклись к тетушке еще большим почтением. Еще бы! Из таза она извлекла лишь жалкие медяки, а, несмотря на это, высказала полный словарь благих пожеланий, ничего из него не выбросив и не утаив. Редкого достоинства женщина! Правда, я так и не стал ни уездным, ни окружным начальником, и все же я испытываю к тетке Бай большую благодарность хотя бы уже за то, что она меня очень хорошо помыла, возможно, даже лучше любого уездного начальника.

После омовения тетушка Бай прогрела мне самые важные суставы и темечко лекарственной палочкой, спрессованной из имбирной и полынной крошки. Может быть, именно поэтому, дожив до преклонного возраста, я ни разу не заболел ревматизмом. Потом повитуха смочила в настое зеленого чая кусок новой синей ткани и с силой протерла мои десны — места, где должны появиться зубы. Я заревел, но мой плач (по словарю всезнающих тетушек он назывался «криком у таза») все восприняли как счастливое предзнаменование, хотя мне не очень понятно, существуют ли в природе младенцы, которые не плачут в такие минуты — кстати сказать, лишаясь тем самым своего счастья. В конце церемонии тетушка Бай трижды стукнула меня луковицей, приговаривая: «Будь умненьким! Будь шустреньким!» Ее завет впоследствии, кажется, свершился: моя голова своим умом порой действительно мало отличалась от луковицы.

После всех этих заклинаний луковицу полагалось забросить на крышу дома, а сделать это должен был отец. К счастью, отец появился вовремя. Оживление, которое вызвал его приход, трудно передать обычными словами. Все сразу бросились к нему с поздравлениями, и отцу поминутно приходилось кого-то благодарить, кому-то низко кланяться. И все же он успел бросить взгляд на кан, где лежал я, чистенький, с прилизанными волосиками на красной головке, овеянной ароматом акации и полыни. По всей видимости, я оправдал надежды отца; он остался доволен моим могучим ревом. Свое удовлетворение отец выразил тем, что протянул тетушке Бай больше двух чохов монет, которые он вынул из своего кошеля.

Радость отца понять нетрудно. Моя мать до меня родила двух мальчиков, но оба они так и не выжили. Первого назвали девичьим именем Хэйню Чернушка — и даже прокололи ему мочки ушей иголкой. По народным поверьям девочка обычно дольше живет, видимо, оттого, что она низкой породы. Однако мой братец прожил недолго. Потом родился второй мальчик. Говорят, что как-то в канун Нового года мать, съев пельмени, вышла за дверь и крикнула: «Черненький! Беленький! Садитесь на кан, съешьте пельменьчик!» Появился на свет Беленький. Малыш с таким странным происхождением за свою жизнь успел съесть самую маленькую порцию пельменей и навсегда нас покинул. По какой причине он ушел от нас, я не знаю, но все, что я здесь рассказал, — истинная правда. Помнится, когда в детстве я не мог угомониться перед сном, мать рассказывала мне историю о том, как она звала Черненького и Беленького, и тогда я сразу же накрывался с головой и прикидывался спящим, потому что очень боялся, что меня увидят мои братцы.

Внешность отца я описать не могу, так как он умер до того, как я стал разбираться во внешнем облике людей. Значит, об этом можно особенно и не распространяться. Скажу лишь, что он был знаменным солдатом «без бороды и с желтым лицом» — такую надпись, выжженную на деревянной дощечке, прикрепленной к поясу отца, я видел, когда он отправлялся на дежурство в Императорский город. Мне тогда было лет восемь-девять.

Даже в самом прекрасном явлении, как известно, можно всегда найти недостаток. Так случилось и в церемонии моего омовения: старшая сестра к нам не пришла; Шестому братцу не сподобилось сытно поесть; тетка не «бросила деньги в таз», а вместо этого занялась картежной игрой и выиграла несколько чохов. И все же я могу сказать, что омовение в целом прошло вполне успешно. Кажется, никто не обиделся, и дело обошлось без пьяных ссор, за что я очень благодарен Фухаю, который разбавил вино водицей. Но вот если бы меня спросили, кто, на мой взгляд, больше всего заслуживает упоминания в тогдашней истории, я ответил бы — старый Ван, хозяин лавки «Торговая удача», который не просто пришел ко мне, но и принес в подарок свиные ножки!

Лавочник Ван, уроженец Цзяодуна[38], ко дню моего омовения прожил в Пекине не меньше шестидесяти лет. Он приехал в столицу восьмилетним мальчуганом, долго ходил в учениках, обучаясь искусству приготовления свиных ножек и фаршированной утки. Постепенно он дослужился до старшего приказчика, потом стал хозяином заведения, в котором продавал товар на вынос. Свою собственную мясную лавку он собирался открыть еще тогда, когда ему исполнилось тридцать, потому что в этом возрасте, как известно, наступает становление[39]. Мечтал он развернуть свое торговое дело широко и как надо, но, хорошенько прикинув, скоро понял, что торговля в небольшой мясной лавчонке — занятие ненадежное. Эти лавки постоянно открывались, но и быстро разорялись. Наступили такие времена, что даже его хозяева, владельцы ряда «Торговая удача», вынуждены были прикрыть дорогое ресторанное заведение, где продавали вино и утку по-пекински. Ван заметил, что старых покупателей мяса, особенно из числа знаменных людей, становится все меньше и меньше. И тут пришла в его голову мысль: а что, если разделывать мясо как-то по-иному, не так, как прежде? Скажем, резать его на тонкие, как полоски бумаги, ломтики, но так, чтобы куски казались бы крупными. Теперешний покупатель хочет видеть товар покрупнее, а весом поменьше, потому что сейчас он покупает мяса всего на сто, от силы — двести медяков, то есть на одну-две большие деньги (в те времена в Пекине сто медяков равнялись большой деньге, а десять денег составляли одну связку монет, или чох).

Старый Ван на своем цзяодунском наречии, которым он разбавлял наш пекинский говор, часто с возмущением говорил:

— И куда только уходят деньги? Куда они деваются?

В те времена такие люди, как лавочник Ван, не могли себе позволить одеваться, как им заблагорассудится, поэтому Ван купил себе первый атласный халат на бараньем меху, кстати сказать, видавший виды, лишь ко дню своего шестидесятилетия. Всякий раз, одевая обновку, он сверху накидывал синий домотканый балахон, который после каждой стирки превращался в железную броню. Лавочник очень любил свой балахон, однако, к его огорчению, ткань, из которой он был сшит, скоро исчезла из продажи, и, как старик ее ни искал, найти так и не смог, поэтому в конце концов ему пришлось купить «бамбуковку», которая при каждом движении издавала странный хруст. «Бамбуковый» балахон, отличавшийся весьма необычным звуком и цветом, пришелся не по вкусу местным псам, равно уличным дворнягам и домашним собакам, которые выражали свой протест истошным лаем. Спустя некоторое время, когда все пекинцы, от мала до велика, стали носить одежду из заморской ткани, собаки постепенно смирились с новшеством и лаять перестали, наверное, одежда из «бамбуковки» им тоже стала казаться обычной.

В жизни старого Вана бывали дни, когда он, вооружившись кошелем, обходил своих должников. Он шел по улице, внимательно смотря по сторонам. Эх! Почти все новые лавки на своих вывесках имели слово «заморский»: «Заморские товары», «Заморский табак». В мелких лавчонках предлагали «заморскую» бумагу и «заморское» масло. В тех торговых заведениях, где обычно продавались женские украшения, мыло («Лебединое» и «Дворцовое»), благовония и свечи, — даже в этих лавках, от которых веяло стариной и сам образ которых заставлял вспоминать древность, лежали теперь «заморские» пудра, сода и крем. Пекинские старьевщики, собирая в хутунах[40] рваную обувь и обрывки бумаги, в свое время кричали:

— Меняем старье на «головастые» чиркалки! Теперь они предлагали:

— Меняем старье на заморские спички!

Когда Ван слышал их голоса, он сразу же вытаскивал свое старое огниво и принимался высекать искру, чтобы зажечь табак в гуаньдунской трубке, немало повидавшей на своем веку. Только какой в этом прок? Разве старое огниво остановит поток иностранных товаров: все эти заграничные шелка и холсты, спички и пудру, ручные и настенные часы, «заморское» оружие? Однако Ван на то и торговец, чтобы знать цену деньгам. Он всегда умел держать нос по ветру. Он, правда, не мог открыть свою собственную лавку, в которой продавалась бы заморская свинина, однако, торгуя жареными курами и мясом под соей, он попутно приторговывал «заморским» маслом и какими-то иностранными снадобьями. Понятно, если бы он торговал один, весь барыш доставался бы только ему. Но он должен был зарабатывать деньги и для хозяина торгового ряда. Ясно, что часть барыша в этом случае уплывала «за море», потому что на товарах красовалось слово «заморский». Старый Ван ничего не мог с этим поделать! — Куда только уходят деньги? — задавал вопрос старый Ван. В конце концов он, кажется, получил на него ответ, так как отказался вести собственную торговлю, потеряв всякую надежду разбогатеть. Наверное, поэтому он все больше и больше ненавидел «заморское», хотя, увы, его собственная одежда шилась из заграничной ткани и к тому же заграничной иглой и ниткой. И все же старик не хотел с этим мириться и порой с воодушевлением заявлял, что все эти чужеземные штучки стоят у него поперек горла. Особенно остро он невзлюбил все иностранное, узнав, что на его родине, в Цзяодуне, начались беспорядки и религиозные суды[41], после чего иностранцы и их местные холуи крепко уселись на шею землякам.

Когда он впервые приехал в Пекин, все, что он видел и слышал вокруг, казалось ему непривычным и вызывало противодействие: одежда знаменных людей, их поведение и церемонии, даже манера говорить. Лавочник Ван никак не мог, например, уразуметь их привычку привередливо выбирать в его лавке товар (будто у них каждый день праздник) и постоянно устраивать изысканные пиршества, даже если им приходилось залезать в долги. Еще более странным казался ему обычай держать певчих птиц и повсюду расхаживать с клеткой. И походка какая-то чудная — вразвалочку, словно человек плывет по воздуху, как небожитель. Но когда Вану исполнилось тридцать, он сам полюбил птиц и даже стал делиться со знаменными людьми своим опытом их разведения. О певчих птицах он мог сейчас говорить не только с воодушевлением, но и с большим знанием дела!

Когда к нему приходил кто-то из наших знаменных, лавочник приветствовал его особым поклоном, который он изобрел сам. Если у него покупали мясо, даже полцзиня, он с доброжелательной предупредительностью говорил покупателю: «Возьми вот эту курочку, она пожирнее!» А заметив колебание гостя, услужливо добавлял: «Берите, берите! Я запишу на ваш счет!»

Иногда на лавочника находила хворь: головная боль и жар. В дни болезни его непременно навещали друзья птицеловы, приносившие ему таблетки, очищающие тело от болезни. Иногда прибегали местные мальчишки, которых послала его мать, чтобы передать через них слова участия. Теперь его уже никто не звал «Маленьким шаньдунцем», а величали Старшим братом Ваном, Дядюшкой Ваном или даже Хозяином Ваном. Со временем все эти люди стали его друзьями, и он забыл, что они маньчжуры. Когда приходила пора собирать долги, лавочник Ван испытывал некоторое смущение. Зато, прослышав, что у кого-то свадьба или где-то исполнился месяц младенцу, он спешил туда с поздравлениями и непременно приносил гостинец.

— Общее дело пускай остается общим, а личное — личным! — объяснял он. По всей видимости, он думал, что отношение маньчжурских властей к китайцам — это их дело, а дружба между людьми — это совсем другое, и первое не должно мешать второму, потому что люди не могут обойтись друг без друга. Вот почему он с удовольствием ходил к нам в гости, вел задушевные разговоры и даже позволял себе играть с ребятишками «в верблюда». Иногда во время беседы кто-то из знаменных жаловался, что маньчжурское начальство то и дело урезает пособие, а жалованье, мол, стало совсем никудышным, повсюду царят взяточничество и вымогательство, направо и налево торгуют должностями. Лавочник поддакивал и рассказывал о тех обидах, которые испытывают от властей китайцы, не забывая при этом помянуть недобрым словом иностранцев, а вместе с ними все их «заморские» товары. Собеседники хорошо понимали друг друга и после каждого такого разговора проникались еще большей симпатией.

Дядюшка Ван пришел поздравить нас по случаю моего омовения и принес в подарок пару свиных ножек. Фухай предложил старику пройти в дом, но тот заупрямился.

— Много всяких дел, ведь Новый год на носу.

— Сейчас у всех как-то туго с деньгами… — проговорил Фухай, поняв это замечание по-своему. — Вы бы…

— Ясно, что туго, а платить все-таки надо, ничего не поделаешь! Общее — общим, а личное — личным! — вздохнул лавочник и поспешил к выходу.

Наш рыжий пес побежал следом за ним, сопровождая старика до самых дверей его лавки, наверное потому, что от одежды лавочника исходил запах мяса под соей. Иначе чего ему еще бежать?

5

Старого Вана я не смогу забыть вовсе не потому, что лавочник подарил нам свиные ножки, а потому, что был он не маньчжуром, а китайцем ханьцем. Сейчас я все объясню.

В те годы некоторые домовладельцы-китайцы ни за что не хотели сдавать дома маньчжурам или мусульманам — пусть, мол, помещения лучше пустуют. Однако, кроме этих китайцев, рядом с нами жили и другие, например те, кто в свое время приехал в Пекин из провинций Шаньдун или Шаньси и зарабатывал сейчас себе на чашку риса тяжелым трудом. У нас, бедняков-знаменных, установились с ними прекрасные отношения, как с самыми близкими друзьями. Понятно, что были также маньчжуры — люди, как правило, богатые, с положением, — которые презирали китайцев и мусульман и с большим неодобрением смотрели на наши близкие отношения с ними. Словом, каждый думал по-своему, но только разве кто-то вправе мешать дружбе между людьми?

Через несколько дней после церемонии моего омовения должен был наступить Новый год, в связи с чем тетя заранее выразила свое недовольство. К празднику ей нужно купить много подарков, что раньше обычно делала наша мать, а та до сих пор не встает после родов. Брови тетки грозно насуплены, а на шее бьется нервная жилка. К счастью, сейчас дома отец, и тетке неудобно проявлять свое недовольство. Сестренка давно уже поняла, что вулкан вот-вот может взорваться, и побежала к отцу за советом. Родитель принял решение: дочка поможет тете купить новогодние подарки. Сестренке хорошо известно, что это дело весьма канительное, но отказаться от поручения нельзя.

— Так вот, полцзиня крепкого уксуса! Купишь его в лавке у шаньсийца, а в мясную можешь не заходить… знаю, что туфли свои бережешь… Слышала? — Тетины наставления длились долго, но вот наступил момент, когда она с большой неохотой отдала деньги племяннице. У сестренки к должности «прислужницы» прибавилась еще одна обязанность — закупщицы товаров.

Уксус куплен, но отдохнуть не пришлось.

— Отправляйся за кунжутным маслом, да смотри в оба, чтобы оно было обязательно из тонко протертых семечек. Уразумела? — последовало новое распоряжение.

Тетя обычно покупала товары по частям, так как очень не любила отдавать большую сумму денег сразу. Выдавала она их небольшими порциями на каждую покупку, наверняка считая, что так будет экономнее. Сестренка проявила большое терпение и сделала все, что приказала ей тетка. Нет, она совсем не боялась трудностей, только ей немножко было жалко свои туфельки.

Иной раз надо было купить кое-что из дорогих товаров, и тогда тетя выступала в поход сама, не желая выдавать своей племяннице много денег на руки. Но больше всего старая женщина боялась, что девочка узнает, какие дорогие вещи она себе позволяет покупать. Убедившись, что во дворике никого нет, тетка, крадучись, выскользнула за ворота, словно рыба из сети. На улице у нее возникло острое желание купить все, что она увидела в лавках, но она воздержалась от покупок, так как товары показались ей слишком дорогими. Она протискивалась сквозь толпу, поминутно прицениваясь, чтобы не попасть впросак. Побродив часа два или три, она решила вернуться домой, так ничего и не купив. И все же приобрести что-то надо, ведь скоро Новый год! Тетя снова отправилась за покупками, но уже в сопровождении племянницы, которая несла корзину с какими-то склянками. В этот раз трезвый расчет покинул старуху. На одном лотке она присмотрела себе товар и тут же его купила, хотя он оказался совсем не дешевым. Тетя очень не любила, если кто-то говорил ей, что она переплатила за покупку, поэтому сестренка промолчала и сообщила об этом нашей матушке лишь под большим секретом. Приложив губы к уху матери, она рассказала ей, что произошло, прикрывая то и дело рот рукой, чтобы не расхохотаться.

Новый год мы встретили скромно. Мать все еще не вставала, поэтому все заботы по дому легли на плечи отца и сестренки, которая, как известно, исполняла обязанности закупщицы товаров. Надо сказать, что, хотя мой отец и принадлежал к кругу маньчжурских знаменных, он был начисто лишен надменности и гонора, присущих касте военных. Судя по всему, эти качества в нашей семье совершенно исчезли. Наверное, поэтому отцу так и не довелось водрузить себе на голову чиновничью шляпу с шариком или украсить одежду парадными перьями. Мне кажется, если бы отцу дали волю, он, подобно Чжэнчэню, стал бы разводить птиц, сидеть в чайных, покупать (разумеется, в долг) жареную курицу и с удовольствием распевать две-три арии из опер. Наши предки давным-давно продали те двадцать-тридцать му земли, что мы имели за городом и где поднимались несколько холмиков могилы наших предков. В свое время власти дали нашей семье дом, но дед его заложил, а потом и вовсе умудрился продать. Деньги от продажи дома пошли на жареных уток.

Рассказывают, что моя прабабушка когда-то давно выезжала с крупным маньчжурским вельможей в провинцию Юньнань. В ее обязанность входило подсаживать супругу сановника в паланкин, набивать кальян табаком и подливать в чашечку чай — о чем, кстати говоря, в нашей семье старались не упоминать, но зато охотно рассказывали, что сановник в дальних краях добыл много-много серебра, правда, сколько точно, никто с уверенностью сказать не мог. А еще рассказывали, что дом, в котором мы жили, куплен именно прабабушкой. Таким образом, платить аренду — за жилье вам было не нужно (единственное, над чем отцу не приходилось ломать голову), но хлопот по дому хватало, особенно в июне — июле, когда в Пекине начинались ливни. После каждого сильного дождя часть стены на дворе, сложенной из дробленого кирпича, непременно обрушивалась, иногда даже сразу в нескольких местах.

Мой отец не имел в своей жизни особых пристрастий. Он не курил, не играл в азартные игры. Лишь одно себе позволял: выпить чарку-другую по случаю праздника. Но стоило ему пригубить немного вина — даже чарку не успевал поставить на стол, — как лицо его багровело и приобретало цвет перезревшего финика. Впрочем, у него, кажется, все-таки была одна страсть — увлечение цветами. С наступлением лета он покупал по самой дешевой цене пятицветные мэйхуа, на которые наши родственники обычно даже не смотрели. А еще он любил цветы под названием травяной жасмин и заморская конопля, которые не требовали никакой поливки. Они росли как бы сами собой и в один прекрасный момент вдруг расцветали.

В назначенный час отец шел на службу, а когда кончались дела, сразу же возвращался домой. Помнится, отец почти ничего не читал, поскольку в грамоте был несилен, поэтому книги в доме отсутствовали. Зато у нас была картина под названием «Ван Сичжи и гуси»[42], которой отец любовался лишь в Новый год, когда она вывешивалась на стене. Но уже на девятнадцатый день первой луны картина снова убиралась в сундук. Словом, отец ходил на службу, возвращался домой, иногда колол дрова или чистил чан для воды, а порой любовался пятицветными мэйхуа. Во время разговора он всегда проявлял доброжелательную внимательность к людям и охотно отвечал на все вопросы, когда к нему обращались, или, наоборот, молчал улыбаясь, если его ни о чем не спрашивали, и мог промолчать чуть не полный день. Отец знал цену вежливости, поэтому на улице держался с достоинством, не стрелял глазами по сторонам, не торопился поклониться кому-то, но ждал, когда его окликнут. Когда мать просила его навестить родственников, он выполнял поручение с удовольствием, но возвращался домой очень быстро.

— Почему так скоро? — удивлялась мать, а отец, улыбнувшись, принимался метелочкой, сделанной из тряпок, сметать пыль с сапог.

Мне кажется, что за всю свою жизнь он не только ни с кем не подрался, но даже не поссорился. Он отличался редким прямодушием, правда, никто этим не пользовался, чтобы отца не обидеть. Как-никак он ведь знаменный солдат, и у него на поясе висит служебная бирка.

Когда мне было лет десять, а может, побольше, я часто допытывался у матери:

— Матушка, а какой все же наш отец?

Если мать находилась в хорошем настроении, она перечисляла все достоинства отца, после чего мне казалось, что отец, хотя и военный, но все же какой-то чудной…

Итак, отец зашвырнул на крышу луковицу, которой меня трижды стукнули по голове, и, по всей видимости, получил от этого большое удовольствие, так как сразу же заулыбался и не переставал улыбаться, когда вешал на стену картину и когда разговаривал с гостями. Едва ли не у каждого родственника он спрашивал:

— Как же нам все-таки назвать нашего мальчика?

Он снова и снова возвращался к этому вопросу, пока в канун новогоднего торжества, когда перед таблицами предков вспыхнули ритуальные деньги[43], окончательно не определилось мое официальное имя Чаншунь — Постоянная Удача. Почетного прозвания мне тогда не определили, а вот детское имя дали: Туцзы Лысок.

Новогодних подарков отец покупать не стал, потому что в доме не оказалось денег, однако о богах он все же позаботился: низко поклонился бумажным изображениям Цзаована и бога богатства Цайшэня, воскурил благовония и поставил красные свечи, после чего разложил перед ними пять тарелочек с плохо пропеченными «лунными пряниками». Еще он сварил новогодний рис, который положил в небольшую миску, украсив кушанье спелыми финиками и плоскими ломтиками хурмы, чтобы оно выглядело по-праздничному. Потом он сверху воткнул сосновую веточку с развешанными на ней крохотными изображениями серебряных слитков, склеенных из бумаги. Радость, которая переполняла его, он выразил в простых словах:

— Поедим мы сами или нет — это неважно. Главное, не обидеть богов! Ведь они принесли нам мальчонку — последыша!

В канун Нового года мы с матушкой уснули рано, будто ни ее, ни меня праздник нисколько не интересовал. Сестренка помогала тете стряпать новогодние блюда, а старая женщина, недовольная мной, то и дело ворчала:

— Лысый разбойник! Появился на свет ни раньше, ни позже — аккурат в самый праздник! Сколько хлопот всем доставил!

Когда ее ворчание перешло все границы приличия, появился отец.

— Сестрица! Давай я тебе помогу! — улыбнулся он.

— Это ты? Тоже помощник нашелся! — Тетя оглядела его со всех сторон, будто раньше никогда не видела. — На что ты способен? Пошевели-ка мозгами!

Отец улыбался, думая о чем-то своем, а потом, сделав низкий поклон, словно перед начальником, удалился.

Треск петард и разрывы хлопушек участились и стали громче. Из переулков донесся стук ножей, которыми рубили фарш для пельменей. Все эти звуки, слившиеся вместе, создавали невообразимый шум, будто где-то неподалеку скакал табун лошадей или бушевал грозный поток. Время от времени раздавалось громкое тарахтенье: «Трах! Трах!..» Возникая сразу в разных местах, оно заглушало все остальные звуки. Это кредиторы колотили железными кольцами в двери должников. Они били с ожесточением, словно намереваясь разбить двери вдребезги. Жуткие звуки приводили всех в трепет, и даже самые отважные псы дрожали от страха, боясь лишний раз тявкнуть. Вслед за грохотом дверных колец следовали злобная ругань, униженные просьбы, а чаще всего женский и детский плач. Случалось и так, что в такой праздничный вечер, когда боги спускаются в мир людей, а землю окутывают благовещие облака, какой-нибудь совестливый хозяин дома, не выдержав страшных звуков у ворот, тихонько уходил к городской стене или еще подальше — за город — и там кончал все свои счеты с жизнью.

В этот вечер отцу пришлось лепить пельмени одному, поэтому он был очень взволнован — ведь надо угодить богам! В нашем доме пельмени из-за экономии обычно делались без свинины, лишь с овощной начинкой, что стало со временем вроде традиции. И все же ради богов надобно проявить старание. Пельмени должны быть небольшие и иметь по краям замысловатый узор. Надо их сделать красивыми и прочными, чтобы они раньше времени не развалились, потому что, если они в воде расползутся, все посчитают это за дурной знак. Вот отчего и волновался отец. Но пельмени, как на грех, у него не получались. Один похож на лодочку, второй — на мышь. Как отец ни старался, пельмени все же расползлись — «разинули рот»! По всей видимости, сказалось не только отсутствие мастерства, но и беспокойство, которым сейчас была охвачена его душа. Отец думал о старшей дочери. Как она там? Понятно, мы и сами едва сводили концы с концами, считая каждый медяк, чтобы в канун трех праздников[44] не слышать стук дверного кольца. А в ее доме? Ведь свекор со свекровью, как и сам ее муж, Дофу, знают только одно: брать в долг, не думая, что рано или поздно придется отдавать. Что только за люди! Пообещай им Белую пагоду в Бэйхае[45], они, не задумываясь, возьмут и ее, не соображая, что делать с ней дальше. «Как они все же отпразднуют Новый год? Как выкрутятся?» Отец терялся в догадках. Тревожные мысли не выходили у него из головы.

Резкий стук кольца в соседскую дверь разбудил мою мать. Но может быть, она вовсе и не спала, а тоже думала о старшей дочке, только сейчас у нее не хватало сил, чтобы поделиться своими тревогами с отцом.

— Поспал бы! — только и сказала она отцу.

Отец удивился: кто же спит в новогоднюю ночь? По давно заведенному порядку, который, наверное, существовал уже много поколений в нашей семье, спать в канун Нового года не полагалось. Поэтому отец лишь хмыкнул, продолжая лепить пельмени. В один пельмень он положил маленькую, до блеска начищенную монетку, которая должна достаться тому, у кого счастливая судьба. Если счастливчик проглотит ее, целый год ему будет сопутствовать удача! Отец твердо решил, что в эту ночь он будет непременно бодрствовать, как солдат на часах, чтобы все время горел огонь в лампах, тлели благовония перед Буддой и чтобы не остывала печурка. Ведь у него теперь есть сын — его надежда в жизни! Поэтому огни в светильниках должны гореть как можно ярче, выражая дух торжества и радости.

Отец принес в комнату большой глиняный таз, чтобы сливать в него грязную воду. После «пятидневного срока»[46] таз обязательно полагалось опростать за воротами дома. Потом он достал «государев численник», по которому следовало проверить правильное местоположение богов счастья и богатства, дабы завтра, выходя из дома, все могли видеть их изображения перед собой. Отец испытывал большую радость. Ему казалось, что при разумной трате денег и некоторой экономии, имея к тому же поддержку богов, можно обрести полное довольство в жизни. Круглый год у семьи будет благополучие!

В полночь треск петард участился — наступил час жертвоприношений богам. Лицо отца озарилось улыбкой. Отец слабо представлял, где, скажем, находится Англия или провинция Юньнань: на западе или на востоке? Граничит ли Англия с Америкой или она находится где-то рядом с Юньнанью? Надо сказать, это его нисколько не беспокоило. Но зато он всегда радовался, когда в Пекине трещали хлопушки и петарды. В этом случае он знал, что в Поднебесной царит спокойствие.

В комнате появилась сестренка с двумя пряниками, выпеченными еще к празднику двух девяток[47]. Ее губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Сколько дней она помогала тете, а взамен не получила от нее ни монетки, только эти черствые пряники, пролежавшие в теткиной комнате с осени до Нового года. Оскорбленная до глубины души, сестренка решила выбросить подарок, но отец ее остановил:

— Выбрасывать не годится, дочка! — и положил пряники на стол.

Всем своим видом и запахом тетин дар намекал на стародавние времена.

— Не плачь, дочка! Не плачь! Не к добру это! — Он достал из кармана несколько медных монет. — На, возьми! Если придет Сяо Ли, купи у него засахаренных бобов! Вот и полакомишься!

Отец знал, что нынешней ночью Сяо Ли будет торговать до самого рассвета и все окрестные ребятишки, которым не но карману дорогие сладости, станут его непременно ждать.

Сяо Ли появился на улице скоро. Сестренка собралась уже бежать, как вдруг дверь в комнату отворилась и в ней показалась тетя.

— Племянница! Я тебе дала их… чтобы ты накормила собаку. Поди-ка сюда! Ну иди же, иди! — Тетя сунула в руку девочки новенькую красную ассигнацию и с шумом захлопнула дверь. Сестренка убежала и скоро вернулась, неся пакетик сладких бобов с финиками и две палочки с засахаренными фруктами — танхулу.

— Тетя! — крикнула она. — Возьми одну палочку! Смотри, какие белые яблочки!

— Я сплю! — послышалось из тетиной комнаты. — Увидимся в будущем году!

«Если у сестры так закончится старый год, будущий с самого начала может оказаться для нас несчастливым!» — подумал отец. Он подошел к тетиной двери.

— Сестрица! — В его голосе слышалась растерянность. — Может, сыграешь с нами?.. Я и дочка…

— А деньги у вас есть? — послышался вопрос.

— Сыграем на «железные» бобы!

За дверью раздался смешок, а потом «пфу!» — это тетя погасила лампу. Отец вернулся на место.

— Главное, я ее рассмешил! — тихо сказал он. — Может быть, завтра ничего дурного и не случится!

Отец и дочь уселись рядышком и принялись за сладости.

— Хорошо, если бы шестого к нам пришла сестрица! — сказала девочка.

— Верно, хорошо!

— А что мы для нее приготовим?.. Свекор со свекровью вон как едят, а ей ничего не достается!

Отец промолчал. Ему тоже хотелось вкусно накормить свою дочь, да вот только…

— А когда братцу исполнится месяц, надо… — Сестренка вдруг замолчала.

Отец в свое время мечтал, что семья отпразднует Новый год хоть и скромно, но весело, однако уже сейчас видно, что веселья не получится.

Отец не смел сомневаться в вечности и несокрушимости Дайцинской империи. Но одно дело императорский трон, который, возможно, простоит еще тысячи и тысячи лет, а другое — служба в знаменных частях. Сумеет ли его сын получить должность в войсках? Рождение наследника — самая большая радость, но порой случается, что оно приносит и большое горе!

— А мой братец вроде как подрос! — проговорила сестренка, обсасывая боб. Ей хотелось сказать что-то приятное, чтобы хоть немного развеселить отца. — Наверное, он станет офицером в кавалерии, как муж сестрицы, и у него будет шляпа с шариком пятого ранга!

— Ну а потом? — Голос отца звучал безрадостно. — А если из него не получится офицера… тогда он, прочитав много-много книг, сдаст экзамен и получит степень цзиньши[48]! — А кто будет платить за учебу? — Лицо отца оставалось хмурым. — Коли так, пускай учится какому-нибудь ремеслу! Как наш Фухай! — Сестренка задумалась: «Интересно, почему у меня в голове нынче так много мыслей? Не иначе от засахаренных бобов!» — У нас, у знаменных, это не принято! Если можно ничему не учиться, значит, не учись! Они проговорили часов до трех ночи, однако к единому выводу о моем будущем так и не пришли. После того как сестренка, съев обе палочки танхулу, уснула, отец вытащил комплект игральных костей, «тигроголовок», — правда, в комплекте не хватало одной костяшки — и принялся гадать. Какова будет судьба у его сына? Первым гостем в новом году оказался, конечно, Фухай. Не успел он совершить положенные поклоны, отец тут же стал ему объяснять, что семье будет очень трудно отметить месяц со дня моего рождения.

— А вы так и скажите, что никакого праздника, мол, не предвидится! предложил Фухай. — Во время новогодних визитов так всем и сообщите.

Отец сидел на краю кана с чашкой чая в руке. Слова юноши заставили его задуматься и надолго замолчать. Отец понимал, что совет племянника дельный, но выполнить его нелегко — неудобно перед родившимся сынишкой! Ведь сын — это счастливое продолжение рода. Как же не отметить этот торжественный праздник?

— Объясните одному родственнику, потом второму… и все будет в порядке! Только, думаю, все равно кто-нибудь заявится. Разве их остановишь? — Фухай засмеялся. — У нас, у знаменных, это принято… Ну и пускай приходят! Если вы заранее уведомите всех, что никакого торжества не будет, любителям ходить в гости нечем будет крыть! На худой конец отделаемся чаем. И никто не придерется!

— Пустым чаем встречать вроде как-то неудобно! — Отец нахмурился.

— В крайнем случае что-нибудь купим, чтобы не придирались!… Главное, отметить праздник малыша!

— Правильно! — Отец кивнул, и лицо его озарилось улыбкой. — Ты неплохо придумал! — Он обрадовался так, будто за предстоящие угощения, даже самые ничтожные, ему не придется платить.

— А ну, дочка, доставай мой парадный костюм!.. Фухай! Так я пошел с новогодними визитами!

— К чему такая спешка?

— Чем раньше всех предупрежу, тем спокойнее станет на душе!

Сестренка нашла отцовское парадное платье: атласную куртку и штаны цвета красного финика. Отцовский наряд был на два года старше моей сестры, однако он не производил впечатления слишком ветхого, наверное потому, что его доставали только по случаю Нового года или какого-то другого торжественного праздника.

Старшая сестра пришла к нам шестого, однако к ее приходу нам так и не удалось купить в лавке «Торговая удача» ни сладостей, ни других угощений. Может быть, поэтому во взгляде матери, безотрывно смотревшей на дочь, застыло выражение вины.

— Матушка! Прошу вас, не смотрите на пеня так! Мне в самом деле ничего не хочется! — В голосе сестры слышалась мольба. — Мне только бы выспаться да чтобы ногам немного полегчало! Вот о чем я хочу просить Будду! — Ее губы дрогнули, но она не заплакала, потому что не хотела огорчать мать, рассказывая о своих бедах. К чему омрачать радость новогоднего праздника? Девятого числа сестра ушла. В момент расставания дунул порыв ветра и из глаз сестры выкатились две слезы. Но вполне вероятно, ей в глаза попала пылинка.

После шестого числа наша тетя с головой окунулась в азартные игры. Ей сильно везло, и она уже несколько раз выиграла по-крупному. Вот почему в новогодние дни настроение в нашем доме царило довольно приподнятое, хотя денег по-прежнему не хватало. Вечером в Праздник Фонарей тетя неожиданно повела сестренку любоваться огнями, а потом потащила ее в храм Хранителя города — Чэнхуана, — что находился возле Дальних ворот Пекина, посмотреть на страшных служителей бога огня, извергающих пламя из своего чрева. Все эти дни тетя проявляла к сестренке знаки большого внимания, очевидно потому, что племянница не отвергла ее подарка — двух залежавшихся пряников. Впрочем, может быть, тете хотелось просто испытать девочку: убедиться в ее послушании и скромности. Если бы сестренка отказалась от пряников, значит, устои тетиного деспотизма в нашем доме оказались бы сильно поколебленными. За этим должно было последовать наказание.

В праздники мы так и не купили ни одного рисового колобка — танъюаня. Кто знает, ведь, может быть, кто-нибудь из настырных родственников или знакомых все же придет к нам в гости по случаю моего праздника. Поэтому надо было экономить.

Как мы и предполагали, с поздравлениями пришли сразу несколько человек, и первым из них явился Дофу, мой зять и муж сестры. Он заметно осунулся. Еще бы! С первого до девятнадцатого числа у него не было ни минуты покоя: надо было побывать во всех храмах и посмотреть торжества, которые там происходят! Второго числа, раздобыв у кого-то (конечно, в долг) брусочек серебра, он отправился в храм бога богатства Цайшэня. Дофу твердо знал, что его душевная чистота принесет ему счастье и он непременно разбогатеет. В храме Белых облаков — Байюньгуань[49] — он, как полагается, стукнул медной деньгой дряхлого даоса, который сидел в нише под мостом. Потом хворостиной прошелся по хребту старой свиньи, «ожидающей освобождения»[50]. Когда ударил, подумал: «Завизжит или нет?» На торжище возле какого-то храма он купил бумажного змея и засахаренные райские яблочки, нанизанные на длинную палочку. В храме Большого колокола он хлебнул бобового настоя, после чего принял участие в гадательной лотерее и выиграл кусочек кунжутного сахара величиной с ноготь.

Возле каждого храма выступали борцы, фокусники, рассказчики сяншэна[51], актеры, исполнявшие арии под стук бамбуковых дощечек. Всем им надо было платить, хотя бы уже потому, что они называли тебя «господином богом богатства». Дофу отказался лишь от участия в лошадиных скачках, которые обычно устраивались позади храма Белых облаков, но только потому, что не имел собственной лошади. Впрочем, если бы даже он где-то ее и достал, он все равно не смог бы на нее взобраться: ведь ездить верхом кавалерист не умел. На обратном пути домой возле городских ворот Дофу нанял крупного черного осла с медным бубенчиком на шее. Животное двигалось довольно шустро, вызывая одобрение у прохожих, что, понятно, доставляло Дофу большое удовольствие. Однако в какой-то момент он недосмотрел, и осел понесся вперед, а Дофу оказался в канаве.

Три вечера подряд, с четырнадцатого по шестнадцатое, Дофу бродил по районам Дундань и Сисы[52]. Возле Барабанной башни — Гулоу — он созерцал фонари, сделанные в виде бычьего рога или сосульки, хлебного колоса или дракона. Потом он отправился к воротам внутреннего города, где жили вельможи чиновники дворцовых служб, чтобы полюбоваться здесь фейерверком, после чего на его куртке из заморского шелка появилась крупная дыра. В гости к нам он пришел главным образом для того, чтобы рассказать о том, что видел во время своих блужданий по городу, — словом, поделиться своими впечатлениями. Он стал было что-то объяснять матери и сестренке, но они разговора не поддержали, и ему пришлось обратиться ко мне.

— Расти скорей, малыш, и я свожу тебя туда, где можно будет неплохо повеселиться! Знаменные люди, как известно, ничего особенного делать не умеют, но зато по части развлечений или застолья мы большие мастера. Первые в Поднебесной! Соображаешь?

Несколько раз отец порывался спросить, как они провели Новый год, но слова застревали в горле. Неожиданно гость заговорил об этом сам. Новый год, мол, они провели отменно, так как удалось заложить договорные бумаги на дом. Отец нахмурился. Как всякий мало-мальски порядочный знаменный муж, он полагал, что каждый должен жить в своем собственном доме. Только тогда можно пустить глубокие корни в Пекине и остаться здесь навсегда. Кроме того, он знал, что даже крупные чиновники, люди с достатком, самым надежным делом считали сдавать свое жилище в аренду» питаться черепицей», как это тогда называлось. Свекор Чжэнчэнь и Дофу имели вполне приличное жалованье. При достаточной экономии и небольшом умении вести хозяйство они давно могли бы сдать несколько комнат в доме и получать с них доход. И вдруг на тебе! Заложили все бумаги!

Заметив, что отец расстроился, Дофу принялся объяснять:

— Все будет в порядке!.. Мы же дом не продали! А бумаги мы со временем вернем обратно. Вот только получим жалованье, сразу же и выкупим! Ты не волнуйся!

— Ну ладно, ладно! — Отец вроде как бы согласился, но в душе сильно сомневался, что они когда-нибудь снова увидят бумаги.

Разговор не клеился. Не дождавшись угощений, Дофу, которому не поднесли даже чарки вина, удалился.

Наконец пришел сам дядя. Его жена — дацзюма — в это время страдала от астмы, а Фухай находился на службе. Дяде предложили посидеть и закусить, от чего он отказался. И все же его короткий визит пошел нам на пользу, потому что дяде удалось успокоить нашу тетушку, которая возмущалась, что печка в доме остыла, а котел пустой. Наш дядя, обладавший, как известно, чином цаньлина, поздравил тетку с праздником, и на ее лице сразу же появилась довольная улыбка. После ухода гостя тетя набросилась на отца с укорами:

— Почему раньше ничего не сказал! Я бы дала тебе несколько лянов!.. Ах, как неудобно получилось! В доме хоть шаром покати! Пустота и холод!

Отец виновато улыбнулся, а сам про себя подумал: «Эх ты, чудачка! Если бы я взял твои деньги, сколько попреков мне потом пришлось бы от тебя пережить!»

В том году весна в Пекин пришла рано, о чем поведали пекинские ураганы, которые за несколько дней до моего праздника дважды пронеслись над городом. Казалось, однако, что они не столько принесли весну, сколько унесли ее прочь. Надо сказать, что в те годы люди обычно не сажали деревьев, а только рубили их под корень, поэтому окрестные горы совершенно облысели и стояли обнаженные. Когда-то на нашем семейном кладбище — крохотном клочке земли — росли пять кипарисов, но уже при жизни отца о них рассказывали как о старом предании. Голые горы, поднимавшиеся к северу от Пекина, не могли преградить путь вихрям, которые прорывались со стороны далеких застав, и даже могучие городские стены, казалось, не останавливали их бешеного напора. Холодный ветер, завывая, как тысячи демонов, поднимал тучи бурого песка. Недавно чистое, небо становилось ржавым, солнечные лучи исчезали, и на землю спускался мрак. Сверху сыпался песок, а снизу вверх летели куриные перья, чесночная шелуха, комья черной земли, пропахшей лошадиной мочой и навозом. Рыжие и черные цвета, перемешавшись вместе, создавали темную пелену, которая задерживала солнечные лучи, а на том месте, где полагалось быть светилу, сквозь рыжую мглу проглядывало багровое пятно, напоминавшее сгусток крови.

Каждый новый напор ветра приносил жалобный скрип деревянных арок, сооруженных возле торговых лавок, и треск разрываемой парусины на балаганах. Откуда-то издали доносилось жалобное ржанье коней и мычанье коров. Деревья раскачивались так, что их верхушки порой касались земли. Сверху сыпались ветки, сучья, сухие стручки акации и остатки развалившихся вороньих гнезд. В воздухе кружились тучи пыли, поднявшейся сразу со всех пекинских дорог и тропинок. Прохожие, кому довелось в этот момент выйти из дому, ничего не видели вокруг в этом черном тумане. Люди напоминали рыб, боровшихся с яростным морским потоком. Одних, кто шел по ветру, бешеный вихрь подхватывал вверх, и человек устремлялся вперед, будто летел по воздуху: других, кто двигался ветру навстречу, порывы ветра то и дело отбрасывали назад, и путник беспомощно топтался на одном месте. С головы до пят его покрывал слой пыли и песка, словно человека только что извлекли из грязной ямы. Воспаленные глаза слезились, отчего по обеим сторонам носа образовывались две влажные ленточки.

Стены лачуг, в которых жили бедняки, ходили ходуном, с крыш сыпалась черепица. Их обитателям казалось, что в любое мгновение вихрь может подхватить жилище вместе с людьми и унести прочь. Холодный ветер проникал в каждую щель, вытесняя комнатное тепло. Вода в бадьях замерзла. Стол и кан покрывались слоем дурно пахнущей пыли. Вокруг котла образовывался черный круг из пыли, а на поверхности бобового отвара, варившегося в чугуне, пузырилась серая пена.

Ветер воет где-то вверху или с яростным свистом мчится по поверхности земли. Он бьет в стены, врывается во двор и, взметнув вверх клочья бумаги, солому и листья, уносит их невесть куда. Ветер умчался, и человек облегченно вздохнул, а его охваченная страхом встревоженная душа, успокоившись, возвратилась на прежнее место. Но вот налетел новый вихрь, и снова голова пошла кругом. Все задрожало вокруг: красные стены императорского города и дворцы, покрытые позолотой. Солнце снова померкло, и Пекин превратился в страшное вместилище взбаламученной пыли и катящихся по земле камней. Но пекинский ветер боится сумерек, поэтому люди с надеждой всматриваются в небо, ожидая, когда светило, сейчас ни на что не похожее, наконец-то уйдет на покой. Под вечер непогоде действительно наступил конец, и деревья распрямились. Правда, они еще раскачиваются, но уже не сильно и будто даже с удовольствием. Дворы домов чистые, словно после самой хорошей уборки. Мусор неизвестно куда исчез, лишь обрывок бумаги случайно застрял в уголке стены. В углублениях на переплетах окна возвышаются небольшие горки мелкой сухой пыли, а на подоконнике лежит неровная дорожка рыжеватой земли, напоминающей слой песка на речной отмели, с которой только что ушла вода. Люди постепенно пришли в себя и сейчас молят небо, чтобы завтра не было ветра. Но никто точно не знает, какая погода будет завтра, потому что в те времена не существовало метеосводок с предсказаниями погоды.

Что ни говори, а судьба у меня счастливая! В тот день, когда мне исполнился месяц, ветер вдруг стих. В синем небе неизвестно откуда появилась стрелка летящих с севера диких гусей, которые нынче раньше обычного возвращались в родные края. Птиц немного, но их зычный крик заставил всех бежать во двор и радостно задрать голову кверху.

— Гляди-ка! — сказал кто-то, тыкая в небо пальцем. — Правду говорят: «Седьмого — девятого реки вскрываются, восьмого — девятого гусь возвращается!»

И тут еще кто-то заметил меж каменных ступеней в щели нежные зеленые листики душистой полыни. Сестренка сразу же заявила, что она скидывает с себя тяжелый зимний халат.

— Не снимай! — остановила ее мать. — Весна держит холод!

Вдруг раздался скрип остановившегося экипажа, и до обитателей дома донесся мужской смех, такой громкий, что, казалось, он заглушил крики летящих гусей. Все замерли в недоумении.

6

Вслед за смехом во дворе возникло многоцветное сияние, которое, разливаясь во все стороны, устремилось к нашим дверям. К нам пришел гость. Испускала лучи его шляпа из блестящего синего атласа, с ярким пурпурным узлом на макушке. Светились крупные жемчужины, прикрепленные к полям головного убора. Блестел белый с синей оторочкой пояс, завязанный сзади на спине. Сияли высокие парадные сапоги на белой подошве. Многоцветный блеск словно пригвоздил людей к месту, а потом заставил низко кланяться и говорить слова приветствия. А когда он приблизился, все увидели полное белое лицо, живые глаза под темными бровями и угольно-черные зрачки. Круглое лицо будто тоже источало свет. Хотя голос гостя звучал громко, смысла слов никто не понимал, потому что речь то и дело прерывалась смехом и восклицаниями. Его зубы сверкали белизной.

Сияние проникло в комнату и, приблизившись к кану, осветило мое лицо.

— Ха-ха-ха! Прекрасно! Прекрасно! — Гость не стал садиться на предложенный ему стул и отказался от чая. Его полная мягкая рука вытащила из-за пазухи ассигнацию достоинством в два ляна и положила возле меня. От зеленоватого кольца, украшавшего палец белой руки, тоже исходило мягкое приятное свечение.

— Прекрасно! Ха-ха-ха! — Сияние, сопровождающееся хохотком, поплыло к выходу. — Нет, нет! Не провожайте меня! Ха-ха-ха!

Заливаясь смехом, гость подошел к воротам и, продолжая смеяться, поставил ногу на ступеньку экипажа. Легонько щелкнул хлыст, и колеса пришли в движение. Хохоток постепенно слабел и совсем затих, когда экипаж выкатился из переулка. В воздухе висело облачко дорожной пыли.

Тетя выбежала из своей комнаты и опрометью бросилась к кану. Она обалдело смотрела на ассигнацию, не веря своим глазам.

— Господин Дин! Господин Дин! — воскликнула она, когда к ней подошел кто-то из родственников. — Невероятно! Откуда он узнал?

Каждому хотелось что-то сказать, но ничего путного в голову не приходило. В нашем хутуне, кажется, никогда раньше не появлялся такой нарядный экипаж. А какой подарок! Целых два ляна. «На радость и в знак уважения!» Никто из родственников никогда не держал в руках таких больших денег! Ведь на них можно устроить первоклассный обед в ресторане!

Отца грызло раскаяние.

— Подумать только! В этом году я его даже не поздравил! А он…

— Откуда он все-таки узнал, если ты к нему не ходил с новогодним визитом? — снова последовал вопрос тети.

— Не волнуйся, прошу тебя! — Мать попыталась успокоить отца. — Если он к нам пришел, значит, не гнушается. Господин Дин — человек широкой натуры!

— И все же кто ему сказал? — не успокаивалась тетя.

Не получив ответа на свой вопрос, она молча направилась в свою комнату, испытывая ко мне некоторое уважение и даже зависть, но, когда пришла к себе и разожгла трубку, принялась снова честить лысого разбойника.

Я уже рассказывал, что моя прабабушка в свое время сопровождала крупного маньчжурского сановника в Юньнань. Когда сановник вернулся назад, он привез с собой несметные богатства, которые сейчас весьма успешно разбазаривал его потомок — господин Дин Лу.

Да, его звали Дин Лу, но у него было еще несколько имен: Цзыфэн, Юйчжай, Фучэнъ, Шаофу[53]. Иногда он называл себя Старцем чистого инея, хотя ему едва перевалило за двадцать. Когда Дин Лу исполнилось всего шесть годков, для него пригласили учителей — знаменитых конфуцианцев. Один обучал его маньчжурской грамоте, второй — китайскому языку и правилам стихосложения, третий разъяснял смысл канонов и истории. О том, сколь велика была его усадьба, распространяться, пожалуй, не стоит, достаточно сказать, что одна библиотека занимала помещение из шести комнат. Возле этого здания, окруженного террасой, возвышался хоть и невысокий, но видом весьма утонченный, если можно так сказать, искусственный холм, возле которого были вырыты два водоема под названием Пруд пионов и Пруд гортензий. Каждой весной по берегам пышно разрасталась благовонная полынь и заячья трава. Что до пионов и гортензий, то по распоряжению Старца их давно вырвали, потому что хозяину очень хотелось узнать, станут ли они цвести без земли.

У белой стены с восточной стороны библиотеки растет изумрудный бамбук. С другой стороны — лиловый терновник. Бамбук и терновник покамест продолжают свое существование, и возле них нередко можно видеть отпрысков из знатных маньчжурских и китайских фамилий, которые часто приходили к Дин Лу совершенствовать свои знания. Кто-то из них получил степень сюцая[54] и даже занял чиновный пост, а вот у Старца чистого инея этого не получилось, хотя он своими блистательными талантами выделялся среди всех своих знакомых, ибо в совершенстве овладел науками, равно гражданскими и военными. Дин Лу, к примеру, мог пропеть оперу «Продажа коня» — всю от начала до конца. Любил он также каллиграфическое искусство. В минуты душевного просветления он заставлял маленького слугу растирать в громадной тушечнице тушь, дабы он смог начертать огромные иероглифы величиной по меньшей мере в три чи каждый надписи «Счастье» и «Долголетие», которые он потом дарил своим коллегам по учению. Однако на Дин Лу порой находила хандра, и тогда он не прикасался к кисти, иногда даже не брал ее в руки несколько месяцев кряду. Не поэтому ли в написанных им знаках чувствовалась поразительная мощь? Правда, иногда в отдельных иероглифах не хватало нескольких черточек или, наоборот, появлялась лишняя точка. Но это уже другой разговор.

А еще господин Дин Лу любил слагать стихи. В минуты творческого подъема он придумывал фразу, а кто-то из друзей — его ученых коллег должен был придумать продолжение. Дин Лу толком не научился ни маньчжурскому, ни китайскому языку, но считал (и даже твердо верил) что, стоит ему хоть чуть-чуть постараться, он преодолеет все препятствия. Но вот надо ли стараться? Он помнил — по чистой случайности — одну или две броские фразы из классических текстов и старался по любому поводу их прочитать наизусть. Вот, скажем, такая строка:

Одинокая утка вместе с вечерней зарею парит.

Осенние воды слились с красками неба.

«Разомкнул уста — появилось на свет целое сочинение!» — так говорили в подобных случаях. Находясь в добром расположении духа, Дин Лу проявлял интерес к разным наукам и учениям. С воодушевлением он бросался знакомиться с самыми различными людьми, среди которых могли оказаться и даосы, и поклонники буддизма, и последователи других школ. Дин Лу считал себя знаменным мужем нового типа, обладающим большой культурой и широтой мышления. Он даже немного симпатизировал взглядам реформаторов Кан Ювэя и Лян Цичао[55].

Человек по своей природе довольно добрый, он дарил свое серебро только за то, что кто-то назвал его «почтенным господином». Он никогда не задумывался над тем, кто из его предков был богат больше, а кто меньше, и не интересовался, сколько оставили ему денег дед и отец. Его управляющий докладывал ему о месячном бюджете всего в одной фразе. Дин Лу никогда не опускался до того, чтобы узнать цену какой-то вещи. Если она ему приглянулась, он ее тут же покупал, сколько бы она ни стоила, потому что готов был заплатить любую сумму. С детства он привык играть золотыми и серебряными брусочками или ценными безделушками из агата и нефрита, поэтому никогда не задумывался о действительной стоимости вещей. Наверное, поэтому некоторые даосы и буддийские монахи утверждали, что у молодого барина задатки настоящего небожителя. Его натура, мол, объемлет всю природу, а душа широкая и свободная. И действительно, видя кою-то в печали или тревоге, господин Дин Лу полагал, что все несчастия этого человека идут от узости его мышления и оттого, что бедняга не может вырваться из круга своих забот.

Вряд ли Дин Лу когда-нибудь серьезно думал о том, как пришли к нему богатства. По всей видимости, не вспоминал он и своих предков со всеми их достоинствами и недостатками. С детства он одевался в шелка и привык, что за него все делают слуги. Ему казалось это вполне естественным. Он был уверен, что его блага объясняются счастливой судьбой и особым его предназначением. Понятно, он не скрывал, что он маньчжур, но своим происхождением особенно не кичился. Иногда он даже позволял легонько съязвить и высмеять некоторые недостатки знаменных. Дин Лу смутно ощущал: он принадлежит к какой-то очень редкой в истории, особой породе людей. Немного зная грамоту и умея сочинить две-три строки стихов, он считал, что в любой момент (надо только сделать над собой небольшое усилие) он может приобщиться к сонму небожителей и святых бодисатв. Ученое звание ему добыть так и не удалось, так как платить деньги за чиновную должность он считал недостойным и глупым. Он хотел оставаться свободным, жить без забот и хлопот, вольной жизнью, как облака в небе или бегущая волна.

С нашей семьей у Дин Лу сложились довольно интересные отношения. Мы вовсе не входили в круг его челяди, хотя наша прабабушка в свое время и прислуживала в его доме. Между его дедом, отцом и нашей родней давно существовали какие-то связи, но сказать, чтобы они были тесные, нельзя, так как связи то возникали, то внезапно прерывались. Такие отношения продолжались и при Дин Лу, после того как он сделался главою семьи. Иногда мы ходили к нему с визитом, он мог принять нас, а мог не принять — все зависело от его настроения. Случалось, что в минуты душевного подъема он неожиданно возникал в нашем доме, как это случилось в тот день, когда он вдруг пришел с поздравлениями. Потом мы узнали, что его визит объяснялся тем, что у него только что родилась дочь. Как и я, она появилась на свет в последнем месяце года, только на день раньше. Вот почему Дин Лу находился в состоянии радостного возбуждения. Ему казалось, что на такой подвиг — рождение дочери — во всем мире способен лишь один человек — он сам. Наверное, кок раз в это время в его имении оказался старый лавочник Ван, принесший долговые счета. Он-то и проговорился о том, что в день подношений богу очага в таком-то часу над бедным домом одного знаменного солдата засияла звезда или промчалась комета.

Лавочник Ван дружил с управляющим дома. Всякий раз, когда хозяин хотел полакомиться жареной курочкой или копченой утятиной, управляющий обращался за помощью к Вану, и тот притаскивал сразу две-три птицы, однако в счете появлялась цифра пять или шесть. Когда в конце года приходила пора оплачивать счет, Ван получал деньги за три-четыре птицы. Таким образом, оба приятеля, лавочник и управляющий, в накладе не оставались. Правда, Вана из-за такого мошенничества немного грызла совесть, но управляющий его успокаивал:

— Представь, что я за какой-то срок недодал тебе лян серебра. Как я буду отчитываться перед своим хозяином? Он сразу мне скажет: «Как ты смел при моем положении недодать ему деньги? Не бывать такому никогда!» Соображаешь? Поэтому оставь деньги при себе!.. Если бы дело касалось десяти лянов, тогда другой разговор!

После такого нравоучения угрызения совести мигом исчезали, и лавочник выписывал счет.

Как оказалось, в тот день господин Дин Лу не только оглядел меня, но и, представьте, запомнил. Да, да! Когда мне исполнилось семь лет, а в доме еще и не думали о моем учении, к нам снова пожаловал господин Дин Лу, которого, разумеется, как и в первый раз, увлек радостный порыв. Похохотав и поохав, он повел меня в частную школу, где мне пришлось совершить поклон перед ликом Конфуция и будущим учителем. Дин Лу сделан первый взнос за мое обучение, а на следующий день в нашем доме появился его слуга, принесший три небольшие книжки, «лучшие сочинения», свернутые в трубку, брошюру под названием «Нрав благородного мужа» и кусок синей ткани в один чжан[56] длиной, назначение которой так и осталось для всех тайной: то ли в нее следовало завернуть книги, то ли сшить мне штаны и куртку.

Наша тетя и все родственники оценивали визит вельможи необычайно высоко. Что до меня, то я больше любил, когда к нам приходил дядюшка Цзинь.

В Пекине, как, впрочем, и в других местах, от маньчжурских властей больше всего, кажется, доставалось мусульманам, к которым принадлежал дядюшка Цзинь. Если судить по его наружности, то, по моему разумению, он мог вполне стать военным чжуанъюанем[57], хотя бы уже потому, что он прекрасно владел военным искусством: умел бороться в ближней дистанции, в средней применял правила бокса, а в дальней прекрасно дрался ногами. Мне казалось тогда, что его не смогли бы одолеть даже десяток самых дюжих молодцов. Вид он имел весьма представительный, одевался опрятно. В движениях был ловок и все делал легко и споро. У него было худощавое лицо с небольшой желтизной, но очень чистое и будто светящееся изнутри. Поэтому мне очень нравилось смотреть на него, особенно в пасмурную погоду. Дядюшка Цзинь содержал в порядке не только свою одежду, но и рабочее место, где резал мясо. Его стол был всегда вымыт так чисто, что на нем отчетливо проступал рисунок древесины. В лавке у него все ослепительно сияло. Когда я вырос и меня стали посылать за покупками, я с большим удовольствием шел к дядюшке Цзиню, чтобы купить у него баранину или печеных лепешек. Мне казалось тогда, что, если ему поручить управление Пекином, на улицах города сразу бы исчезла вся пыль, которая сейчас лежала слоем толщиной в три чи. При встрече с ним я его всегда упрашивал:

— Дядя Цзинь, подними меня вверх!

— Под-ни-майсь! — Дядюшка Цзинь обхватывал меня под мышками, и я оказывался где-то вверху, чуть ли не у самого неба. После таких упражнений, которые приводили меня в состояние радостного исступления, другие удовольствия мне были уже не нужны, и, предложи мне кто-то еще взлететь вверх, я бы решительно отказался, даже если бы мне подарили за это несколько «железных» бобов.

Я не очень хорошо понимал, почему императорский двор так плохо относится к мусульманам. Например, в Пекине они могли торговать лишь бараниной, лепешками и разной ерундой. Самое большее, что допускали власти, — разрешали им открывать небольшие мечети.

— Дядюшка Цзинь! А почему ты не стал генералом? — иногда я задавал ему вопрос.

Дядя Цзинь посмотрит на меня своими блестящими черными глазами, хлопнет по голове и скажет:

— Может быть, когда-нибудь я им стану, Лысок!.. Только сейчас я пока живу, как говорится, на гроши!

Я недоумевал и пытался узнать у матери, но и она не находила подходящего ответа — даже после длительных размышлений.

— Правда, почему все-таки так получается?.. Вроде все мы одинаковые люди: мы ходим к нему, он к нам… Почему же… — думала она вслух.

Этот же вопрос я задавал и Фухаю, который испытывал к лавочнику большое почтение.

— Наверное, все получается оттого, что он другой веры, — объяснял мне Фухай. — Впрочем, магометанство такая же древняя вера, как конфуцианство, буддизм или даосизм. Все они совершенно одинаковые.

В то время эти объяснения Фухая мне были непонятны: ведь я ничего не смыслил ни в конфуцианстве, ни в буддизме. Но зато я понимал другое: Фухай, кажется, совсем не прочь водить знакомство с дядюшкой Цзинем.

В тот день, когда мне исполнился месяц, лавочник Цзинь пришел к нам около пяти часов вечера. К этому времени родственники уже кончили вспоминать родословную господина Дин Лу и обсуждать его высокие качества. Говорить было больше не о чем. Визит лавочника не вызвал такого большого волнения, как появление вельможи, который спустился к вам с самих небес. К нему отнеслись как к событию, хотя и приятному, но вполне заурядному. И верно, дядюшка Цзинь даже в разговоре мало чем отличался от нас, разве что иногда с его уст слетали немного непривычные для слуха слова. Цзинь не только хорошо понимал нашу речь, но весьма кстати и правильно употреблял разные хитрые словечки вроде «нюлу», «цзяла» или «гэгэ». К примеру, воинское звание «цзолин» мы обычно произносили и по-китайски, и по-маньчжурски — «нюлу», а он называл этот чин только на маньчжурский лад. Может быть, именно поэтому никто не удивлялся, что лавочник живет «на гроши». Понятно, что открыто ему об этом не говорили — стеснялись. Только он над этим подсмеивался сам.

Дядюшка Цзинь пожелал мне сто лет жизни и подарил две связки монет. Ему предложили посидеть и выпить чаю, но он отказался, поскольку строго придерживался своей веры, за что мы, кстати, его очень уважали. Мусульманин и живет на гроши, а человек вполне порядочный! Когда толком не знаешь какого-то человека, его обычаи и правила поведения порой вызывают недоверие и даже неприязнь, а стоит с ним подружиться, даже к самым суровым заповедям начинаешь относиться с пониманием и одобрением.

— Дядюшка Цзинь! — сказала ему моя мать. — Я специально для тебя приготовила ту чашку с ручкой и велела, чтобы ее никто не трогал. Может, все-таки выпьешь чайку?

— Нет! — решительно отказался лавочник. — А что до чашки, то завтра я принесу свою, пусть останется у вас!

А какой у дядюшки Цзиня был голос! Особенно хорошо у него получались куплеты из музыкальной пьески под названием «Саньнян учит сына», правда, если говорить начистоту, он порой не ладил с хуцинем[58].

— Какой голос! — восхищенно говорили слушатели. — Ему бы немного подучиться у известного мастера! Наверняка стал бы знаменитым певцом!

Но дядюшка не стал учиться пению, зато, когда у него было особенно радостно на душе, он отправлялся к городской стене и там заливался во весь голос.

Сегодня день торжественный и поэтому вся родня попросила его спеть.

— Эхма! — засмеялся он. — Так ведь я знаю всего-навсего несколько куплетов!.. — Однако долго упрашивать его не пришлось и он запел: «Маленький хозяин!..»

В то время я ничего не смыслил в театре и, понятно, не мог по достоинству оценить вокальное искусство дядюшки Цзиня. Но до нынешнего дня я с удовольствием вспоминаю, что в тот торжественный день, когда мне исполнился месяц, меня пришел поздравить наш друг мусульманин Цзинь.

7

В маньчжурские лепешки — бобо — часто кладется сливочное масло. Это делается, наверное, оттого, что наши предки в свое время пили молоко и кумыс и ели молочные продукты — масло и сыр. Однако эта привычка со временем исчезла, особенно в тех пекинских семьях, которые жили в столице уже несколько поколений. Помнится, что по утрам мы пили только чай с абрикосовыми ядрышками да мучной напиток. Что до молока, то даже мой дядя и свекор сестры относились к нему равнодушно и в лавку за ним не ходили. Пожалуй, только тетя позволяла себе иногда выпить чашку-другую, да и то больше для вида. Младенцев коровьим молоком никто не поил — этого я никогда не слышал, — между тем для меня в ту пору это было сущим бедствием. Надо сказать, что в младенческом возрасте я не слишком отличался от наследника престола: как и он, всласть поел — и спать. Разница была лишь в одном: досыта я никогда не ел, отчего спал плохо. Молока у матери не хватало, а коровьего молока или тем более молочного порошка в те годы, как известно, у нас не было. Вот почему все мои таланты, если они у меня и были, проявлялись в истошном крике, который я издавал всякий раз, когда чувствовал голод. По рассказам очевидцев, плакал я как-то странно: без слез.

— У него сухой крик! — говорила тетя, которой мой плач очень не нравился, потому что, по ее мнению, он предрекал горе.

Чтобы как-то успокоить тетку, матушке приходилось покупать для меня печенье, дабы «залепить рот» — словом, утихомирить. Моя старшая сестра потом часто подсмеивалась надо мной:

— Военным чжуанъюанем ты никогда не станешь, потому что тебя вырастили на клею!

А тетка, тыча в мою сторону трубкой, приговаривала, что череп у меня-де недостаточно твердый.

По своим умственным способностям тетя ничем не отличалась от других, а ее предсказания на мой счет объяснялись очень просто: она терпеть не могла моего крика. Однако каждому, кто хоть немного задумывался над смыслом жизни, было ясно, что надсадный плач младенца — предвестник больших потрясений в стране. В самом деле, представьте, сколько в ту пору было таких вот, как я, младенцев, только живших где-то в других местах, которые недоедали, страдали от холода и болезней, закатывались «в сухом плаче», рыдали навзрыд, когда их продавали в чужие семьи!

На Хуанхэ то и дело случались наводнения. Воды реки с яростным ревом, напоминавшим обвал в горах или морской шквал, обрушивались на землю будто с самого неба. Они мчались к устью, смывая угодья и разрушая постройки. Бешеный поток уносил в море тысячи людей всех возрастов. А там, где наводнений не случалось, из года в год свирепствовала засуха. Жалкие хозяйства крестьян приходили в упадок, их дети погибали, умирая в чревах матерей, так и не успев появиться на свет. Наверное, мой надсадный крик вторил стону страдающих от бед людей и реву Хуанхэ.

В Пекине, Тяньцзине и других городах слышались и другие звуки: грубые окрики знати, подобострастный смешок блюдолизов, завывания мошенников, торговавших чиновничьими должностями, истошный вопль игроков, способных за раз вышвырнуть тысячи лянов серебра, постукивание кухонных ножей, разделывающих медвежью лапу или горб верблюда, сладострастный хохоток любителей плотских утех. Эти звуки сливались со звоном цепей в тюрьмах и стуком батогов в судебных управах. Между раем и адом стояла лишь одна-единственная стена, но небольшое расстояние разделяло два разных мира, в которых царили блаженство и скорбь, фантастическое распутство и невообразимое горе, жившие бок о бок.

В те годы мои современники слышали также орудийные залпы пушек интервентов, а по стране ползли слухи о намерениях расчленить Китай. По городам и весям катились волны гнева против деспотической власти, национальных предателей и чужеземных захватчиков. Крестьянам терпеть стало больше невмоготу, хотя нравом своим они были миролюбивые и незлобивые. Стиснув кулаки, вооружившись булыжниками, вилами и граблями, они поднялись на борьбу, чтобы проложить путь к жизни.

В то время когда наш дом огласился моим плачем, мы впервые услышали слово «Ихэтуань» — «Кулак в защиту справедливости»[59].

Лавочник Ван старел.

— Надо бы съездить домой, посмотреть, что там творится! — все чаще говорил он.

Однако за последние три года он на родину так и не съездил, а вместо себя послал приказчиков-земляков, более молодых, нежели он, людей. Подниматься с места ему было сейчас тяжело, наверное, поэтому он часто и вспоминал о родных краях, но странно: чем больше он об этом думал, тем меньше ему хотелось покидать Пекин. Правда, порой в разговоре он напоминал, чтобы в случае кончины его прах захоронили на родине.

— А если в Пекине похоронить? Разве хуже? — спрашивал кто-то. Старый Ван особенно не возражал.

Больше всего на свете он любил своего меньшого сына Шичэна, который в его устах превращался в недосягаемый образец, теряя облик простого деревенского парня. О чем бы ни заходила речь, Ван постоянно вспоминал его и говорил:

— А! Это в тот самый год, когда родился Шичэн!.. — Или: — Ах! Да-да, это случилось на третий год после рождения моего Шичэна!..

Когда речь заходила о каком-то человеке, лавочник замечал:

— Точно! Этот будто бы немного повыше Шичэна! — Или: — Он ведь ниже Шичэна на целый чи!..

Нередко свои замечания он сопровождал такими разъяснениями:

— Вообще-то мой Шичэн третий по счету, но если назвать его Саньчэном, вроде как-то перед ним неудобно, поэтому я его назвал Шичэном[60] Во-всем-совершенным!

Никто из нас никогда не видел юношу, но, наслышавшись о нем от старого Вана, мы, казалось бы, давно были с ним знакомы. Если надо было узнать у старика, получил ли он из дому письмо, его обычно спрашивали:

— Ну как, есть весточка от Шичэна?

И вот однажды летом в самый разгар полевых работ Шичэн наконец появился в Пекине. Однако визит сына больше встревожил старого Вана, чем обрадовал. Радость старика понять нетрудно. Наконец-то сын приехал, к тому же здоровый и ладный. Ему всего-навсего двадцать лет, а он уже на голову выше отца. Вот только странно, что парень пришел без вещей, в порванной одежде, весь заляпанный грязью. Вид сына сильно обеспокоил старика. Он сразу же потащил Шичэна в одежную лавку, где купил синюю куртку со штанами и пару туфель из темной холстины. Потом он повел сына к друзьям: маньчжурам и китайцам. Вот поглядите, мол, на моего меньшого! Однако дня через два эти визиты неожиданно оборвались. По всей видимости, парень что-то сказал отцу, Соседи, прослышав о приезде Шичэна, то и дело спрашивали у старика:

— Что же ты не приходишь к нам в гости вместе с Шичэном? Или гнушаешься?

От подобного внимания старик чувствовал себя не в своей тарелке. Визиты к знакомым возобновились, правда, уже не так часто, как прежде.

Как-то после полудня моя матушка стирала белье в тени финикового дерева, стоявшего у западной стены двора. Я лежал в комнате, посасывая палец. Трудно сказать, спал я или бодрствовал, но знаю точно, что сытости в желудке я не ощущал. Наш рыжий пес вертелся под деревом, стараясь схватить муху. В этот момент и пришли старый лавочник Ван с сыном.

— Вот мой Шичэн! — представил старик юношу как-то очень просто, без всяких церемоний.

Мать предложила гостям посидеть в комнате, но они остались во дворе. Летом здесь куда более приятно, чем в доме. Во дворе растут два финиковых дерева, почти всегда зеленых, хотя порой без плодов. Возле стены виднеется несколько кустиков травяного жасмина, который вырос сам по себе, а в этом году разросся особенно буйно. А пятицветная слива мэйхуа — нынче только одна. Отец не смог достать больше деревьев, так как надо было для меня покупать печенье. Зато мэйхуа в нынешнем году расцвела с какой-то особенной силой. В небе носятся ласточки. Во двор то и дело залетают разноцветные стрекозы. Их крылышки иногда красноватые, а иногда с желтым отливом. На крыше дома торчат несколько пучков заячьей травы. Конечно, для крыши это плохо, но зелень травки радует глаз. Словом, во дворе у нас очень интересно.

Хотя сегодня довольно тепло, старый Ван, любящий во всем порядок, одет в длинный серый халат. На Шичэне красуется обновка: штаны и куртка. Штаны немного ему велики, куртка короче, чем надо. При каждом движении одежда странно шуршит. Мать подвинула Вану маленькую табуретку. Старик сел и устремил взор на сына, который садиться не захотел.

— У меня есть дела! — сказал он.

Матушка не любила пустых разговоров, но, пройдя хорошую школу под руководством бабушки и свекрови, она всегда знала, что надо сказать гостю в подходящий момент и как принять его, чтобы все выглядело не только естественно, но и прилично. А нынче к тому же к нам пришли друзья! В обычные дни она могла сколько угодно разговаривать с Ваном о погоде. Но как быть сегодня? Она не знала, не находила слов для разговора. Мать смотрела на Вана, а тот безотрывно глядел на сына, словно чего-то ждал с беспокойством.

Юноша походил на молодую стройную сосну, пустившую в землю крепкие корни. Он стоял будто вкопанный, и двигались у него лишь руки, которым он не находил места. Ладный парень, и все в нем складно. Однако глаза его странно блестят, а рот плотно сжат: коль решил молчать, не вымолвлю ни слова, говорит весь его вид. Наверное, поэтому мать не знала, как ей быть, с чего начать разговор. Она даже забыла излюбленную тему о погоде. Молча постояв некоторое время, Шичэн вдруг опустился на корточки и, подперев голову руками, застыл, будто задумался о чем-то для него очень важном.

Неожиданно во дворе появился Фухай. Наш рыжий пес пришел в радостное возбуждение, принялся скакать и носиться по двору взад и вперед.

— Рыжий, успокойся! — крикнула мать. Собака побежала на прежнее место и снова занялась ловлей мух.

Фухай сел, а Шичэн тут же встал. Его плотно сжатые губы наконец разомкнулись.

— А-а, Фухай!.. — Улыбнулся он или нет, понять было трудно. Фухай достал черный пальмовый веер с бамбуковыми распорками и принялся себя обмахивать.

— Шичэн! — проговорил он после длительного молчания. — Я все думал о том самом… Будет тебе!..

— Как это «будет»? — Шичэн посмотрел на Фухая, потом перевел взгляд на отца. — Как «будет»? — Сделав над собой усилие, он проглотил слюну. Ну давай, говори!

Мать терялась в догадках: «Когда же они познакомились? И разговор какой-то чудной!» Она пошла заваривать чай.

— Шичэн! — Старый Ван заговорил неторопливо, тщательно обдумывая каждое слово. — Ты ведь знаешь, что я не переношу ничего иностранного, даже вот эту заморскую материю. А о самих иностранцах и их вере и говорить не приходится! Только…

— Отец! — Шичэн вытер вспотевшие ладони о новые штаны. — Тебя не было в наших краях много лет, и ты не знаешь, что с нами творят… Двухволосые[61] подзуживают иностранцев, а те отдают приказы властям!.. Крестьянам стало жить горше, чем вот этому самому псу! — Юноша показал на Рыжего. — Ненавижу двухволосых! Ублюдки!

Наступило молчание.

— Это верно, есть среди них и ублюдки! — проговорил через какое-то время Фухай и вдруг засмеялся, но его смех прозвучал фальшиво.

— А вот эти самые ублюдки самые близкие люди Волосатым! — Шичэн в упор посмотрел на Фухая. Тот сделал вид, что рассматривает какого-то жука на листе финика.

— Ты, Шичэн… вот только ты… — что-то хотел сказать старик, но фразу так и не кончил.

— Хватит тебе, парнишка! — вмешался Фухай, продолжая мысль, которую не успел выразить старый Ван.

— Не называй меня так! Я тебе не мальчишка! — Юноша уставился на Фухая. — Я дерусь на ножах, научился кулачному бою, умею уйти от любого удара. Сейчас я никого не боюсь! Никого!

— Однако ж ты никого и не победил! — усмехнулся Фухай. — Может, ты смелый, бесстрашный, а вот власти вместе с иностранцами тебя побили! Нос-то тебе утерли!

— Точно! — вмешался старый Ван. — Вон как, значит, получилось!..

— А я не смирюсь! Побили раз, два… Все равно буду драться! воскликнул молодой человек. Он замолчал, стиснув зубы и плотно сжав губы. На его скулах двигались желваки.

— Послушай, сынок! — стал уговаривать его отец. — Послушай меня, старика! Оставайся здесь, оглядись, присмотрись! А когда разберешься во всех делах, поступай как знаешь! Разве я тебе предлагаю что-то плохое? Я уже старый, поживи пока со мной…

— Отец верно говорит! Послушай его, Шичэн!

Фухай испытывал к юноше уважение, однако открыто высказывать крамольные мысли не решался. Как-никак он знаменный солдат!

Шичэн, ничего не ответив, снова присел на корточки. Фухай раскрыл веер, потом сложил его и снова раскрыл. Веер тихонько поскрипывал, выражая смятение в душе молодого человека.

— Шичэн! — внезапно сказал он. — А сколько у вас людей? — Вопрос случайный или намеренный, понять было трудно.

— Много! Очень много! И все смельчаки!.. — Юноша с какой-то яростью взглянул на собеседника. — Если в Шаньдуне делать нечего, мы двинемся в Чжили[62] — прямо на Пекин!

— Не смей, не смей это говорить! — закричал старый Ван и резко поднялся.

В это время мать принесла чай, но Шичэн, не сказав ни слова, вдруг направился к воротам. Мать в недоумении застыла с чайником в руках.

— Я сам разолью чай! — Фухай взял из рук матери чайник. — У вас, наверное, есть дела, идите! — И он легонько подтолкнул ее, а старику Вану предложил сесть. В присутствии парня он не находил подходящих слов: поведение юноши выбивало его из колеи. Сейчас, когда Шичэн ушел и они остались вдвоем, беседа мало-помалу наладилась.

— Дядюшка, выпей-ка чайку! — предложил Фухай. — Ты не волнуйся, я постараюсь тебе помочь — уговорю его остаться!

— Здесь? А получится?

— Он же не разбойник и никого не убивал… Я давно уже слышал о шаньдунских Ихэтуанях и уверен, что власти не позволят им баламутить народ. Поэтому возвращаться ему домой никак нельзя! А здесь, в Пекине, вряд ли кто станет копаться в его прошлом! К тому же мы его всегда сможем как-то направить, образумить! Парень-то он неплохой, прямой… Как видно, к Фухаю вернулись качества стратега Чжугэ Ляна[63].

— Ты говоришь, прямой… — Ван невесело усмехнулся. — Это верно! Наверное, поэтому мы его и не переубедили! А вот все, что он сказал, правда!

Фухай опустил голову. Он и сам знал, что парень прав.

— Эх, дядюшка! Если бы я был простым мастеровым, а я ведь еще и знаменный солдат! Мне…

Старый Ван вздохнул и пошел к выходу.

— Фухай! — Матушка подошла к племяннику. — Что у вас произошло? Шичэн что-то натворил?

— Да нет, с чего вы взяли? — На лице молодого человека появился легкий румянец. Он не умел лгать, хотя пошутить был всегда не прочь. Ничего не случилось! Успокойтесь!

— Я же вижу, что-то стряслось!.. Прошу тебя, помоги лавочнику!

— Конечно, помогу!

В это время во дворе появилась тетя в сопровождении «маленькой прислужницы». Они вернулись из Западного храма — Симяо, — где тетя, как ей было ни жаль денег, купила кулек заморского порошка для чистки зубов, решив, что возвращаться домой с пустыми руками как-то неудобно.

— Фухай! Ну как? — оживилась тетя.

По заведенным правилам юноша должен был ответить:

— Как скажете, почтенная госпожа!

Однако сегодня настроения играть в карты у него не было. Перед ним все еще стоял образ Шичэна и слышались его слова. Фухай чувствовал внутреннее беспокойство и будто какой-то стыд.

— Дела у меня нынче, почтенная! — проговорил он и слабо улыбнулся. Сказав несколько малозначительных фраз, он хлопнул себя веером по бедру. — Ну, мне пора!

Однако, выйдя за ворота, он сразу же замедлил шаги. Ему хотелось собраться с мыслями. Как старый Ван или другие люди — его современники, молодой человек весьма смутно разбирался в мировых проблемах. Зато он хорошо знал, что иностранцы имеют в его стране большую силу, и мириться с этим не хотел. Наверное, поэтому он и уважал Шичэна. Фухай понимал, что императорский двор никогда не позволит Шичэну задевать иностранцев, а если парень совершит какую оплошность, он жестоко за нее поплатится. А как быть ему, Фухаю? Стоять на стороне двора, поскольку он знаменный солдат, или перейти на сторону Шичэна? Фухай никак не мог распутать в голове сложный клубок мыслей. Юноша вспотел от напряжения. Его рубашка прилипла к спине, а носки, казалось, приклеились к ступням ног. Молодой человек чувствовал себя прескверно. Словно в каком-то забытьи он дошел до лавки «Торговая удача» и остановился в нерешительности: заходить или нет? В этот момент в дверях появился Шичэн. Заметив Фухая, он остановился и упрямо сжал рот. Всем своим видом он говорил: «Пришел меня схватить? Ну хватай!» Фухай улыбнулся.

— Подозреваешь? Не стоит! — тихо сказал он. — Пошли куда-нибудь, потолкуем!

Губы Шичэна дрогнули, но он не произнес ни слова.

— Не надо меня подозревать! — повторил Фухай.

— Пошли… Мне бояться нечего!

Они направились к северу. Шли быстро, почти бегом, и скоро добрались до водоема с берегами, заросшими камышом. Место тихое, даже пустынное. Только два-три рыболова сидят возле воды, но и от них не исходит ни одного звука. Взлетела встревоженная появлением людей стрекоза. Фухай опустился на камень и вытер со лба пот. Шичэн присел на корточки и уставился на едва подрагивающие листья камыша.

— Шичэн! — Чтобы вызвать юношу на откровенность, он решил не таить своих мыслей. — Я ведь тоже терпеть не могу чужаков, что измываются над нами! Но пойми, я — знаменный солдат. Начальство мне прикажет — я должен исполнять! Я сам себе не хозяин!.. Только, если наступит день, когда ты и я встанем один против другого со своими войсками, я стрелять в тебя не стану!.. Правда, службу свою я потеряю. Но на жизнь я себе всегда заработаю — на то я мастер по лаку!

— Лакировщик? — Шичэн посмотрел на собеседника. — Теперь пытай меня ты!

— Спрашивать о вере не стану!

— О какой еще вере?

— Ты же в секте Восьми триграмм[64]! Верно я угадал? А вы о своей вере посторонним ничего не рассказываете. Так? — Фухай удовлетворенно засмеялся. — А я в секте Белого Лотоса! Соображаешь? Значит, мы вроде бы братья!

— Никакие мы с тобой не братья! Ты из тех, кто боится наших врагов!

Фухаю казалось, что, открыв свой секрет, он сможет расположить к себе парня, а оказалось наоборот. Его встретили в штыки.

— Я… я дело хотел сказать! — Фухай покраснел.

— Ну и говори дело! Зачем приплел Белый Лотос? — не уступал Шичэн.

— Будет тебе! — Тон Фухая изменился и стал серьезным. — Выкладывай, что ты хочешь делать?

— Уйду отсюда, вернусь домой!.. Знал бы ты, сколько мы в деревне хлебнули горя от иностранцев и их холуев! Вот почему мы и подняли бунт! Правда, правительственные солдаты нас разогнали… много наших погибло!.. В общем, я должен вернуться и разыскать друзей. Мы начнем все сызнова! Чужаки или свои — со всеми будем драться! И никто нас не остановит, потому что на нашей стороне правда! И мысли у нас единые! Шичэн встал и устремил взгляд вдаль, туда, где находилась его родная провинция Шаньдун.

— Скажи, могу я тебе чем-нибудь помочь? — спросил Фухай. Ему все больше нравился этот парень, который не боялся ни черта, ни дьявола. Родившийся и выросший в Пекине, Фухай никогда не встречался с такими людьми: простыми и открытыми, удивительно чистыми натурами.

— Я ухожу сейчас!.. А старику объясни, что, если не драться и не убивать, значит, ничего не добьешься в нашей жизни! Расскажи ему, что я делаю доброе дело, а не занимаюсь злодейством. — Шичэн взглянул на собеседника. — Скажешь?

— Ладно, ладно!.. Ты же знаешь, парень, что мои предки тоже были не прочь подраться! Вот только сейчас… Впрочем, что об этом говорить?.. Скажи, а деньги на дорогу у тебя есть?

— Нету!.. Только мне они не нужны!

— Как не нужны? Тебе и лепешку не дадут задаром! — В тоне Фухая послышались шутливые нотки, но он тут же их пресек. — Я хотел сказать, что без денег в дороге никак нельзя!

— Взгляни! — Шичэн распахнул куртку и показал матерчатый пояс, который стягивал его стаи. От пота красная ткань покрылась бурыми пятнами, а в отдельных местах стала белесой. — С этой вот штукой я с голоду не умру! — И он снова запахнул куртку.

— А если заметят двухволосые? Они ведь могут сообщить солдатам! Что, если…

— Точно! — Юноша весело рассмеялся. — Поэтому я так быстро и закрылся! Ты хороший человек, Фухай! Если бы все солдаты были такими, как ты, мы многое смогли бы сделать! Эхма!.. Наступит такой день, когда мы заставим склониться перед нами самого императора.

— На, возьми, Шичэн! — Фухай вытащил несколько чохов — все, что у него было в наличии. — Тебе наверняка пригодятся!

— Ну давай! — Парень взял деньги и принялся их считать. — Сейчас пересчитаю и дам тебе расписку. Когда вытряхнем чужаков и я вернусь домой, с тобой расплачусь!.. После первого же урожая!.. Здесь четыре чоха и еще восемьсот монет! — Он сунул деньги за пазуху. — Ну, пока! — И он зашагал прочь.

— А дорогу-то знаешь? — крикнул Фухай вдогонку. Шичэн показал на башню ворот Дэшэнмэнь — Победы добродетели.

— Выйду за ворота — там спрошу!

Шичэн исчез из виду, а Фухай остался стоять на прежнем месте. Несмотря на прохладу, которая исходила от воды и зелени — деревьев и тростника, что росли вокруг, — Фухай чувствовал, что ему стало будто бы жарко. Он сел на камень возле невысокого земляного холма и задумался. Его лоб покрылся испариной. Он чувствовал неуверенность и страх… «Что бы ни творилось в этом лире, знаменный солдат не должен покрывать мятежников! — подумал он. — Что-то я не додумал… совершил промашку! А если парня схватят и он во всем признается? Что тогда?.. Может, голову мне и не срубят, а вот из армии выгонят — это точно! Глядишь, еще сошлют в Синьцзян, а то и в Юньнань!.. А может быть, все обойдется? успокаивал он себя. — Если что случится, придется немного раскошелиться, чтобы отвести беду!» — Потом он подумал, что вовсе он и не покрывает мятежников, а делает то, что нужно. В этой жизни повсюду царит произвол и злодейство. У кого есть деньги, тот может любого задобрить и от всего откупиться! Разве это порядок? Фухай не читал исторических сочинений, но он слышал немало рассказчиков и знал содержание многих столичных опер. Из них он понял, что, если порядка в стране нет, значит, династия разваливается!

Или, скажем, Шичэн, который задумал драться с иностранцами. Всякий порядочный человек станет его за это только уважать, потому что от них все хлебнули горя — ох, сколько горя! Фухай не забыл войны, случившейся в год Цзяу[65], и кампании англичан и французов, которые сожгли дворец Юаньминъюань (других событий он что-то не запомнил). Вспомнив об этом, молодой человек почему-то сразу же успокоился. Да, Шичэн прав, но и он, Фухай, тоже прав, а правые люди должны чувствовать себя уверенно. Фухай решил, что ему надо сходить к старому Вану, и медленно поднялся, но, пройдя несколько шагов, остановился… Нет, сейчас он к старику идти не может. Ведь он обещал оставить парня в Пекине. К тому же старик немного болтлив. Не ровен час, скажет где-нибудь лишнее, что сын, мол, ушел, а обо всех его делах знает один Фухай! Нет, не годится! Но с другой стороны, если старику сейчас ничего не сказать, он станет повсюду искать сына, а это еще хуже! Что делать?

Наконец решение было принято. Быстро вернувшись домой, Фухай написал записку левой рукой: «Батюшка и господин Цзиньань! Сообщаю вам, что я возвращаюсь домой на полевые работы. Я боялся, что вы не позволите мне уйти, потому и покинул вас не попрощавшись. О том, что со мной случится в дороге, я сообщу по прибытии. Кланяется вам ваш сын Шичэн». Вложив записку в конверт и заклеив его, Фухай подумал: «Я даже не знаю, умеет ли парень писать?» Он вновь распечатал конверт и задумался. «Эх! Была не была! — решился он и заклеил конверт вновь. — Как стемнеет, схожу в лавку к Вану и опущу в щель ворот!»

8

Старый Ван, как известно, недолюбливал иностранцев и терпеть не мог их товары. А теперь, после посещения Шичэна, в его душе родилась острая неприязнь к чужой вере и к тем, кто ее поддерживает, — к двухволосым. Прожив несколько десятков лет в столице, Ван привык относиться к людям с предупредительностью и доброжелательностью, а повстречав на улице какого-нибудь незнакомого монаха, который, возможно, ничем ему не поможет, лавочник старался проявить к нему почтительность, называл «учителем». Но сейчас его поведение сильно изменилось. Он твердо решил, что никакого уважения к иностранным священникам он оказывать больше не будет. Все чаще он с беспокойством думал о сыне и повсюду старался узнать, не случилось ли где-то волнений или судебных дел, связанных с верой. Проходя мимо христианского храма, он нередко останавливался, разглядывая его с вниманием, но, чем дольше смотрел, тем большие сомнения охватывали душу. Какой же это храм? Нисколько не походит он ни на буддийскую, ни на даосскую обитель, а постройки, что рядом с ним, совсем не согласуются с окрестными зданиями. Старику казалось, что в самом храме и в строениях, его окружающих, скрыта какая-то заморская тайна и там затаились разные диковинные штуки: заморские ружья, а может, и пушки. По воскресеньям, когда прихожане отправлялись на мессу, лавочник останавливался перед храмом дольше обычного, наблюдая за теми, кто идет в церковь. Многие были ему хорошо знакомы. Некоторые — вполне приличные люди — ему даже нравились, других он недолюбливал. Ван часто задавал себе вопрос, на который никак не мог ответить: «Почему эти вполне порядочные люди верят в заморского бога?» Или еще: «Отчего заморская церковь принимает под своим кровом вон тех непутевых?» Старый Ван недоумевал. Но больше всего его удивляло, что среди верующих много знаменных людей. Лавочник, конечно, знал, что у маньчжуров есть своя вера, правда, ему не очень-то ясно, что она собой представляет. Многие знаменные люди поклонялись Будде и Конфуцию, другие верили в даосизм. Он считал, что этого вполне достаточно. К чему еще нужна какая-то заморская религия? Но чем больше он думал, тем больше путался в мыслях.

Его сомнения, пожалуй, мог разрешить лишь господин До, который частенько заходил в его лавку. Старый Ван уважал своего покупателя за его пунктуальность и аккуратность. Лавочнику, к примеру, очень нравилось, как господин До одевается. В покрое его платья и даже в материале, из которого оно было сшито, виделось что-то древнее. Такой просторный халат с широким поясом, наверное, носили лет этак двадцать, а то и тридцать назад. Вану казалось, что от материи, из которой сшит халат, исходит какой-то особенный запах древности, а своим цветом она совсем не походит на нынешнюю, которую он недолюбливал, особенно «бамбуковку», издававшую странный хруст при каждом движении. Очень нравились Вану и шляпа господина До, и фасон его сапог. Вот, наверное, почему господин До и лавочник, встретившись, могли вести беседу чуть ли не целый день.

Господин До служил мелким чиновником-порученцем в одном из ямыней при маньчжурских войсках. Он получал скромное жалованье, не позволявшее покупать новые вещи, чем и объяснялось его пристрастие к несколько странным одеяниям, которые, на его удивление, удостаивались похвалы лавочника. Некоторые намекали господину До, что его платье, мол, давно вышло из моды, на что старый барахольщик (как его нередко называли за глаза) отделывался шуткой:

— Хм! А вот хозяин Ван похвалил мой древний реквизит!

Наверное, поэтому они и сблизились, а со временем даже подружились. Однако господин До не использовал приятельские отношения с лавочником в корыстных целях, скажем, для того, чтобы брать товар в долг. Иногда лавочник ему даже предлагал:

— Возьмите отведайте! Я даю вам это в долг!

— Нет-нет, почтенный! — улыбался До и качал головой. — Никогда в жизни я в долги не залезал!

Да, очень любил он во всем порядок, этот господин До. Такой уж он был человек. Правда, его одежда немного пообветшала, но зато всегда хорошо выстирана и вычищена. Где надо, он сам подошьет и залатает, причем все сделает заранее, пока платье не порвалось.

У господина До сильно вытянутое лицо и очень густые брови. Он редко смеялся и был скорее молчалив, чем разговорчив. Однако с человеком, которому доверял, он готов был болтать сколько угодно и на разные темы, порой рассказывая собеседнику презабавные вещи.

У господина До был старший брат — человек, надо сказать, довольно непутевый, с которым, к счастью, они жили порознь. Корыстолюбивый и алчный, его брат при каждом удобном случае старался словчить и что-то для себя урвать. Правда, особенно серьезных проступков он не совершал, да и не посмел бы этого сделать, потому что был труслив. Любой вопрос он старался решать с ходу, как говорится, одним махом, отчего людям казалось, что человек он на редкость деловой и находчивый, найдет выход из любого положения. На самом деле трудиться он не любил и никаким усердием не отличался, но зато был горазд сытно поесть и сладко поспать. Кстати, спал он всегда при свете, потому что ленился погасить лампу или задуть свечу, между тем всем объяснял: «Без света спать не могу!»

В один прекрасный день он вдруг решил принять христианскую веру. Многие его отговаривали, но он проявил редкое упорство.

— Рассудите сами, — объяснял он. — Если мне не помог ни Цайшэнь, ни Цзаован, почему бы мне не обратиться к заморскому богу? Ведь в наше время все лучшее идет из-за моря! Вон взгляните вокруг!

Больше всего противился его обращению в христианство брат, господин До, хотя, по правде говоря, сам он не слишком хорошо разбирался в вере и толком не знал, какие блага она дает. Но во время разговора со старшим братом он приводил такой аргумент:

— Брат, неужели ты отказался от наших предков?.. Если ты обратился в чужую веру, тебе уже нельзя ходить на родовое кладбище и возжигать жертвенные деньги!

— Ну так что? Тогда я туда не пойду!

Лицо у старшего брата не столь удлиненное, как у господина До. Когда он весел или, напротив, чем-то сильно встревожен, оно странно сжимается, превращаясь в сморщенную лепешку с начинкой — шаомай. Сейчас оно как раз походило на такую лепешку.

— Вместо меня на кладбище сходишь ты, не все ли равно?… Лучше послушай, что я тебе расскажу. Сижу я этими днями дома, и нет у меня, как говорится, никакого проблеска в жизни. Вдруг является мне во сне ангел и говорит: «Иди за город, там найдешь свое счастье!» Вышел я за городские ворота, иду этак не торопясь вдоль рва и вдруг слышу: «Ква-ква!» Неужели, думаю, в лягушках явится мне ангельское предначертание? На всякий случай выловил штук двадцать, а может, побольше. И как ты думаешь, кого я потом встретил?

Он остановился в ожидании ответа, но брат молчал, только его лицо вытянулось еще больше.

— В хоромах французов… — продолжал он.

— В каких еще хоромах? — перебил его господин До.

— Я хотел сказать во французском посольстве!

— Так к говори, что в посольстве, а то «хоромы»!

— Эх ты! Ничего ты не смыслишь в заморских делах, а потому каким ты был бедолагой, таким и останешься!

— В заморских делах, говоришь? Вот Ли Хунчжан[66] очень даже хорошо в них разбирался, а что из этого вышло? Все его считают предателем. Так-то!

— Аи-аи! — Все части лица старшего брата как-то странно сжались. Сморщенная лепешка долго не разглаживалась. — И ты посмел это сказать? О самом канцлере? Впрочем, хватит! Спорить с тобой я не собираюсь!.. Так вот, я продолжаю разговор о лягушках!

— Слушай! Давай по-серьезному!

— А я говорю совершенно серьезно! Поймал я лягушек — а они, к слову сказать, мясистые, жирные, — иду с ними в город. Вошел в ворота и думаю: «Сбудется сон или нет?» И только подумал, откуда ни возьмись навстречу идет поп из французского посольства — Чунь Шань. Как и мы, он из знаменных людей, только знамя у него другое — желтое. Ты его должен знать. У него есть старший брат Чунь Хай, который служит в Тяньцзине поваром у иностранцев.

— Не знаю такого!

— Хм! Никого-то ты не знаешь из людей, близких к иностранцам!.. Так вот, увидев лягушек, Чунь Шань остановил меня и говорит: «Господин До, продайте, пожалуйста, мне!» По его виду я сразу понял, что за этими словами что-то таится, и вполне серьезно ему отвечаю: «Не могу! Они мне нужны как лекарство!» А он не унимается: продайте, мол, и точка!.. А знаешь, в чем дело? Оказывается, французы очень любят лягушек. Теперь скажи: сбылся сон или нет?.. Так вот, начали мы с ним торговаться; он напирает — готов выложить две связки монет, — а я не сдаюсь. В общем, продал я ему этих лягушек! Так-то! Значит, сбылось предсказание, что я найду за городом свое счастье! С тех пор каждые несколько дней я непременно шел к нему с лягушками, а вот сейчас лягушки попрятались, потому как наступила зима, и я оказался не у дел. Но того ангела я не забыл, и он, как видно, тоже вспомнил обо мне. Явился мне снова во сне и говорит: «Ню-ю-шэн!», что значит «В корове счастье!». Ну, думаю, дело это непростое! Если лягушку можно поймать голой рукой, то корову так легко не уведешь! Иду я однажды по улице. Голова пуста — нет в ней никакого путного соображения. Снежок сыплется. Иду, иду, вдруг вижу впереди какого-то иностранца. Поскольку дел у меня в тот день особых не предвиделось, пошел я следом за ним. Как ты знаешь, ноги у неверных длиннющие, идет он бойко, я за ним едва поспеваю. Иду и на ходу повторяю: «В корове счастье! В корове!..» И тут он оборачивается ко мне (я даже подпрыгнул от неожиданности!) и говорит: «Кажется, вы меня окликнули?» Сказал он это на нашем языке, но как-то по-особенному: вроде как звуки от наших отличаются. Я поначалу растерялся, не знаю, что ему и ответить, а он ко мне снова: «Меня зовут Ньюшэн!» Представляешь? Значит, ангел сказал мне правду. Он сказал «Ню-ю-шэн», а здесь «Ньюшэн» — звучит почти одинаково. Словом, этот самый Ньюшэн оказался пастором и настоящим американцем! Узнав, что он священник, я сразу ему говорю: «Господин Ню! Учитель! Грешен я, очень грешен!» Кстати, запомни, что за этими словами скрыта целая наука! Попы принимают под свое крылышко всех грешников, как старьевщик собирает ветошь и хлам… Мой монах возликовал и, назвав меня заблудшей овцой, тотчас потащил в свой храм. Вот тогда я и подумал: «Он — корова, я — овца, разницы меж нами никакой!» И тогда начал он за меня молиться, а я вслед за ним повторять. Потом он велел мне вступить в группу читающих псалмы, подарил Библию, а к ней впридачу две связки монет.

— Брат! Ты, видно, забыл, что мы сыны Великой Цинской империи! Я, к примеру, никогда не стал бы лебезить перед иностранными дьяволами. С голоду буду подыхать, но заискивать перед ними не стану! — В голосе господина До звучала твердая решимость.

— Ха-ха-ха! Великая Цинская империя… — с усмешкой повторил старший брат. — А ты знаешь, что иностранцев боится даже сам император!

— Ну, договорился!.. Вот что я тебе скажу. Если ты и впрямь решил взять чужую веру, чтобы ноги твоей не было на пороге моего дома! Не обессудь! — Господин До разволновался.

— Ты посмел это мне сказать?! Мне, твоему старшему брату?! Когда захочу, тогда к тебе и приду!.. — Запыхтев от возмущения, старший До устремился к выходу.

Знаменным мужам казалось, что они стоят на одну ступеньку выше остальных людей — тех, кто принадлежит к другим национальностям. Поэтому, если кто-то из знаменных терял веру в себя, он обычно переставал верить и во все остальное. К примеру, старший До считал себя очень несчастным человеком, значит, что бы он ни сделал, ему все должно сходить с рук, потому что он достоин прощения. Христианство он принял вовсе не потому, что в него верил, а оттого, что ему хотелось всем насолить или вроде как бросить вызов. «Никого не касается, что я делаю! Буду исповедовать что хочу, и плевать мне на всех!» — словно хотел сказать он своими действиями. Однако чужая вера не была конечной целью его жизни. Вовсе нет! Он прекрасно знал, что сразу же от нее откажется, как только увидит, что выгоды от нее никакой не имеет, и обратится к какой-нибудь другой вере, скажем к Белому Лотосу, тем паче если она поможет ему заработать на лишнее блюдо.

Подумав день или два, он отправился к пастору и сказал, что решил принять обет крещения, другими словами, он укрепился-де в мысли отринуть ересь и приобщиться к истинной вере!

В храме служил один священник — китаец, которому очень не нравилось, что такой человек, как До, принимает христианскую веру, но говорить открыто он этого не стал, так как знал, что пастор Ньюшэн ему ответит: «Если церковь перестанет спасать грешников, кого тогда ей спасать?» К тому же храм построен иноземцами, и деньги в него идут из-за моря… Нет, лучше промолчать! Став священником, он дал клятву говорить правду, и только правду, но одному лишь богу, а все остальное — пастору Ньюшэну. Поэтому со всем, что вещал пастор, он соглашался и кивал головой, а сам думал: «Глаголешь ложь, за что попадешь в ад! Бог видит все!»

Ньюшэн обратился к святым проповедям еще на родине, поскольку ничего другого он делать так и не научился. Краем уха он слышал, что где-то на свете есть Китай, однако к разговорам об этой стране не прислушивался, так как вроде бы не имел к ней никакого отношения. Интерес к далекому Китаю вспыхнул у него лишь тогда, когда оттуда вернулся его дядя, который в свое время был вынужден покинуть родные края по причине кражи соседской коровы, за что, кстати сказать, он лишился одного уха. Попав в Китай, дядя сразу же занялся торговлей опиумом и нажил немалое состояние. Когда он, разбогатев, вернулся назад, все родственники и знакомые, даже те, кто когда-то называл его непутевым бродягой, стали в один голос величать его знатоком Китая. Во время разговора они теперь старались избегать слова «ухо», придя к общему выводу, что тогда, мол, бедняга попал в беду, потому и вынужден был поехать в Китай, а поскольку он сейчас разбогател, совершенно неважно, сколько у него ушей: одно или два. Ньюшэн не составлял исключения из тех, кто думал точно так же.

В те времена жизнь Ньюшэна была отнюдь не безоблачной, а его рождественский стол далеко не всегда украшало блюдо из жареной индейки. Однажды его дядюшка подсказал ему выход. «Поезжай в Китай! — посоветовал он. — Здесь ты даже в рождество не полакомишься птицей, а там каждый день на столе у тебя будет жирная пулярка. А какие яйца — вот такие большие! Здесь, сколько ни живи, слуг себе не наживешь, а там тебе будут прислуживать по меньшей мере сразу двое: слуга и горничная. Словом, отправляйся туда!»

Ньюшэн решил последовать дядюшкиному совету и, собрав пожитки, отправился в путь. По приезде в Пекин он быстро понял, что дядя говорил правду. Сейчас он имел небольшой, но зато свой домик и двух слуг. Куры и яйца были настолько дешевые, что он мог устраивать рождественский ужин чуть ли не каждые три дня. Ньюшэн стал неудержимо толстеть.

К своему святому делу он относился с прохладцей, однако забросить его совсем не решался. Ньюшэн мечтал разбогатеть.

Но как? Ведь миссионерская деятельность все же отличается от торговли опиумом. Посвящать всего себя церкви он не хотел, но он знал, что, если в церковных делах не проявить усердия и не добиться результатов, он может лишиться своей обильной плоти, которую приобрел за последнее время. Словом, в исполнении миссионерского долга он разумно сочетал рвение с равнодушием, подобно тому как в одном году существуют вместе лето и зима. В тот самый день, когда он встретил старшего До, его дух находился в состоянии буйного весеннего цветения, и пастор был полон решимости привести к престолу создателя всех грешников Пекина. В такие минуты он очень завидовал католическим священникам, которым, по его мнению, жилось куда вольготнее: у них были и деньги, и сила. С помощью денег они могли купить лишние души, а опираясь на силу, создать им защиту. Католики могли даже построить крепость, начинив ее разным оружием да пушками. Католический священник напоминал Ньюшэну маленького царька. Протестантский пастор, думал он, такой властью никогда обладать, наверное, не будет. Но тут он снова вспомнил слова дяди: «Запомни, что китайцам потворствовать нельзя! Чем строже ты с ними будешь держаться, тем лучше они будут тебя слушаться!» Хотя Ньюшэн и не католический священник, но он такой же служитель господень! Придя к такому заключению, Ньюшэн переходил к проповеди. Поднявшись на амвон, он на своем особом пекинском наречии, которое, впрочем, назвать так можно было лишь с большой оговоркой, вещал о сатане, аде и конце света. Его громовой голос сотрясал церковный свод, так что сверху сыпалась пыль. Выпустив пар, он чувствовал в душе приятное успокоение. Правда, своей проповедью он заработал немного, но зато приобрел славу! А это тоже своего рода победа!

Ньюшэн не слишком одобрял тех своих прихожан, которые, прикрываясь именем церкви, занимались разными темными делишками с иностранцами и в конечном счете сильно разбогатели. Добившись жизненных благ, они теперь посещали храм уже не так охотно, как раньше. Но пастор их особенно и не попрекал. Ведь как-никак, а именно они приносили ему дорогие рождественские подарки. Среди его паствы встречались люди и не слишком богатые, но зато поведением весьма достойные. Приходя в храм помолиться, они совсем не лебезили перед пастором. По убеждению святого отца, которое он почерпнул из разговоров со своим дядей, такие прихожане не вполне соответствовали нравственным нормам, поэтому, разглагольствуя о геенне огненной, он обычно поглядывал в их сторону. Вы, погрязшие в гордыне, — вы попадете прямо в ад! Да, именно в ад! Людей, похожих на старшего До, пастор любил больше других, так как, по его мнению, они вполне соответствовали нравственным нормам. Они, конечно, не слишком богаты, но зато лишены гордыни и испытывают к пастору трепетное почтение. Перед ними он чувствовал себя царьком!

Пастор Ньюшэн роста далеко не мелкого, но, поскольку в последние годы ел он досыта, а спал всласть, его тело заметно округлилось и стало будто бы короче. Волосы у пастора рыжеватые, редкие. В заплывших глазках виднеются желтые зрачки. Потому-то пастор, наверное, и доволен своей жизнью в Китае, что здесь, куда ни глянешь, всюду желтый цвет — знак удачи. Однако больше всего в пасторе, пожалуй, привлекает внимание его смех, напоминающий кашель человека, который подавился рыбьей костью. Кха-кха-кха! — рвутся из глотки странные звуки, когда он разговаривает с прихожанами. Так порой поступает взрослый, который хочет чем-то позабавить ребенка, хотя самому ему совсем не смешно.

Ньюшэн ничего путного с амвона не говорил, как, впрочем, ничего достойного не сделал в своей жизни. В учении он никогда не был силен, а к знаниям не стремился. Да и зачем, если он приехал из Америки, что уже само по себе должно вызывать уважение! Все к нему обязаны относиться с почтением, и даже сам господь бог должен слегка его побаиваться! Вот почему очень не по душе ему были те прихожане, которые настойчиво старались ему объяснить (и доказать), что Китай — страна древняя, а его культура необычайно богатая. Давным-давно Китай подарил человечеству фарфор, шелк, бумагу и чай. Пастор обычно отвечал: «Пароходы и поезда способны расколотить весь ваш фарфор!» — и закатывался победоносным смехом: кха-кха-кха!

Кто-то из прихожан ему говорил, что и в Китае, мол, есть свои герои, например Юэ Фэй или Вэнь Тяньсян[67]. Пастор, никогда не слышавший этих имен, поначалу ошалело смотрел на собеседника, мигая глазами, но, узнав о них подробнее, невозмутимо заявлял: «А что в них толку — во всех этих юэфэях и вэньтяньсянах? Все вы грешники, и спасти вас может только всевышний!» Лицо его при этом багровело, и на ладонях выступали капельки пота. В эти минуты он вряд ли мог бы объяснить причину своего волнения, однако ему, несомненно, казалось, что его набыченная поза и багровое лицо лучше всего подходят к торжественному мгновению вещания Истины. Пастор испытывал большое удовлетворение.

Прихожане вроде старшего До никогда не вспоминали ни Юэ Фэя, ни Вэнь Тяньсяна, но зато у старшего До пастор всегда мог увидеть под мышкой Библию, завернутую в кусок веткой синей ткани, которую он использовал для разных целей во все времена года. Когда господин До оказывался возле пастора, он при каждом удобном случае высовывал кончик книги и в ответ слышал: кха-кха-кха! Услышав знакомые звуки, старший До с великим почтением раскрывал книгу и застывал перед наставником, готовый слушать его наставления. В эти моменты пастор, хорошо звавший свои скромные возможности, превращался в великого ученого.

— Учитель! — Голос До звучал необычайно проникновенно. — А правда ли, что все мы сделаны из праха земного?

— А как же? — Пастор ткнул пальцем в Библию. — В словах о сотворении мира об этом сказано ясно. Бог сотворил человека из праха земного, вдохнул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою!

— Учитель Ню!.. А как же прах земной превратился в мясо? — До, сделав глуповатый вид, воззрился на пастора.

— Я же сказал, что бог вдунул ему дыхание жизни!

— Ах! Да-да! И я тоже так думал, только боялся ошибиться! Полистав книгу Ветхого Завета и открыв ее на странице «Бытие», господин До передал ее пастору, а сам принялся бубнить:

— Адам родил сына Сифа… Сиф родил Еноса, Енос родил Каинана… Каинан родил Малелеила…

— Ну хватит, хватит! — остановил его пастор. По всей видимости, он был доволен своим учеником. — У вас, сын мой, большие успехи! Китайскому человеку нелегко запомнить эти имена!

— Весьма даже трудно! Для этого надобно иметь не только хорошую память, но и быстрый язык!.. Учитель! Есть у меня еще один вопрос, который я никак не могу уразуметь. Можно спросить?

— Ну конечно! На то я и пастырь!

Господин До принялся листать книгу, пока не наткнулся на главу «Откровение».

— Учитель, никак не пойму вот эти слова: «… вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади…» Скажите, что это за существа?

— Взгляните, сын мой, что начертано далее: «и первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему».

— Так-то оно так, только все ж почему у них со всех сторон глаза?

— Кха-кха! — Пастор запустил руку в рыжеватую редкую растительность. — Кха-кха! Откровение святого Иоанна — часть Завета мало понятная. В стране, откуда я родом, написано множество книг, в которых разъясняются темные ее места, а книг этих столько, что они не уложатся на несколько больших телег! Лучше, сын мой, начните со «Святых благовествований», а когда углубите свои познания, беритесь за «Откровение»!

Хитрый прием пастора возымел свое действие.

— Верно, учитель! — Господин До согласно закивал головой. В его сознании пронеслась счастливая мысль, которой он тут же поделился со своим наставником: — Вот только я не слишком силен в грамоте. Вы бы мне помогли, учитель!

За свою жизнь господин До прочел совсем мало книг, но все же иероглифов он знал несколько больше, чем пастор. Сказав эту фразу, он сразу же высоко оценил и свой быстрый ум, и сладкоречивость, к которым, впрочем, прибегал всякий раз, когда надо было полебезить перед священником. В эти моменты ему казалось, что он походит на только что распустившийся цветок, который с каждым мгновением становится все прекраснее и ароматнее, потому что никаким другим быть не может.

— Разумеется, разумеется! — согласился пастор, доставая четыре чоха. Он уже давно сообразил, что здесь ему не следует беспокоиться о хлебе насущном. Возможно, в Китае он особенно не разбогатеет, по зато, вернувшись на родину, он станет ученым мужем, возможно профессором. Даже такой человек, как господин До, просит помочь ему разобрать Библию, к тому же на китайском языке! Значит, у него есть все основания называть себя специалистом по Китаю, как и его дядя! В свое время тот был бродягой и конокрадом! А сейчас! Сейчас его величают китайским знатоком!

Принимая от пастора деньги, старший До изогнулся в почтительном поклоне и, как бы между прочим, заметил, что он не какой-нибудь знаменный солдат, но человек с хорошей родословной: его предки были крупные чиновники, а некоторые даже носили на шляпе красный шарик!

— О! А князья у вас в роду были? — очень серьезно спросил пастор. Такие слова, как «государь», «князь» и даже совсем незначительные звания, обладали для него огромной притягательной силой. Ему очень хотелось, чтобы среди его прихожан оказались потомки (пусть даже один или два человека) старых князей или высоких вельмож. Вот тогда в своем послании домой он сможет расписать сей факт, сообщив, что ему удалось приобщить к лону церкви несколько ванов и знатных сановников.

— Насчет князей точно не знаю, а вот двое вельмож с титулом хоу[68] были точно. Это я помню! Господин До, дав волю своему воображению, создал новую генеалогию семьи. Разве он мог позволить принизить свой сан, получив четыре чоха, которые он сейчас крепко сжимал в руке. Если он потомок знатного хоу, значит пасторские деньги — это вроде как дань, которую ему платит чужеземец.

— Кажется, титул хоу довольно высокий? Не так ли? — Уважение пастора к своему прихожанину еще больше возросло, и он добавил господину До еще пятьсот медяков, радостно при этом загоготав: кха-кха-кха!..

Приняв от пастора дар, старший До с Библией под мышкой направился в питейное заведение, расположенное в известном отдалении от церкви никак не меньше десяти ли. Аромат напитков, которым был напоен воздух винной лавки, тотчас развеял все его мысли о храме божием. «Если человек и впрямь сотворен из праха земного, то с земной твердью должна лучше всего сочетаться не простая вода, а водка «Эрготоу», — подумал он, усаживаясь возле жбана с вином, от которого шел такой крепкий дух, что старший До чуть не потерял сознание. Винный запах, наполнявший комнату, приводил в трепет каждую частичку его плоти, каждый сосудик. «Выпей, выпей «Эрготоу», — словно призывал он. Успокоившись от первого потрясения, господин До зака зал порцию доуфу с красным перцем, несколько засоленных мелких крабов и полцзиня водки.

Выпив, он почувствовал, что его сосуды сразу же как будто расширились. Он вдруг вспомнил многоглазого библейского зверя и захихикал: хи-хи-хи! Пошатываясь, он направился к двери и вышел во двор, где продолжил свою веселую трапезу, купив большую порцию свиной головизны, пару копченых яиц, несколько лепешек из белой муки и вина. Насытившись, он отер синей тряпицей рот и, простившись с хозяином питейного заведения, отправился домой.

От обильной закуски и вина в голове появились разные мысли и желания. «А что, если пастор каждый месяц будет давать мне несколько лянов, как выдают жалованье знаменным? Вот была бы жизнь!» — подумал он, но потом вспомнил, что в протестантской церкви добиться этого нелегко, и это его немало опечалило. Он стал корить себя за опрометчивость: «Надо было сначала все разузнать, а потом принимать решение!» Однако он не пал духом. Совсем нет! Ведь выход можно найти из любого положения, надо только немного пошевелить мозгами. «А если с помощью пастора мне пробраться в американские хоромы и попытаться найти там работу?» Подумав об этом, он, однако, тут же дал отбой: «Нет! Исполнять все их предписания — это не по мне!» Он мечтал о такой жизни, при которой мог бы добывать хлеб насущный, пребывая в праздности, как старый министр, удалившийся на отдых. Почему бы и нет? Ведь судя по всему, история в нем не ошиблась. Почему же не помечтать о пироге, который спускается в рот прямо с неба?

Старший До хорошо знал, что несколько прихожан, используя свою близость к иностранцам, открыли большие лавки с заморскими товарами и сильно разбогатели. Он не замедлил нанести визит этим братьям во Христе, надеясь от них чем-нибудь поживиться, однако к своему огорчению скоро понял, что их любовь к ближнему своему не столь глубока, как он себе представлял. Они встретили его равнодушно и даже холодно. Заметив, что кто-то из них как будто умеет говорить по-иностранному, он им сказал на заморский манер: «Адам родил Сифа…» Но его не поняли. Тогда он повторил фразу на «мандаринском речении», на котором обычно изъяснялся пастор. Его опять не поняли и даже закачали при этом головами. Старший До попытался вызвать у них чисто научный интерес, рассказав про глазастых тварей из Библии, на что в ответ услышал: «О таких тварях не слыхивали!» Но самое удивительное было то, что его не угостили даже чашкой чая! Недовольный и мрачный, он отправился к тем братьям по церкви, которые верили по-настоящему, и они сказали ему, что вера нужна вовсе не для обогащения, но для истины. «Интересно, сколько стоит фунт этой истины?» — подумал До.

Оставались еще прихожане-бедолаги. Может быть, с ними удастся создать нечто похожее на содружество? Увы, те наотрез отказались с ним сотрудничать. У каждого уже сложилась своя жизнь и был свой подход к делу. Одни, используя близость к иностранцам, помогали кому-то разрешать разные судебные дрязги. Другие — понятно, не без выгоды для себя занимались продажей земельной собственности и домов. Третьи устраивали всякие махинации: скупали краденое и предметы старины, переправляя их в иностранные посольства. Случалось, что кто-то из подобных мошенников по наущению иностранцев проникал в храм и крал там бронзовую статую Будды, за что потом получал солидное вознаграждение. Словом, каждый владел своим секретом, которым не собирался делиться с чужим, а пуще всего со старшим До. Эти люди с насмешкой относились к нему самому, как и к его рассказам об Адаме и Сифе, а также к его разглагольствованиям о многоглазых библейских тварях. Денежные подачки, которых он удостаивался, вызывали у них зависть: «Только окрестился, а уже лезет вверх! Наверное, собирается всех нас прижать!» Они прозвали его Глазастым и при каждом удобном случае нашептывали о нем пастору. Однако пастор, действуя по принципу «разделяй и властвуй!», не отвернулся от Глазастого и не проявил к нему холодного равнодушия. И все же Глазастый До заметил, что после бесед об «Откровениях» он стал получать от пастора лишь одни чох, хотя он как-то попытался намекнуть, что на его куртке, как и на библейских тварях, изображены глаза[69]. Что делать? Надо извлечь из новой веры хоть какую-то пользу. Не зря же он ее принял! Пожалуй, надо начать с чего-то небольшого…

Еще до обращения в лоно христианской церкви Глазастый пользовался услугами лавки «Торговая удача», где брал, подобно другим знаменным людям, товары в долг. Из месяца в месяц его долг записывался на особый счет, который потом он вынужден был оплачивать. Теперь он решил долг не отдавать. «Интересно, что сделает лавочник Ван?» — подумал он. Раньше он за один раз брал продуктов совсем немного: свежего мяса монет на 200, пучок овощей на 160 монет. Теперь Глазастый решил взять в лавке Вана курицу под соей. Но Глазастый не учел, что за это время лавочник успел от его брата кое-что о нем узнать, и то, что сказал господин До-второй, совпадало с тем, что когда-то говорил Шичэн, в правоте которого старый Ван теперь нисколько не сомневался. Если Глазастый способен на такие пакости в Пекине, можно представить, что он станет вытворять в деревне?! Видно, не случайно Шичэн так их всех ненавидит!

— Хозяин Ван! — В голосе господина До чувствовалось некоторое смущение. — Почтенный Ван! За сколько месяцев вам задолжал старший брат?

— Больше чем за три! И ни гроша не вернул!

— Я… я за него расплачусь! Только постепенно! Ведь он все же мне брат! — Голос господина До дрожал от волнения.

— С какой стати вам тратиться? Вы же с ним живете порознь. К тому же вы не богач!

— Живем-то мы порознь… да предки у нас одни! — Господин До с усилием проглотил скопившуюся во рту слюну.

— Не стоит из-за него переживать!.. Я сам с ним поговорю по душам!

— Эх, почтенный! Все эти пакости он творит потому, что чувствует поддержку иностранцев! А нам не перебороть!.. Одним словом, с его долгом я расплачусь сам. Правда, нелегко будет, но расплачусь!

Лавочник Ван долго думал, как ему лучше поступить, и в конце концов решил, что с долгом Глазастого надо пока повременить. Как бы тот и вправду не приплел чужеземцев! Дело у него с этим Глазастым, конечно, мелкое, и они вряд ли в него станут ввязываться, а впрочем, кто их знает?..

В это время Глазастый принял свое решение: «Точно! Ход неплохой, а главное, сулит выгоду! Если же случится какая накладка, я прибегну к имени пастора. Он мне, возможно, прямо и не поможет (а хорошо бы, если бы он постращал этого лавочника!), но я думаю, что этот Ван сам все поймет и присмиреет… Преподнесет он мне курочку, как самый почтительный сын своему родителю!.. Точно!»

Его мысль летела уже дальше, а желания росли. «Коли подул попутный ветер, надо поднять парус выше!» — подумал он, но вдруг появились сомнения: а поддержит ли его пастор?.. «Выпью-ка я пару чарок для храбрости!» Он выпил сразу четыре ляна вина. Лицо его зарделось и стало походить на лепешку — шаомай. Сейчас Глазастый был готов взять в долг пару свиных ножек и потребовать, чтобы к ним присовокупили четыре чоха монет. Глазастый перешагнул порог лавки.

При виде гостя в сердце старого Вана заклокотал гнев. Сколько он от него натерпелся! Хватит! Как всякий шаньдунец, он был человеком вспыльчивым и прямолинейным. Ван в упор посмотрел на гостя и минуты две не отводил от него глаз, надеясь, что тот его поймет и, смутившись, исчезнет. Не тут-то было! Глазастый не только не двинулся с места, но даже дважды презрительно хмыкнул.

— Господин До! — не выдержал лавочник. — Свиные ножки мы в долг не даем! И деньги тоже! Вы не вернули свой старый долг, потому просить не имеете права! Сначала расплатитесь!

— Так-так, лавочник! Только учти, у меня есть друзья! Среди иностранцев! Ты скоро почувствуешь, чем это пахнет! — Глазастый До вынужден был напомнить о существовании пастора, иначе ему пришлось бы ретироваться, испытав горечь поражения. — Если ты все это уразумел своей головой, свиные ножки и деньги принесешь мне домой!.. Почтительно жду твоего визита! — И вышел.

Старый Ван давно привык к спорам из-за долгов — такое уж у него занятие! Во время споров он мог на кого-то накричать, пошуметь, но чтобы по-настоящему осерчать — такого не было никогда. В канун Нового года между ним и его клиентами — знаменными людьми происходили ожесточенные перепалки, однако в первый день нового года недавние враги шли друг к другу в гости, чинно кланялись и желали процветания в делах. Они забыли, что еще накануне они отчаянно спорили и ругались с багровыми от ярости лицами. Но сейчас лавочник рассердился не на шутку. Этот мошенник, прикрывшись своими новыми друзьями, смеет его шантажировать! Старый Ван стерпеть этого не мог. И тут он снова с уважением вспомнил своего сына.

«А что, если все-таки Глазастый в самом деле приплетет иностранцев? Что тогда?» Как и многие другие, лавочник побаивался их, не слишком хорошо представляя, какая сила за ними стоит. Он решил поговорить с братом Глазастого.

Когда Ван обо всем рассказал господину До, тот долго молчал, что-то обдумывая.

— Хозяин Ван! — проговорил он, еле сдерживая возмущение. В его голосе звучала решимость. — Возвращайся к себе, а я пойду к брату! Чувствовалось, что он готов приступить к действиям немедленно.

— Вы…

— Иди, иди! Я попробую его найти. Жди меня у себя в лавке!

Господин До по своей натуре был человеком мягким и простодушным, однако в минуты гнева мог проявить большую твердость и настойчивость. Он отправился на поиски старшего брата с настроением самым воинственным…

— А-а, братец! Каким это ветром тебя занесло ко мне? — шутливо встретил его Глазастый, а сам подумал: «Кажется, совсем недавно ты проявлял свое недовольство из-за того, что я принял чужую веру. А ну, раскрой-ка пошире глаза, взгляни на меня сейчас! Разве я такой же, как был прежде? Нет! Я теперь в силе! Туфа с перцем и соленые крабы, головизна и даже курочка в сое — теперь всем этим нас не удивишь. И водочка «Эрготоу», извините, нам сейчас не подойдет! Приглядись-ка ко мне, разве я не поправился?»

— Послушай, брат! — серьезный тон и волнение До второго согнали с лица Глазастого улыбку. — Послушай меня! Я обещал Вану расплатиться с твоим долгом и дал ему расписку, сказав, что верну все до единого медяка. Но только брать у Вана продукты ты больше не будешь!

Глазастого будто что-то кольнуло. Он никак не предполагал, что проклятый лавочник так быстро расскажет обо всем брату. А может быть, Ван струхнул? Вполне возможно. Ведь он же не знает, обещал ли помочь Глазастому пастор Ньюшэн. Но если он так перепугался, стоит попросить пастора припугнуть лавочника на самом деле! Только бы пастор согласился! Ах, господин старший До, до чего же хороша будет ваша жизнь!

— Покорно благодарю за услугу!.. Только прошу тебя мне не мешать! Все равно в заморских делах ты ничего не смыслишь!

— Брат! — Господин До вдруг упал на колени и стукнул головой об пол. — Во имя наших предков, прошу тебя, не стращай людей своими иностранцами! Стыдно это! Срам! — Руки у него тряслись, в лице — ни кровинки. Он с трудом поднялся, решив сейчас же уйти, но не мог двинуться с места. Глазастый опешил, а потом вдруг громко расхохотался:

— Эх, братец!.. Братец!

— Ну как? — с надеждой спросил господин До, думая, что тот одумался. — Ну как?

— Как? — Глазастый снова расхохотался. — Пошел прочь! Катись! бросил он со злостью.

Господин До посмотрел на брата и, еле сдерживая гнев, медленно двинулся к двери. Он вышел за ворота и остановился, не зная, куда идти дальше. Человек по природе мягкий, он не мог раздавить даже букашку или бросить бранное слово собаке. Он никогда не сердился на брата и прощал ему все его причуды. Но разве мог он предположить, что тот осмелится на постыдную связь с чужеземцами?! Так всех опозорить! В сердце господина До клокотал гнев. «Как же все это произошло? — подумал он. — Почему это случилось именно со мной? Почему в приличном обществе знаменных людей произошла такая мерзость? Неужели мы, сегодняшние люди, превратились в низких тварей, которые должны расплачиваться за грехи своих предков — за то, что те лет двести назад вели войны на севере и юге и совершали своп карательные походы?» Не в состоянии ответить на эти вопросы, он, совершенно убитый, направился домой, а когда пришел и сел па кан, заплакал. После разговора с братом Глазастый как будто сначала немного растерялся, не зная, что ему предпринять. «Все же идти мне к пастору или нет?.. Пойду! А если выйдет осечка?.. А может быть, лучше пока не ходить?.. Тогда как я покажу свою силу?.. Эх, была не была, пойду! Если же случится какая-то неприятность, я откажусь от новой веры — вот и все! Любопытно, что тогда пастор скажет всевышнему?.. Точно! Так я и сделаю!..»

— Учитель! — Его. голос звучал как-то особенно сладко. Язык послушно двигался во рту. Он с удовольствием повторил: — Учитель!

— Если у вас ко мне дело, выкладывайте быстрей, а то я очень занят! Пастор куда-то торопился, и сейчас ему было не до утешения агнца. Ему хотелось вздуть Глазастого.

— Если вам недосуг… я зайду в другой раз! — Лицо гостя выражало нерешительность.

— Ну выкладывайте, выкладывайте! — подбодрил его Ньюшэн, поняв, что Глазастый хочет сообщить нечто важное.

Глазастый До сначала издалека и весьма осторожно стал рассказывать последние новости о бунтах против иностранных церковников.

— Очень я беспокоюсь за священнослужителей! Очень болею за них душой! — проговорил он.

— Вы истинный сын святой церкви! И весьма добропорядочный! одобрительно кивнул головой пастор.

— Самому мне трудно сказать, лучше я других или нет, но порядочность во мне есть — это точно! — Глазастому очень понравилась мысль, которую он только что высказал. В ней не было ни сомнения, ни самовосхваления. Она отражала самую суть.

От дел в Поднебесной они перешли к Пекину.

— А что творится в Пекине? — спросил пастор.

Ньюшэн, зная о мятежах, которые вспыхивали здесь и там, очень интересовался слухами. Его церковь повсюду одерживала победы, чему он, разумеется, весьма радовался, но в то же время его мучило беспокойство. Он боялся за свою голову, которую мог в любой момент потерять. Что ему тогда от всех этих побед?! Он написал письмо дяде и попросил у него совета, как у самого крупного знатока Китая, который лучше самого всевышнего разбирается в китайских душах. В письме он старался намекнуть, что закусывать жирной пуляркой, конечно, неплохо, но вот как быть с головой, которую можно потерять в любой момент? Дядя ответил кратко и ясно: «Ты похож на ту кошку, которая боится мышей! Зачем их бояться? Если заварится каша, мы пошлем солдат. В дикой стране любая неразбериха нам только на пользу! Спроси у всевышнего, прав я или нет? И еще одно, самое главное: что бы там ни происходило, тебе следует приобщать души к лону церкви. А ты вроде как собираешься от этого увильнуть! Разве угас в тебе пыл проповедника? Словом, хочу, чтобы жизнь твоя была беспокойной и чтоб в местах, где ты живешь, никогда не было мира!»

Пастор Ньюшэн прозрел. Все, что писал дядя, — сущая правда. Недаром он разбогател. Уверенность пастора сразу окрепла. Он подумал, что эти китайцы вряд ли отважутся на бунт, но на всякий случай решил посоветовать своему посольству держать под рукой солдат, чтобы пустить их в дело, не дожидаясь событий. Надо, мол, держать ухо востро!

— Что творится в Пекине? Наверное, повсюду грязь и смрад! Каково место, таковы и люди! Кха-кха-кха! — закудахтал пастор.

Доверительные и задушевные слова, рассчитанные на полное понимание собеседника, доставили Глазастому До большое удовольствие, которое отразилось в улыбке, расплывшейся на его лице. Если пастор разговаривает с ним по-простому, без всяких церемоний, значит, они стали друзьями. А коли так, надо, как говорится, ковать железо, пока горячо! Он перешел к главному вопросу.

— Л вы знаете, святой отец, лавочник Ван, хозяин «Торговой удачи», мятежник! Он поносит вашу паству и клевещет на церковь!

— Значит, надо на него заявить! Непременно! — Пастор подумал о дяде. Сейчас его родственник не посмел бы сказать, что племянник похож на трусливую кошку. В голове проносились разные мысли. «До нынешнего дня все судебные дела, связанные с религией, затевали католики. А теперь поднимет голос пастор Ньюшэн и сделает это в защиту своей церкви… Раньше религиозные суды начинались в сельской местности, а сейчас поднимется буча в самом Пекине! И он, конечно, сразу же прославится! А там — и почет и деньги! Посольство находится в Пекине. Если у пего под носом готовится бунт, можно заранее послать солдат для подавления. Кроме того…» Ход мыслей все больше приводил его к заключению, что лавочник Ван — мятежник. Он непременно должен быть мятежником!

Глазастый До чувствовал некоторую неуверенность. Чтобы заявить на лавочника, надо иметь доказательства. А где они? Конечно, ему мог бы помочь младший брат, однако в этом случае Глазастый должен признать свою ошибку. Что же делать? А что, если попросить пастора, чтобы он заставил лавочника принести свои извинения? Пусть тот устраивает стол с выпивкой! Правда, Ван может отказаться. Вот тогда он и донесет на него властям!

Пастор также пребывал в нерешительности. Как же все-таки обстряпать это дело? И вдруг ему пришла в голову хорошая мысль:

— Помолимся! — Он склонил голову и закрыл глаза.

Глазастый До немедленно последовал его примеру и тоже закрыл глаза. «Куда же лавочник нас пригласит? — подумал он. — Можно пойти выпить в Шаньдунский ресторан, что за Передними воротами — Цяньмынь. Но неплохо посидеть в какой-нибудь известной харчевне, где готовят отличное белое мясо! И там. и здесь есть свои достоинства». Мечтая о застолье, он забыл о том, что надо сказать всевышнему.

— Аминь! — Пастор открыл глаза, а Глазастый До закрыл их еще крепче. Его душа, переполненная самыми чистыми чувствами к богу, словно освободилась от земного бремени.

— Итак, сначала заставим его попросить прощения! — сказал Ньюшэн. Он уже смекнул, что прежде всего надо сытно поесть за счет лавочника. Это будет самым разумным!

9

Глазастый До, как и всякий другой невежда, презирал знания. Не любил он также людей с «твердой косточкой», потому что сам такой твердостью не обладал. Что он любил? Пожалуй, больше всего — мясо под соей. Но кое-что он все-таки знал. В его голове, например, хранились всякие пустяшные и малоправдоподобные истории, из которых одну он рассказывал особенно охотно, потому что в ней шла речь о мясе под соусом. «В лавке «Торговая удача», — говорил он, — есть здоровенный пень от какого-то огромного дерева, на нем хозяин разделывает вареное мясо. Как вы думаете, отчего этот пень такой высокий? Ведь в древности, как известно, стол для разделки мяса делали низким, чтобы нашим знаменным братьям было поваднее брать с него куски мяса: один тянет кус пожирнее, другой попостнее словом, кому что правилось. Понятно, что во время трапезы одна рука натыкалась па другую, один нож — на второй. В любой момент могла возникнуть перебранка и пролиться кровь. А где кровь, там и суд! Вот тогда пень стали делать все выше и выше, чтобы ни рука, ни тем более нож не могли столкнуться. Так-то!»

Рассказывая эту преглупую историю, он тем не менее своего мнения не высказывал, но зато с охотой делился своими предположениями, извлекая на свет другой рассказ, в котором слушатель мог обнаружить особый смысл. «Как известно, многие знаменные люди весьма любят нюхать табак. Придет один из них в табачную лавку, вынет свою табакерку, а перед ним уже суетится приказчик. Кладет па прилавок горсточку табака и предлагает гостю попробовать. Нюхайте, мол, на здоровье и набивайте свою табакерку. Так вот, неплохо, чтобы такой порядок завели во всех пекинских лавках тогда не будет ни произвола, ни мошенничества… В свое время некоторые приказчики такого правила о понюшке табака не знали, и покупатель часто томился возле прилавка, не зная, что ему делать. И тогда одному знаменному пришла в голову светлая мысль. Если он видит, что на прилавке нет кучки табака, то подзывает к себе приказчика и хвать его по физиономии. Раз, другой — и что же вы думаете? Помогло! «Понюшка с почтением» стала в табачных лавках обычным явлением».

Если вдуматься в истории о пне и понюшке табака и сопоставить их вместе, нетрудно заметить, что Глазастый рассказывал их не случайно. Тот, кто их слушал, должен был сообразить, что лавочнику следует вспомнить некоторые старые обычаи и подавать клиентам «мясо с почтением».

Глазастому было совершенно безразлично, знаменный он или нет и следует ли ему защищать свое маньчжурское достоинство. Но вспоминая обычай «о понюшке табака», он невольно задумывался о преимуществах, которыми когда-то пользовались знаменные собратья. Вот именно! Ведь что не говори, а этот обычай (сколько еще было других!) изобрели именно они, маньчжуры! После обращения в новую веру он пришел к такому интересному выводу: бог вначале создал пекинского человека, а уже этот знаменный пекинец изобрел все хорошие правила и обычаи.

Именно так было в жизни, а потому созидательную деятельность стоит продолжать дальше. Что из того, что лавочник ему отказал в свиных ножках и деньгах? Ха-ха! Потом он раскошелится на выпивку, а заодно принесет и свои извинения! И это только начало. А сколько нового последует после этого! Лицо Глазастого озарила довольная улыбка. С этого момента она не исчезала ни днем, ни ночью. Его лицо походило сейчас уже не на обычную лепешку — шаомай, а на шаомай с тройной начинкой.

Но случилось так, что лавочник Ван извиняться не пожелал, отчего Глазастого чуть было не хватил удар. По правде говоря, все это время лавочнику было как-то не по себе. И все же к брату Глазастого он не пошел. Зачем понапрасну тревожить хорошего человека?! К тому же сейчас он был твердо убежден, что все неприятности идут от чужеземцев, а вот как этому противостоять, не знал, так как не имел опыта, и потому нуждался в поддержке. Старик невольно вспомнил Фухая — не потому, что тот был маньчжуром, а потому, что Фухай мог ему помочь как друг.

С тех пор как ушел Шичэн, Фухай старого Вана избегал. И вдруг лавочник пожаловал к нему сам. «Неужели Шичэн вернулся в Пекин?» — с беспокойством подумал молодой человек. — А может быть, что-то случилось?» Когда лавочник рассказал, Фухай немного успокоился, но ненадолго, потому что скоро понял: дело Вана совсем не простое. Оно связано с тем, о чем в свое время рассказывал Шичэн. В такие дела лучше не вмешиваться. Их избегают даже правители уезда и области, которые боятся этого пуще огня. А он, Фухай, всего-навсего простой знаменный солдат и служит не где-то в глуши, а в столице. Но отказать старику, небрежно отмахнувшись от его просьбы, тоже как-то неудобно. Надо что-то придумать. После того как ушел Шичэн, Фухаю все время казалось, что он будто бы что-то потерял. Нет, отмахнуться от старика никак нельзя, хотя бы уже потому, что он отец хорошего парня. К тому же нельзя забывать, что Глазастый хоть и приписан к знамени, однако потерянный для своих людей человек, поэтому его следует ненавидеть — ненавидеть всем нутром! В общем, как ни гадай, оставаться в стороне никак нельзя!

— Дядюшка Ван! А что, если нам пойти к господину Дин Лу? Что скажете?

— Удобно ли? — В авторитете богача лавочник нисколько не сомневался. Его смущало сейчас лишь то, что в конце каждого года, а иногда и квартала, он посылал господину Дин Лу счет.

— Сделаем так. Сам я просить не могу из-за своего низкого положения и по молодости лет — вон, видишь, даже усов у меня порядочных нет. Поэтому попросим отца и Чжэнчэня. У отца чин цаньлина, а у того — цзолина. К Дин Лу надобно идти всем вместе. Может быть, сообща найдем какой-нибудь выход! Посмотрим, что из этого получится! Идите, дядюшка, домой и ждите моего ответа!

Мой дядя Юньтин, узнав, что его соплеменник, презрев свою родословную, обратился к чужой вере, высказал резкое недовольство.

— Если в чужую веру обратился маньчжур, что тогда говорить о китайцах? — воскликнул он, хотя в обычной жизни маньчжуров и китайцев он не разделял. Да и в самом деле, кто из знаменных откажется пойти в харчевню закусить или выпить чаю только потому, что ее хозяин и слуги китайцы? Однако в крупных делах, по его мнению, все должно быть иначе. К ним дядя относил свадьбу между маньчжурами и китайцами или обращение к чужой вере. В подобных случаях знаменному мужу должно проявлять разумную дальновидность и прежде, чем что-то предпринять, хорошенько все взвесить, дабы не промахнуться. Какой бы ни был этот До, глазастый или носастый, он вызывал в душе дяди отвращение. Однако, услышав, что дело касается иностранцев, дядя энергично замотал головой.

— Пустая затея! Лучше в это дело не встревать! — Он любил повторять эту фразу. Ему казалось, что в ней заключен не только его богатый опыт и глубокое знание жизни, но и многолетняя служба на чиновничьем поприще.

Фухай ничего не ответил. Внешне сохранив друг к другу уважение, отец и сын остались каждый при своем мнении. Юноша отправился к Чжэнчэню.

Стоял конец августа, и приближался сентябрь — самый приятный месяц в Пекине. В эту пору ветры бывают редко, а если и дуют, то легкие, приносящие прохладу в жаркие часы дня, что доставляет пекинцам удовольствие. Изменились цвета и оттенки одежды. Они стали более яркие и броские по сравнению с летом, когда все люди стараются одеть платье попроще и поскромнее. Фрукты уже созрели. На прилавках и небольших лотках, которыми забиты сейчас улицы, навалены груды фруктов, привезенных с разных концов страны. Своим многоцветием и сочностью оттенков они украшают город в пору ранней осени. В лучах солнца сияют глазурованная черепица императорского дворца и позолоченная верхушка Байтасы. Оттого что ветры стихли, пыли на улицах мало, поэтому осень хорошее время, чтобы навести глянец на фасады домов. Лавки разбогатевших купцов украсились новыми вывесками, а двери покрылись свежим слоем лака. У певчих птиц, которых хозяева все лето кормили саранчой и прочими насекомыми, оперенье сейчас особенно яркое и блестящее. В лучах солнца перышки переливаются как самый дорогой атлас.

Во дворе, где жил Фухай, росло несколько финиковых деревьев, на ветвях которых сейчас висят созревшие плоды. Фухай сбил несколько фиников и, завернув их в тряпицу, понес в подарок Чжэнчэню и его жене. Надо сказать, что в ту пору жизнь у знаменных людей была довольно беззаботной, поэтому взаимные визиты друзей и родственников принадлежали к числу событий чрезвычайной важности. Навещая друг друга, люди многое узнавали и цепко держали полученные сведения в своей памяти. Скажем, у такого-то во дворе растет большое дерево абрикоса, которое согнулось, будто горбун. А у другого возле дальних дверей дома есть две яблони «тигровки», которые хотя и цветут, однако же не плодоносят. Каждый не забывал, что в положенное время кто-то непременно должен принести ему фрукты в подарок, и с нетерпением ждал этого момента, потому что считал такой дар выражением дружеской близости и добросердечия, не говоря уже о том, что в нем заключалась известная выгода.

Но вот свекровь моей сестры никому фруктов не дарила, потому что в свое время поклялась фруктовых деревьев у себя во дворе не сажать. Давным-давно росло у нее несколько белых фиников и медовых персиков, но, охраняя их, она чуть было не проглядела свои глаза. Это обстоятельство, однако, ничуть не мешало ей проявлять большое внимание к тем, у кого фрукты росли. И если кто-то из родни забывал подарить ей персик, или яблоко, или какой-то другой плод, она видела в этом неуважение к себе: непочтительность и бунт! Вот почему Фухай захватил с собой несколько фиников. Без них идти не имело смысла.

Мой зять Дофу, как всегда, гонял во дворе голубей. Задрав голову кверху, он неотрывно следил за «летающим серебром» и крутил головой вслед за каждым поворотом птичьей стаи. Его шея от непрестанного верчения немного побаливала, но — как говорится, «без печалей не может быть радостей» — душу переполняло безмерное блаженство. Голуби поднимались ввысь, отчего казалось, что небо нынче необычайно ясное и синее, и с каждым мгновением становится будто еще выше и глубже. В его лучезарной синеве особенно отчетливо выделяются белые и черные голуби, на крыльях которых поблескивают маленькие золотистые звездочки. Рот у Дофу полуоткрыт и на губах застыла счастливая улыбка.

Люди, голуби, небо — все вокруг напоено духом радости, веселья и счастья.

Сегодня Дофу выпустил всего два десятка своих красавцев, из которых половина чистых, белокрылых с черной головой — черноголовых фениксов и чернохвостых с пятнами, которых еще зовут черно-крапчатыми. Остальные сизые крапчатые и два голубя железнокрылых: черная голова, черный хвост и крылья. Стая не бог весть какая крупная, но голуби в ней все, как на подбор, — куплены со знанием дела. В эти дни начала осени небо удивительно высокое, а ветерок слабый, немного прохладный. Если сейчас выпустить одних чистых или белохвостых, они своим легким полетом, пожалуй, не смогут оттенить красоту окрестного пейзажа и дуновение осеннего ветра. А взгляните на этих чернохвостых! Какая сила заключена в каждом взмахе их крыльев и коротких хвостов! А вон те несколько сизарей! Конечно, видом своим они немного поскромнее, но зато как ярко переливается их лиловое перо при каждом наклоне и повороте птицы! Поначалу кажется, что чистых больше, чем нужно. Но приглядитесь к паре железнокрылых, которые дополняют ансамбль. Грудка у них белая, а все остальное тело — черное. Будто два диковинных цветка, они украшают всю стаю. Словом, голубиная стая подобрана мастерски. Вот почему Дофу, выпустив своих любимцев, в душе посмеивался над голубятниками-богачами, которым по карману держать сотню, а то и больше голубей. Каких только мастей нет в их стае! Однако досадно, что все у них как-то бестолково перемешано! Посмотришь на такую стаю и невольно на ум приходит давнее изречение: «Истинная ценность заключена не в количестве, но в утонченности!» Дофу не знал, кто из древних сказал эту фразу, однако проникся к своим познаниям еще большим уважением, потому что еще в старину говорили: «Ищи доказательство в стихе».

Однако, упиваясь радостью в минуты забавы, не следует забывать о бдительности. Надо все время сохранять осторожность. Хотя западный ветер[70] еще не выжелтил листьев на деревьях, Дофу отказался прикреплять к голубиным перьям свистульки. Он боялся, что пронзительные звуки услышит давний голубиный враг «вороний тигр» — ястреб, который осенью появляется в пекинском небе. Надо держать ухо востро! Вороний тигр мог прилететь на несколько дней раньше обычного. Тогда беда! Дофу внимательно следил за стаей. Если в ней появятся признаки беспокойства или смятения, значит, враг где-то поблизости. Надо немедленно звать голубей обратно — не испытывать судьбу. Сегодня голуби летают как будто спокойно, но Дофу не рискнул поднимать их слишком высоко в небо, потому что воздушный разбойник любит нападать в вышине. Дофу открыл клетку и выпустил несколько старых птиц — ветеранов, которые тут же сели на крышу. Летающие голуби, сложив крылья, устремились к земле. Сердце Дофу вместе с ними опустилось вниз и заняло место в груди.

Фухай стоял посредине двора и ждал. Он знал, что в минуты голубиной забавы Дофу ни на что больше не способен, потому что ничего не слышит и не видит. Он терпеть не может, когда кто-то мешает любимому делу. Но вот голуби сели на крышу, и теперь Фухай может с ним поговорить.

— Эй, Дофу! Здорово у тебя получается!

— А, Фухай! — Дофу только сейчас заметил гостя. Он хотел было извиниться, но, поскольку его мысли все еще витали вокруг голубей, забыл это сделать и с удовольствием ухватился за фразу, брошенную Фухаем.

— Что? Только «здорово»? Нет, это настоящее искусство! Ты видел, как я их посадил? А теперь внимательно к ним присмотрись! Каждым из них можно любоваться целый день. А ты говоришь здорово!

Дофу высыпал в клетку горсть гаоляна, и голуби слетели с крыши.

— Взгляни, где ты еще найдешь такого сизаря или вон того крапчатого? А вот этот — Фениксова голова! Обрати внимание, какой крупный! Великолепный экземпляр! А как взлетает, как садится! Одно слово прекрасно!.. Вот это и есть истинное удовольствие!

Фухай как следует не успел полюбоваться фениксом, а хозяин уже показывал ему других птиц: пару лиловых «тигров»-гривачей.

_ Эй, Фухай, посмотри-ка вот на эту пару! Ну разве не драгоценность? Взгляни, воротник у них спускается до самой грудки! А какие размеры! И обрати внимание: ни одного лишнего перышка! Откровенно тебе скажу, нигде больше таких птиц не найдешь! — Дофу вдруг понизил голос, будто испугался, что их кто-то может услышать: — Они из поместья князя Цинвана… Служит там некий Сю Цюань — мастер Сю, как его еще кличут. Так вот он умудрился стащить пару голубиных яиц. Перед тобой, можно сказать, княжеская игрушка! Не голуби — фениксы!

— Угу, красавцы! Видно, тебе пришлось хорошо заплатить этому Сю? Глядишь, лян, а может, и побольше?

— Ты что, рехнулся? Да на лян он даже не взглянул бы! Нет, Фухай, я выложил целых три ляна, да и то только по знакомству!.. А ты знаешь, сколько на самом деле стоят эти птицы? Целое состояние! Не веришь? Хочешь, выкладывай сейчас десять лянов!.. Только я еще подумаю, отдавать или нет!

— Нет, деньги я пока приберегу… Они мне понадобятся для свадьбы!

— Ну можно не все… — Дофу заговорил еще тише: — Ты помнишь Бо сына Бо Шэна? Так вот он умудрился обменять свою жену на пару синеголовых!

Дофу вдруг заметил в руках гостя узелок.

— Никак у вас финики созрели? Ах! До чего же я их люблю, эти ваши «лотосовые»! Косточки махонькие, кожица нежная, а мякоть какая-то необычная — кисло-сладкая! Вкуснотища! Спасибо тебе! — Он поклонился и взял узелок.

Фухай вошел в гостевую комнату и, поклонившись обоим старикам, проговорил:

— Вы уж извините, нечем вас особым попотчевать! Вот только немного фиников с нашего двора! — Он показал на гостинец.

Моя сестра принесла чай. Она что-то сказала (а может быть, всем это только показалось) и, встав в положенном ей месте, застыла, опустив руки.

Дофу не терпелось полакомиться плодами. Его рука старалась проникнуть в узелок, но под бдительным оком матери сделать это ему так и не удалось.

— Невестка! — послышался приказ свекрови. — Снеси фрукты ко мне и положи в коробку.

Сестра удалилась. Дофу сильно сконфузился. В присутствии свекрови Фухай не решался говорить о деле лавочника Вана, опасаясь, что старуха его непременно осадит. Дочь титулованного чиновника, она всегда напоминала о своем происхождении. Старая женщина на все имела свой собственный взгляд и знала, что надо делать в любых делах, даже в тех, в которых ничего не понимала. Стоило ей сказать: «Нечего в это дело встревать!», и ее супруг, господин Чжэнчэнь, ни за что не осмелился бы нарушить приказ. Это не означало, что Чжэньчэнь до смерти боялся жену, просто он придерживался в жизни одного правила: ни во что не вмешиваться! По его мнению, так жить гораздо спокойней. Фухай решил набраться терпения и ждать, когда старуха покинет комнату. Если надо, он будет ждать хоть целый день. О деле он, разумеется, не говорил, а болтал о всяких пустяках.

Вдруг откуда-то послышалось еле слышное покашливание сестры. Так кашлять умела только она, и в этом заключалось большое искусство. Для одних ее покашливание таило в себе особый смысл, другим оно ни о чем не говорило, но было приятно на слух. Словом, каждый понимал его по-своему. Услышав покашливание, свекровь встрепенулась, и глаза ее округлились. Заметив беспокойство старухи, Фухай улыбнулся.

— У вас есть какие-то дела? Пожалуйста! Пожалуйста!

Старуха с важным видом удалилась. Теперь Фухай мог изложить мужчинам свое дело. Дофу, толком не разобравшись, что к чему, пришел в страшное возбуждение. Как говорилось раньше: злость его поднялась из самого сердца, ярость заполнила печень!

— Что? — заорал он, — Какие еще иностранцы! Да что в них такого. Да я их!.. Им следует знать, что Дайцинская империя — великая держава и все заморские страны должны нести нам дань, как это положено вассалам! — У него тут же созрел план действий. — Фухай, ты сам не вмешивайся, а положись во всем на меня! У меня есть знакомые в войсках: наставники по борьбе и охранники складов. Не скажу чтобы их было очень много, но человек тридцать — сорок наберется. Пусть у этого Глазастого хоть тысяча глаз, как у Будды, выбьем их все до единого!

— Что, руки чешутся подраться? — Фухай засмеялся.

— Точно, будем драться! И положим их на обе лопатки, чтобы запросили пощады, а не попросят, забьем до смерти! — Дофу в сердцах сплюнул и, вскочив со своего места, принялся размахивать кулаками.

— Дофу! — Отец назвал сына не по имени, а по прозванию. Сразу видно, что культура знаменных людей стала очень высокой. — Сядь на место!

Когда сын сел, отец прокашлялся громко и размеренно. Вообще говоря, он кашлять не хотел, но сейчас такая необходимость возникла.

— А как относится к этому господин Дин Лу? — спросил он.

— Не знаю, я пока обратился только к вам!

— Мне кажется, что, если в чем-то нет уверенности, лучше этого не делать! — медленно проговорил он, показывая всем своим видом, что, прежде чем сказать эту фразу, он все трезво обдумал.

— Причем здесь уверенность? Вздуть его надо, а потом разговаривать! Дофу стоял на своем. — Я хоть сейчас могу позвать двух знакомых с желтым поясом. Проучим его хорошенько, и ничего не случится!

— Дофу! — Отец достал ассигнацию в четыре чоха. — Иди пройдись! Посмотри, не продают ли на улице белые груши! Купи несколько. Что-то у меня эти дни жжет в груди!

Дофу, взяв деньги, направился к выходу. Своей сыновьей почтительностью, которая сочеталась с решительностью, он напоминал Цзылу — ученика Конфуция.

— Фухай! — сказал он. — Ты пока посиди, а я схожу куплю батюшке фруктов! Что до драки, то ты только мне намекни!.. За мной дело не станет!

— Чжэнчэнь!.. Так вы…

— Фухай! — Голос хозяина дома звучал проникновенно. — В мутную воду лучше не залезать!

Надо сказать, что в подобных ситуациях Чжэнчэнь сильно отличался от моего дяди Юньтина. Тот, отказывая кому-то в поддержке, старался подчеркнуть свое положение, которое заставляло его воздерживаться от поспешных и опрометчивых действий. А вот любитель птиц и заядлый театрал Чжэнчэнь, отказывая в помощи, пытался соблюсти интересы обеих сторон, а потому тон его голоса отличался большой задушевностью.

— Фухай!… Мы с Дофу собрались послушать сказителей: Шуан Хоупина и Хэн Юнтуна… Оба рассказывают «Путешествие на Запад»[71]. Заслушаешься! Пойдем с нами!

— Нет, не могу! Может быть, в другой раз схожу, а нынче… — Он улыбнулся, но улыбка получилась неестественной, потому что он расстроился, хотя и не показывал виду. Напыщенность и позерство Дофу ему не понравилось сразу. Наговорил невесть что, только все это одна, пустая болтовня. Сам знает, что не пошевелит и пальцем. А если на самом деле хотел подраться, значит, просто дурак! Неужели не понимает, что у знаменных уже нет прежней силы?.. А Чжэнчэнь — этот еще похлеще! Умыл руки, и все! Видите ли, ему надо послушать «Путешествие на Запад»!..

В комнату вошла старуха, а вслед за ней моя сестра. Сестра возвратила Фухаю тряпицу, в которой было что-то завернуто: по тогдашним правилам гость не должен уходить с пустыми руками. Вот почему свекровь и невестка так долго отсутствовали. Старая женщина, как известно, любила сладко поесть, поэтому в доме обычно ничего из съестного не хранилось. Женщинам пришлось все перерыть, прежде чем кто-то из них случайно не наткнулся на коробочку с абрикосовыми ядрышками. На коробке была надпись: «16-й год Гуаясюя»[72].

— Сойдет! — успокоила старуху сестра. — Главное, чтобы в узелке что-то лежало.

Фухай поблагодарил женщин поклоном за редкий подарок и попрощался. Выйдя за ворота, он развернул узелок, и коробка с орешками тут же отправилась в кучу мусора. В те годы такие кучи возвышались на каждом шагу, что было весьма удобно.

10

Фухай — парень настойчивый и деятельный. Прослышав, например, что в лавке, скажем, в заведении «Небесная добродетель», вот уже несколько дней нет какого-то снадобья, он непременно пойдет туда сам, чтобы убедиться в этом собственными глазами, потому что слухам не верил. Вот и сейчас он решил действовать на свой страх и риск. Он не был уверен в том, что господин Дин Лу примет простого знаменного солдата, но почему бы ему не попытать счастья? Если примет — считай, что ему повезло, а если от ворот поворот — придется что-то придумать еще! Но прежде всего надо задобрить управляющего подарком, иначе об аудиенции и не мечтай. В лавке он купил две жареные курицы, но цель покупки от лавочника скрыл. К чему доставлять старику лишние беспокойства. Помогать так помогать! Свой подарок он положил в красный пакет, на который приклеил этикетку с черными иероглифами. Подарок выглядел нарядно. Фухай невольно в душе засмеялся, подумав: «И зачем только все это придумали?» Подношений, походивших на обычную взятку, он не терпел, считая такой обычай ненужным и докучливым, и все же порой находил в нем нечто забавное. К тому же он маньчжур, а потому вряд ли ему удастся вырваться из этого круга «куриных подношений». Выхода нет!

Вручая подарок управляющему, он сказал, что пришел по просьбе лавочника Вана. Дельце, мол, совсем ничтожное, ну прямо с булавочную головку; никаких трудностей оно для вашего господина не составит. Лавочник Ван очень надеется, что господин Дин Лу ему не откажет в поддержке. Сам он прийти не решился, поскольку он всего лишь мелкий торговец, поэтому и поручил свое дело ему, Фухаю. Молодой человек тонким намеком дал управляющему понять, что его отец не простой смертный, а цаньлин, имеющий чин третьей степени. Он сказал это с умыслом, так как знал, что сам господин Дин Лу, хотя и богат, но чиновничьего звания не имеет. Фухай также намекнул, что во время беседы с хозяином он ничего опрометчивого не скажет. Например, и словом не обмолвится о том, сколько сейчас медяков дают за лян серебра или почем продается жареная курица. Он уже смекнул, что деньгами здесь, как и всеми покупками, ведает управляющий. Поэтому, если господин Дин Лу вдруг поинтересуется насчет жареных курочек, Фухай ему ответит, что сейчас, мол, они очень сильно поднялись в цене. В конце концов, не на суде же ему все это объяснять!

Фухай говорил витиевато, сопровождая свою речь неожиданными поворотами, чтобы управляющий лишь уловил суть дела, после чего делал новый крюк в рассуждениях или возвращался к прежней теме. Он готов ждать хоть несколько дней! Куры остались лежать на столе, и управляющий его не выгнал. Это добрый знак! Но управляющему, как видно, в конце концов надоело слушать гостя. Лениво поднявшись с места, он проговорил:

— Ладно! Жди ответа здесь!

К счастью, хозяин дома находился в добром расположении духа, и юноше ждать почти не пришлось.

Господин Дин Лу принадлежал к числу просвещенных маньчжуров. Его дед и батюшка за долгие годы службы в далеких провинциях собрали несметные богатства, которых и сейчас оставалось довольно много. Господин Дин Лу охотно запускал в них руку, потому что нигде никогда не служил и к службе не рвался. В год реформы он немного сочувствовал реформаторам и этим, конечно, отличался от таких людей, как Юньтин или Чжэнчэнь, которые очень беспокоились, что в результате нововведений они потеряют свои знаменные привилегии. Господина Дин Лу эти мелочи нисколько не волновали, так как недалеко от его поместья проходила улица, на которой половина домов принадлежала ему. На аренду от этих построек он мог жить припеваючи чуть ли не до конца своих дней. Господин Дин Лу считал себя мужем возвышенным, потому иногда позволял себе думать, что когда-нибудь в будущем он, как герой Цзя Баоюй[73], примет постриг. Он свысока относился к деловому предпринимательству — «реальному делу», как тогда говорили, — и всякий раз, когда друзья просили его помочь деньгами, он отрицательно качал головой. Однако своего мнения о Ли Хунчжане и других чиновниках, которые ратовали за развитие делового предпринимательства, он старался не высказывать, поскольку сам не слишком хорошо понимал, что оно означало. Однако отвергать его он тоже не решался, так как эти слова сейчас звучали модно.

Да! Вокруг происходили бурные события. Они коснулись даже таких богачей, как Дин Лу. Не в состоянии отгородиться от жизни, они были вынуждены как-то изменить или подправить наиболее заскорузлые взгляды знаменных людей, хотя смысла происходящего толком не понимали. Из-за своих громадных богатств они порой даже не замечали, что творится у них перед глазами. Вот, скажем, сам Дин Лу. Иногда он вел себя как настоящий мальчишка, который бывает порой понятливым, а порой бестолковым и дурашливым.

Из многочисленных прожектов молодого Дин Лу, пожалуй, лишь один имел долю здравого смысла — план развития просвещения, чтобы с помощью знаний укрепить Дайцинскую империю. Как Дин себе это представлял? А вот как. По его мнению, чем больше в стране людей, способных понимать иероглифические письмена, тем утонченнее и изысканнее делается общество. Ах! Как было бы мило, если бы в праздники Лета и Середины осени или с наступлением дня Двух девяток все вокруг слагали бы стихи, вкушая желтое шаосинское вино! Тогда наверняка в Поднебесной воцарилось бы благоденствие! По правде говоря, господин Дин Лу мог без труда осуществить свои проекты, согласись он, к примеру, отдать под школу один из своих домов — не большой и не маленький, а самый что ни на есть обыкновенный. А если бы он еще продал одно строение, то на эти деньги можно было бы оборудовать школу всем необходимым имуществом. А если бы он принес такую небольшую жертву, то сразу же прославился бы как человек, готовый ради просвещения пойти на любые лишения.

Хозяин дома слушал рассказ Фухая с вниманием, о чем свидетельствовали многочисленные восклицания вроде «Ах!», «Хе-хе!», которые раздавались в подходящих местах. Фухай, поначалу чувствовавший некоторую скованность, обрадовался. На лице юноши появилась улыбка. «Эх, правильно говорят: если сам не сходишь в лекарню, не узнаешь, какие там снадобья!» удовлетворенно подумал он. Однако приукрашивать события, чтобы пробудить у богача интерес, он не решался: «Кто знает, что у него на уме? Все они с норовом!»

Когда Фухай закончил свой рассказ, Дин Лу закрыл глаза и задумался, но скоро снова открыл глаза и, встрепенувшись, хлопнул по своей ляжке пухлой белой рукой, украшенной кольцом из прозрачного бирюзового нефрита. За громким хлопком последовали восклицания «Э!» и «А!», предварявшие мысль, которую он хотел выразить.

— Я вижу, что ты дельный парень!.. Поможешь мне наладить школу!

— Что?! — Фухай от неожиданности чуть было не подскочил на месте.

— Что ты кричишь? Сначала послушай, что я тебе скажу!.. Ты думаешь, почему наша Дайцинская империя… А? — Его слова прозвучали тихо и как-то торопливо. Когда Дин Лу хотел сказать что-то туманное, он издавал звук «А?», заставлявший собеседника гадать, что он означает. — Вот ты говоришь, что сейчас многие знаменные люди подлаживаются к иностранцам. А отчего это происходит? А?! Оттого, что люди сызмальства не учатся и потому не понимают великих истин! Нет, без школ нам не обойтись! Никак не обойтись! Вот ты этим и займись. Мне кажется, ты для этого вполне подходишь. Ты дельный парень. Ха-ха-ха!

— Мне? Заниматься школой? Так ведь я даже не знаю, какая она, школа! — Фухай растерялся, хотя трудности его не пугали.

Господин Дин Лу продолжал смеяться. Ему впервые приходилось разговаривать с таким человеком, как Фухай. До сего времени он встречался с людьми, которые лишь поддакивали ему и во всем соглашались, что бы он ни сказал, даже если бы потребовал от них разрыть могилу предков. Правда, этим людям было известно, что гробокопательством заниматься все равно не придется, так как через минуту господин Дин Лу уже позабудет о сказанном. Но Фухай, несмотря на свою сметливость, сдержать своих чувств не смог, так как не привык общаться с такими вельможами, как Дин Лу. Между тем хозяина разговор заинтересовал наверное, своей необычностью, какую богач иногда замечал и во вкусе пресной лепешки — вовотоу.

— Мне кажется, ты из тех, на кого можно положиться. А если на человека можно положиться, значит, с ним все нипочем. А?! Я не один день ищу такого человека, как ты. Всяких видел, а таких надежных не встречал! Вот, скажем, мой управляющий… А?.. Я как-то велел ему купить маленького кролика, а он истратил столько денег, что их хватило бы на целого верблюда! Ха-ха-ха!

Фухаю очень хотелось спросить, почему Дин Лу до сих пор не уволил управляющего, но задавать этого вопроса не стал, чтобы не вызвать у Дина нового приступа хохота.

— А?! Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь! Да, я хотел его уволить, еще лет пять назад, но потом раздумал. Допустим, я его прогоню и найму другого. А где гарантия, что этот новый, купив кролика, не предъявит мне счет за трех верблюдов? Фухай хотел засмеяться, но сдержался.

— Господин Дин Лу! — Он попытался вернуться к прежней теме. — Так как же все-таки с делом лавочника? Можно ему чем-то помочь? Как вы думаете?

— Э! Так ведь он всего-навсего шаньдунец!

Эти слова кольнули Фухая в самое сердце. Он низко опустил голову и надолго замолчал.

— Ты что? — участливо спросил хозяин. В своем доме Дин Лу был царьком, поэтому иногда испытывал тоску и одиночество. Ему порой казалось, что он принимает очень близко к сердцу жизнь людей и судьбы страны. Он мечтал, подобно Чжугэ Ляну, в нужный момент выйти из своей хижины и представить всему миру свои прожекты. Однако, взращенный в холе и окруженный о детства вниманием, он редко покидал свои хоромы с цветниками, а поэтому искренне верил, что рис и мука, как и всякие продукты из птицы, рыбы или мяса, производятся только на кухне, а белые дольки свежего лотоса или кисловатый напиток суаньмэйтаи — в его погребах. Ему никогда не приходилось сталкиваться с трудностями, какие испытывают обычные люди, и он не понимал их жизненных тревог. У себя в доме он имел все. Каждая его прихоть мгновенно исполнялась. А когда шел в гости, он сразу же оказывался в центре внимания, как ясный месяц в окружении звезд. Может быть, поэтому ему иногда было тоскливо и немного одиноко. Каждый день одни и те же лица и угодливые речи! Ему хотелось увидеть перед собой хотя бы одно, но живое лицо, познакомиться с человеком, который мог бы стать его настоящим другом. Вот почему он с легкостью необыкновенной вдруг принимался восхвалять первого встречного, теша себя надеждой, что через эту встречу у него завяжутся новые знакомства и он тем самым расширит свое познание жизни. Его новым любимцем мог стать цветовод, только что назначенный на эту должность, или мастер по разведению золотых рыбок. Дня три или четыре он мог с утра до вечера находиться в их обществе, расспрашивая о том, как разводить цветы или рыб. Однако, как и управляющий, они держались с хозяином слишком церемонно и с нарочитой почтительностью, отчего он испытывал огорчение и даже тоску. Новая забота быстро приедалась, и его больше не интересовали ни садовник, ни мастер по разведению рыбок. Каждый из них по-прежнему занимался своим делом, но только без его участия, не обращая на хозяина никакого внимания.

Сегодня в числе любимцев богача оказался Фухай. Парень видный и ладный, Фухай к тому же умел вовремя сказать что надо. Он хотя и знаменный, но какой-то не такой, как все, совсем не похож, например, на управляющего. Ох уж этот управляющий! Зимой и летом в одном и том же халате, который спускается у него чуть ли не до пят. А как ходит! Бесшумно — прямо двуногий кот! «Что же делать? — думал в это время Фухай, не зная, как выйти из затруднительного положения. — Эх, была не была! Дин Лу мне не начальник! Может, задену его, но скажу, что думаю!»

— Господин! Шаньдунец он или нет — это неважно! Главное, что он наш соплеменник и что над ним измываются иностранцы! Неужели вы к ним не испытываете ненависти? Ведь они же сидят на нашей шее! — Высказавшись, юноша почувствовал, что у него как будто полегчало на душе, но тут же он с тревогой подумал: «Главное, чтобы его не спугнуть! Как говорится, когда толчешь чеснок в глиняной ступе, помни про пест!»

Слова юноши задели богача за живое. «Этот молокосос вздумал меня учить! Да как он смеет!» Однако Дин Лу сдержал свой гнев. Прогонять парня пока не стоит — он ему приглянулся.

— Ненавидеть? Какой смысл? А?! Главное, надо сделаться сильными! Высказав эту мысль, Дин Лу подумал про себя, что он как раз и есть такой «сильный человек». Он не курит опиума и знает, кто такой Линь Цзэсюй[74], он нигде не служит, поэтому он честный и лишен всякой корысти. Конечно, он любит широко пожить, но ведь деньги ему достались от предков, поэтому никого не касается, как он их тратит.

— Господин, вы, наверное, слышали, что вокруг шумят Ихэтуани!

Упоминание о мятежниках озадачило молодого барина. Палец, украшенный зеленоватым перстнем, стал теребить пушок над верхней губой (брился барин через два дня на третий). Дин Лу считал, что только он один способен понять важные проблемы страны и порассуждать о делах Поднебесной. Среди его приятелей было немало людей с положением, у которых всегда можно что-то узнать. Словом, важные слухи никогда не ускользали от его ушей, и когда он находился в хорошем настроении, то прислушивался к новостям, проявляя интерес к делам страны. Но если он был не в духе, он пропускал новости мимо ушей, не придавая им никакого значения… Что до этого парня, Фухая, то простому маньчжурскому солдату не положено рассуждать о серьезных делах. Нет у него никакого права!

Дин Лу, конечно, давно уже слышал о бунтах против иностранцев, происходивших в разных местах страны, но не придавал разговорам большого значения, потому что мятежи происходили где-то далеко от Пекина. Обсуждая события со своими приятелями, маньчжурскими чиновниками, он, как и другие, не скрывал своего негодования по поводу того, что творили иностранцы, но в душе поддерживал мнение других господ, более знатных и богатых, которые полагали, что лучше пока потерпеть и попридержать язык, тогда целей останутся богатства! Здравый смысл подсказывал Дин Лу, что они правы, но открыто он этого не говорил. В самом деле, что надобно чужестранцам? Всего-навсего немного выгод для себя. Так надо их дать, и дело с концом! Все очень просто! Что до Ихэтуаней, то еще неизвестно, к каким бедам приведут их бунты. Вот почему парня следует осадить!

— Слышал, слышал! Только бунтовать нельзя! Представь себе, что вся эта деревенщина полезет с дрекольем против иностранцев! Разве сможет она их одолеть?! А?! — Дин Лу подошел к молодому человеку вплотную и, приблизив свой рот к его лицу, повторил: — А?! — и довольно засмеялся.

Фухай стремительно поднялся. Юноша не слишком хорошо представлял себе силу Цинской империи и мощь иностранных держав. Сейчас его беспокоило и удручало другое: он стал сомневаться в своих собственных силах. Чем ему ответить собеседнику?

— Господин! — Юноша решил подойти с другой стороны. — В нашей округе все знают вас как человека не только влиятельного, но и доброго. Только вы один и можете нам помочь! Если не заступитесь вы, к кому тогда мелкий люд обратится за помощью?

Дин Лу изобразил смех, который на этот раз был искренним, но почти не слышным.

— Хлопотно! Очень хлопотно! — Он покачал головой. Фухай расценил это как позерство и проявил настойчивость.

— Прошу вас, заступитесь! Пожалуйста!

— Каким образом?

Фухай опешил. Вот тебе на! Он думал, что стоит этому богатому барину немного поднажать и он сразу же сомнет всех миссионеров. Но по всей видимости, господин Дин Лу этого делать не собирался. Фухай снова вспомнил Шичэна. Да! Парень знает, что делает! Этим барам совершенно наплевать на беды простых людей! А если так, то народ должен действовать самостоятельно! Вот какие дела!

— Кажется мне… — Дин Лу пришла в голову какая-то мысль. — Я смог бы пригласить этого попа (как его там зовут?) к себе на обед. И за столом мы с ним обо всем договоримся! А?!

Фухаю предложение барина не слишком понравилось, но он промолчал, потому что понял, что большего все равно не добьется.

— Пожалуйста, постарайтесь! — Юноша поблагодарил Дина низким поклоном. Ему не терпелось уйти отсюда, хотя все, что его здесь окружало, поражало своим великолепием и красотой: и эта мебель красного дерева; и картины на стенах, писанные кистью знаменитых художников; и хрупкие фарфоровые чашечки из Цзиндэчжэня[75], наполненные жасминным чаем самого высшего качества. В комнате то и дело появлялся мальчик-слуга, который подливал кипяток или менял заварку. Но Фухай чувствовал себя здесь неуютно. Он не знал, отчего у него такое состояние, может быть, оттого, что он никак не мог понять хозяина: что он за человек и как с ним надо себя вести. Юноша решил сейчас же уйти, несмотря ни на что, хотя представлял, что на улице грязно, в воздухе вьются тучи пыли и вокруг разносится запах лошадиной мочи. Но зато там, снаружи, чувствуешь себя как-то свободно. Все там тебе милее и ближе. Однако Дин Лу его не отпустил. Юноша собрался было встать, когда его остановил вопрос хозяина:

— Скажи, а что ты делаешь, когда не занят? Сажаешь цветы? Или разводишь рыб? А может, цикад? — Не дожидаясь ответа, богач принялся рассказывать гостю о цветах и рыбах. Рассказывал долго, потом, переменив тему, вдруг поведал Фухаю о своей голубоглазой кошке по кличке Белый Лев. Молодой человек давно понял, что Дин Лу прямо-таки начинен разными сведениями, но знает всего понемногу и очень поверхностно. Юноша молча слушал, не решаясь перебивать рассказчика, чтобы не испортить дело, и ждал случая, чтобы уйти. Фухая удивляла манера Дина говорить. Сам он в своей речи обычно использовал как бы два языка, имеющих свои особые слова. Одни, употреблявшиеся в повседневном разговоре, представляли собой просторечия, недоговорки, всякие замысловатые выражения из словаря ремесленников-краснодеревщиков, а также маньчжурские слова, хорошо понятные на слух китайцам. Он любил такой язык за его живость и образность, говорить на нем было очень легко. Но в разговоре с начальством или при встрече гостей нередко приходилось использовать другой язык — этикетный. Юноша никогда не бывал на аудиенции у императора, но представлял, что, если бы владыка вызвал его к себе, чтобы обсудить какое-то важное дело страны, он, Фухай, отвечал бы именно на таком языке. Лучше всего на нем изъяснялся его отец, витиеватая речь которого могла бы послужить образцом. В ней ты услышишь такие изысканные речения, как «Ваше степенство» и «Ваши уважаемые хоромы», а также замысловатые маньчжурские словеса вроде «драгоценный нюлу» или «цзишалар», и многие другие. Когда говоришь на таком языке, надо, чтобы каждое слово звучало отчетливо и имело бы определенную тональность и чтобы слова разделялись звуками, выражающими почтение и внимание. Фухай не любил этот манерный и вычурный язык. Ему казалось, что, говоря на нем, сам он тоже делается напыщенным и манерным. Далекий и чужой язык. Но может быть, именно посредством его можно кое-что понять в речи чиновников!

К удовольствию юноши, господин Дин Лу не злоупотреблял высокопарными оборотами, возможно, потому, что ни третья, ни даже четвертая чиновничья степень ему так и не улыбнулась. Но Фухая неприятно удивило то, что во время разговора у богача то и дело проскальзывают разные грубые словечки, находившиеся в обиходе несколько лет назад и сейчас уже почти вышедшие из употребления. Юноше иногда казалось, что эти просторечные слова произносит вовсе не Дин Лу, а какой-то другой, пожилой человек. Он внимательно поглядел на хозяина, словно сомневался в его возрасте. И еще одно, не менее странное обстоятельство озадачило Фухая. В речи аристократа часто слышались выражения, которые, может быть, деревенскими и не назовешь, но которые, безусловно, весьма далеки от изящества. Фухай подумал, что грубые просторечия у Дин Лу, наверное, оттого, что он редко встречается с людьми из средних и низких сословий, а если и встречается, то в какое-то очень неподходящее время. Непонятно, почему у этого отпрыска знатного рода, получившего прекрасное домашнее воспитание, такая грязная речь? Может быть, на правильном языке говорят лишь обычные знаменные и люди среднего сословия, а настоящая знать изъясняется вот на таком упрощенном и довольно вульгарном наречии? Фухаю это было непонятно.

Но больше всего юноше не понравилась путаность речи хозяина. Только что он рассказывал о золотых рыбках и вдруг:

— Как ты думаешь, если я завтра приглашу иностранного попа на обед, через какие двери мне его впускать: через парадные или через черный ход?

Озадаченный Фухай молчал. Дин Лу ответил сам:

— Точно! Пусть идет через задние ворота! С первого же хода его ждет в игре неудача!.. Скажу откровенно: главное, надо проявить во всем решимость! Эти рыжеволосые дьяволы не годятся нам в подметки!.. А?!

После нескольких подобных поворотов в разговоре Фухай понял, что Дин — большой мастер размешивать любое дело во всяких пустяках. Он будто бы намекал собеседнику, что способен решить все походя, во время веселой пустой болтовни. Молодой человек чувствовал, что в подобной манере, внешне вполне естественной и непринужденной, дает о себе знать большой опыт, почерпнутый Дин Лу из повседневного общения с лицами влиятельными и богатыми. На первый взгляд кажется, что есть в нем как будто здравый смысл, однако на самом деле это совершеннейшая чушь. Фухаю очень не нравились эти повороты и выкрутасы, потому что ему самому было решительно все равно, через какую дверь должен войти в дом иностранный пастор. «Только бы поскорее уйти!» — думал он с тоской. Больше всего юноша боялся сейчас, что Дин Лу снова заговорит с ним о школах.

11

Получив приглашение на обед, пастор сразу же навел справки о хозяине дома и очень обрадовался, узнав, кто его приглашает. Пастор приехал из Америки, где богатых людей боготворят, поэтому Ньюшэн, как и все его соплеменники, испытывал благоговение перед теми, у кого есть деньги, не задумываясь, каким путем эти деньги добыты. После того как его дядя нажил целое состояние, некоторые знакомые намекали Ньюшэну, что его родственник проходимец. С таким выводом, однако, Ньюшэн решительно не соглашался. «А почему бы не разбогатеть и вам? — парировал он удар. Значит, вы хуже его!»

Пастор долго вертел в руках пригласительную карточку, не желая с нею расстаться. О том, что приглашение послано китайцем, он, конечно, забыл. Вообще-то он презирал китайцев, но сейчас его охватил дух демократизма. Почему бы желтолицему богачу не подружиться с бледнолицым человеком? Он подумал, что с помощью этого Дина ему, возможно, удастся познакомиться с влиятельными людьми, а через тех добыть важные сведения, которые он сможет передать в посольство или прямо отправить домой. Этим самым он поднимет свой авторитет!

Пастор приказал слуге вычистить туфли и отутюжить одежду, после чего принести Библию. Он решил подарить книгу Дин Лу.

Ньюшэн не догадывался, зачем богач пригласил его на обед; впрочем, он не слишком об этом и задумывался. Но Глазастый До, кажется, уже кое-что смекнул, однако свои предположения пастору высказывать не стал. «Ах, пастор, пастор! — думал он и душа его трепетала от возбуждения. — Ведь ты идешь на акульи плавники. Ну конечно, плавники там будут. Это точно!» Глазастый ощущал своим носом волнующие запахи изысканной кухни и проглотил слюну. Вдруг его озарило. А почему бы пастору не захватить его в качестве сопровождающего? Тогда он одел бы чиновничью шляпу с красной лентой и сел на гордого (а лучше покладистого) белого коня. Он — верхом на коне, и в руках у него пасторские подарки, а сам пастор, как положено, едет в экипаже! Точно!

— Господин пастор! Я схожу найму паланкин, чтобы ваш выход выглядел достойно!.. Да, вот еще что, не забудьте, когда мы подъедем к особняку, я крикну: «Есть дело!»[76] Вы не подумайте, будто что-то случилось!

Глазастый До обычно не позволял себе подобную фамильярность, но сегодня он почему-то осмелел, наверное потому, что видел радость священнослужителя, а главное, оттого, что он сам будет сопровождать пастора на обед, где, может быть, ему что-то перепадет (пусть даже из остатков), а глядишь, он получит подарок — два чоха монет.

— Паланкин? — Глаза пастора странно округлились.

— Ну да, паланкин! — Глазастый не знал, что получится из этой затеи, потому поспешил добавить: — Господин Дин Лу ездит только в паланкине, и вам уступать ему никак нельзя!

— В таком случае, мне нужен самый большой! Я выше его по положению!

Глазастый, не ожидавший такого поворота, растерялся.

— Но… но ведь… каждому положен свой паланкин.

— Если я захочу, ваш император пришлет мне самый большой — с восемью носильщиками. Вот увидите!

— Несомненно, господин пастор. Вам положен самый высокий чин, а шляпа должна быть с красной отметиной… Может быть, и мне тогда улыбнется чиновничье звание… Уж вы постарайтесь! Заранее благодарствую! Господин До отвесил церемонный поклон.

Пастор захохотал.

Они долго обсуждали, как лучше ехать, но наконец порешили, что пастор не будет настаивать на большом паланкине, а Глазастый — на коне. Оба сошлись на повозке, запряженной мулом. Глазастый уступил пастору по двум причинам. Прежде всего, у него не было уверенности в том, что он не свалится с лошади, и, во-вторых, если не уступить пастору, тот, рассердившись, нарушит все его планы — не возьмет его с собой, и тогда он потеряет прекрасный случай поесть и приобрести лишние деньги.

Прием назначен на одиннадцать. Пастор решил в этот день встать попозже. Он хотел убедить себя в том, что совершенно безразличен к званому обеду. И все же поднялся он рано и, как только встал, сразу же принялся скоблить лицо. Во время бритья он не думал о том, что в особняке богача ему, возможно, придется увидеть какие-то редкие картины, каллиграфические надписи или другие необыкновенные произведения искусства. Его воображение рисовало ему горы золотых и серебряных слитков и бесценных жемчужин, которые сияют в ночной темноте. Пастора охватило возбуждение, отчего он дважды порезал подбородок.

Глазастому удалось заполучить у смотрителя улиц Дэ старую чиновничью шляпу, которая, однако, оказалась ему слишком велика и при каждом движении головы странно на ней вращалась. У ворот церкви он появился рано. Увидев на улице ребятишек, собиравших угольную крошку, он не преминул их шугануть. Потом заметил крестьян, отдыхавших у входа.

— Здесь вам не что-нибудь, а божий храм! Сидеть не положено! Расходитесь! — крикнул он. — Или, может быть, вы ждете иностранного господина? Думаете получить от него заморский окорок?

Крестьяне ушли, а Глазастый с удовольствием подумал, что, наверное, в его поведении есть что-то очень внушительное. Он подозвал к себе пасторского слугу.

— Я тебе уже говорил, что перед порогом надо хорошенько подмести! Скоро выйдет господин пастор и, если он увидит все это… Понял?

Обычно Глазастый оказывал слуге знаки внимания, потому что у него можно иногда попросить чашечку чая или что-то еще. Очень удобно и выгодно. Но сегодня на его голове чиновничья шляпа, и он сопровождает пастора к богачу Дину на пир, поэтому слуга должен нынче исполнять все его приказания. Слуга ничего не ответил, а лишь бросил презрительный взгляд на шляпу, напоминавшую ветряную мельницу.

К половине одиннадцатого пастор был уже в полной форме. На душе было немного тревожно. Ведь до сего времени узкий круг его жизненных знакомств ограничивался теми бедолагами, с которыми ему ежедневно приходилось встречаться в церкви. Он питал к ним неприязнь и даже презрение, однако продолжал водить с ними знакомство, потому что без этих людей его кухонный котел сразу бы опустел. Иногда ему казалось, что это кара, которую наслал на него всевышний. Пастор завидовал своим соплеменникам, которые служили в посольстве. С какой уверенностью держатся посольские чиновники: военные и штатские! Сразу видно, что они с Запада! А он? К какому разряду западных людей можно причислить его самого? С уст пастора слетели слова мольбы: «Ах, если бы господин Дин Лу стал моим другом! Может быть, он помог бы мне войти в круг людей богатых и влиятельных. Ну, а тогда…» Тогда он себя покажет! Ньюшэну почему-то вспомнились дешевенькие книжки, которые ему доводилось читать еще в детстве. В этих, с позволения сказать, произведениях литературы рассказывались захватывающие приключения и трогательные истории о любви горничных и слуг. Очень может быть, не все истории целиком выдуманы сочинителями. Например, история о горничной, которая, выйдя замуж за слугу, вдруг узнала, что ее супруг — восточноевропейский граф. А сама она оказалась обладательницей громадного состояния. Несомненно, многие истории вполне правдоподобны!..

Пасторские раздумья были прерваны Глазастым, который пришел сообщить, что экипаж ждет у дверей. Можно ехать. Вообще говоря, пастор испытывал к Глазастому некоторое презрение. Но такой человек пастору нужен, так как с его помощью он может показывать свое пасторское добросердечие, а также всемогущество и всезнание господне. Вспомнив сейчас про дешевенькие книжки с трогательными историями, Ньюшэн подумал, что в Глазастом все же есть что-то симпатичное. Скажем, бывают же иногда вполне забавные и приятные собачонки, может быть, немного жалкие, но зато с полуслова понимающие своего хозяина. Пастор с удовольствием взглянул на поношенную чиновничью шляпу, которая украшала голову Глазастого. «Если я когда-нибудь разбогатею, я найму несколько слуг-китайцев и заставлю их носить платье, которое сам придумаю. А шляпы у них будут вот такие — с красными лентами…» — подумал он и вдруг захохотал: кха-кха-кха!

Обласканный хозяином, Глазастый находился на вершине блаженства. В ногах его появилась приятная слабость, и ему даже показалось, будто они плохо его держат.

Зрелая пора осени. Воздух чист. Пекинское небо по-особенному прозрачно и светло. К одиннадцати часам утренний туман рассеялся, и солнце послало на землю яркие лучи. От их тепла людям приятно, как приятен сердцу легкий ветерок, набежавший откуда-то с северо-запада.

Единственная беда — пекинская улица, которая в ту пору находилась в плачевном состоянии. Проезжая часть ее очень высокая, а в некоторых местах даже на несколько чи выше тротуара. Из-за этого по краям дороги в разных местах появились канавы, наполненные зловонной жижей. Если на дороге случайно перевертывалась повозка, пассажиры, оказавшись в глубокой яме, получали серьезные увечья. Проезжая часть довольно ровная, хотя над ней постоянно вьется облако пыли, так как улицы в ту пору поливались, лишь когда по ним ехал император. В эти торжественные моменты они на какое-то время становились чистыми, но спустя три-четыре часа все принимало прежний вид.

Экипаж, нанятый Глазастым, имел вполне приличный вид. Глазастый заранее заказал его на тележном дворе из опасения, что, когда надо, приличной повозки нигде не найдешь. Держа в руках дорогое издание Библии, он предложил пастору сесть в экипаж. Ньюшэн попытался было усесться с краю.

— Господин пастор! Прошу внутрь! Вам не положено здесь — неприлично! Здесь место сопровождающего! — Голос Глазастого звучал умоляюще.

Пастор полез внутрь экипажа, а Глазастый, изогнувшись, взгромоздился на края повозки. Глазастый упивался своим счастьем. Еще бы! Исполнилась его заветная мечта, он сопровождает иностранного человека!

Повозка тронулась с места, а вместе с ней из груди пастора вырвался стон: его голова наткнулась на что-то твердое. Оказалось, что, когда господин До накануне выбирал экипаж, он не заметил, что мул хромает на одну ногу. Сейчас животное двигалось с большим трудом, и от каждого его шага пастора качало из стороны в сторону. Ньюшэн никак не мог сохранить равновесие, а его голова то и дело натыкалась на стенки повозки.

— Ничего! Ничего! — успокоил его возница, осклабясь в улыбке. — Вы только сядьте покрепче! Сейчас выберемся на дорогу, и все будет в порядке!.. Вы не смотрите, что мул немного хромает. Он способен пройти несколько десятков ли — и хоть бы что! Чем дальше, чем шибче идет!

Ньюшэн ощупывал голову. Глазастый молчал, наклонившись внутрь повозки. Но вот наконец и проезжая часть. Пастор попытался поудобнее расположить ноги, для чего сначала их скрючил, опираясь в то же время одной рукой на сиденье. Другой рукой он прикрывал свою голову. Некоторое время он пытался сохранить эту позу, после чего вытянул одну ногу вперед. В это время мулу вдруг ни с того ни с сего понадобилось двинуться к краю дороги. Ноги у пастора непроизвольно вытянулись. Глазастый До в это время с довольным видом придерживал рукой чиновничью шляпу, чтобы все прохожие смогли увидеть его нарядный вид. И вдруг… Глазастый почувствовал страшный удар в поясницу: будто его стукнули кувалдой или даже стрельнули снарядом. Как говорится, все произошло быстрее, чем в рассказе. Не успев закричать, он взлетел в воздух и шлеп! — оказался в канаве с вонючей жижей. Вылетая из экипажа, он попытался было зацепиться, чтобы ослабить тем самым результат катастрофы, но безуспешно. Он угодил в самое глубокое место.

— Помогите! — раздался жалобный крик.

Несколько прохожих принялись его вытаскивать, но, заметив в повозке иностранца, который к этому времени постарался занять освободившееся в экипаже место, бросили Глазастого на произвол судьбы, не желая помогать пасторскому холую. Пастор крикнул вознице ехать вперед. Глазастый, оставшийся без помощи, принялся выкарабкиваться сам. С грехом пополам он выбрался из канавы. Весь облепленный смрадной глиной, чертыхаясь, он побрел обратно, держа в руках чиновничью шляпу.

Возле ворот особняка Дин Лу выстроилось несколько нарядных экипажей, запряженных статными мулами. Вообще говоря, господин Дин Лу, как задумал заранее, решил принять гостя не здесь, а возле черного хода, чтобы сбить с иностранца спесь и поднять свое собственное достоинство. Однако его прислуга упросила хозяина показать им заморского попа, хотя бы в щелочку в воротах. Слово «пастор» простым слугам было непонятно и в их представлении никак не вязалось с верой, поэтому они придумали для простоты «заморского попа», что очень развеселило хозяина и заставило его принять гостя у парадных ворот. Понятно, что для заморского церковника это большая честь, но зато дворня может вдосталь поглазеть на иностранца, как на диковинную обезьяну. А коли так, значит, издержки и приобретения вроде как бы уравновесились. Просто великолепно!

Маленький слуга лет тринадцати-четырнадцати проводил гостя во двор. Мальчишка совсем юный, а халат на нем длиннющий, до пят, как у взрослого. Однако за серьезным обликом слуги скрывается детское плутовство. Желтые зрачки пастора забегали по сторонам. Из труди вырвался вздох восхищения. Прямо перед собой он увидел довольно высокую стену-экран, выложенную резными кирпичиками. Посредине стены в большой деревянной рамке — надпись: два крупных черных иероглифа, начертанных на красной бумаге. Резные кирпичи пастор оставил без внимания, а смысла надписи просто не понял, однако необычность и величественность всего, что предстало перед глазами, произвели на него впечатление. Хоромы настоящего богача!

Справа и слева от стены-экрана высокие ворота, по всей видимости ведущие во внутренний дворик.

— Пожалуйста! — Голос маленького слуги звучал не громко и не тихо, как-то бесстрастно. Они подошли к воротам, находившимся слева. Пастор задрал голову вверх, заметив резной узор на деревянной перекладине. Не посмотрев вовремя под ноги, он наткнулся на приступку ворот, и от туфли оторвался кусок кожи, что очень его расстроило. От ворот тянулась длинная, выложенная квадратными плитками дорожка, украшенная сбоку пятицветными камешками, меж которыми рос темный мох. В стенах с той в с другой стороны пастор заметил «лунные ворота»[77]. Над левой стеной раскачивались изумрудные листья бамбука. Возле правых ворот возвышалась небольшая искусственная горка, закрывавшая внутренний дворик. Оттуда раздавался женский смех. Пастор посмотрел на прислужника. Тот, сощурив глаза, скорчил озорную гримасу. Впрочем, пастору, может быть, это и показалось.

Они подошли к новым воротам, не таким высоким, как первые, но зато более красивым, блестевшим свежим лаком и украшенным резьбой. В обе стороны от них шла длинная галерея, окружавшая дворик. Здесь царила тишина, которая нарушалась лишь трелями птицы, сидевшей в цилиндрической клетке, подвешенной к балке галереи. Возле другого строения, в северной части дворика, росли два крупных дерева дикой яблони, покрытые пунцовыми плодами. На земле возле деревьев резвился белый пушистый котенок, игравший куриным перышком. Пастору показалось, что он услышал шаги. Однако звуки тотчас затихли.

Они завернули за северо-западный угол главного здания и оказались в дальнем дворе, в котором гость увидел купу бамбуков, а рядом небольшую дверь в стене, которая вела в просторный сад. Ньюшэн почувствовал аромат цветов османтуса. Он прикинул: от главных ворот до сада они прошли не меньше одного ли. Возле дверей в цветник — возвышение из белого нефрита, на котором стоит торчком продолговатый камень с озера Тайху[78]. В дальнем углу сада — небольшой искусственный холм, основание которого выложено камнями диковинной формы. На холме растут небольшие деревца и цветы, а на самой вершине виднеется крытая камышом беседка, откуда можно любоваться синеющими вдали Западными горами — Сишань. Возле холма пруд с лотосами. Наиболее крупные листья пожухли, но из воды кое-где выглядывают другие листья, полусвернутые и еще не успевшие распрямиться. По узкой, подернутой зеленым мхом тропинке, которая вьется вдоль водоема, они направились к другому склону холма, где росла белоствольная сосна, а рядом с ней возвышался павильон, разгороженный на три части. Возле входа четыре огромные чаши с кустами османтуса, украшенными серебристыми и золотистыми цветами.

— Важное дело! — крикнул мальчик-слуга. Из беседки послышалось легкое покашливание. Прислужник открыл дверной занавес и, предложив гостю войти внутрь, сам отошел к сосне и принялся отколупывать белесую кору дерева, ожидая дальнейших приказаний хозяина.

Мебель в павильоне — из благородного дерева наньму, с цветом которого хорошо гармонируют голубоватые и зеленые тона. На стене висят разные надписи, сделанные зеленой краской па доске из наньму. Поперечная надпись сделана на такой же доске, но только голубой краской. В вазах зеленые веточки, а в одном небольшом сосуде — два цветка осенней розы. Пастор огляделся: ни золотых блюд, ни серебряных бокалов нигде не было. Ньюшэн почувствовал некоторое разочарование.

Хозяин дома находился в обществе двух гостей — обладателей ученой степени ханьлинь[79]. Все трое любовались камнем для растирания туши древней работы. Заметив гостя, хозяин оторвался от созерцания редкостной вещи.

— А-а, господин пастор! Прошу, садитесь! — предложил он. Его голос звучал удивительно звонко. — Меня зовут Дин Лу. Разрешите представить: это — ученый Линь Сяоцю, а это — На Юйшэн. Оба имеют степень академиков-ханьлиней. Прошу, господа, присаживайтесь. Пожалуйста!

Оба ученых мужа, один маньчжур, другой китаец, являли собой полную противоположность друг другу. Один долговязый и худосочный, другой низенький и полный. Лишь одно их сближало — жиденькие усы. Ученый-китаец держался несколько скованно. По его виду можно было сразу понять, что он без всякого удовольствия садится рядом с заморским попом и делает это лишь из уважения к хозяину. Манеры маньчжура-коротышки более свободные. Сразу чувствуется происхождение: как-никак, а его предки в свое время покорили весь Китай. Сам же он, многое впитав из китайской культуры, достиг звания ханьлиня. Ученый-маньчжур считал себя гордым детищем самого Неба. Он был уверен, что своим талантом превосходит любого человека на земле и ему по плечу любое дело. Да, он превосходит всех, включая этих светлолицых иностранцев с голубыми глазами, которые, конечно же, стоят на целую ступень, а может быть, на несколько ступеней ниже его. Так распорядилась природа! Ученый муж не имел представления о том, что творится в разных странах света, но зато он знал, как стреляют заморские пушки и ружья, поэтому побаивался иностранцев, в то же время считая их дикарями. Он полагал, что с заморскими дьяволами лучше всего обходиться вежливо, порой даже немного им уступить, и все будет в порядке! Но если, на худой конец, с ними придется столкнуться носом к носу — врукопашную, он, несомненно, найдет нужный выход, который приведет его к полной победе. Маньчжур посмотрел на прямые, будто совсем несгибающиеся ноги пастора. И верно, что ноги словно у черта, не зря говорят люди! «Если у всех у них такие жерди, упав на землю, они подняться уж не смогут. В этом все дело! — заключил ханьлинь. — И в этот самый момент следует длинным шестом ткнуть его в коленку, а когда он свалится, брать его голыми руками, словно жалкую козявку — живьем и без всякого труда! Правда, у попа ноги не такие уж длинные…» Ханьлиня это обстоятельство огорчило, и он снова принялся рассматривать камень для растирания туши.

— Позвольте узнать, из какого материала делают подобные камни в вашем драгоценном отечестве? — спросил ученый муж На Юйшэн. Он хотел показать, что нисколько не боится иностранцев.

Ньюшэн задумался. Не зная, как ему лучше ответить, он засмеялся: кха-кха!

— А сколько стоит такой камешек? — вдруг спросил он.

— Мне его только что прислали из лавки «Чжэньсючжай» — «Драгоценное изящество». Просят 80 лянов! — ответил хозяин дома и спросил у ханьлиня-китайца: — Господин На, а как считаете вы? Сколько он может стоить?

— От силы 50 лянов! Красная ему цена! — ответил ученый, но, испугавшись, что его поспешный ответ может принизить ученого-маньчжура, тотчас добавил: — А что думаете вы, почтенный Сяоцю?

Линь Сяоцю знал, что, если бы пришлось покупать ему, он выторговал бы камень за 10 лянов. Однако раскрывать перед людьми жадность знаменного мужа как-то неудобно, поэтому он лишь кивнул головой в знак согласия.

На носу пастора выступили капельки пота. Он понял, что до настоящего времени он шел неправильным путем. Подумать только, эти люди готовы выложить 50 лянов за какой-то камень! И почему только он не нашел дорогу в этот дом раньше? Зачем путался с бедняками или бездельниками вроде Глазастого До? Сейчас надо проявить всю свою решимость и обязательно познакомиться поближе с этими людьми, пусть даже ему придется перед ними полебезить! А когда он разбогатеет, он на них поглядит уже другими глазами! Такое время не за горами. Пастор принял решение во что бы то ни стало им понравиться, и сделать это ему надо сегодня, сейчас!

В голове Ньюшэна роились разные замыслы, когда до его слуха донеслись странные звуки, будто легкое пощелкивание. Он заметил возле окна две фигуры, склонившиеся над шашечной доской. Один из игроков был в одеянии буддийского монаха, другой — в халате даоса. Оба были так увлечены игрой в облавные шашки, что, по всей видимости, даже не заметили прихода нового гостя.

Буддийскому монаху, наверное, за пятьдесят, но, несмотря на возраст, его лицо было лишено морщин. Чисто выбритая голова ярко блестела. Простая серая ряса подчеркивала его несколько необычный облик. Если судить по лицу даоса, едва тронутому желтизной и как будто прозрачному, ему, наверное, также было около пятидесяти, но его длинная красивая борода совершенно седая. Халат даоса и его шляпа привлекали внимание утонченностью покроя.

В сердце пастора вспыхнул гнев. Он и его друзья хорошо знают, что, кроме той веры, которую они исповедуют, нет и не должно быть никакой другой, не исключая католичество и иудаизм. Что касается буддизма и даосизма, то это суть сатанинская ересь, которую следует беспощадно искоренять. Совершенно ясно, что Дин Лу пригласил монахов намеренно, чтобы досадить пастору и тем самым унизить всевышнего! Значит, пастор должен встать и уйти, пожертвовав угощениями, судя по всему прекрасными. Да, да. Он непременно уйдет, чтобы им насолить! Пусть покрутятся! Перед пастором возникла маленькая служанка с фарфоровой чашечкой, покоившейся на голубом блюдечке из фуцзяньского лака. Украшенная синими цветами, чашка была сверху прикрыта крышкой. Низко склонив голову, девочка-служанка осторожно поставила ее на небольшой чайный столик и бесшумно удалилась.

Ньюшэн, приподняв крышку, увидел на поверхности напитка несколько продолговатых зеленых чаинок. Он не находил вкуса в зеленом чае, поскольку привык пить красный — крепкий, подслащенный сахаром и разбавленный молоком. Раздражение пастора вспыхнуло с новой силой, а его желание уйти еще больше окрепло.

— Есть дело! — раздался снаружи голос маленького слуги.

На пороге появились два ламаистских монаха в шелковых рясах, стянутых в талии поясом, на котором висел расшитый кошель. От красных физиономий лам исходило сияние.

Пастор сидел как на иголках, кипя от злости. Однако к его гневу сейчас примешивался страх оттого, что эти еретики в любой момент могут начать спор о вере. Что ему тогда делать? Ведь всех его религиозных познаний хватало лишь на то, чтобы запугивать таких людей, как Глазастый До. Это он знал сам!

Один из вошедших (кто был телесами потолще), по всей видимости, был образован. Говорил он низким голосом, и с его губ не сходила улыбка. Второй монах, имевший вид бодрячка, едва переступив порог, воскликнул:

— Господин Дин Лу! Хотите, я исполню вам арию из оперы «Казнь у приказных ворот»? Вот послушайте! — Его голос звучал почти фальцетом.

— Прекрасно! — откликнулся хозяин. Его брови радостно взметнулись вверх. — А я выступлю в роли Цзяоцзаня![80] Пойдет? А?! Только сначала закусим! — И он крикнул слуге, который стоял снаружи: — Можно подавать на стол!

— Все готово! — раздался из сада голос мальчика-слуги.

— Прошу, прошу! — обратился хозяин к гостям.

Как только пастор услышал о еде, гнев его мгновенно исчез, а намерение уйти пропало. Но возникло другое желание: во что бы то ни стало прийти к столу первым, опередив всех этих монахов и ученых ханьлиней. Однако хозяин его остановил.

— Извините, но самый старший среди нас наставник Ли. Прошу вас, учитель!

Седовласый даос, немного для вида поцеремонившись, степенно направился к выходу. К нему тотчас подбежал мальчик-слуга с предложением услуг.

— Нашему учителю уже девяносто восемь, но обратите внимание, какой он бодрый! — засмеялся хозяин дома.

Пастор опешил. Значит, правду говорят, что даосы обладают колдовским искусством, способным предупреждать старость и продлевать годы жизни. Выходит, надо этому верить!

Следом за даосом, не дожидаясь, когда его позовут, двинулся буддийский монах.

— Это учитель Юэлан, обладающий широчайшей эрудицией и редким благочестием! — отрекомендовал монаха Дин. — Он играет на цине[81] и в шахматы, рисует и занимается каллиграфией. Ему нет равных в разных искусствах!

«Несомненно, обед будет на славу!» — подумал пастор и невольно поморщился, видя, что к выходу пошли оба ханьлиня и ламы. На лице хозяина появилось довольное выражение. Пастор решил, что теперь, конечно, наступил его черед, однако перед ним оказался сам Дин.

— Я покажу вам дорогу! — сказал он и пошел вперед.

«Дать бы ему хорошего пинка! — подумал Ньюшэн. — Но тогда прощай званый обед!» И пастор, смирившись с судьбой, замкнул шествие.

Пиршественный стол был накрыт в круглой застекленной беседке неподалеку от цветочного павильона. Хозяин обычно заходил сюда, когда находился в дурном настроении, дабы успокоить свое сердце и укрепить дух. Но гнев иногда долго не проходил, и тогда на пол летели безделушки, которых здесь было во множестве и все больше иностранных: фарфоровые фигурки, светильники, заморские часы. На полу беседки лежал ковер заграничной работы…

Примечания переводчика

1

Вышла замуж

2

Час «ю» — с 5 до 7 часов вечера. В старом Китае сутки делились на 12 отрезков по два часа. Каждый обозначался особым иероглифом, так называемым циклическим знаком

3

Гуаньдун (букв.: «К востоку от заставы») — район к востоку от заставы Шаньхайгуань. Сладости, которыми славился этот район, делались из пшеничной муки, риса и сахара

4

Гуаньгун — средневековый полководец Гуань Юй, возведенный в ранг божества. Обычно понимался как бог войны

5

Чох — связка монет

6

Эрхуан — одна из основных мелодий в китайской музыкальной драме

7

Год Усюй — то есть 1898 г., известен как период реформ, предпринятых либеральными реформаторами Кан Ювэем, Лян Цичао и другими

8

Знаменные — военные маньчжуры. В старом Китае войска были разделены на восемь знамен

9

Цзюэ — один из титулов в старом Китае, наряду с титулами ван, хоу и др.

10

Цзолин — воинский чин в знаменных войсках

11

Сяоцисяо — мелкий чин в кавалерии

12

Шисаньлин («Тринадцать могил») — место в окрестностях Пекина

13

Мусюйжоу тонко нарезанное жареное мясо с грибами, яйцом и травой хуанцао

14

Байлэ — почетный титул у маньчжуров

15

Цюйи — общее наименование разных песенно-повествовательных жанров: сказов, речитативов и др.

16

«Кланяться луне» — церемония по случаю праздника Середины осени, 15 числа восьмой луны. Этот день символизировал расцвет «женского начала». Подношения богу очага совершались 23 числа двенадцатой луны, это полагалось делать мужчинам

17

Цзинь — китайская мера веса, равная 596 г.

18

По китайским поверьям, три магические звезды: счастья, долголетия, служебного благополучия

19

Своеобразные свистки, которые прикреплялись к перьям голубей

20

Лю Хай — персонаж китайских мифов и сказаний, изображался в виде отрока, играющего с трехпалой золотой жабой. Воспринимался как символ благополучия

21

Знаки рождения, то есть год, месяц, день и час рождения, обозначавшиеся каждый двумя циклическими знаками

22

Храм Хугосы («Защиты отечества») — одно из известных культовых сооружений старого Пекина. Во время праздников это было место развлечений

23

Ямынь — административное учреждение в старом Китае

24

Восстание тайпинов — народное движение середины XIX в., направленное против маньчжурских властей и иностранных захватчиков

25

Имеется в виду война с Японией

26

Один из основных видов сочинений на государственных экзаменах в старом Китае. Оно было строго регламентировано по форме и состояло из восьми частей

27

Дуйлянь состояла из равного числа знаков и выражала добрые пожелания

28

Название императорского дворца на окраине Пекина, сожженного иностранными войсками в 60-х годах XIX в.

29

Годы правления первых маньчжурских монархов (1644–1661 и 1662–1722)

30

Известное тайное общество, члены которого в старом Китае преследовались властями за бунтарские настроения

31

Одно из учений (и ответвление секты Белого Лотоса), последователи которого проповедовали идею самовоспитания, укрепления духа

32

Цунь — китайский вершок (0,32 м)

33

Волшебная повесть, сюжет которой был популярен в средневековье

34

Юньтин «Облачная беседка», Чжэнчэнь — «Истинный чиновник»

35

Сона — музыкальный инструмент, вид трубы

36

Мэйхуа — разновидность дикой сливы

37

Дунбэй северо-восточные провинции Китая (Маньчжурия)

38

Цзяодун — район в провинции Шаньдун

39

Слова Конфуция: «Мне было тридцать, когда я установился»

40

Хутун — переулок

41

Имеются в виду суды над теми, кто выступал против западных миссионеров и «заморской» веры

42

Ван Сичжи (321–379) знаменитый каллиграф

43

Особые бумажные деньги, предназначавшиеся для жертвоприношений во время различных обрядов

44

Имеются в виду праздники Начала лета (Дуаньу), Середины осени (Чжунцю) и праздник Весны, или Новый год (Чуньцзе)

45

Бэйхай («Северное море») — известный пекинский парк, примыкавший к императорскому дворцу. Центральным сооружением его является огромная белая пагода — Байтасы, которая стоит на вершине холма

46

В пятый день января заканчивалось празднование Нового года (праздник Весны)

47

Осенний праздник, отмечающийся в девятый день девятой луны, обычно связывался с окончанием сельскохозяйственных работ

48

Одна из трех ученых степеней в старом Китае, присваивалась после успешной сдачи экзаменов в столице

49

Байюньгуань — известный даосский храм в западной части Пекина

50

При храмах (обычно буддийских) жили птицы и животные, которых в определенные праздники отпускали на волю

51

Сяншэн — вид комического конферанса, в котором обычно участвуют два человека

52

Дундань и Сисы — районы в восточной и западной частях Пекина

53

Все имена или прозвания имеют обычно добрый смысл. В данном случае: Сюны-в-изобилии, Кабинет Благополучия, Богатый Чиновник и т. д.

54

Сюцай — первое из ученых званий, обычно присваивалось после экзаменов в уезде

55

Кан Ювэй (1858–1927) и Лян Цичао (1873–1929) — руководителя реформистского движения в конце XIX — начале XX в., вынужденные эмигрировать из Китая после разгрома движения властями

56

Чжан — мера длины, равная 3,2 м.

57

Чжуанъюань — почетный титул, присваивавшийся лучшим из цзиньши

58

Хуцинь — смычковый музыкальный инструмент

59

Так назывались отряды деревенской и городской бедноты, которая в начале XX в. поднялась против маньчжурских властей и иностранных интервентов (так называемое Боксерское восстание)

60

Шичэн Десять раз совершенный; Саньчэн — Совершенный на треть

61

Презрительная кличка прихвостней иностранцев, которых в свою очередь называли Волосатыми или Рыжеволосыми

62

Чжили — старое название провинции Хэбэй, где находилась столица Пекин

63

Известный полководец раннего средневековья, один из героев эпоса «Троецарствие», славившийся своим стратегическим талантом

64

Восемь триграмм (багуа) — восемь сплошных и прерывистых линий, разные комбинации которых отражают все явления природы. Это понятие часто использовалось в гадательной практике и мистических учениях

65

Цзяу — 1894 год, когда происходила война Китая с Японией

66

Ли Хунчжан государственный деятель конца династии Цин, известный, в частности, своими связями с иностранцами

67

Имена известных полководцев-патриотов, прославившихся своей борьбой против иноземцев

68

Хоу — почетный титул, второй после титула ван

69

Здесь имеются в виду круги на куртке или халате

70

Осенний ветер

71

Известный средневековый роман о паломничестве тайского монаха Сюаньцзана и его учеников в Индию

72

1891 год

73

Герой известного романа Цао Сюэциня «Сон в Красном тереме» (XVIII в.), который ушел из семьи, приняв постриг

74

Цинский чиновник-патриот, живший в середине XIX в. и прославившийся своей борьбой против торговли опиумом

75

Город в провинции Цзянси, славившийся своими изделиями из фарфора

76

Слова, предупреждающие о приходе гостя

77

Ворота в стене, имеющие круглую форму

78

Камни диковинной формы, употреблявшиеся в декоративных целях

79

Ханьлинь — почетное ученое звание, присваивавшееся лучшим из цзиньши. Ханьлини (академики) исполняли разные обязанности при дворе, в частности были наставниками государя

80

Цзяоцзань — герой многих пьес, содержание которых восходит к средневековому эпосу о патриотах из семьи Ян

81

Цинь струнный музыкальный инструмент

Content

Лао Шэ
ПОД ПУРПУРНЫМИ СТЯГАМИ
Роман

От переводчика

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания переводчика