Эдуард Овечкин

Акулы из стали

Последний поход

© Э. Овечкин, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Осторожно! Ненормативная лексика!

***

Торт на блюде

Один вопрос остался не рассмотренным нами в плане дифференциации полов – и это вопрос отношения к употреблению алкоголя перорально, то есть путём приёма внутрь через рот. Перед тем как начать веселье, необходимо подчеркнуть, что алкоголь однозначно вреден для здоровья, но некоторые индивидуумы всё равно его употребляют, особенно на ранних стадиях развития своего организма. Так что стыдливо умалчивать эту тему можно, но это уж сильно будет смахивать на ханжество. Также следует понимать, что весь следующий абзац посвящён некоторым усреднённым типажам обоих полов (тут у нас полное равноправие) без упоминания крайних состояний отношения к алкоголю: безудержной любви и неотвратимому отвращению.

Женщине, чтобы выпить, нужно предварительно найти повод для этого. Весомый, а не какой-нибудь «день взятия Бастилии». Например, душевное расстройство вполне может подойти. Или, наоборот, радостное событие.

Какие предварительные действия предпринимает женщина, если по велению души или физиологической необходимости ей срочно нужно выпить порцию алкоголя?

Следующие:

– идёт в магазин и долго выбирает, бродя между полками с вином;

– кроме собственно вина (или пива, но какого-нибудь особенного), женщина покупает виноград, сыр, ветчину «прошутто» (граммов сто, по цене как за два килограмма вырезки), может, ещё оливки (или маслины), чипсы и соус;

– делает дома большую приборку;

– принимает ванну;

– долго ищет в Сети, что бы этакого посмотреть;

– накрывает стол, всё выкладывает на тарелку красивыми сходящимися спиралями;

– зажигает свечи;

– цедит вино, задумчиво глядя в окно на клубы туч над покатыми крышами;

– вздыхает и ждёт расслабления.

Мужчине повод для того, чтобы выпить, не нужен. Мужчине вообще мало на что нужен повод, а уж тут-то и подавно.

Какие предварительные действия предпринимает мужчина, если ему захотелось выпить?

А вот такие:

– бежит в отдел «Акция» в магазине;

– хватает бутылку пива, откусывает пробку, пьёт;

– расслабляется и вздыхает;

– идёт искать, чем бы закусить.

На этом лирическое отступление предлагаю считать закрытым и перейти к основной части про то, как легко иногда удивить человека.

Решили мы как-то с Жариком устроить пенную вечеринку: попить пива, если по-простому, по рабоче-крестьянскому. Жарик учился на перегрузчика, и до перевода в Питер мы общались с ним редко, только в режимах: «Эй, братуха, помоги братуху пьяного до казармы донести» или «Эй, брат, сигаретки не будет?». А в Питере нас всех перемешали, и оказались мы с ним в соседних каютах: как заходишь на второй этаж – прямо метров десять, потом налево метров сорок, через квадратное утолщение коридора ещё раз налево, и метров двадцать до того, как упрёшься в стенку лбом. Как раз справа от упора была моя каюта, а перед ней – Жарика. В таком тупиковом месте мы поселились специально, чтоб меньше любопытных глаз всяких дежурных до нас докатывалось: и не беда, что каюты были крошечные (моя-то ещё более-менее, а у Жарика вообще три на три метра для четверых тел), зато место уютное!

Жарик был длинным, как логарифм, равный гиперболическому косинусу, с ёжиком смолянисто-чёрных волос и ямочками на щеках, когда улыбался – а улыбался он очень часто, любил это дело и обладал недюжинным оптимизмом вдобавок. Вот всё ему нравилось: и учиться, и бегать в самоходы, и драться с хулиганами, и дежурить по камбузу, и общаться с друзьями – поэтому совсем не удивительно, что мы быстро с ним сдружились.

– Ты работаешь сегодня? – спросил Жарик у меня после обеда в пятницу.

– Неа.

– А чо делать собираешься вечером?

– А что?

– Ничто! Так что?

– Ну-у-у, не знаю… В город схожу, может.

– Что делать?

– Да просто погулять, по сторонам рот поразевать, а что?

– Да мне вот тоже делать нечего. В связи с этим есть предложение, в корне подкупающее своей новизной!

– Пиво?

– Нет! Много пива! Слыхал я истории от людей знающих, что от пива похмелье хуже, чем от антифриза, но всё меня сомнения гложут по этому поводу – уж не врут ли народные сказители?

– Предлагаешь проверить?

– Настойчиво предлагаю!

– Не, ну а чего нет-то, если да? Давай не пьянства ради, а сугубо науки для – поставим такой эксперимент над своими молодыми жизнями!

– Тяни спичку! О, длинная – тебе идти за пивом, держи деньги!

– Погоди, Жарик, а если короткая была бы?

– Ну тоже тебе выпало бы! Ты ж, как лошара, повёлся, не уточнив условий предварительно! Всё, я убежал, мне ещё на кафедре надо там кое-что доделать!

На какой, в жопу, кафедре? У них же и кафедры своей не было в Дзержинке, ну вот что за человек, а? Ладно, делать нечего, собрался, взял сумку пластиковую в красно-синий рубчик и двинул за реактивами для эксперимента. Уложив в сумку ящик (для бравады хочется написать, что два, но вот помнится, что был один, максимум полтора), иду обратно через центральную проходную, стараясь громко не звенеть. Ну я пятый курс уже: выпуск вот-вот. Это в «Галоше» и с пятого курса могли вышвырнуть как за здорово живёшь, а тут, в тюрьме народов, пятый курс был практически неприкасаем – по какой причине, не знаю, да и не третьекурсника на вертушке же опасаться, правильно? Кто ж знал, что дежурному по училищу в рубке сидеться не будет в пятницу глубоко после обеда. Они же там спят все в это время обычно, а этот нет – смотрит на меня с этаким, знаете, любопытством в глазах.

– А что у вас в сумке, товарищ курсант, разрешите полюбопытствовать?

– Вещи, – говорю, – всякие.

– Дзынь! – радостно подтверждают мои слова вещи.

– А можно установить с ними визуальный контакт?

– Конечно! – с громким стуком ставлю сумку на стол и открываю молнию.

– Вот это да! – и дежурный, сдвинув фуражку на затылок, потирает лоб. – Это же пиво!

– Что не противоречит слову «вещи», согласитесь.

– Это-то так, да. Но в корне противоречит вообще всем воинским уставам и приказам вышестоящих начальников!

– Ой, а вы подумали, что я его тут пить собираюсь?

– Ну нет, я подумал, что ты им клумбы поливать станешь!

– В магазине завоз просто. Свежего. А до увольнения ещё несколько часов, вот мы и решили взять загодя, а то расхватают же алкаши всякие! Но пить в училище не будем, вы что – нельзя же! Домой понесём и там всё вылакаем!

– Точно?

– Вот вам крест, товарищ капитан второго ранга!

– Животворящий?

– Самый что ни на есть!

– В глаза смотри. Точно в училище пить не будете?

– Точнее не бывает!

– Ну ладно – иди, только не звени, как Спас на Крови! Аккуратно неси!

– Конечно-конечно! Всенепременнейше!

Вечером надели с Жариком свои любимые треники, тельняшки (не снимали), сели в его каютке и приступили. Сидим, пьём, крышки в мусорку кидаем, на мокрые крыши серого цвета любуемся и за жизнь разговоры разговариваем. Причём ну вы же понимаете, что и жизни-то той мы ещё не то что не видели, а и не нюхали даже, но когда этот незначительный факт кого-то останавливал? Почти всё уже всосали, как дверь с треском распахивается, смачно хлопая по шкафу, о который она должна стопориться при аккуратном открывании. На пороге стоит наш командир роты (дежурным по училищу заступил) и сверкает в нас глазами из-под козырька фуражки.

– Товарищ старший лейтенант! – начинает брать быка за рога Жарик. – Ну аккуратнее надо с дверями-то! Вы же мне шкаф вон поцарапали и чуть не сломали!

– Пьёте, скоты? – пропуская мимо ушей замечания Жарика, вступает командир роты.

– Кто? – удивляется Жарик и убирает под стол бутылку пива, которую он только что допил. – Мы? Не-е-е-т, тащ старший лейтенант. Это не мы, это до нас кто-то выпил, а мы только пришли с дискотеки. Скажи, Эд?

– Угумс, – говорю я то, что ещё способен выговорить.

– То есть это вы не пьяные такие, а уставшие?

– Да-а-а, тащ! Так и есть!

– Дверь-то хоть бы на замок закрыли! Совсем страх потеряли!

– Ну и вы бы тогда замок вышибли, правильно? А так – не вышибли. Целый замочек-то! Вот она – смекалочка!

– Ну что с вами разговаривать сейчас, всё понятно. Так. Ещё раз. И оба в Приморье усвистите по распределению! Лично прослежу!

– Не-е-е, мы не хотим в Приморье, мы на Север хотим же. И отличники почти – имеем право выбирать. Правильно я говорю, Эд?

– Угумс!

– Я повторяю, как Совинформбюро, специально для коматозников! Ещё раз – и в Приморье! И лично за вами следить буду! Лично! Вот этими вот глазами! Скоты.

И уходит.

– А дверь! – кричит Жарик ему вслед. – Дверь закрыть!

– Скоты! – доносит эхо уже издалека.

– Не, ну чё скоты-то, ну? Скажи, Эд?

– Это он от обиды, что мы его не угостили!

– Думаешь?

– Уверен!

– Точно! Вот мы жлобы-то, да? Что там, осталось ещё? Пошли догоним – угостим.

Хорошо, что не догнали. А похмелье потом было, да. Не знаю, что там с антифризом, но очень жёсткое.

В следующую пятницу опять не задалось ни с погодой, ни с настроением: бреду с обеда и думаю, чем бы себя занять, как догоняет меня Жарик:

– Эд, что сегодня делаешь?

– Нет!

– Что нет?

– Меня только во вторник до конца отпустило с прошлой пятницы, поэтому – нет!

– Да я не про это! Ну что ты как маленький!

– Ну допустим. А про что тогда?

– Я вчера у бомжови одного купил сервиз чайный фарфоровый на двенадцать персон за две бутылки водки, представляешь?

– Нет, не представляю абсолютно, для каких тебе целей мог понадобиться фарфоровый сервиз на двенадцать персон?

– Он так прекрасен, что как только я его увидел, то все вопросы сразу отпали, кроме единственного: отчего у меня до сих пор такого не было?! Там олени, понимаешь, всякие, ну или лани, охотницы с луками. Лес. Вот.

– Ну я понял, да, что он прекрасен, но не понял, при чём то, что я сегодня делаю?

– А чего он стоит в коробке у меня и пыль на себя аккумулирует? Давай купим торт и сядем пить чай вечером!

– Какое неожиданное предложение! Я даже… растерялся. Спички тянуть не буду!

– Конечно не будешь, а то купишь там неизвестно что… Вместе пойдём!

Куда могли отправиться за тортом двое молодых парней, которым, может быть, первый раз в жизни пришло в голову провести вечер, просто распивая чаи? Ну конечно же в универмаг братьев Елисеевых.

Торт выбирали долго, спорили, ругались и чуть не похоронили там же нашу дружбу. От «Наполеона» Жарик отказался сразу же, мотивируя это тем, что торт имени агрессора он есть не станет. Ну ладно, не объяснять же в кондитерском отделе человеку, который учится на перегрузчика, тонкости геополитики начала девятнадцатого века и особенности характеров Наполеона и Александра Первого… Остальные торты были или слишком сухими, или слишком кремовыми, или чересчур обсыпанными арахисом. В итоге посмотрели уже именинные и дошли почти до свадебных, когда увидели классический «Киевский торт», изготовленный по оригинальной рецептуре 1956 года (согласно записи на ценнике, но знаете, как в Питере ценники пишут, да?).

– О, смотри и розочки кремовые! И розовые, и зелёные! А он без арахиса?

– Обижаете! – надулась продавщица. – Только фундук! Только оригинальные рецептуры!

– Ну да, ну да… Плавали – знаем. Ладно! Заверните нам один!

На сдачу прихватили пакетик развесного чая.

Долго готовились – намного дольше, чем к распитию пива. Убрались в каюте, застелили стол самой белой простынёй, которую нашли, красиво расставили сервиз, потом засмущались своего простецкого вида на фоне этого средневекового утончённого излишества с лучницами – решили переодеться, а заодно и побриться. Пока чайник потел боками, нагладили брюки и гюйсы, достали чистые тельняшки, оделись полностью в форму номер три, только без фуражек, пожалели, что курсантам прекратили выдавать палаши, и вот только этого штриха нам и не хватило для полного погружения в атмосферу. Расселись. Не знаю точно, применимо ли слово «расселись» к дуэту, но синонимом его не заменишь, не погрешив против истины. В середине – торт, а вокруг него – сервиз с чайником, блюдцами и чашечками, а уже дальше, совсем на периферии перспективы – мы с Жариком, торжественные, как статуи Будды. Пьём чай, важно надувая щёки, и едим торт. Ложечками! Никого не трогаем. О высоком разговариваем и об искусстве, следим за опусканием покровов тьмы на крыши Адмиралтейства… Вдруг дверь в каюту с треском распахивается, ударяется о шкаф и ме-е-едленно начинает закрываться.

Из полутьмы коридора на нас смотрит командир в плаще и со следами дождя на плечах. Ну не совсем смотрит, а скорее изображает жертву горгоны Медузы. И дверь так медленно-медленно закрывает его от наших глаз.

– Не обращайте внимания, Эдуард! Это некоторые издержки воспитания в местном обществе. Так что вы там про экспозицию Малевича говорили?

– Так, блядь, – командир медленно ладонью открывает дверь, – что здесь происходит?

– А на что похоже? – спрашивает Жарик.

Командир заходит внутрь с некоторой опаской. Оглядывается. Заглядывает в шкаф, в тумбочки, под матрасы и под подушки, а также за батареи центрального отопления (они не топили, конечно, но так назывались).

– Где? – спрашивает.

– Что где?

– Бабы где?

– Какие бабы?

– С которыми вы чай с тортом пьёте!

– Так мы просто чай с тортом пьём. Но если вы баб хотите, то можем вам привести, конечно.

– Так… – Командир садится, снимает фуражку, аккуратно кладёт её на колено, расстёгивает плащ и ослабляет белое кашне. – То есть я сюда через весь город ехал абсолютно зря?

– Ну отчего же зря? Вот чая попейте из фарфорового сервиза с «Киевским тортом» по оригинальной рецептуре, без арахиса.

Наливаем ему чай, режем кусок торта и дальше сидим втроём – слушаем уже его рассказы про службу на Новой Земле, сушёную картошку, морковку и лук круглый год. И периодически отвечаем: нет, это мы не специально затеяли, чтобы его дураком выставить, а просто захотелось чая с тортом попить, и что такого, что прямо из фарфорового сервиза и на почти белой скатерти?

Сильно удивлялся, конечно, и до конца нам так и не поверил. Хотя если подумать, то что тут удивительного, в самом деле? Ну не все же порывы молодости направлены непременно на саморазрушение организма, верно? Случаются же и прекрасные порывы, как ни старайся их задавить. И без видимых причин в том числе – тяга к прекрасному.

Писатель-прозаик. Отчасти даже маринист

– Тащ капитан-лейтенант, вас к телефону! Срочно!

«Лиственница» хрипит, шипит и не проявляет никакого такта к моим сновидениям. Вахтенный этот тоже упырь – нет бы проявить уважение, спуститься, в дверцу ласково постучать. Срочно у него. Ладно, знаю, кто сегодня на отработках вахты в гидрокомбинезоне раздвижной упор ставить будет. Бреду.

– Эдуард! – Это наш командир. – Поднимись наверх. Я сейчас писателя Черкашина привезу. Хочет пофотографироваться на «Акуле».

Писатель Черкашин известен на флоте. Это такой как бы Пикуль, только для подростков. Нормального образования в военно-морском училище получить не смог, окончил какой-то там МГУ, служил замполитом (самая презираемая должность на подводных лодках), пишет книги о военно-морском флоте. В книгах много технических нонсенсов и оксюморонов, которые у моряков вызывают недоумённое поднятие фуражек бровями, но зато там есть много пафоса, прилагательных и деепричастных оборотов. А ещё есть проститутка на подводной лодке, которую отстрелили через торпедный аппарат, и она превратилась в медузу. В общем, детям нравится.

Поднимаюсь. На улице как раз лето сегодня. Солнышко так и шпарит – на резине прямо яйца жарить можно (куриные, я имею в виду). Приезжают. Походили по корпусу, пофотографировались на фоне винтов/рубки/ракетной палубы – всё, в общем, по стандарту. Я деликатно удаляюсь, чтоб не мешать взрослым дяденькам разговаривать.

На рубке сидит комдив-раз Паша и курит, щурясь на солнце. Сажусь рядом – вниз идти неохота, пока лето.

– Чё носишься? – интересуется Паша.

– Да Черкашина с командиром фотографировал.

– Какого Черкашина?

– Николая, какого ещё.

– А Гоголя не было?

– Какого Гоголя?

– Николая, какого ещё?

– Не, не было.

Не спеша докуриваем.

– А в чём прикол-то был с Гоголем? – уточняю у Паши.

– Так он же умер, Гоголь-то.

– Ну?

– И Черкашин!

– Что Черкашин?

– Писатель, Николай Черкашин, он же умер уже!!! Давно уже!!! Ты чё?!!

Снизу деликатно кашляют. Делаем удивлённые лица (по привычке) и свешиваемся вниз. Прямо под нами стоит Черкашин с командиром и смотрят на нас. Черкашину явно неудобно, что он жив, командиру – весело.

– Жив он, Паша, – говорит командир, – я его пощупал – тёпленький.

Вниз Черкашин спускаться не стал почему-то, постеснялся, может того, что поставил Пашу в неудобное положение?

ДСП

Рассказ этот называется «ДСП» потому, что содержит некоторые секретные тайны, и если у вас нет допуска, то вам его лучше не читать. В крайнем случае забыть немедленно после прочтения и уничтожить устройство, на котором вы его читали. Тогда специально обученные люди не станут вас долго пытать, а сразу убьют. А с вашей стороны это будет очень благородно: сэкономите иголки для страны и электроэнергию для подключения пыточных утюгов и паяльников. И не говорите потом, что я вас не предупреждал!

В чём нельзя упрекнуть государство СССР, на мой взгляд, так это в остром желании защитить своих граждан от военной угрозы со стороны проклятого капитализма. Ни денег не жалели, ни людей, ни риска в прожектах, грандиозность которых тяжело оценить, не увидев воочию хотя бы один из них.

Как, например, схрон для подводных лодок в городе Гаджиево.

– Чо, пошли в тоннель-то сходим?

– А что там станем делать?

Идти было лень.

На дворе сверкал ярким солнцем июнь, и вяло тёк очередной парко-хозяйственный день. Парко-хозяйственный день, если вы не в курсе, это такой вид почти что боевой подготовки, когда люди с высшим и средне-специальным образованием в субботу, вместо того, чтоб вяло разлагаться в кругу семьи, убирают мусор на закреплённой за ними территории. Очень повышает боеготовность и престиж службы.

Нам с секретчиком Михалычем, как старым (Михалыч) и опытным (я) бойцам, был доверен для уборки объект «Дивизийная свалка». Но мы, как старые и опытные бойцы, считали намного ниже своего достоинства даже имитировать какую-либо деятельность и поэтому цедили отвратительно тёплое пиво и курили за штабом дивизии. Прямо под окнами её командира.

– Ну посмотрим хоть на безумный размах инженерной мысли и пиво охладим заодно.

– Эка тебя, старик, с бутылки развезло! Тридцатник на улице почти, как ты его охладишь-то?

– Ой, пошли уже, дрищ. Просто слушайся старших!

– Так-то я майор целый, тащ старший мичман!

– А мне сорок лет! Я тебе в отцы гожусь. Почти.

В это время мы уже загребали ластами в сторону тоннеля. Печальные галстуки висели из карманов наших брюк, воротники рубашек были расстёгнуты до пупов, а пилотки усиленно впитывали пот с затылков. Жара в Заполярье – то ещё удовольствие, да.

– Э! Бизоны, стоять! Куда пошли?! – орёт с отлива помощник командира.

Он юн и зелен, как кипарис, и не заслужил ещё права убираться на стратегически важных объектах (типа дивизийной свалки) и поэтому ползает по склизким вонючим камням вокруг пирсов и собирает бычки с остатками туалетной бумаги.

– А кто на пиво не скидывался, тот вопросов не задаёт старослужащим! Морской закон! – отмахивается от него Михалыч, и мы сворачиваем за скалу.

Что удивительно в Гаджиево (во всяком случае, так было в те времена), так это контраст между внешней суровостью службы, старательно доводимой до абсурда, и полнейшим распиздяйством личного состава. Отвлекусь на пару строчек и объясню, что я имею в виду, одним случаем.

Стою как-то вахтенным инженер-механиком. Ночью уже, совсем поздно, звонит мне помощник дежурного по кораблю – молоденький, только старлея получил. Киповец ГЭУ[1].

– Что мне делать, – спрашивает, – нужен совет.

– Что тебе делать с чем?

– С дежурством по кораблю. Дежурный ушёл и обещал вернуться, а сам не вернулся.

– В смысле – «дежурный ушёл»? Куда ушёл?

– Не знаю, оделся в парадную форму одежды и ушёл.

– Так. Сейчас приду.

Дежурному по кораблю категорически запрещается покидать корабль всеми инструкциями, приказами, уставами и законами логики. Кроме того, дежурный по кораблю вооружён пистолетом, и до этого момента я считал такую ситуацию невероятной в принципе.

– Оружие его где? – спрашиваю уже в центральном.

– Не знаю. Не видел, с ним он выходил или нет.

– Иди в каюту его и поищи.

А сам звоню старпому:

– Доброй ночи, Константин Львович!

– Да какая же она добрая, если ты звонишь в полтретьего ночи? Докладывай.

– Дежурный по кораблю убыл с корабля в неизвестном направлении. На соседних бортах нет (вернулся киповец и отрицательно покачал головой), оружия нет…

– И ты из-за этого меня разбудил?

– В смысле?

– В прямом! Пошли пару человек по кабакам пройтись в посёлок: это же минёр! Сдали нервы, пошёл нажраться – тоже мне «чэпэ»!

И дал отбой. Вот и до сих пор не знаю, от чего я тогда больше охуел: от поступка минёра или от реакции на него старпома.

…Тоннель впечатляет даже отсюда. От воды залива его отделяет полоска серой земли. Повсюду однообразно-унылая, но прекрасная своими расцветками, бесконечностью и первобытностью природа Заполярья: вкруг чёрно-синего залива бесконечные сопки, покрытые мхом, какой-то красной травой, мелкими кустарниками и тем, что здесь называют «деревья». В этот пейзаж вполне логично и не вызывая удивления вписался бы птеродактиль, но никак не идеально круглая дыра сорокаметрового диаметра в скале. С огромным барельефом Владимира Ильича над ней. А когда заходишь внутрь, то нет абсолютно никакой возможности не выдохнуть. Вот только что ты стоял на жаре, вокруг тебя обычный шум, который мозг уже впитал и обнулил до уровня фона: море, птицы, техногенные лязги, трески и крики, и тут резко, ровно через один шажок, изо рта начинает валить пар. Кругом снег, лёд и угасающий через несколько десятков метров дневной свет, и звонкое эхо от твоего вскрика «Ничего себе!» скачет куда-то вдаль, как шарик для пинг-понга, и затухает где-то минут через двадцать. Если кто-то из вас был в Керчи в июне двухтысячного и слышал звонкое «А-а-а-ать, ать ать!» откуда-то из-под земли, то это сто пудов был я. По реальности, данной мне в ощущениях, именно там примерно этот тоннель и должен был заканчиваться.

– Видал? – спросил Михалыч, деловито закапывая пиво в снег.

Как два маленьких мураша, мы уселись на площадку из ржавой арматуры и немедленно принялись болтать ножками над двадцатиметровой… ну… почти бездной, на дне которой в воде плавали льдины.

– Михалыч! Вот как это вообще можно было построить? А? Я тебя спрашиваю!

– В гранитной, заметьте, товарищ майор, скале!

– Ну. В гранитной скале. Это же как будто титаны какие-то делали!

– Ага. Узбеки это делали, с киргизами, в основном. И прикинь, мало им было, что они хуйню эту в скале выгрызли, так они ещё и барельеф Ленина сверху заебашили. Восемь! Метров! В диаметре! Вот что это?

– Воинская доблесть, я считаю! Мол, смотрите, супостаты, именно здесь наши лодки и спрятаны, попробуйте достаньте!

– Ага. А подводники тут такие гуляют по стапелям, ну чаи там распивают, в гости друг к дружке ходят, курят и карандаши точат, а за дверью – ад и полный пиздец человечеству. А потом выходят, когда у всех уже снаряды кончились, и начинают хуярить энд ебашить из всех калибров по врагам революции!

– Зачем? Вот в чём вопрос.

– Что зачем?

– Ну уничтожать остатки человечества? Ради чего?

– Ну как. Чтобы знали, блядь!

– А сами потом что они делать станут, эти героические, но теперь уже ужасно одинокие подводники?

– Ну здрасьте. Поплывут потом в Африку какую, где сохранились остатки родово-племенных строев, построят там себе гору Олимп и начнут возрождать, так сказать, человечество. С негритянками, например.

– Они ж там все страшные наверняка, негритянки-то эти в племенах.

– А что делать, Эдуард Анатольевич! Не для удовольствия же, а для возрождения разумной жизни на планете! Вот на твоих «Акулах» как всё планировалось?

– А примерно так всё и планировалось. Чуть что – «Акулы» сразу под лёд и шоркаются там полгода, а потом: «Здрасьте, господа империалисты, мы не видим ваших высоко поднятых от восторга рук!»

– А прожекты были у вас там такие, как этот, безумные по широте своего размаха?

– Был, Михалыч, один. Ракеты же на «Акулах» твердотопливные. Они точные, безопасные и с огромной дальностью полёта. Но. Возник один нюанс – больно уж они большие получились. Всякие там америкосы, чтоб не париться особо, клепают свои «стратеги» десятками и пасут их всё время недалеко от наших берегов. Случись что, неизвестно ещё кто кого, то ли наши противолодочники с летунами их, то ли они нас. Как повезёт, в общем. Ну и хули тогда? Подумали наши полководцы – построим большие лодки, делов-то? Автономность им рассчитаем на сто двадцать суток, по двести боеголовок на каждую запихнём и под лёд их, шельмецов, запустим. А пусть-ка попробуют там с ними побороться! А то на чистой воде и дурак сможет, а подо льдом каждая «Акула» как папа будет! И построили ведь! Шесть, Михалыч, корпусов умножаем на двести, итого выходит: тысяча двести боеголовок с индивидуальным наведением каждая сидели бы подо льдом и ждали своего часа.

– Грандиозно, да.

– Несомненно. Но понимаешь, Михалыч, ракеты же на лодки грузить чем-то надо. Большие ракеты – большой кран нужен. Один такой есть в Северодвинске на «Звёздочке» и… И всё. И вот стали они кран строить прямо в губе Нерпичья, где «Акулы» базировались. Вот можешь ты себе, Михалыч, представить самый большой по твоему, сундуковскому разумению, кран?

– Могу!

– Представляй.

– Представил.

– А теперь увеличь его в два раза ввысь и вширь. Увеличил?

– Ага. Это же, блядь, в голове не укладывается!

– Ну вот. Как они его туда привезли, это науке неизвестно. Привезли, собрали, построили подстанцию для него с бесперебойным и автономным питанием, ну домов там наставили для обслуживающего персонала, может, даже садик какой со школой замутили и начали вести ветку железной дороги от Мурманска до этого крана.

– Провели?

– Не, километров восемь или десять не дотянули. Оказалось, что в то место, где стоит кран, «Акула» подойти не может, потому что река Западная Лица постоянно наносит туда ил, глину и песок. И как будто мало этого, но по загибам железной дороги ракету подвезти невозможно. Не знаю, расстреляли кого за это дело или повесили, но забросили проект в девяностопятипроцентной готовности. Так вот и стоит, Михалыч, этот кран с этим мини-посёлком, только железную дорогу всю на металл растащили.

– Охуеть.

– Ну.

– По пиву?

Мы вышли на солнышко и, щурясь под его лучиками, стали потягивать холодненький напиток, молчали какое-то время. Я осиливал тоннель, а Михалыч – кран.

– О, смотри, там дивизия вроде строится. Прикончили ПХД!

Мы с Михалычем привели себя в порядок и побрели строиться.

– Почему опаздываем? – рявкнул было на нас командир дивизии, крайне интеллигентный, в общем, товарищ. Единственный на моей памяти, который старательно избегал употребления ненормативной лексики. Не всегда ему это удавалось, но он старался.

– Тащ капитан первого ранга! – бодро доложил Михалыч. – Мы заканчивали работы на объекте! Решили, что пока всё не уберём, то нечего и начинать было!

– Молодцы! – обрадовался командир дивизии. – Вот она, ответственность, достойная моряка! Вставайте в строй!

Помощник, конечно, строил нам страшные рожи, но кто на него, выскочку, внимания будет обращать? Помощников в дивизии – шесть из шести возможных вариантов, а вот комдивов три – я один из двух на шесть экипажей.

Как я уже упоминал, СССР стремился во что бы то ни стало победить в третьей мировой войне и это ему, скорее всего, удалось бы. Но вот о людях своих он не думал совсем. Вернее, не то что о людях, а о том, какими способами и какой ценой они будут исполнять свои обязанности. Или наоборот, думал и верил, что из них, если что, и гвоздей наковать можно.

Есть на востоке Онежского полуострова село Нёнокса, и никому оно неизвестно, начиная от Калининграда и заканчивая Владивостоком. Ну село себе и село, а в двух километрах севернее его есть ещё один посёлок – Сопка, вообще никто про него не знает. Никто, за исключением подводников с Камчатки. Они-то уж знают даже координаты всех полигонов вокруг этих посёлков. А всё почему? А всё потому, что херачат они по этим полигонам своими баллистическими ракетами в целях обучения личного состава. В этих посёлках сидят северные военные, которые знают всё о таком же полигоне на Дальнем Востоке, потому что по нему стреляем мы. И готовят, соответственно, нам целеуказания для наших ракет.

Если вы смотрели всякие художественные фильмы на эту тему, то я вам расскажу сейчас правду. Целеуказания в головы баллистических ракет вводятся с помощью перфокарт. Специально обученные люди в посёлке Сопка, которые служат там от лейтенантов и до полковников, получив приказ, набивают стопку перфокарт, упаковывают их в специальный контейнер, контейнер – в портфель, портфели обвязывают тросом, опечатывают и приковывают к руке какого-нибудь капитана, например. Капитан садится на велосипед и едет на нём до ближайшей железнодорожной станции, там он прячет велосипед в кусты, садится на дизель и едет в Северодвинск, в Северодвинске он добирается до порта, где его ждут подводники. Подводники уже устали от пьянства и активного отдыха, они измаялись от красоты Северодвинска и твёрдости почвы под ногами, они сучат ножками и хотят уйти в море поскорее – поправить своё здоровье. Они уже загрузили ракету, и их командир написал на ней мелом какую-нибудь надпись, сообразно своему чувству юмора и залихватскости натуры (Александр Сергеевич писал «Лети с миром!»), и им, этим подводникам, не терпится уже стрельнуть этой самой ракетой, попасть ею в заданную точку и заработать пару медалек парням в штабах. Ну где уже этот сраный капитан с целеуказанием?

Уставший и пыльный капитан, который провёл в дороге несколько часов и часть из них – пешком и на велосипеде, с портфелем спускается на борт.

– Почему так долго? – Капитан уже привык, что он всегда долго, и не реагирует на это замечание командира.

На корабле немедленно объявляется тревога (на всякий случай, а вдруг пульнёт ракета?) и проверяются целеуказания. На разных этапах оно может не пойти – перфокарты, вы же понимаете. Во всяком случае, те из вас, кто помнит, что это такое…

– Не идёт, тащ командир!

– Проверили?

– Трижды!

Ну да, два часа уже сидим по тревоге. Капитан собирает перфокарты, пакует их и двигается в обратный путь пешком-автобус-пешком-дизель-велосипед из кустов – перебивка перфокарт. Потом в обратном порядке. И так до тех пор, пока перфокарты не пройдут проверку.

Та ещё работёнка, доложу я вам, зато капитаны эти всегда стройные и подтянутые, хоть и пыльные, как мешки из-под картошки. А вы говорите!..

Намотать на винт

Это знатная традиция в подводном флоте. Конечно, вас может удивить – мол, не девятнадцатый же век и всё такое… Конечно, средства защиты и уклонения развиты до невозможности, но есть одно «но». Всё это с успехом разбивается об алчность, отчаянность и наплевательское отношение рыбаков к строгим предупреждениям.

То ли у рыбаков есть такое негласное соревнование, кто больше словит подводных лодок в свои сети, то ли по их какому-то рыбацкому поверью, если траулер будет утащен в морскую пучину подводной лодкой, то весь экипаж попадает автоматом в рыбацкую Вальхаллу, где много сёмги, водки и женщин… Но все предупреждения о том, что в районе работает «единица» (подводная лодка), ими упорно игнорируются, и они с упорством Сизифа всё время пытаются нас словить.

– Тащ командир, рыбак!

Все эти истории обычно начинаются с такого доклада акустика.

– Да ну на!!! Опять?! Где он?

– На траверсе, но активно движется в нос на пересечение курса!

– Активно можешь работать?

– Никак нет, «Сталворт» (корабль разведки НАТО) в районе работает!

– Бля. Штурман! Можем покидать квадрат?

– Никак нет, тащ командир. Полтора часа ещё в нём находиться.

– Ну, ебжешь! Записать в вахтенный журнал: обнаружено рыболовецкое судно, начинаю манёвр уклонения, хода и курсы переменные! Ну как так-то? Ну, блядь, так хорошо всё шло!

– Сан Сеич, – шепчет зам, – система записи включена, а вы матом ругаетесь, что потомки подумают?

– Это не мат! – наклоняется командир к микрофону. – Это грубый военно-морской юмор! Так потомкам и передайте!

– Кодив три, ДУК[2] к стрельбе изготовить! Антоныч, дров там каких напихайте, масла налейте, хуй знает, может, поможет!

– Внимание в отсеках! – командует командир в «Лиственницу». – Начинаю манёвр уклонения от рыбака!

И девятиэтажный дом длиной в два футбольных поля начинает маневрировать на глубине шестьдесят метров обеими турбинами, обеими САУ[3] и обоими рулями, пытаясь не походить на эхолокаторе на косяк трески и уклониться от утлого ржавого кораблика размером с три спичечных коробка. Не знаю, если честно, как выглядит на эхолокатаре косяк трески и как он там маневрирует, но нам ни разу не удалось обмануть рыбаков. Они всё время были уверены, что мы и есть тот самый заветный косяк рыбы.

– У него сейчас дизеля лопнут, похоже, – докладывает акустик, – не отстаёт и пытается пересечь курс!

– Да йобаный же папуас! ДУК, пли!

Трюмные жахают на поверхность пятно из досок и масла, а рыбаки, видимо, в это время радостно кричат на борту своего Боливара:

– Шпроты!!! Ребзя!! Ату их, ату!!!

Ну а иначе я не могу объяснить, как можно не понять пузырь из масла на поверхности в полигоне, в котором, по переданным им данным, находится подводная лодка?

– Скорость по лагу не соответствует оборотам турбин! – штурман.

– Лодку ведёт вправо по курсу! – боцман.

– Центральный! Растёт температура ГУП правого борта, обороты турбины самопроизвольно снижаются! – пульт ГЭУ.

– Да йобаный жешь ты нахуй! Акустик, где эти пидоры унылые?

– Правый борт, расходимся!

– Боцман! Пятнадцать градусов на всплытие! Товсь дуть среднюю!

– По местам стоять к всплытию! – объявляет механик по громкоговорящей связи, и лодка, припадая на правый борт, ползёт на перископную глубину.

На тридцати метрах командир уже кричит с перископной площадки:

– Поднять перископ!!!

На тридцати метрах поднимать его строго запрещено, поэтому тяну два-три метра и поднимаю.

– Осмотрен горизонт и воздух! Горизонт и воздух чист! Продуть среднюю!

В это время, я так понимаю, рыбаки уже отрубили свой трал, подозревая, что что-то пошло не так. А тут из воды на их изумлённых глазах выскакивает Моби Дик, только чёрный.

– Еба-а-а-ать! – кричат, видимо, в это время на рыбаке. – Ребзя, бегим!

– Стоп турбины! – командует командир и бежит наверх.

В обычном режиме сначала выравнивают давление перед тем, как открыть рубочный люк, но сейчас, судя по отсутствию свиста и удару по ушам, командир посчитал это лишним и открыл люк сразу.

– Што! Штобля!!! Штобля вы делаете, бакланы!!! – орёт командир, свесившись с мостика по пояс, в сторону ржавой коробочки, которая старательно отворачивается от нас и пытается удрать.

– Аркадий! – командует командир помощнику. – Ну-ка, блядь, раздвижной упор пусть кто-нибудь вынесет на мостик!

С раздвижным упором на мостик бежит Борисыч, командир седьмого отсека.

– Борисыч! Ну-ка, Борисыч, сделай вид, что это ПЗРК[4], и прицелься в этих корсаров!!! Хоть обосрутся, может, козлы!!

Раздвижной упор сильно издалека вполне себе похож на ПЗРК. Борисыч вскидывает упор на плечо, наводит его на рыбака и орёт дурным голосом:

– Тащ командир!!! К стрельбе готов!!! Цель на мушке!!!

«Ну что за клоуны», – думают чайки, которые в это время пытаются присесть на ракетную палубу.

Фиг его знает, какая там у рыбака крейсерская скорость, но улепётывал он от нас тогда знатно. Аж труба красная была. А на винт мы намотали, да. Знатная борода тогда на правом винте болталась. Два дня потом в базе сматывали её.

Пока суть да дело, Борисыч решил на мостике перекурить.

– Тащ командир, – докладывает в это время помощник, – «Орион»!

– Ну а как же? – даже не удивляется командир. – Ну а как же, блядь, по-другому-то?!

«Орион» (разведывательный самолёт НАТО) уже видят все даже невооружёнными глазами. На низкой скорости над самой водой он заходит на нас, сейчас будет рисовать акустический портрет.

– Центральный, акустический портрет искажайте – командир уже устал и ничего не хочет.

Мы начинаем запускать насосы, помпы и прочие механизмы по заранее отработанной схеме.

– Тащ командир!!! К стрельбе готов!!! Цель на мушке!!! – это Борисыч от избытка воинской доблести вскинул раздвижной упор на плечо и целится им в «Ориона», распугав своей неожиданной отвагой весь ходовой мостик.

– Борисыч! – Командир уже спокоен и расслаблен. – Что ты делаешь?

– Пугану его, тащ командир!!!

– Борисыч, у него минимум две ядерные торпеды на борту, если он тебя сейчас в ответ пуганёт, то ты даже усраться не успеешь. Вот же трюмная простота.

– Не, всё норм, тащ командир, – докладывает старпом, который следит за «Орионом» в бинокль, – лётчики ржут и хлопают Борисычу в ладоши.

И все начинают на мостике тоже ржать, в основном над Борисычем.

– Сами дураки, – бубнит Борисыч, спуская много килограмм своего железа в люк. – Хуй я вам больше упор свой понесу! Пусть люксы ваши любимые вам упоры носят свои!

А в базу передали: «Намотал на винт, ограничен в маневрировании. Прошу дальнейших указаний». Само собой, нас завернули в базу, куда мы ковыляли на одной турбине долго-предолго. А в базе оказалось, что ПДСС[5] (боевые водолазы осматривали нам корпуса и проводили работы всякие под водой) чем-то занят, и смотать трос нам надо самим и «срочнобля!!!».

И мы искали плотик, плавали на этом плотике в акватории губы Нерпичья, вызывая дружный хохот всех экипажей, спускали с него своих водолазов и два дня сматывали этот трал со своего винта.

«Дуст»

Не сочтите за гендерный шовинизм (ну или сочтите, как вам будет угодно), но мне абсолютно понятны любые профессии, которые выбирают себе женщины, и не совсем понятны две профессии, которые выбирают себе мужчины. Например, гинеколог. Ну вот какая детская мечта приводит мальчика к выбору профессии «гинеколог»? Вот я могу понять, как мальчик, почитав «Капитана Блада» и посмотрев «Секретный фарватер», захотел стать моряком. А что он прочитал или посмотрел, после чего захотел стать гинекологом? Вторая непонятная для меня профессия – это химик на подводной лодке.

Мне лично вообще непонятно, как можно настолько любить химию, чтоб выбрать её своей профессией, но я могу это представить ещё. Но вот химик на подводной лодке – он же не химик вообще. Никакой химией он там не занимается от слова «вообще». Он, безусловно, незаменим, и в его заведовании находится наиценнейший ресурс – воздух. Он отвечает за производство кислорода и удаление углекислого газа (грубо говоря), но никаких там пробирок, реакций, формальдегидов (или как они там называются) и ковалентных связей! Ну стоит установка гидролизная и компрессор с баллонами, и в каждом отсеке приборы для раздачи кислорода – но, позвольте, при чём тут химия? И ещё для меня всегда было загадкой, почему это – отдельная служба, а не четвёртый дивизион в БЧ-5? От этого получается некоторый диссонанс: химик – он вроде как и не люкс, но и не механик же. И «пассажиром» его не назовёшь, и «маслопупым» тоже. Поэтому называют их «дустами».

Почему «дустами»? А потому что – нехуй! Именно так и ответил мне старшина роты, когда я у него спросил, почему именно «дустами», а не каким-нибудь более благородным словом. Логики в данном объяснении я не уловил, конечно, но наш старшина вообще был специалистом по переплавке логических цепей в прямоточные штыри длиной не более пяти сантиметров. Химический факультет был самым разношёрстным по составу, и вообще непонятно было, что они там учат и чем занимаются в то время, когда не бегают в самоходы и не разлагаются в своём общежитии. Это вот было для нас, как чердак в старом заброшенном доме: наверняка там что-то есть и даже происходят какие-то события, может даже живут крысы и привидения, но на самом деле – хрен его знает что там творится. Часть поступивших туда были идейными химиками (загадка природы), а другие просто не смогли поступить на нормальные факультеты и вовремя воспылали любовью к химии. Они и выглядели самым разношёрстным сборищем: от откровенных фриков до красавцев-качков. Один, помню, учился там нерусский – здоровый, как шкаф. Ну как учился – как ни заглянешь в спортзал, он там качается. Мы с ним разговаривали даже четыре года почти каждый день.

– Привет, братан! – басил он, сжимая мою руку чуть не по локоть своей лапищей. – Обижает кто?

– Да не, – отвечал я ему. – Вообще никто не обижает.

– Ну ты это… Говори, если что.

И так вот четыре года без изменений даже в интонациях. Поэтому, понимаете, от них держались как-то особняком несколько, но чего у них было не отнять – ребята были весёлые. Для меня всё представление о химиках ограничивалось этим вот качком, ещё одним длиннющим, рыжим и ужасно нескладным парнем и двумя земляками-спортсменами моего друга Вовы. А потом я попал на флот и познакомился с нашим корабельным химиком Димой, с самой настоящей залихватски-пиратской фамилией… Не скажу какой.

И знаете, что я вам скажу про Диму? Дима был охуенным. На этом, в общем-то, можно было и закончить рассказ о нём. Для себя, во всяком случае, я уже всё рассказал, но для вас напишу ещё несколько букв.

Дима был на год (или на два, точно не помню) старше меня и, естественно, пришёл служить сразу начальником химической службы, так как других офицерских должностей химиков на корабле просто не было. Вот пришёл ты лейтенантом и сразу занял верхнюю ступеньку иерархии своей служебной лестницы на корабле. Круто же? А вот и нет. Спрос с тебя сразу же как с начальника службы, а ты ещё совсем неоперившийся юнец. На некоторых юных химиков смотреть было даже жалко из-за этого, но только не на Диму.

Во-первых, Дима был умён. Во-вторых, в меру нагл. И в-третьих, он всегда был по военно-морскому красив. Ни единого раза за всю нашу совместную службу я не видел его небритым, неглаженым, неопрятно одетым или неаккуратно причёсанным. Даже страдающим с бодуна я его не видел ни разу. Вот вчера (плавно переходящим в сегодня) вместе пили, сегодня все – как говно, а Дима – огурцом. Ну не в смысле, что зелёный и пупырчатый, а свежий и бодрый. А ещё у Димы был каллиграфический почерк. Вот, блядь, откуда у химика взялся каллиграфический почерк, скажите мне, люди добрые? Да, я ему завидую и не намерен даже этого скрывать, потому что когда я пишу, то в соседних деревнях молоко прямо в коровах киснет, а он когда пишет, то прямо «аххх!». И Дима всегда был готов помочь этим своим почерком. Например, он на весь экипаж рисовал тушью боевые номера, которые люди потом пришивали себе на грудь. На сто восемьдесят человек, на минуточку! Я до сих пор храню этот боевой номер и когда на него смотрю, то сразу Диму вспоминаю. А ещё я вспоминаю Диму, когда смотрю на вымпел, который мне, как и каждому члену экипажа, вручил командир к десятилетнему юбилею корабля, и на каждом вымпеле Диминым почерком написано.

Вот сидел человек и подписывал сто восемьдесят (примерно) таких вымпелов – ну не умничка ли?

Дима любил военно-морскую форму и носил её со вкусом и знанием дела. Это, конечно, даже служило поводом для некоторых подколок. На одном строевом смотре, например, офицеров неожиданно попросили предъявить платки и расчёски. И Дима предъявил, чем вызвал неподдельное удивление даже у проверяющего, а старпом спросил у него шёпотом: «Дима, так может у тебя и яйца на одном уровне висят даже?» А когда начали вводить новую форму одежды и нам её выдавать, то Дима был первым офицером (скорее всего, на всём флоте), который надел пилотку нового образца. После старых, родных и уютных военно-морских пилоток, которые были полукруглые и через три-четыре года ношения срастались с черепом настолько, что в них даже спать можно было ложиться, новые прямоугольные, откровенно похожие на фашистские и прозванные в народе «буйновками» от фамилии певца ртом Буйнова, вызывали дружное и стойкое отвращение, но только не у Димы.

– Это что у тебя на голове? – удивлённо спросил командир Диму утром на построении.

– Это – пилотка, тащ командир! – бодро ответил Дима.

– Точно-точно пилотка? А где ты её взял?

– А их всем выдают на складе, тащ командир!

Командир с интересом оглядел строй, не нашёл ни одной такой пилотки. Потом снял свою с головы, посмотрел, подумал, сказал «ну ладно» и пошёл дальше.

А какие нам пытались выдавать фуражки! Мать моя женщина! Штук пять бакланов легко могли свить себе гнёзда на их поле, а тулья была так высоко и круто задрана, что даже в руках держать их было как-то неудобно. От скромности, конечно. Раньше-то мы фуражки такого размера только на Грачёве видели, а тут нам предлагалось и самим приобщиться к прекрасному натуральным образом. Мы и старые фуражки-то не носили в задуманном их конструкторами виде, а делали из них прекрасные, практичные и чёткие военно-морские «грибы». И тут опять: все знают, какие пружины нужно выбросить, какие укоротить, сколько вытащить ваты и как и где подрезать. Но все бегают к Диме и ноют: «Ну Ди-и-и-имочка, ну пожалуйста, ну сделай мне гриб!» – потому что Дима делал форменную красоту и шик, а все остальные – как бы порнографию, но только без сисек.

И Диму все любили и уважали, без малейшего исключения, потому что Дима был добрым и справедливым.

– Сей Саныч, а почему вы мне «шила» налили меньше, чем Антонычу?

– Чё это меньше? Столько же и налил.

– Да как столько же? У него во-о-он какая бутылка, а у меня вот какая всего!

– Это потому, Дима, тебе кажется, – учил его Антоныч, – что в чужих руках всегда хуй толще!

Диме не очень везло с подчиненными – один из его мичманов был откровенным бездельником с помелом вместо языка, а второй – хроническим алкоголиком, которого Дима жалел, потому что двое детей, но которого всё-таки уволили после того, как он выбросил диван из окна пятого этажа, потому что в нём поселились марсиане. В общем-то, они ему и не мешали, но наотрез отказывались платить за проживание (ну марсиане, что с них взять?), чего и не выдержала в итоге справедливая мичманско-химическая душа. И даже после этого Дима продолжал его жалеть, хотя получил взамен нормального и избавился от части работы.

Дима был единственным человеком на корабле, который никогда не носил ПДА в море. Как ему это удавалось, я не знаю, стандартная его фраза «Я же химик, у меня встроенный» вряд ли помогла бы ему, так как за неношение ПДА жёстко драли всех без исключения и даже командир дивизии, выходя старшим на борту, всегда ходил с этой штуковиной. Но только не Дима. Представляете, какого обаяния был человек? Не представляете скорее всего. Но я вам подскажу – неизмеримого. У него всегда всё работало, всегда всё грузилось и выгружалось без ЧП и отрезанных пальцев, всегда всего хватало и даже было с избытком. Вот просто такой царь, а не начхим, создавалось впечатление.

Царь потому ещё, что у него были ключи от курилки, куда можно было втихаря сбегать покурить в базе, когда на улице сильный мороз или лень после сауны. Так-то, конечно, открытый огонь на подводной лодке категорически запрещён в любом виде, естественно, но если начхим в друзьях, то почему бы и нет? А ещё в курилке хранились кассеты с палладиевой шихтой в количестве нескольких десятков штук и ценой в один подержанный автомобиль каждая. Но ключи Дима оставлял не всем, конечно. Даже мне давал пару раз, от чего, не скрою, я очень гордился, потому что такая степень доверия, знаете ли, не так просто заслуживается.

Дима потом уехал учиться на свои химические классы и ушёл на повышение флагманским химиком дружественной дивизии в Гаджиево. Дима жив и здоров и, надеюсь, так же весел и обаятелен, каким и будет всегда в моей памяти.

Прозвище «дуст» для меня перестало носить какой-то некрасивый оттенок после знакомства с Димой. Потому что Дима был всем дустам дуст. Не слово, знаете ли, красит человека, а человек – слово. Что такое слово в отрыве от человека? Произвольный набор букв, случайно придуманный каким-то неизвестным науке человеком для обозначения какого-то объекта или события, а чаще всего для обмана другого человека. Поэтому, чтобы придать слову какой-то вес или окрас в собственных глазах, приложите его к знакомому вам человеку и потом уже окрашивайте. Как я, например, приложил слово «дуст» к Диме, и слово теперь это для меня почётное.

Но всё равно, хоть убейте меня, не понимаю, почему мужчины идут в гинекологи.

Книга о вкусной и здоровой пище

– Вот, Саша! – сказала Юля дрожащим от торжественности голосом и протянула Саше увесистый кирпич в целлофане. – Это тебе от нас с Костей подарок! Поздравляем!

Чмокнув Сашу в щёчку, Юля убежала в комнату к шумной ватаге гостей. У Саши сегодня был день рождения. К этому моменту он уже с благодарностью принял от друзей шесть пен для бритья, три лосьона после бритья и два бритвенных станка фирмы «Жиллет». У Саши, правда, не росли волосы на лице и он не брился, но эти детали мало кого волновали. Мало ли где он там побрить себя захочет, правильно? Причём одну из пен лично я даже знал в лицо – дарил её два месяца назад на Новый год Сергею и вот эти вот кривые шнурики на подвязках упаковки лично кучерявил ножницами.

– О! – подкинул Саша в руках увесистый кирпич. – Не пена же точно?

– Ну, или очень большая пена в квадратном флаконе! – Я на правах первого пришедшего товарища помогал Саше убирать верхнюю одежду и подарки в спальню, чтоб освободить их от посягательств большого чёрного ньюфаундленда Уксуса. Уксус был псом воспитанным и ничего такого с шубами и пуховиками не делал, конечно, но уж больно любил вить из них себе гнёзда, что не всеми гостями воспринималось с должной готовностью.

– Давай посмотрим, интересно же! – и Саша начал быстренько рвать упаковку подарка. – О! «Книга о вкусной и здоровой пище»! Судя по её размеру, в ней прямо и ингредиенты лежат! Та-а-ак, сейчас-сейчас! «Возьмите антрекот…» Ясно. «Возьмите свежую телячью вырезку…» Ясно. «Возьмите помидоры…» Ясно. «Возьмите чернослив и каре ягнёнка…» Ясно. «Возьмите рис басмати…» А что такое «рис басмати»? Короче, ясно. Эд! Хочешь книжку тебе подарю?

– Не-не-не! У меня дома уже есть четыре! На двух телевизор стоит, на одной диван и на одной – кактус умирает. Мне пятую деть некуда!

– Ну как хошь! Тогда на двадцать третье тебе её подарю! Пошли за стол!

С Сашей мы учились вместе и попали служить в одну флотилию, но в разные дивизии. Поэтому встречались не то чтобы очень часто, но контакт в виде совместных пьянок по поводам и без поддерживали регулярно. У Саши была одна удивительнейшая способность, а может, даже и талант: ему не было еще и тридцати лет, а он уже был трижды разведён. Но не это главное. Главное то, что все разводы у него проходили словно по книжке-методичке «Как быстро развестись с женой, не потеряв имущества и нервных клеток». То есть легко и непринуждённо, как балет в телевизоре. Жена просто подписывала документы, собирала вещи в чемодан, чмокала Сашу в щёчку и уезжала к маме. Или не к маме. Может, их Саша в сопках закапывал, искусно заметая следы, а всем говорил, что к маме. Посудите сами: ну какова вероятность того, что, разведясь три раза за шесть лет, ты по-прежнему останешься жизнерадостным оптимистом, у которого даже чайник, купленный ещё до первого брака, ни одна из трёх жён не забрала?

Стол ломился от разнообразной и, несомненно, сытной еды. Здесь были серые пайковые макароны с тушёнкой, котлеты из тушёнки, пельмени с тушёнкой, голубцы – вы и так уже поняли с чем. Царственно возлежала пицца из толстого дрожжевого теста, украшенная солёными огурцами, квашеной капустой и секретным соусом из майонеза и содержимого пакетиков от растворимой лапши. То есть по меркам девяносто шестого года это был очень богатый стол – на нём же был майонез! И десерт. Роль десерта в этой вакханалии вкуса и калорийности играл торт «Гробик» из батона, печенья и, опять же, пайковой сгущёнки. Если бы это меню увидел шеф-повар неважно какого, но дорогого ресторана, то он немедленно, я уверен, порвал бы свой диплом и постригся бы в монахи. А, ну там же был ещё и алкоголь в бутылках из-под дорогого алкоголя. На бутылки никто уже давно не вёлся, все знали, что там спирт, разбавленный водопроводной водой. Правда, Саша любил шикануть и добавить на литр ложку сахара и дольку лимона – никакого ощутимого послевкусия это не давало, но знатоки утверждали, что спирт после этих манипуляций становится «мягче» и пьётся, как нектар богов. Не знаю, спирт как спирт. Разливание его по красивым бутылкам начиналось как прикол, а потом переросло в традицию.

Я сам, помню, привёз из отпуска красивую бутылку водки из матового стекла с окошком, гербом «Погоня» и красно-белым шнурком на бутылочной шее. Водку выпили моментально, а бутылку выбрасывать было жалко из-за тяги к прекрасному. А ещё Борисыч подогнал мне для неё стеклянную пробку из химической лаборатории, аккурат по размеру, – ну как вот было такое выбросить? И я наливал в неё разбодяженный спирт и всем торжественно объявлял: вот, мол, привёз с Родины водки класса супер-экстра-два икс эль, откушайте гости дорогие, не побрезгуйте. И гости любовались корабельным спиртом на свет, медленно тянули его губами, полоскали во рту и, ловя послевкусия, восхищённо цокали языками, покорённые навечно недосягаемым качеством белорусской водки. Главное тут было не заржать – ну зачем людям портить удовольствие, правильно? Потом, правда, когда шнурок поменял цвет на серый темного и светлого оттенков, фокус этот стало проводить проблематично – водка-то по-прежнему была великолепна, но вот внешний вид угощения начал вызывать подозрения.

К этому моменту, пока я вам рассказывал про как бы водку, уже было выпито: спирт с водой (1:2) и сахаром из бутылки «Чёрная Смерть» – две штуки, спирт с водой (1:3 пропорция «для дам») и сгущёнкой из бутылки «Бэйлиз» – одна штука. Гости заметно расслабились и повеселели, до танцев дело ещё не дошло, но до разговоров – вполне себе.

– Как тебе подарок? – спросила Юля, перекрикивая «Зэй донт кэр эбаут ас».

– Какой из? – уточнил Саша, перебирая в уме всю эту кучу абсолютно бесполезного, но от этого не менее ценного хлама.

– Ну, наш с Костей! Книга рецептов! Я её из Питера привезла!

– Да… не знаю, круто, наверное, но только рецепты какие-то сложные!

– Да что там сложного? Вот какие рецепты ты знаешь несложные?

– Вот, например, пельмени! – торжественно объявил Саша, подняв над головой тощий пельмень, безжалостно проткнутый вилкой. – Мой рецепт такой: возьмите жену, фарш и муку…

– Саша-а-а! Фу-у! Ну что за сексизм! А если у тебя нет жены? – не выдержала простоты рецепта Юля.

– Чо, проблема жену найти? – искренне удивился Саша.

– Ну не для пельмений же!

– А для чего ещё? Юля, я тебя вообще не понимаю, а для чего ещё жена-то нужна?

– Костя! Скажи ему!

– Э-э… – замер Костя. – Любовь?

– Вот! Видишь, Саша! – Юля не заметила, как Костя облегчённо вздохнул, от радости, что разгадал этот ребус с первого раза.

– Не, Юля, как говорится в русской народной поговорке, любовь приходит и уходит, а пельменей хочется всегда! – и Саша ловко увернулся от брошенной в него Юлей котлеты.

Выпили за дам, ещё раз за дам и опять за них же. По старой, в общем, морской традиции: «Первую – за виновника, вторую – за родителей, третью – за тех, кто в море, и с четвёртой по тридцать восьмую – за дам».

– Пора с Уксусом гулять! – объявил Саша. – Может, кто хочет?

Хотели все. Уксус был огромным, чёрным и страшным, как апокалипсис, но добрейшей души псом, прямо как Владимир Ильич в книжке «Детям о Ленине» издательства «Малыш» 1973 года. Поэтому все и пошли сначала за Уксусом и верхней одеждой в спальню.

– Бля! – не выдержала Юля, распахнув дверь.

– Ура! – не выдержал я, заглянув в комнату через её плечо.

Уксус лежал посреди комнаты, зажав передними лапами «Книгу о вкусной и здоровой пище», и ел её. Кормил-то Саша Уксуса лучше, чем себя, но зубы у того чесались, а вещи в доме грызть ему было строго-настрого запрещено. Но книга была новой, пахла магазином, поездом, автобусом и Юлиными духами, но никак не домом, поэтому Уксус вполне логично решил, что на неё-то запрет уж точно не распространяется.

– Чему ты радуешься, дурак! – ткнула меня Юля локтем.

– Тому, Юлия Владимировна, что теперь он мне её точно не подарит!

– Облом, да, – вздохнул Саша, – тогда пену для бритья придётся. Уксус! Ты это, не чавкай хоть! Вдумчиво жуй-то! Из самого Питера угощение приехало, не абы что тебе!

– Дураки дурацкие! – надулась Юля.

Уксус водил из стороны в стороны глазами цвета перезрелой вишни. Он понимал, что что-то не так, но никто же на него не ругается, в чём тут тогда дело? А, подумал Уксус, это же крайне неинтеллигентно – есть одному! Он аккуратно (из Питера же привезли) взял книгу своими зубищами, поднёс её к Юле (видимо, потому что она выглядела самой огорчённой), положил к её ногам и махнул головой. Мол, угощайся, сестрёнка!

– Ты мой умница! – обхватила Юля собачью голову. – Одна пойду с тобой гулять! Пусть дураки эти пьют сидят!

– Дык эта, – не понял Костя, – мы тогда это… танцы начнём! Позажигаю тут без тебя!

– Мне пофиг! Я Уксуса одного теперь люблю! – и Юля захлопнула входную дверь.

– Не, ну в чём логика-то? – не понял Костя.

– В Юле, Костян, в Юле! Пошли танцевать!

Хороший вышел тогда день рождения. Хотя я плохого праздника в те времена и не помню. В чём тут дело, не сразу и поймёшь, но думается мне, что в простоте отношений и любви к жизни, не сочтите за высокопарность. Вот вы как живёте, например? Так, как будто жить будете вечно, – правильно? И друзья ваши будут жить вечно, и родственники… Поэтому обязательно нужно соблюдать все эти условности: пригласил меня друг (брат, дядя) на день рождения – надо идти. Но перед тем как идти, надо же ещё обязательно спросить: «А что же тебе подарить, дорогой мой друг (брат, дядя)?» Предположив тем самым, что именно за этим-то он вас и позвал, чтоб вы ему что-нибудь этакое подарили. А если не позвал? Тогда надо сидеть гордо дома и дуться, лишь написав ему смс или позвонив.

Мы эти условности в те годы отметали как несущественные погрешности в правилах хорошего тона. Да и до сих пор многие из нас их и не придерживаются. Вспомнил, что у друга день рождения, – положил банку тушёнки или бутылку спирта в карман и пошёл поздравлять. Нет тушёнки и спирта? Так пошёл ну или нашёл дома какую-нибудь абсолютно нужную (по твоему мнению) твоему другу вещь, вытер с неё пыль и понёс. Вот так и ходили – праздник, например, шестнадцатого числа, а с двенадцатого по двадцатое к тебе все ходят. Кто как вспомнил, так и пришёл, если ты заранее всех не оповестил о дате сбора. Поэтому приходилось объявлять, да, чтобы хотя бы сузить поток до пары дней. А ещё, помню, пытались мы договариваться, что ходим без подарков в гости. Принципиально, чтобы прекратить этот бессмысленный круговорот пен для бритья в природе северных морей.

– Шовкат, это что?

– Вот. Лосьон тебе после бритья принёс. В подарок!

– Шовкат, ну мы же договаривались!

– Не, ну не по-русски как-то с пустыми руками идти!

– Шовкат. На секундочку. Ты – узбек, блядь!

– Ну мы же в России!

– А логика-то где?

– Логика? А в Юле!

Сколько раз потом икалось этой Юле после того праздника – даже сложно представить! Хотя это всё было, конечно, безотносительно к её личности. Она на первый взгляд производила впечатление легкомысленной и ветреной стрекозы, но до того случая, как её мужа Костика обожгло паром и он лежал в барокамере в реанимации несколько суток, а она дежурила под дверями все эти дни с осунувшимся лицом и потухшими глазами. Как её ни уговаривали пойти и отдохнуть, как ни просили и врачи, и мы, её друзья, – она категорически отказывалась отходить от госпиталя. Один Саша, когда приводил ей Уксуса, мог заставить её пойти с ним погулять. Только после того, как Костик пошёл на поправку и ей разрешили с ним поговорить, только после того, как она сказала ему, что любит его и ни за что на свете не оставит, она просветлела лицом и убежала домой по своим легкомысленным делам. Вот такая вот на первый взгляд стрекоза с книгой о вкусной и здоровой пище из самого что ни на есть Петербурга.

Амба

Случай этот происходил уже в двадцать четвёртой дивизии атомных подводных лодок Северного флота. Для начала, на примере этой дивизии я расскажу вам о том, как толстолобые (то есть конструкторы и флотоводцы всех мастей) троллили подводников от всей своей учёной души, и звание «пиджак» не то что не оскорбляло их, а было слишком малой расплатой за их шуточки.

Вот представьте на секундочку, что вы – подводник. Вам не очень повезло и вы не попали служить в восемнадцатую дивизию, но повезло, что не попали в Гремиху или на остров Новая Земля. Вы прибываете в двадцать четвёртую дивизию, в которой состоят лодки проекта 971 («Акула» по классификации НАТО и «Щука Б» по нашей собственной). Естественно, натовцы прозвали их «Акулами», то есть хищниками морей, не просто так: лодки бесшумны (пожалуй, единственный проект, способный незамеченным преодолеть систему SOSUS), скороходны и глубоководны. Они вооружены торпедами, крылатыми ракетами и даже имеют на борту три контейнера (восемнадцать ракет) ПВО «Стрела-3М». То есть любой, будучи натовцем, боялся бы их со страшной силой, так как это – основные ударные многоцелевые лодки СССР. И именно они фотографируют натовские военно-морские базы в свои перископы, в то время как потенциальный противник и не подозревает об этом, потягивая коктейли в Мексиканском заливе и любуясь на прекрасные пейзажи из полосатого шезлонга под защитой ВМФ США, а прямо из этих пейзажей его и фотографируют. Но об этом становится известно уже потом, а не в момент любования. Мне бы было страшно потом, например.

И кроме всего прочего, вам выдают вот такой вот прекрасный шеврон, на котором красноглазый от избытка опасности в крови леопард перекусывает «Лос-Анджелес» и объявляют, что дивизия называется «кошачьей» потому, что в ней служат лодки с именами «Барс», «Тигр», «Пантера», «Леопард» и «Гепард». Ну круто, чё! Вы пришиваете шеврон себе на рукав и гордо ходите плечом вперёд – ну красиво же и торжественно, правда?

Какие-то гениальные умы, правда, приписали к дивизии лодку с названием «Волк», ну да ладно, почти же тоже кошка, хоть и собака. Но «пиджаки» не утихомириваются и, кое-что модернизировав, присылают к вам служить «Вепрь». Не, ну нормальные вообще люди? Ну как травоядная свинья коррелируется с этими всеми благородными хищниками? Ну какая тут логика, а? Нельзя было его на Камчатку куда-нибудь спулить? Говорю же, издеваются над подводниками! Я уже молчу про приписанную к дивизии «Грушу», но это уж сами флотоводцы постарались.

Но знаете что? Подводники же русские и гордятся не «потому что», а «несмотря на», и любой подводник из двадцать четвёртой дивизии сказал бы вам гордо, что служит в «кошачьей дивизии» несмотря на волка, вепря и грушу.

Вот на этом самом «Вепре» мы и вышли двигать науку. Не знаю, как насчёт «вперёд», но точно не в Архангельск, потому что помогали учёным испытывать новый, революционный, акустический буй. Этот буй мог настолько точно срисовывать акустические портреты, что становилось ясно не только какой корабль мимо него прошёл, но и что там у них на обед сейчас готовят. Особенностью его было то, что он, сука, был дорогой. Главный учёный на испытаниях так и сказал:

– Ребята! Только он, сука, ужас какой дорогой! Вы уж там поосторожнее!

– А мы-то что с ним сделать можем?

– Ну не заденьте там, когда галсами вокруг него ходить будете, да найдите потом его в море!

– В смысле – «найдите»? Вы же на буксире будете, сами и ищите его потом!

– Понимаете, – откашлялся представитель военного штаба, который отвечал за испытания и взаимодействие, – у нас с соляркой очень напряжённо, а у вас же топливо бесплатное!

– Што-о-о-о? – выпучил глаза командир. – Что это значит – «бесплатное»?

– Ну вам же не надо заправляться – у вас реактор и всё такое!

– То есть, по-вашему, уран дешевле, чем солярка? Ну ладно, опустим этот момент как несущественный. Мне и так уже всё понятно. Но товарищ учёный, на чём основываются ваши подозрения, что мы его заденем?

– Ну понимаете, я же не в области управления кораблями специалист и догадываюсь, что управлять подводной лодкой сложно, особенно, при таких условиях, поэтому… вот.

– Может, поспорим?

– Не-не-не-не-не! Меня коллеги категорически предупредили с подводниками не спорить вообще ни о чём!

– Ну ладно, хотя жаль. Давайте ваши графики нашего движения.

А происходило всё это дело в самом что ни на есть Белом море в бухте Умба. В бухту Умба впадала река Умба, на её берегу располагался посёлок Умба, раболовецко-свиноводческий колхоз «Умба» и всё остальное, что располагалось вдоль этого берега, называлось тоже вы уже догадались как. Походили мы надводными и подводными галсами вокруг этого буя, попеременно включая и выключая устройства и механизмы, а также меняя скорости хода. Потом нашли его, словили, передали на буксир и зависли на пару дней в надводном положении, ожидая, пока учёные на буксире расшифруют полученные данные и дадут нам «добро» уходить или всё заново придётся начинать. Но так как высокий уровень профессиональной выучки и исполнительности не давал нам оснований сомневаться в правильности выполнения нами всех предписаний, то мы считали, что просто отдыхаем. Подвахтенные убежали наверх помочить крючки своих удочек в серых водах Белого моря, потому как раболовецкий колхоз не зря же вон прямо с борта виден!

– Тащ командир! Прошу разрешения с двумя членами экипажа убыть на берег, в посёлок Умба! – обратился к дремлющему в центральном командиру замполит.

– С двумя членами?

– Так точно!

– В Умбу?

– Совершенно верно!

– С целью?

– Наладить отношения с гражданским населением! Может, там, помочь чем им надо или лекцию в клубе прочитать живыми подводниками. Ну и так, мало ли.

– Помочь?

– Ага!

– Колхозникам?

– Ну!

– Подводниками?

– Ими самыми!

– Не, ну ехайте, конечно, помогите.

Чтоб у вас не возникало никаких там всяких мыслей по поводу этого замполита, то скажу вам, что когда в море смыло волной двух подводников, то именно он держал страховочный конец, которым они были привязаны. Этим самым страховочным концом он разрезал себе ладони до костей, но не выпустил его из рук. Страховочный конец оборвался, потому что был гнилым, как и всё техническое и материальное состояние военно-морского флота в те годы, а замполит – нет. Потому что был из гранита и стали, хоть и замполит.

– Так вот ты какая, Амба! – сойдя на берег, сказал замполит и поклонился. – Ну что вы вылупились? Шутка юмора же!

– А-а-а-а. А то мы уже и растерялись, что делать: смеяться или верёвками вам руки вязать, чтоб к доктору доставить!

– Тупорезы! Пошли председателя искать.

Заглянув во все двери и опросив малочисленное население, председателя нашли на свинарнике. Вместе с ещё двумя колхозниками он тащил вдоль загонов телегу и вилами сбрасывал в кормушки для свиней натуральным образом самую что ни на есть красную рыбу.

– Эссссс! Ссссселяне! А что это вы тут делаете такое?! – спросил замполит выпученными глазами.

Селяне почесали под шапками-ушанками, переглянулись, пожали плечами и ответили председателем:

– Ну свиней кормим, чо же ещё-то, незнакомый человек в чёрном!

– Свиней? Красной рыбой? – и замполит начал судорожно шарить по правому бедру в поисках маузера, которого, к счастью для селян, там не было.

– Ну. А чем нам их кормить? Дошираками штоле? Так оне дороже у нас!

– Красной! Рыбой! Свиней! – Замполит начал вращать глазами вокруг в поисках каких-нибудь свободных вил или кистеня, на худой конец.

– Да не переживай ты так, мы-то икру из неё вынули, какая в ней ценность осталась?

Замполит завис на секунду. Он смотрел, как хрюшки радостно трескают рыбины размером с половину его оклада каждая, и не мог разобраться – они ему подмигивают дружески или издевательски?

– То есть как это никакой ценности? – решился он наконец уточнить у председателя свой разорванный в клочья шаблон.

– Да так! – сплюнул председатель. – Нам её перерабатывать негде, вот она и гниёт за сараем, а свиней кормить нечем, комбикорма нам дорого покупать!

– То есть как это гниёт?

– Так и гниёт! С мухами, слизью и неприятными запахами!

Теперь уже настала очередь замполита чесать под шапкой. Нет, он конечно же знал по роду своей специальности, что Россия – богатая страна. Но вот до сих самых пор не осознавал – насколько. В тот момент, возможно, такой подход к использованию природных ресурсов страны казался ему малорациональным, но был он уже капитаном второго ранга с седыми висками и знал, что стране-то он вряд ли поможет, а вот экипажу…

– Так это… – решился наконец спросить замполит у председателя. – Может, мы возьмём какой рыбки посвежей, ребят вот своих покормим?

– Вы с той лодки? – уточнил председатель.

– С неё, да.

– Вот сколько хотите, столько и берите! Хотите, мы и лодку вам дадим, чтоб больше увезти!

– Конечно, хотим! И гребцов тогда!

– И гребцов, само собой.

– Не понял, – удивился командир, – а как это зам на одной лодке отчалил, а обратно на двух гребёт?

– На абордаж, видимо, взял там кого или контрибуцию везёт с покорённого им порта, – предположил старпом. – Боевой же офицер, а не труба на бане!

И вот тут-то и началось употребление красной рыбы на первое, второе, салат, десерт и компот. От крабов-то я и до этого нос уже воротил, после голодных девяностых, но вот так красной рыбой не обжирался никогда, конечно. Селяне потом нам привезли ещё красной рыбы с икрой и продавали её по цене примерно булки хлеба за килограмм.

А с буем всё нормально было. Учёный, расшифровав данные, кричал нам с буксира спасибо, хлопал в ладоши и, сцепив руки в замок, махал ими над своей светлой головой:

– Грандиозно, ребята! Перфектно! Великолепно! Прорыв! Прорыв в науке! Прорыв, ребята! Эх мы и зададим сейчас супостату!

– Ну да, ну да, – вежливо кланялся ему с рубки командир. – Зададите, непременно!

На тот момент в его экипаже было процентов семьдесят прикомандированных людей при разрешённых, согласно руководящих документов, для выхода в море не более тридцати. И часть из них была прикомандирована из береговых частей – они не проходили никакой подготовки и в море вышли вообще в первый раз, что категорически запрещалось всеми руководящими документами.

Командир не спал уже неделю, как и тридцать процентов его родного экипажа, потому что было уже откровенно страшно. Нет, не за себя, а за того, кто стоял бы на посту, если позволить себе расслабиться и поспать. Да и за себя тоже, конечно, ведь каков бы ни был ты герой, а жить хочется. И детей растить, и, может быть, даже ходить в театры и на выставки в картинные галереи, даже если и не на Айвазовского, а на выставки авангардистов, – но лишь бы ходить. Щуриться на солнце и держать за ручку своего маленького сыночка или доченьку и никогда больше с ними не прощаться навсегда, уходя в море на неделю. Просто поправлять бантик перед школой, готовить омлет с зелёным горошком. Учить завязывать шнурки и давать отпор хулиганам. А ещё, обязательно, – целовать носики перед сном. Всё сложное просто на самом деле, как ни крути.

Начинались двухтысячные.

Крайне положительный образ

– Ну что, гуси перепончатые, допрыгались? – спросил командир после подъёма флага. Он заложил руки за спину и пошёл вдоль строя в конец – начал держать паузу.

Паузу можно держать по-разному – как женщину, курицу или рыбу. Можно слегка, двумя пальчиками на время одного вздоха, а можно взять её крепко за горло и тащить за собой, неспешно прогуливаясь по ракетной палубе. Командир наш был спецом в держании обоих типов и никогда не признавался, где он так отточил своё театральное мастерство.

Пока он шёл вдоль шеренги, каждый перепончатый гусь успел мысленно отмотать на неделю назад все свои проступки и прикинуть, а не на его ли счёт сейчас будет учинён разнос с пухом и перьями над заливом. Командир дошёл до конца строя и спросил у интенданта:

– Ну чего молчите-то?

Тут все остальные мысленно вздохнули, подумав, что накосячил опять Лёня.

– В строю разговаривать не положено, товарищ командир! – бодро доложил интендант.

– Это да, это-то да… – и командир, никуда не торопясь, пошёл обратно.

Ну это правильно, я считаю, – куда тут торопиться? Надо же понадавливать ногами на резину, пощуриться на солнышко и полюбоваться блеском покатых волн. Подышать, опять же, полной грудью.

– Значит, так! – Надышавшись, командир встал посередине своего войска. – Сейчас мы будем учиться создавать крайне положительный образ российского моряка-подводника. Начнём вот прямо сейчас и достигнем пика через два дня, когда к нам приедет съёмочная группа центрального телеканала для фиксирования этого образа и распространения его среди мирного населения путём транслирования во все города и веси.

– Положительный от слова «положить»? – решил уточнить механик.

– Ещё тупые шуточки будут у кого? – уточнил командир. – Нет? Неожиданно даже. Минёр, про повышение рождаемости в стране не будешь шутить? Нет? У связистов про трансляцию будет что-нибудь? Тоже нет? Тогда все молча стоим и тщательно впитываем. Я не радио – два раза повторять не стану!

Командир посмотрел на свои блестящие ботинки и пошевелил ногой, чтоб клёш на правой ноге ровнее лежал. Ждал, пока мы подсохнем, наверное, чтоб впитывающие качества повысились.

– С чего бы начать-то? – спросил командир у Вселенной и посмотрел в небо. Небо ожидаемо промолчало.

– В преддверии наступления великого праздника всех военно-морских чиновников – трёхсотлетия флота – кем-то принято решение до невозможности поднять любовь рабоче-крестьянского народа к флоту. Наверное, народ флот не любит. Хотя лично я считаю, что подводники для них – это мифические существа, и никто о них не вспоминает вообще, пока они не начинают погибать пачками. Казалось бы, для целей поднятия любви на флоте существует даже специальное подразделение – политотдел, но он привычным финтом переложил эту задачу на хрупкие плечи личного состава, ограничившись чрезвычайно ценным указанием создать «крайне положительный образ». Причём слово «крайне» в их указании подчёркнуто. Я долго думал, что такое «крайне положительный образ», и пришёл к выводу, что это уже за гранью безумия, поэтому будем создавать образ со всеми возможными предосторожностями! Нам же ещё надо боевые задачи выполнять, а не только быть любимцами у гражданского населения. На тренировки нам выделили два дня, а потом к нам приедет съёмочная группа из города Москва с целью восхититься нашей положительностью, оптимизмом и готовностью выполнять задачи по, несмотря на. О, а чего это с ним?

Все дружно повернулись в сторону командирского взгляда. Да, действительно странная картина: по пирсу вприпрыжку шёл старпом, вертя на пальце свой портфель, фривольно сдвинув фуражку на затылок и даже напевая что-то себе под нос.

– Сей Саныч! – крикнул командир. – Что случилось-то? Тебе героя России дали?

– Лучше, тащ командир!

– Мне героя России дали?

– Ещё лучше!!!

– Разрешили женщин на флот набирать?

– Лучше, Сей Саныч! Намно-о-ого лучше!

– Да что может быть лучше-то?

Старпом уже доскакал до корабля и поднимался по трапу:

– Я узнал, кто у нас интервью будет брать!

– Да ладно? Любовь твоя приедет?

– Дыа! Она самая!!! – Старпом швырнул портфель интенданту и потёр руки. – Короче! Я всё придумал!

– Ну слава те хоспаде! Всем впитывать старпома!

Надо отметить, что была в то время на этом центральном телеканале одна популярная ведущая, в которую старпом был влюблён до дрожи в коленках. Платонической, конечно же, любовью, но прямо вот заворожен был ею – у нас даже была идея записать её голос с каким-нибудь репортажем на диктофон и, когда старпом переходил на высокие обороты, включать эту запись и наблюдать, как он начинает блаженно улыбаться посреди очередного разноса. Не рискнули в итоге покуситься на святое, но идею эту долго мусолили.

– Мой план прост, как колесо, и так же гениален, как и все мои планы! Всем бриться два раза в день, сделать себе маникюры, педикюры, эпиляции и депиляции! Для образования нужных мимических морщин каждому непрерывно улыбаться все двое суток, я проверю! Что тебе, доктор?

– Я категорически против последнего пункта, Сей Саныч! Посмотрите на эти хмурые рожи, если они начнут улыбаться непривычно долго, то у них может случиться судорожный спазм лицевых мышц, а у меня таблеток на всех не хватит!

– Наденем водолазные подшлемники тому, на кого не хватит таблеток! Дальше. Всем ходить по кораблю в белых рубашках и галстуках! И когда я говорю «в белых», я имею в виду цвет первого выпавшего снега, а не «вчера была белая»! Интенданту выдать всем новое РБ[6] одинакового цвета и держать мороженое «Эскимо» в провизионной камере, начхиму красиво, я подчёркиваю, кра-си-во промаркировать РБ! Каждому! Каждому в карманах иметь карамель марки «Дюшес» либо «Мятная» и угощать ими представителей телеканала в непрерывном режиме! Что тебе, Лёня?

– Я про эскимо хотел бы уточнить.

– Что тут уточнять? Очевидно же, что если моей любимой ведущей станет жарко и она скажет «жарковато у вас, вот бы эскимо сейчас», я отвечу «сильвупле» и выдам ей эскимо, став при этом центральным героем телепередачи и её персональным Дон-Кихотом! Хватит меня уже перебивать! Запоминайте свои вопросы и потом мне их озвучьте скопом, чтоб я сразу их все проигнорировал, а не поодиночке! Дальше. Вернее, выше. Пилотки свои наследственные от предков убрать с глаз долой! Не надо пытаться их стирать, чистить и придавать им эстетический вид – это всё равно не поможет! Нет новой пилотки – надеть белую фуражку. Нет, стоп дуть – всем надеть белые фуражки! Это будет красиво! Дальше. Вернее, ниже. Всем спрятать эти свои ошмётки былой военно-морской гордости под названием «тапочки подводника» и получить у Лёни новые и красивые! Я знаю, что они уёбищные с бумажной подошвой, шнурками и предназначены для покладки покойников в гроб, но зато они чёрные, блестящие и хорошо выглядят сверху! Потерпите день, ничего с вами не станет! Кого увижу в старых тапочках – пеняйте на себя! Если у кого-то из вас станут брать интервью, в чём я сильно сомневаюсь, потому что эскимо будет только у меня, то помните: главное, что вы должны говорить, – это слова «да», «конечно», «всегда готовы»; если спрашивают про любовь к Родине, зарплату и воинский долг; делать круглые глаза и задыхаться от восторга – если спрашивают про народ и президента, и производить широкие жесты руками с поклоном – если будут спрашивать про всё остальное! Если увижу, кто не будет улыбаться в камеру, – считай покойник! Ну как вам, тащ командир?

– Грандиозно. Не хватает чего-то… не знаю… для полной картины. Шары, может, воздушные надуем и транспарантов каких понавесим в отсеках?

– А это у меня отдельное задание для замполита, тащ командир! Кто сказал «бэ»?

Ну, понятно, что это сказал зам, кто же ещё? Все, проникшись ответственностью по самые залысины от пилоток, засучили рукава и начали повышать видимую на глаз часть своего образа до крайней положительности. При этом часть проводимых мероприятий, возможно, покажется вам бесполезной, но прошу учесть: если делать бесполезные дела, то это ещё не значит, что это не принесёт никакой ощутимой пользы!

Мы вымыли крейсер с мылом, в том числе и снаружи, а также сполоснули пирс. Убрали краболовки с кормы и повесили белые концы с красно-белыми, абсолютно бесполезными, но красиво смотрящимися крысоотбойниками; на вдувную вентиляцию повесили освежители воздуха, чтоб в утробе вкусно пахло ёлками, ванилью и кофе. Отциклевали обшивку сауны и приклеили отвалившиеся плитки в бассейне, в зону отдыха привезли попугаев (взяли в долг у штурмана), рыбок (взяли в долг у старпома по БУ) и цветы (взяли в долг у всех, у кого были цветы). Получили на базе новую посуду с синими полосками и золотыми якорьками, старую спрятали в трюме, все трюмы закрыли лазами, на всякий случай. Два штатных экипажных парикмахера (матрос-трюмный и техник-связист) щёлкали ножницами два дня не переставая, при этом сука-трюмный отчекрыжил мне кусок правого уха со словами: «Ой, прости, Анатолич, рука дрогнула!» – а я залил кровью восьмой, шестой, четвёртый, второй, семнадцатый и первый отсеки, пока бежал к доктору накладывать гипс на раненую конечность. Строевых смотров в различных комбинациях формы одежды старпом провёл, может, десять или двенадцать, каждый раз останавливаясь передо мной со словами:

– Ну, чисто Гришка Мелехов!

Это из-за моей фуражки, лихо заломленной на левое ухо. На предпоследнем смотре, когда старпом уже был почти удовлетворён внешним видом (не, ну составил список, кого нужно спрятать в выгородках и не показывать телевизионщикам), он неожиданно приказал всем снять тужурки.

– А это что такое?! – бегал старпом, задыхаясь и вращая глазами во все стороны. – А где погоны на рубашках, а? Где погоны, я вас спрашиваю?

– Какие погоны? – удивился механик.

– Какие?! Золотые, с чёрными полосками!!! Через час строимся в рубашках с погонами!!!

– Под РБ, что ли, рубашки с погонами надевать? – выпучил глаза механик.

– А попиздите у меня – так и на трусы наденете!!!

Наступил день «Ч». Подводники в отглаженном РБ, белых рубашках с погонами под ним, подпоясанные новыми ПДА, как на картинке, а не так, как удобно, в покойницких тапочках и фуражках сидели по боевым постам и страдали от неуютности своего внешнего вида. Вот как бы вам объяснить – возьмём рыцарей, например. До того момента, когда изобрели арбалет, рыцарь в доспехах чувствовал себя на коне, как бог на небе, – кого ему было бояться, если стрелы из лука его не брали, а двуручный меч у него был самый длинный в округе? А потом? Что за уют скакать на коне по лесу, когда каждый блохастый крестьянин мог его замочить, усевшись на сук да хоть вон того дуба? Вот и подводник так же. Он чувствует себя уютно, когда на нём мохнатые от возраста тапочки с дырочками, но на кожаной подошве, РБ с пузырями на коленях, надетое на маечку, пилотка с дырками от шрапнели Цусимского сражения и ПДА где-то под жопой болтается. У него же, у подводника, даже походка специальная выработана, чтоб оно болталось между ног по специальной траектории, не мешая ходьбе! Причём что пилотка, что тапочки за годы ношения уже приобрели форму с точным повторением рельефа моряцкого тела и сидят на нём, как будто он в них прямо и родился! А тут что? А тут сиди и за каждым дубом следи, образно говоря! И запах ещё. Ну что это, блядь, за подводная лодка, на которой пахнет ёлкой, ванилью, а в некоторых местах даже, тьфу, противно говорить, – фиалками! Фиалками, вы меня понимаете?! А должна же пахнуть железом, техническими средами и электрическим током!

– А где старпом-то? – спросил командир, когда объявили, что съёмочная группа прибыла на пирс.

– А тут я! – объявил старпом, заходя в центральный.

– Вот теперь я понимаю смысл выражения «крайне положительный образ»! – захохотал командир, а остальные просто хихикали в душе – старпом был похож на лубочную картинку советской эпохи «Моряк на параде». Он был причёсан строгим пробором слева, вроде как напомажен; на новёхонькой чёрной форме блестели начищенные ордена и медали, а в ботинки можно было бриться – так они были надраены. – Серёга, ты весь одеколон на себя вылил, что ли?

– Никак нет, тащ командир! Моего не хватило, я ещё у вас одолжил!

– Ну всё, можно расслабиться! – вздохнул механик. – Звезда кордебалета очевидна, и конкурировать с ним не представляется никакой возможности!

– А можете завидовать сколько хотите, товарищ механик! Ко мне не липнет!

– Это понятно, а чего ты без цветов-то?

– В каюте лежат! Как-то в центральный не попёрся с букетом!

– Это правильно, я бы не вынес этой неземной красоты и выгнал бы тебя из центрального! – резюмировал командир. – О, топают по перископной! Дыши, Серёга, дыши!

В центральный спустились помятые операторы, хмурые режиссёры, выпившие осветители и наконец сама, так сказать, звезда. В телевизоре она, конечно, выглядела намного звездатее, чем в жизни. Сильно намного, если уж быть совсем точным.

– Ччччто это, Сан Сеич? – шептал изумлённый старпом, пока телевизионщики топтались у штурманской рубки.

– Что. Любовь твоя.

– Сан Сеич… а чего она… мелкая такая… как гномик, и сутулая?

– Ну откуда я знаю? Болела в детстве, может.

– А голова? У неё же голова больше плеч, вы это видите?

– Я не слепой, я и в телевизоре это видел.

– А нос? Тащ командир, у неё же нос, как у меня восемь!

– Зато по ветру хорошо разворачиваться! А чего ты погрустнел-то так?

– Эх, товарищ командир, кто не любил – тот не поймёт! Тьфу!

– Как стучит разбитое сердце о палубу тяжёлого крейсера? А куда ты пошёл, Серёга?

– Да схожу переоденусь, что я, как петух на свадьбе, – самый красивый тут ходить буду?

Вернулся он минут через восемь в грустном лице, застиранном РБ, дырявых тапочках и пилотке – и опять всех обскакал, так как единственный выглядел настоящим подводником. Походили телевизионщики, поснимали крайне положительных образов да и уехали.

– Так я не понял, эскимо-то когда подавать? – пришёл в центральный интендант.

– Подавай немедленно! Я буду его прикладывать к ушибам на своей душе! – отмахнулся от него старпом и сидел в центральном грустный ещё долго.

Ну минуты три, может, или целых четыре, потому что флот-то действующий, боевая подготовка наступает на пятки невыполнимостью своих планов, и независимо от любви гражданского населения старпому грустить недосуг – всё же без него развалится, покроется плесенью и будет с удовольствием разлагаться, хамски попирая устав и суточные планы.

Сюжет на телевидении вышел так себе: серый, унылый, полный низко летающих чаек и какой-то безнадёги. А без надежды – что за жизнь… Хоть сразу ложись да помирай.

– Тьфу ты! – отреагировал на фильм старпом. – Зря старались только!

– Отчего же! – не согласился командир. – Любовь приходит и уходит, а посуда новая так на борту и осталась, например!

– И запах, – пробурчал механик, – я запах того одеколона до сих пор из центрального выветрить не могу! У меня даже банан от лиственницы им пропитан!

– А никто и не говорил, что будет легко!

– Но что так тяжело будет – тоже не предупреждали!

А образ крайне положительного моряка-подводника как-то не прижился у нас. Так мы и не поняли, полюбило нас мирное население или нет, а если бесполезные действия, которые вы производите определённое количество раз, всё-таки не приносят никакого результата, то стоит подумать и заменить их на другие. Мне так кажется.

…и бутылка рома!

– О! О! Смотрите!!! Вон же!! Рыбы! Рыбы плывут!!!

Старпом подскочил к подслеповатому монитору на пульте вахтенного инженера-механика и начал тыкать пальцем в бело-серое изображение.

– Не, ну вы хоть видите, ну? Ну что вы тут спите, а? Смотрите, красота-то какая!!! Антоныч, ну!

– Сей Саныч, я на вахте сейчас, слежу за своевременным осмотром отсеков и управляю оборотами турбин. Мне за флорой и фауной Ледовитого океана наблюдать не положено.

– Ой, ну какие вы скучные, ну бли-и-ин, а?

– А во-вторых, Сей Саныч, это – касатки, а значит, они не рыбы, а млекопитающие.

– За что мне всё это? За что, о боже мой?

– Эдуард, а ты чё старпому не подпеваешь сейчас полушёпотом: «За что, за что, о боже мой»?

– А я, Антоныч, на вахте же тоже стою – не положено отвлекаться мне.

– А ты не отвлекайся, а пой просто!

– Я так не умею. Я же только в душе пою и поэтому всегда, когда пою, закрываю глаза, отключаю мозг ну и глажу себя, соответственно, мыльными руками. Не, ну в принципе, можем попробовать.

– Штурман! Штурман! Иди сюда! – кричит старпом.

Из рубки высовывается по пояс штурманёнок Слава.

– Штурман, что там у нас с планом? Полигон когда занимать по строгому распоряжению?

– Да через неделю, так сейчас плаваем, как вольные стрелки!

– Отлично! – Старпом потирает руки, и у него загораются глаза.

Блин. Сейчас начнётся.

Говорил я вам или нет – не помню, но старпом наш был крайне азартен. Но не рабоче-крестьянским азартом к карточным играм или спорам, кто круче, нет – следующим его уровнем. Причём когда я говорю «рабочее-крестьянским», то я не вкладываю в это понятие абсолютно никакого негативного смысла по отношению к каким бы то ни было социальным группам населения: просто классификаций степени азарта, подходящих для описания, нет, и поэтому приходится придумывать самому. Азартов, по моим личным наблюдениям, существует два вида, и оба они действуют на организм одинаково с одной только разницей – организм с подготовленным мозгом направляет адреналиновые потоки в нужные части себя и превращает их в удаль, а с неподготовленным – расплёскивает по всей коре, отключая центры управления разумного отношения к окружающей действительности. И любому моряку присущ азарт, конечно, – вещь это заразительная, липучая и вызывает ломку, когда долго не было.

– Ты что, дрищ, на «слабо» меня сейчас берёшь? – удивлялся, бывало, старпом. – Да я на «слабо» не брался уже в то время, когда у тебя и утренних поллюций ещё не было!

Старпома нужно было только завести (пол-оборота) на необходимое дело, и всё – быть не сделанным у дела не оставалось никаких шансов. Нет, старпом знал, конечно, про то, что в мире существуют законы логики, физики и здравого смысла, но тайфун его удали сметал их, как щепки, и оставлял валяться на периферии границ разумного.

– Записать в вахтенный журнал! Начали отработку противолодочных манёвров! Хода и курсы переменные! Та-а-ак. Штурман! Что ты на меня смотришь так грустно, как будто я твоя первая любовь? Следи там, чтоб в банку какую не впилились, счас крутиться будем, за касатками следить! Не надо глазами из глазниц доставать, не надо – ты же профессионал? Ну вот и профессиональ!

Антоныч обречённо вздохнул и достал пилочку для ногтей – спокойная вахта явно закончилась. Нет, ну понятно, что после двух месяцев подо льдом в общем-то уже становится скучно и хочется разнообразия, но обычно под словом «разнообразие» следует понимать вещи в некотором роде отличные от слежения за китами в подводном положении.

– О, так их же акустики слышат сейчас!

– Сергей Александрович, ну пожалуйста, ну их акустики уже три дня слышат. Весь экипаж уже в акустической рубке их послушал, вы как будто в увольнительной были, такое ощущение. – Антоныч усердно полировал ногти.

– Да? Придётся наказать ведь вислоухих! Не доложили родному старпому, ну ты подумай, а! – Старпом убегает к акустикам, и мы жмуримся, чтоб брызги крови в глаза не попали.

– Самец и самка! – радостно докладывает старпом, выбегая из рубки минут через десять.

– Эдуард, скажи ему уже.

– Сей Саныч, прошу разрешения доложить! Согласно записям в трюмном журнале учёта воды и гидравлики, пара китов-касаток была обнаружена акустиками три дня назад, вот, видите запись в журнале? Далее в результате следственных экспериментов было установлено, что это самец и самка, для последующей их идентификации без унижения личного достоинства им были присвоены имена Фаддей Фаддеевич, в честь исследователя Арктики Белинсгаузена, и Нина Петровна потому, что других женщин – исследователей Арктики, кроме Демме, никто не вспомнил. Согласно дальнейшему акустическому портрету пары у акустиков и распечатка имеется, были сделаны выводы о том, что Фаддей Фаддеевич активно ухаживал за Ниной Петровной, пел ей песни и возможно даже декламировал Пастернака, что в итоге ожидаемо привело к капитуляции Нины Петровны и их спариванию. Вот, будьте добры – запись в журнале об этом факте. Далее Фаддей Фаддеич поёт уже не так активно, сейчас, скорее, они просто изредка переговариваются. В общем, всё стандартно, как у млекопитающих.

– Бля, Антоныч. Вот это у вас на широкую ногу тут поставлена научная деятельность!

– Ну. А вы как думали? Просто нет сил уже смотреть на эти унижения: «ой, смотрите, рыбки!», «ой, надо же, это самец и самка!» – и слюни по всему главному командному пункту.

– Боцман! Право руля! Антоныч, подверни турбинками – видишь же, на правый борт уходят!

– Эдуард, – Антоныч не шевелился, – ты же записываешь за мной афоризмы и гениальные изречения? Запомни, когда станешь взрослым и будешь нести вахту инженер-механика, никогда – это слово разбей на слоги и подчеркни, – ни-ког-да не выполняй метафорических приказаний «подверни турбинками», «реверс», «назад, назад, блядь!!!» и прочей гусарщины. Делать надо вот так…

Старпом всё это время грустно смотрит на Антоныча.

Антоныч делает суровое лицо:

– Товарищ старший помощник! Прошу уточнить направление вращения и обороты турбинам!

– Ох, бля, какие же вы скушные! Боцман! Руль прямо!

– Зато безаварийные, – бурчит Антоныч.

А вы когда-нибудь завидовали китам в море или дельфинам? Ну вот тому, как они идеальны – даже птицы, я думаю, им завидуют: они естественны в своей среде обитания, свободны, и вода всё время струится по их телам, и можно вверх, можно вниз, можно вот так вот покувыркаться и сделать «пффф» водой – ну согласитесь, это же завораживающе прекрасно!

Фаддей Фаддеевич и Нина Петровна, за что им отдельное спасибо, никуда не торопились, плыли довольно ровно и спокойно: посвистывали, тёрлись друг о дружку и всячески наслаждались той ступенью, на которую их поставила эволюция. Да и куда им торопиться-то, если подумать? На премьеру очередных «Мстителей»? Ипотеку оформлять? К старту продаж нового телефона? Голосовать на выборы? Домой, пока пробки не начались?

Вот где-то нас наёбывают, товарищи, вам не кажется? С одной стороны, эволюция постаралась, конечно, но вот как так могло получиться, что киты могут наслаждаться своей жизнью, плавая от её начала и до конца, с перерывами только на спаривание, еду и потереться друг о дружку (то есть вообще без перерывов), а люди – нет? Люди ноют всю жизнь, что им трудно учиться, тяжело работать, начальник у них долбоёб, сосед алкашина конченый, машина всё время ломается, бензин дорожает, а в метро давки, проценты по кредиту слишком высоки, а зарплата слишком маленькая, и как вообще найти себе пару, если вокруг одни нищеброды или корыстные проститутки, дети не слушаются и дерзят, а в магазине всё время пытаются подсунуть просроченную колбасу или недовесить сахара, по телевизору смотреть нечего, фильмы в прокатах не те, что были раньше, и вообще – вот раньше-то было заебись, не то что сейчас! Или: там-то вот заебись тоже, хоть и сейчас, а не раньше, не то, что здесь, – здесь и раньше-то было не особо, что уж про сейчас говорить! Если провести параллель с китами – то когда люди вообще плавают-то? И кто тогда из них более разумен? Вам же тоже кажется, что киты?

Маневрировали мы не очень долго – в центральный пришёл командир:

– Что-то мне спится тревожно! Приснилось, что мы усиленно куда-то маневрируем!

– Так точно, Сан Сеич, – да! В смысле нет! В том смысле, что да, мы маневрируем, и нет, не приснилось! – доложил старпом, торжественный, как струна «ми» (которая шестая, а не первая) на гитаре. – Производим слежение за парой китов-касаток!

– С целью, позвольте поинтересоваться?

– С целью отработки слаженности действий третьей боевой смены в подводном положении! Ну и так… интересно же!

– Что за киты? Фаддей Фаддеич с Ниной Петровной?

– Как? – Старпом сбился на «соль». – Вы тоже в курсе?

– Странный ты, Серёга, честное слово! Вот же роспись моя в трюмном журнале – я имена их утверждал!

– А он в увольнительной был трое суток, тащ командир! – вставил свои три копейки Антоныч. – На побывку ездил молодой моряк!

– Пиздец! – и старпом взялся за голову, глубоко погрузив пальцы в шевелюру. – Дожил на старости лет! В родном экипаже! Товарищ командир, прошу вас выдать мне пистолет с одним патроном, похлопать меня по плечу и сказать строгим голосом: «Вы знаете, что нужно делать, офицер!»

– Ага, и месяц в две смены вахту нести с бэушным старпомом? Вот уж дудки вам, товарищ офицер, а не пистолет! Будьте добры нести свой позор, как подобает российскому офицеру! С видом, как будто ничего и не случилось! Александр, – это уже секретчику на вахтенном журнале, – пожалуйста, будь добр, скажи мне, что ты не писал в вахтенный журнал, что мы следим за китами!

– Никак нет, товарищ командир! «Начали отработку противолодочного манёвра. Хода и курсы переменные»!

– Фух, отлегло.

– Это я! Это я, тащ командир, приказал так записать! – встрепенулся старпом. – Да? Ну ладно, подумаю тогда про пистолет с патроном, раз ты!

– Спасибо, тащ командир! Вы прямо как отец родной! Ну такой чуткий, такой чуткий!

– Ну дык! Иди спать, раз всё равно меня разбудил, я тут поброжу уже.

– Не, я тогда ЖБП лучше попишу!

– Серёга, я сказал спать – значит спать!

– Тащ командир, ну киты же, ну это… зря я вас отцом называл, что ли?

Командир вздохнул и ушёл в штурманскую рубку. Ну мы там дальше противолодочные манёвры повыполняли и, когда киты долго лежали на одном курсе, начали уже вверх-вниз маневрировать, потому что старпому же скучно стало просто так в телевизор смотреть за вяло развивающимся сюжетом.

– Рекомендую курс восемьдесят! – прокаркал штурман. – По текущему курсу банка Лазарева, расстояние десять кабельтовых!

– Боцман! Лево руля на курс восемьдесят! Правая турбина вперёд шестьдесят, левая вперёд сорок! Бли-и-ин, ну бли-и-ин, ну жалко-то как, да, Антоныч? Китов же потеряем!

– Да, Сей Саныч, ничего жальче в жизни не испытывал! Работает правая вперёд шестьдесят, левая вперёд сорок! Может, им из ДУКа тефтелек жахнем без мешков, так сказать, в презент, а то с ужина их два лагуна осталось!

– Дурак ты, что ли, Антоныч? Потравим же нафиг всю флору тут и фауну! Ладно, я спать тогда, раз такое огорчение с китами!

– На румбе восемьдесят!

– Обе турбины вперёд сорок! Держать восемьдесят! Тащ командир, так я пошёл спать-то тогда!

– Давай-давай!

Когда старпом ускакал, а командир задремал в своём кресле, Антоныч послал меня к штурману узнать, что там за банка такая по курсу была. Ну для общего развития, мало ли придётся штурманить в этих водах.

– Ага, – сказал Слава, – была какая-то.

– Что, прямо банка?

– Ну типа того.

– Прям десять кабельтовых?

– Ну.

– Прям по курсу?

– Не то что прямо, скорее, если вниз грести, а не вперёд. Впереди-то от трёх до пяти километров, хоть заныряйся!

– Прям Лазарева?

– Да нет, конечно, командир сказал пиздануть что-нибудь, чтоб от китов уйти и старпома спать отправить!

– Мудро!

– А то! Мы, штурмана, такие!

– Какие такие? Я про командира сейчас. Такие они. Такее не бывает!

– Так. Немедленно покинуть секретную рубку! Ходют тут всякие! Палубу потом за ними не отмоешь!

– Не очень-то и хотелось!

– Ну и всё!

– Ну и всё!

– Старпома развели, – докладываю Антонычу шёпотом, – нет там никакой банки!

– Опять обманули?! – радуется Антоныч.

– Старпому – ни слова! – бубнит командир. (Как он всё слышит-то?)

– Чай, не ботфортом консоме хлебаем, тащ командир! – обижается Антоныч.

– Да? Ну вы-то понятно, трюмные – белая кость. А я вот всё время ботфортом норовлю!

– Это тёмное ракетное прошлое даёт о себе знать, не иначе!

– Не иначе, да. Хорошо, не штурманское хоть.

– Это да. Штурманское-то неизлечимо!

– Я всё слышу! – кричит Слава из рубки, ему там скучно, и дверь он держит открытой.

– Как будто это кому-то интересно – слышишь ты или нет!

Я же, как нормальный мальчик, всю жизнь мечтаю быть пиратом, хрен с ним, хотя бы космическим, раз уж двадцать первый век, а машину времени всё никак не изобретут! Пират же – романтика в самой высшей степени её проявления из всех доступных человечеству плюс возможность не ходить на работу к восьми или вообще являться на работу, налакавшись рома и орать там дурным голосом «Йо-хо-хо!!!». И это не считая мелких бонусов в виде эфеса от сабли вместо многомесячных ухаживаний и предварительных ласк, а также возможности умереть молодым, не страдая от старости и не мучая окружающих. И нет, я ещё не заблудился в своём повествовании, я вот к чему веду: с середины девяностых годов, мечтая о славной пиратской судьбе или просто читая книжки про пиратов, я всегда представляю себе образ пирата в виде советского военно-морского офицера Сергея Александровича – маленького, сухонького, но неутомимого, как трактор, и с чертовскими искрами в глазах. Вот уж где был бы Чёрная Борода (только без бороды) – матёрые испанские галеонщики писались бы в брюки, едва завидев на горизонте его флаг с начертанным на нём девизом: «Где ваш суточный план, блядь?! Не надо хлопать на меня глазами – у меня пилотку сдувает! Нет плана – считай, продал Родину, сука!»

Помню, первый раз гало в море увидел – самой луны видно не было из-за горизонта, а только дуга, абсолютно ровная и ярко-белая. И мы гребём прямо в неё. А в форточку на мостике не особо видать – нет широкого угла обзора, головой не покрутить в разные стороны и отсюда восторгов меньше.

– Сей Саныч, прошу разрешения подняться на мостик!

– Давай! Только не кури тут! Так стой!

– Офигеть, да! – и тычу пальцем в гало. – Красота, да, Сей Саныч!

– Ну.

– А что это?

– Ты дурак? В школе не учился? Ясно же что – Летучий Голландец, мать его!

– Да ладно. Тот самый?

– Как можно применить вопрос «тот самый» к предмету, который существует в единичном экземпляре?

– И что, нам теперь пиздец?

– Точно дурак! Вишь, цвет белый, значит, кормовой огонь горит, то есть он от нас съёбывает на всех парусах! Ссыт, сука!

– Врёте же?

– Кто врёт? Я вру?

– Не, ну не я же – я только вопросы задаю.

– Запомни – я никогда не вру! Ни-ког-да!!!

Сей Саныч погрозил кулаком в море и проорал в сторону горизонта:

– Врёшь, сука! Не уйдёшь!!! Иди сюда! Сражайся, как мужчина!

– Тише, – говорю, – Сей Саныч, боцмана же на руле разбудите!

– Йо-хо-хо! – крикнул старпом вниз рулевому.

– И бутылка рома! – радостно запел боцман.

– Никакого рома! Мы тебе не вшивые корсары! Трезвость, красота и слаженные действия! Вот наш девиз!

– А суточный план? – решил уточнить я.

– Не обсуждается даже!

И при всей своей удали, грамотности и ответственности подкупала в нём эта юношеская, ничем не замутнённая непосредственность в тяге к приключениям. Не, ну кто ещё мог додуматься следить за китами из подводного положения на тяжёлом атомном подводном крейсере стратегического назначения?

А если вам случится бывать где-нибудь у южных кромок северных льдов по воле случая или по служебной необходимости и встретятся вам киты, которые станут откликаться на имена Фаддей Фаддеич и Нина Петровна, то непременно кланяйтесь им от меня и узнайте, как там их детишки: здоровы ли, слушаются ли родителей и не дерзят ли старшим, переживая свой пубертатный период. Ещё передайте, что навестить их пока не смогу никак – я же не кит, мне на работу к восьми и так далее, а мечта моя пиратская с каждым годом тускнеет и шансов всё меньше остаётся, так что тоже не вариант, а так бы я обязательно. Да.

Красная пуля

Однажды наш помощник купил себе машину. Ай, ну как купил – просто не вовремя попался командиру под руку.

– Слушай, Серёга, надо бы мне ласточку свою продать, – говорил Сан Сеич после утреннего построения старпому. – Стоит она у меня, жалко же, а ездить мне всё равно, как оказалось, и некуда.

– Так а в чём проблемы-то? Сейчас и продадим! Вадос, поди-ка сюда!

А Вадоса вчера буквально помощником назначили, он и усов себе отрастить ещё не успел, настолько был зелен. Как помощник, естественно.

– Вадос. Как дела у тебя? Как новая должность? Не давит ли в плечах?

Вадос с удивлением, но некоторым предвкушением (потому что чудеса же случаются) посмотрел на свои мятые гравитацией, временем и подушками капитанские погоны:

– Нет, не давит пока! К сожалению.

И вздохнул, на всякий случай. Случаи же всякие бывают, ну вы меня понимаете.

– Это хорошо, что не давит! Это просто замечательно! Великолепно, я бы даже сказал! Вот знаешь о чём мы сейчас с командиром подумали?

– Нет.

– О тебе! Вот прямо стояли тут ногами и про тебя разговаривали! Приятно?

– Ну-у-у… смотря что говорили!

– Что говорили. Заботились о тебе, понимаешь, самым натуральным образом!

Так как Вадос дураком не был, а иначе кто бы его назначил помощником, то в этом самом месте он уже начал беспокоиться. Самое комфортное состояние души офицера на флоте – это когда начальство о тебе вообще не знает или вспоминает, но редко. А когда оно обращает к тебе свой пылающий взор, пусть даже и с целью о тебе позаботиться, то самым правильным будет немедленно сломать себе что-нибудь и спрятаться в госпитале для сбережения душевного равновесия.

Включив своё обаяние на максимум, Вадос добавил в голос лести, припорошил его благодарностью и посолил уважением:

– А можно я уже пойду тогда суточный план на завтра составлять?

– Да погоди ты! Двадцать два часа у тебя ещё на составление плана! Тут глобальные вопросы ребром стоят, понимаешь. Стратегические, можно сказать! Ты же иногда домой захочешь съездить, несмотря на то, что помощник? Ну там котлет домашних поесть, жену потрогать, дитёнку сказки почитать, логично?

– Вполне.

– Так вот, чтоб обеспечить тебе это с максимальным комфортом, решили мы с командиром, чтоб ты машину себе купил! Ну сам подумай, что за помощник без машины? Кто нас с командиром в штаб возить будет? А? Я тебя спрашиваю!

– Ну а кто вас сейчас возит?

– Да хуй пойми кто вообще! Имея живого помощника, вскормленного вот с этих вот ладоней – товарищ командир, покажите ладони – ездим чёрт знает на чём! На перекладных, на скотовозах, на «уазике» этом дивизийном – стыд форменный! Стыдно тебе?

– Э… да!

– Ну вот. Товарищ командир, ваш выход!

– Вадос. У меня один знакомый «девятку» красную продавать решил. Пуля вообще, а не машина, мало того что красная!

– Сан Сеич, так у вас же красная «девятка».

– Ну. И продавец авторитетный получается, значит. Правильно?

– А за сколько хоть продаёте-то?

– Ой, да какая тебе разница! У тебя же всё равно денег нет – отдавать частями будешь, ну полгода там или год. Опять же плюс для тебя: пока деньги не отдашь, тебя старпом наказывать потерпит, просто бить будет, но с максимальным окладом ходить станешь, как парень вообще! Правильно я говорю, Сей Саныч?

– Потерплю, как пить дать потерплю! Всё ради тебя, Вадос! Лишь бы тебе служба в радость была! Скажи ещё, что не очарован до сих пор нашей заботой о тебе?

– Очарован.

– Берёшь пулю-то?

– Беру.

– Ну, по рукам!

В принципе, на этом все формальности по переоформлению автомобиля и были закончены, и единственное, что может показаться странным, это то, что никто, включая самого Вадоса, не вспомнил, что у него и прав-то нет и отродясь не было. Может, но не покажется, если знать Вадоса в частности или человека – помощника командира на флоте вообще.

Помощник командира, да простят мне столь вольное сравнение эти суровые дядьки, как Трезор на хозяйском дворе: вроде и не главный, но лает на всех, пасёт стадо, хватает за пятки чужаков, периодически воет на луну и таскает кур из соседского двора. Боятся его только матросы и мичмана первых пару лет службы, остальные просто делают вид, что слушаются и не посылают в жопу только из-за уважения к совместному ратному труду. На корабле он отвечает за всё. Вообще за всё: за технику безопасности, порядок как внутри, так и снаружи, выполнение суточного плана, подготовку наряда, своевременную кормёжку, помывку, воспитание (да-да, ни разу не замполит!), обеспечение имуществом и спасательными средствами, а ещё, как будто и этого мало, – за правовую работу на корабле. О как. И помощник командира – это как раз тот случай, когда при сравнении прямой и короткой дороги в командиры с окольной и извилистой сразу же вспоминается песенка «Нормальные герои всегда идут в обход!» в исполнении Бармалея и подручных.

Вадос долго не парился по поводу отсутствия у него прав, а вернее сказать, так и вообще не парился – красная пуля призывно сверкала покатыми боками, и мощный мотор неудержимо звал оседлать себя, а Вадос был обучен принимать любые решения, включая нестандартные, мгновенно. И поэтому он придумал насколько гениальный в своей простоте, настолько и ошибочный с точки зрения гражданского законодательства (кому оно вообще интересно на флоте?) выход: решил рядом с собой садить человека с правами и прикрываться его телом, если гаишники станут задавать глупые вопросы.

Частицей имени товарища Броуна он метался среди стайки подводников, идущих домой:

– У тебя права есть?

– Нет.

– Пшол вон! А у тебя права есть?

– Нет.

– Не путайся под ногами, лошара!

– У вас права есть? – спросил он, подскочив к нам с Игорем.

– Нет, – ответил Игорь.

– Да, – ответил я.

– Тогда ты рядом со мной вперёд садишься, а ты – назад. Домой поедем.

– Вот это друг, вот это я понимаю! – радовался Игорь, втискиваясь на сиденье красивой от красного цвета, но не предназначенной для Игорей на заднем сиденье «девятки».

– А тут так надо поворачивать? А тут кто кому уступает? А тут обгонять можно? – всю дорогу спрашивал у меня Вадос.

– Чего ты у меня спрашиваешь-то? – не выдержал наконец я, когда обрёл дар речи от резвых поворотов и перегазовок с заносами.

– Ну у тебя же права есть!

– А, так ты про эти права спрашивал?

– А ты про какие отвечал?

– Ну как про какие? Право на труд, право на отдых, право на свободу вероисповедания… – начал я загибать пальцы.

– Вот сукагад!

Отчего он тогда обозвал меня таким плохим словом, я не совсем понял, но вперёд он меня больше не пускал – приходилось тесниться с Игорем на заднем диване: хорошо, что редко – мы же в отличие от помощника дома бывали сравнительно часто и раньше восьми вечера туда отправлялись.

Так называемые «инструкторы» быстро закончились: оказалось, что за езду с ним на переднем сиденье Вадос скидок не делает и всё равно ебёт с обычной своей ненавистью к пролетарскому происхождению низших сословий. А на другой чаше весов, я извиняюсь, сидеть на пароходе и ждать его до упора, пока он все свои помощничьи дела завершит (следует читать «соизволит поставить на паузу», потому как дела у помощника, как Вселенная – никогда не заканчиваются), а потом ещё рисковать своей жизнью в течение двадцати километров. Конечно, отчаянность в крови у подводников, но не до такой же, я снова извиняюсь, степени! Даже Сан Сеич, на что уж отважный был человек, съездив один раз до штаба флотилии и обратно, сказал:

– Нет уж, на хуй! Я лучше на лыжах! Доктор, срочно выдай мне седативного препарата, пока я его не убил!

– Валокординчика, тащ командир, капель двадцать?

– Его, да. И коньяку добавь стакан к двадцати каплям.

– Лимончику? – услужливо предложил интендант.

– К коньяку – лимончик? Да в своём ли ты уме, Леонид, мне, без пяти минут аристократу и интеллигенту в первом поколении, предлагать этот колхозный и сугубо отвратительный метод порчи благородного напитка?

Даже жена с ним не особо-то и ездила в первое время.

– Вадим! – решительно говорила она. – Я поеду на автобусе! У меня же дети!

– А у меня кто? Котята? Садись, те говорю!

Умел с женщинами обращаться, да. Пока усы себе не отрастил.

К тому времени, когда передние попутчики кончились, Вадос уже научился вполне успешно втыкать первые три передачи и почти не глохнуть, а также орать в форточку оскорбительные ругательства этим баранам на дороге и приучил малочисленных гаишников не спрашивать у него прав. Гаишники приучились охотно, и если бы вы знали Вадоса, то вы поняли бы, почему проще с ним согласиться, чем каждый раз выслушивать гневные отповеди в свой адрес, которые начинались с упоминания Куликовской битвы и заканчивались обещаниями всяческих видов мести и жалобами на низкий оклад денежного содержания, несмотря на высокую ответственность этого, по его словам, главного человека на корабле стратегического назначения. Приучились, но не сдались, а полюбили его своей горячей гаишной любовью. Каждый гаишник в посёлке полагал своим долгом остановить красную «девятку» и спросить за огнетушитель, аптечку, непристёгнутый ремень, лысую резину, разбитую фару, неправильные перестроения и превышение скорости. И за что-то там ещё, не помню.

Милиционеры старательно фиксировали нарушение, записывали Вадосовские показания, исключая из них слишком цветастые отсылки и слишком речистые обороты, и спрашивали, куда направить протокол: в часть или сразу на флотилию? В Генштаб СА и ВМФ, ёпта, советовал им Вадос и обещал, что до вечера привезёт выписку о своём наказании из части, чтоб их сильно не перетруждать, а то вон, бедные, и так бледненькие какие.

Ну раз отвёз, ну два, ну восемь, а потом подумал, нет, ну какого хуя, а? Напечатал стопку приказов о своём наказании, сложил их аккуратненькой горочкой под стеклом, и дело пошло быстрее.

– Какое сегодня число? – уточнял он у гаишников.

Обычный (в смысле среднестатистический, а не обыденный) помощник помнит наизусть минимум: МППСС[7]; суточный план БП[8] на неделю; задачи обучения текущего учебного периода; особенности характеров всего личного состава части и их совместимость в плане несения суточного наряда; дни рождения старших начальников; проступки подчинённых бойцов (где, когда и в каком составе совершены); количество провизии, шанцевого инструмента, флагов и спасательных жилетов на борту, но ни за какие коврижки не вспомнит, какое сегодня число, день недели и что подавали вчера на обед.

– Двенадцатое.

– Хорошо, что двенадцатое, – и Вадос брал верхнюю выписку с объявлением себе выговора из стопочки, проставлял в ней число, ставил штамп «Копия (выписка) верна. Помощник командира в/ч 45741____», расписывался и вручал изумлённым гаишникам:

– Вуаля! Я наказан по всей, так сказать, строгости! По самое, можно сказать, не могу, вдут, к вашему удовольствию! Как сейчас до части доеду – и не представляю – горячие слёзы застят мне очи! Видите? Видите?

И тыкал себе в глаза, хотя чего там было видеть, кроме наглости и бесстыжего похуизма, было решительно непонятно. Ну уж точно не слёзы.

– А это вообще законно? – неуверенно интересовались гаишники.

– Законно-законно! Уж не извольте сомневаться: я и есть закон в нашей части! Хотите, я вам на неделю вперёд выписок дам, и вы меня трогать не будете?

– Ну-у-у уж нет.

– Ну тогда адьос, амигос! До завтра!

– Ремень!!! – орали гаишники вслед. – Ремень пристегните!!!

Но так как пуля два раза в одну воронку не бьёт, по словам самого Вадоса, то чего их было слушаться, правильно?

Вот жаль, что никто не вёл подсчёт тому, сколько он сам себе выговоров объявил за нарушение ПДД – наверняка в Книге рекордов Гиннесса уже жил бы и с гордостью показывал потомкам, каков он дерзкий жиган.

Ох и гонял он на той красной «девятке», хочу сказать вам в качестве обобщения и чтоб выразить общее чувство восхищения его лихостью и притуплёнными инстинктами самосохранения! Продал потом её, редиска, сейчас на какой-то безликой синенькой японской херне по Питеру шоркается, даже и не знаю, с правами ли или без. Но если он вам повстречается и начнёт говорить, что я всё вру и не так дело было, вы ему не верьте, это он от скромности, а мне верьте, да – я же всегда за правду, когда не выдумываю.

Поэтому напишу в надежде на то, что вот сейчас-то и не повстречается: Вадим был моим любимым помощником из всех, с которыми я служил. Были всякие: и похуистичные, которые исполняли свои обязанности так, что их и не видно было, были и ушибленные на всю голову, которые могли себе позволить повысить голос на старшего по возрасту офицера, за что получали оплеухи и посылки «на хуй». Но всё это всегда нервы и некоторые неудобства в стройной и гармоничной общей картине мира. А вот Вадим – да. Вадим был вообще мужчина – как он умудрялся лавировать между хорошими отношениями и выполнением своих служебных обязанностей, для меня в некотором смысле до сих пор загадка. Ну в том смысле, что мне по фиг с одной стороны, но интересно с другой, а с третьей вообще не понятно, что за люди такие, которые идут в помощники командира на боевом военном корабле? Титаны нервно курят в сторонке, скажу я вам. Да.

Мелодии бленкеров и крейцкопфов

– Витя, а где ключ?

– Ключ? Какой ключ?

– Мой ключ.

– Твой? У меня нет твоего, у меня только мои!

– Витя, я не про эти ключи! Где мой ключ на четырнадцать?

– Твой ключ на четырнадцать?

– Да, Витя, ты брал у меня рожковый ключ на четырнадцать, на прошлой неделе, на полчаса. Где он?

– Рожковый? Да у меня торцевые только ключи и на двенадцать. Я же киповец: зачем мне ключ на четырнадцать, да ещё рожковый?

– Витя, да откуда я знаю, зачем? Может, ты подрочить им себе хотел. Хватит уже придуриваться, так и скажи: «Не знаю, товарищ мичман, видимо, опять проебал!»

– Подрочить? Фу на вас, товарищ мичман! Для этого я ключ на семьдесят два просил бы!

– Ой, да там только разговоров на семьдесят два, рассказывай, ну.

– Ну не на четырнадцать же, согласись!

– Согласен, но хватит уводить меня в сторону! Может, в носу поковыряться… Я не знаю, зачем ты его брал, ты мне не докладывал!

– В носу-то отвёрткой удобнее, ты чё. А… погоди-ка, Игорь, а где моя отвёртка?

– Отвёртка?

– Да-да, отвёртка! Моя отвёртка с длинным жалом и красной ручечкой! Где она?

– Витя. Ну я же компрессорщик, зачем мне отвёртка с тонким жалом?

– Игорь, а я не знаю. Я как другу тебе дал, не спрашивая! Недели две уж тому, не меньше!

– Да?

– Караганда!

Это не весь диалог, а только малая его часть. К этому моменту вы уже должны понимать, что смотреть вечно можно не только на текущую воду, горящий огонь и чужую работу, но и на спор двух технарей. А мичман на корабле это не кто иной, как технарь, с поправкой на словосочетание «военно-морской». Конечно, есть ещё и мичмана-минёры, мичмана-акустики и мичмана-коки, но тупиковые ветви развития шальной эволюции мы рассматривать не станем в целях экономии времени и уменьшения градуса обсценной лексики в данном произведении, а вот на мичманов-механиков давайте посмотрим поближе.

Если вы представляете технарей в виде хмурых мужчин с кустистыми бровями, заплатками на коленях, вечно измазанными руками и перебинтованными пальцами, то вы конечно же глубоко ошибаетесь, и сейчас я вам расскажу, кто такие настоящие технари. Настоящий технарь – это поэт, который не умеет подбирать рифмы, или музыкант, который не знает нот: то есть в душе он крайне творческая личность, но снаружи хмурый мужчина с кустистыми бровями.

Кроме того, военно-морской технарь, мичман, свято чтит завет Степана Осиповича Макарова и помнит о войне, полагая главной своей задачей при подготовке к ней экстремально возможную степень экономии собственных сил. Ну как ему ещё к войне-то готовиться? А готовиться надо – Степан Осипович просто так слов на ветер бросать не стал бы.

Мичман, выполняя свои обязанности техника, может и не знать, чем диод отличается от тиристора, и удивлённо тыкать пальцем в схему, говоря: «О, глянь-ка, кто-то диоду хвостик пририсовал!» Но при этом на слух, запах, нюх и чёрт-те знает что ещё может определить, что не так в механизме и как это исправить, пока не началось.

– Я тебе говорю, Анатолич, она не так жужжит!

– Витя, ну что «не так жужжит»! Она нормально работает: параметры в норме, лампочки вон все горят, смотри, клапана управляются, фреон течёт. Что тут не так?

– Я те говорю: не так она жужжит. Вот-вот сломается: пиздец будет мясу в морозилке и нам с тобой. Особенно тебе.

– Ладно, сейчас схожу за схемами, давай прозвоним, паникёр.

– Да, да. Сходи-сходи. Обязательно.

А когда я с ворохом схем возвращаюсь обратно в трюм, Витя уже сидит и ментально курит, явно всё починив.

Если вы знаете хоть одного взрослого мужчину, то эту позу и это состояние наверняка видели. Стоит мужчине удачно сделать хоть какое-то дело (удачно – это в смысле без видимых косяков), как он тут же впадает в это состояние эйфории от вкуса победы, которую он и вкусить-то ещё не успел, а только ожидает. Причём сколь бы ни малы были прогнозируемые преимущества и выгоды от сделанного им дела, степень эйфории всегда одинакова. И если мужчина курит, то в этот момент он непременно закуривает, но не как обычно, а особенным способом: вальяжно, с невесть откуда взявшимися плавными движениями и прищуром глаз, как у Клинта Иствуда в самом крутом его прищуре, а если не курит или не может по причине того, что он на подводной лодке или жена не разрешает при детях, то всё равно у него те же самые позы и движения, что я и называю «ментально курит». Понаблюдайте.

– Вот он, – и Витя вальяжно пинает ногой блочок, – нашёл гада и заменил, теперь всё нормально жужжит, можно дальше к войне готовиться: без мяса не останемся (заметили, что в данном предложении прямо-таки просятся два восклицательных знака, но их нет, потому что К. Иствуд восклицать в этом случае не стал бы).

– А как ты его нашёл?

– Ну прозвонил, как.

– Чем прозвонил?

– Ну тестером.

– А где у тебя тестер?

– Ай, ну что, опять начинается?

– Это самое и начинается, да. Я тебе запрещал гвозди вместо предохранителей сувать в приборы?

– Ну запрещал.

– Наказать обещал тебя за это?

– Ну обещал.

– Ну так вот – я ещё раз тебе запрещаю и обещаю!

– Ага. Ну пошли курить уже?

Как и любые творческие люди, мичмана чураются грязной и примитивной работы – их тонким душевным организациям претит делать что-либо ниже рангом, чем совершение локального подвига или похода на обед. Вот представьте для примера: сидит симфонический оркестр и играет, не знаю, симфонию. Скрипачи рвут смычки в экстазе, флейтисты и гобойщики пытаются махать потными чёлками на лбах, на литаврах парень даже на перекур не ходит от ответственности – так болеет за общее дело! И играют хорошо, прям вот за душу берут – хоть сейчас за букетом беги, чтоб швырнуть им в ответ за их старания. Но партитуры у них устроены так, что ноты падают на пол, как только их сыграли. Взяли «ля» – она плюх на пол, исполнили «си» – она бумс туда же, и так далее. К концу концерта музыканты уже по колено в этих нотах сидят, нервно отталкивая их ножками, и вот финальный аккорд. Зал ревёт от восторга, овации, или что там у них. Музыканты торжественно раскланиваются с публикой, поправляя фалды фраков, а потом, когда публика, восторженно вздыхая, уходит, утирая слёзы, они достают из-под пуфиков совочки, метёлочки и начинают ноты за собой убирать, вместо того чтоб мчаться в ресторан и шампанскими винами поливать официантов и друг друга. Трудно себе такое представить, правда? И я не про падающие ноты – их-то как раз представить легко.

Так вот и наши технари: починив компрессор и запустив его пылающие ступени, разве можно допустить, что они начнут убирать вокруг себя пролитое масло, ветошь и лишние запчасти? Тем более, что можно воспользоваться уловкой, которую называют «передать по вахте» – здесь главное придумать железную причину, почему ты сам сделать этого не успел до конца смены. Но так как придумывание – вещь творческая, в отличие от приборки, то что? Правильно – и следующая смена тоже будет придумывать, почему им убраться было ну совсем не с руки. Они и хотели, да, собирались даже… но потом – вот, и поэтому – так вот… так что они тут и ни при чём, а не то, что кажется, будто забыли или от лени.

Поэтому отнюдь не удивительно, что киповец Витя бросил рожковый ключ там, где он им что-то крутил, а может, и забивал, а компрессорщик Игорь бросил отвёртку там, где он ею что-то отворачивал, а может, просто выковыривал – оба они мичманы, и это вполне даже логично. Ключ и отвёртку я нашёл и положил к себе в сейф. Как большой любитель драм я не мог упустить такого сюжета и лишить себя удовольствия понаблюдать за развитием событий, тем более что Игорь с Витей были друзьями, служили вместе чуть не с Цусимского сражения (по их рассказам) и даже жили вместе в одной каюте, выгнав оттуда молодого киповца и откорректировав типовые корабельные расписания. Потому что перед настоящим мичманом нет преград в исполнении его желаний: пришёл, увидел, победил и лёг спать дальше! А уж если их двое…

Толковой драмы никак не выходило в связи с отягчающим обстоятельством в виде дружбы. Я и так и сяк подливал маслица в огонь: то вздохну: «Ох, Витечка, мне бы ту твою отвёрточку, как бы сейчас пригодилась!» – то посетую Игорю, что вот-де у него ключик был хороший на четырнадцать, сейчас таких небось уже и не делают, – всё без толку. Проклятущая дружба максимум что позволяла им – это отказывать друг другу в сигаретах или сахаре к чаю, с высокомерным задиранием голов и обоюдными обещаниями возобновить угощения моментально после возвращения инструмента. Поговорка «дружба дружбой, а инструмент – врозь», очевидно, не всех видов дружбы касается, а только начальных стадий развития этого отношения. Тем более среди бывалых морских волков. Это молодые, пришедшие недавно из учебок и с ходу столкнувшиеся с дефицитом на флоте всего, начиная от обмундирования и заканчивая временем на боевую подготовку, берегли свой инструмент тщательнее, чем некоторые берегут новые платья или окружающую среду, – буквально спали с ним. А эти, взращённые на советском зиповском изобилии, до сих пор ещё не обрели до конца чувство того, что и отвёртки с гаечными ключами имеют свойство заканчиваться.

В итоге их месячное вялое противостояние окончилось ничем. Турбинисты подарили Игорю ключ на четырнадцать, потому что им такие маленькие размеры всё равно не подходят даже в носу поковыряться, а механик выдал Вите отвёртку, пару раз натолкнувшись на него с ножиком, который Витя носил вместо отвёртки наперевес, и здраво рассудив, что лучше минус одна отвёртка, чем минус очередной пучок его нервов.

Родные же их инструменты в это время медленно покрывались тоской, пылью и ненужными бумажками в моём сейфе, и, сказать честно, я про них вовсе и забыл, и так бы они и лежали там до сих пор, если бы Вите не понадобились красномедные прокладки для манометров. Так как вещь это была дефицитная, то и хранилась она, само собой, в сейфе, хотя какое им вообще можно найти применение за пределами подводной лодки – лично для меня загадка: ну разве что в чаек ими покидаться. Отдав Вите ключи, я продолжил ковыряться с не помню чем я там ковырялся, но точно помню, что в трюме. И минут через несколько такое странное чувство, что какая-то новая субстанция вокруг меня начала сгущаться и вроде как даже светлее стало, что ли.

А, так это же праведный гнев пылает – точно! Обернувшись в сторону предполагаемого эпицентра, я обнаружил не один, а целых два источника этого искреннего чувства.

– Анатолич, – сурово сказал Витя, – знаешь, что мы обнаружили в твоём сейфе?

– Да! – подтвердил Игорь, хотя подтверждать ещё было нечего.

– Нет, – говорю, – не знаю.

– Мою отвёрточку!

– И мой ключ!

– А, точно! Ведь именно туда я их и положил!

– Так это ты их спиздил у нас, получается!

– Так. Товарищи мичманы, стоп дуть! Давайте идентифицируем определения, которыми вы оперируете: отвёрточку я подобрал возле компрессорной станции, а ключ – на пусковой станции центробежного насоса. Дело было поздно ночью, когда вы глушили пивас у кого-то из вас на дому, вокруг никого не было, и инструменты явно не помечены, то есть слово «спиздил» тут можно применить с о-о-о-очень большой натяжкой. Я бы употребил слово «нашёл», например.

– Не, ну мы же потом искали. Ссорились из-за этого. Чо ты молчал-то?

– А ждал, пока страсти накалятся и вспыхнувшее пламя закалит вашу дружбу, как сталь. Так что я попросил бы тут на меня глазами не сверкать, сами проебали – сами на себя и сверкайте.

Стоят, пыхтят, с ноги на ногу переминаются, но остывают уже. С технарём – главное что? С технарём главное – не поддаваться на его гнев и не показывать слабину, иначе сожрёт и как зовут не спросит. А так творческая натура и двигатель прогресса быстро затушат в нём пыл. Попробуйте как-нибудь на телемастере или кто там у вас из технарей под руками крутится.

– Ладно, Витя, – говорит в итоге Игорь, – я пошёл, мне надо там доделать. Слушай, а дай мне отвёртку, не помню, куда свою дел.

– На. Только верни.

– Обижаешь! Минут через двадцать принесу.

– Витя, – спрашиваю я, когда Игорь исчезает, – это что сейчас было?

– Что «это»?

– Ну вот это вот: «дай мне отвёрточку, сейчас принесу»?

– Ну а что такого-то было?

– Ну вы же месяц из-за этой отвёрточки дулись друг на друга! Меня сейчас чуть не убили за неё же.

– Не, не только за неё, ещё же за ключ.

– Это очень важное дополнение, да.

– Ну у меня теперь две отвёртки же, правильно? Одну можно и проебать. Тем более, что отвёртки приходят и уходят, а друзья, знаешь ли, остаются!

– А чего ты у него ключ тогда не попросил? Чем вот ты эти манометры сейчас закручивать будешь?

– Бли-и-ин, забыл же, ну! Пойду сбегаю!

– Ви-и-и-итя! – кричу ему вслед. – Да я пошутил, у тебя же есть ключ!

– А ты?! Ты чем крутить будешь, чтоб мы быстрей всё сделали? Ключи! Надо больше ключей!

Круг опять замыкается, странное чувство дежавю повисает в воздухе и смотрит на меня с надеждой.

«Ну, – как бы говорит оно, – со второй-то попытки придумаешь что покаверзнее?»

Вот даже и не знаю, что ему ответить. Мужская же дружба – вещь довольно специфическая. Не скажу, правда, насчет людей с гуманитарным складом ума, хотя сам люблю относить себя к ним по причине того, что название моей инженерной специальности с первого раза никто повторить не может, а вот про технарей, пожалуй, скажу. Мужская дружба, в отличие от остальных, требующих непременного декларирования с восторгами и взаимными реверансами, протекает тихо и спокойно, берясь неизвестно откуда, может быть, даже с одного взгляда, и постепенно укрепляясь поступками, словами и ещё неизвестно чем. Она не бросается в глаза, не преподносится с гордостью на рассмотрение всем и не требует чёткого описания себя, чтобы подтвердить своё существование, – она просто есть, и всё тут.

Видели когда-нибудь со стороны общение двух друзей, сами при этом оставаясь незамеченными?

– …

– Эх, да…

– А сам-то как?

– Да так.

– И я так.

– А вот тогда, помнишь?

– А то!

– Вот бы ещё!

– Даааа…

– …

– …

– Вот такая хуйня, брат.

– Да, брат, понимаю тебя.

А потом они тушат сигареты и расходятся каждый по своим делам. И вы такой думаете: а что это сейчас было такое? И даже и не подозреваете о том, какой глубины философский разговор сейчас произошёл и как он добавил оптимизма, сил и, может быть, даже уверенности обоим его участникам. И при этом они ещё отдохнули от текущих проблем, да.

– Витя, вы вообще с Игорем разговариваете когда-нибудь?

– Конечно!

– На отвлечённые темы и в трезвом уме?

– Тоже бывает!

– А ругались когда-нибудь?

– Нет, а зачем?

Не «из-за чего» или «почему», а «зачем» – это важно, и над этим стоит подумать, если вы не сразу понимаете, в чём тут разница, и не готовы так же ответить про своего друга. А Игорь с Витей до сих пор дружат и даже в ресторанах фотографируются друг с другом, а не с жёнами ну или друг с другом и с одним там «дустом», который в гости приехал.

Мне вообще, за редким исключением, всегда везло на мичманов, что облегчало мою службу неимоверно. У нас, как и у большинства подводников вообще, не было принято козырять рангами, чинами и чётким знанием уставов, но чрезвычайно ценилось умение молча сделать дело так, чтоб потом его не приходилось переделывать. И везло мне в том прежде всего, что, отдав приказание своему мичману, я мог позволить себе тут же о нём забыть, потому как если мне мой мичман не доложил о каких-то проблемах в выполнении задания, то я мог быть уверен, что он не положил на него болт, а просто забыл доложить о том, что всё сделано. Или даже было сделано ещё до того, как я сообразил, что это нужно сделать, за что я никогда не получал упрёков или насмешек за тугодумство и невнимательность.

Вот бы все технари такие были, как мой Витя из восемнадцатой дивизии или Вова из двадцать четвёртой, – как это облегчило бы жизнь в обществе, но, правда, отвёртками и ключами пришлось бы запастись в изрядном количестве! Небрежность – признак мастерства, если мастерством занимаются люди творческие, а других в технари и не берут – следят за чистотой рядов, знаете ли. Это не означает, конечно, что если вы не можете с ходу подобрать более двух рифм к слову «да» (слово «звезда» третьим не считается), то вы обязательно обладаете техническим складом ума. Но. Если при этом вы делаете какое-то дело хорошо, просто потому что вам лень его потом переделывать, то из вас наверняка выйдет хороший технарь!

Пиджак по имени Вова

Как и у любого правила на свете, у правила прилёта лейтенантов косяками тоже есть исключение. Исключение это хоть и крайне редко, но на флоте происходит, и я даже был свидетелем одного из них. Называется это явление «пиджак». Этим простым предметом из гражданского обмундирования на флоте называют студентов гражданских вузов, которые, окончив в них военные кафедры, зачем-то просятся искать своё предназначение в войсках.

И вот мы, прилетев своей стайкой в восемнадцатую дивизию, распределились в ней по экипажам и только начали впрягаться, как в неё же прибыл для дальнейшего прохождения службы (как было указано в наших предписаниях) лейтенант Вова с простой русской фамилией Габриэль.

Вова был крайне колоритным представителем семейства пиджаков: из необычайно интеллигентной семьи (папа – профессор, мама – аспирант, дедушка – академик, горничная – младший научный сотрудник, и даже кот и тот был лаборантом в НИИ); получив какое-то сугубо фундаментальное образование с избытком теоретических знаний и полным отсутствием практических навыков, начитавшись передовиц про силу и мощь ракетного флота страны, он решил, что вот именно оттуда и трубит ему рог Судьбы. Что, несомненно, удивило всех родных, близких, кота и сам рог Судьбы. Но будучи людьми интеллигентными, папа с дедушкой не стали препятствовать Вове и, стряхнув пыль со своих пухлых телефонных книг, немедленно устроили его во флот.

И первыми на флоте (не считая начальства) его увидели мы с Максом: нас тогда распределили на ТК-20, но так как её экипаж убыл в отпуск, временно прикомандировали на ТК-202, лодку глубокого отстоя. Уже в те времена казалось, что никто не помнит, когда она последний раз ходила в море, все были точно уверены, что в море она не пойдёт больше никогда, и потихоньку растаскивали её на запчасти для других кораблей.

Из экипажа на нём остались только самые стойкие и достойные люди, а именно те, которые не были годны в плавсостав, но за прошлые заслуги им разрешали дослужиться до пенсии, потому как служить на корабле отстоя – это награда почище ордена. Самыми яркими представителями были братья-близнецы Андрей Горыныч и Павел Георгиныч (комдив-раз и комдив-три соответственно) и командир трюмной группы Ржевский, которого все называли поручиком, хотя на самом деле был он капитан-лейтенантом преклонных годов. Им-то и поручено было в экипаже принимать молодое поколение, учить его жизни, премудростям службы и опекать, если что.

– Товарищи лейтенанты! Товарищи лейтенанты!

Мы с Максимом шли из дивизии на корабль и удивлённо оглянулись на догонявшего нас человека.

– Шпион? – спросил я у Макса.

– Да ну. Шпион же военный, а этот… пугало какое-то.

Мы же тогда не знали, что Вова – сын профессора и внук академика, и в их кругах, может быть, и не принято называть вслух пугалом людей, которые выглядят как пугало. Впоследствии оказалось, что так выглядит Вова всегда, а не только на первых порах: плохо стриженный, лохматый, форма висит мешком (он так и не научился подгонять её себе по размеру, и всегда казалось, что это форма не его, а чужая: может, папы или старшего брата), аристократически бледный до зелёных оттенков, сутулый и весь какой-то нескладный. Не внешне, физически, а по восприятию. Он везде и всегда казался не к месту, как кактус среди фиалок или фиалка среди кактусов. В данном случае это одно и то же.

– А я вот тоже лейтенант! – радостно сообщил нам Вова, догнав.

Что вообще радостного может быть во фразе: «Я тоже лейтенант»? Прослужив уже месяц, мы с Максимом глубоко и прочно усвоили, что лейтенант на флоте – это как личинка в естественной природе: плохо и опасно, и пройти эту стадию нужно как можно быстрее.

– Да ладно? – удивился Максим, глядя на лейтенантские погоны Вовы. – А мы подумали, что подполковник.

– Нет! Пока ещё лейтенант! Вот! Меня послали вас догнать! Сказали, что вы меня отведёте на двести вторую!

Я хорошо запомнил тот день, потому что именно тогда у меня первый раз немного заболела голова от количества восклицательных знаков в одном предложении, практически лишённом смысла.

– Ну, пошли! – и Макс взял его за руку.

Я взял за вторую. Вова густо побелел, и выглядело это странно, но он всегда белел в тех ситуациях, когда обычные люди краснеют. И ещё мы выяснили потом, что Вова был абсолютно невосприимчив к юмору: вот просто если бы существовала единица измерения непонимания юмора вообще, то за её абсолют брался бы один Габриэль. Мало того, когда ему объяснили, что такое юмор и зачем он применяется в повседневной жизни, он запутался ещё больше и начал принимать за юмор то, что юмором не было, и наоборот.

– Знаем, знаем уже! Звонили из штаба! Ждём свежую кровь! – заорали из центрального голосом Ржевского, когда мы затопали по трапу в центральный.

Группа наставников сидела в полном составе.

– Так, так, так, а кто это у нас тут такой красивый?

– Я, – сказал Максим. – Очевидно же: кто тут ещё красивый?

– А вот этот юноша бледный со взором потухшим – он кто?

– Он – лейтенант, – говорю я, – и мы его привели.

– А он немой?

– Не ваш. Он в ракетчики определён: у него образование и всё такое!

– А почему вы не разговариваете, товарищ лейтенант? – не выдержал Андрей Горыныч.

– А вы ко мне не обращались, почему я должен с вами разговаривать?

Несмотря на всё своё престижное образование и родословное дерево обхватом в пять, а то и семь аршин, Вова был абсолютно, невыносимо бестактен, недружелюбен и чванлив. Но при этом выглядел и был всегда невыносимо жалким: на него нельзя было злиться или испытывать другие сильные чувства, кроме некоторой гигиенической брезгливости. Именно после знакомства с Вовой я всегда напрягаюсь, когда слышу слово «аристократ». Потому что как ни крути, а Вова был самым натуральным аристократом, но таким юродивым представителем этого класса, что днём с огнём поискать.

Андрей Горыныч встал, оправился, вытянул руки по швам и приосанился:

– Капитан третьего ранга Такойто! Прошу разрешения обратиться, товарищ лейтенант!

– Да, – побледнел Вова.

– Фамилия-то ваша как?

– Габриэль.

– Питер?

– Нет, Владимир.

– Жаль, что не Питер!

– Почему?

– Что почему?

– Что не Питер. Кто такой этот Питер?

– Ах, – выдохнул Андрей Горыныч, опустился в кресло и взялся за левую грудь, – оставьте меня! Я не в силах смотреть на такой упадок в офицере флота! Сердце. Боже, как болит сердце от того, что лейтенанты не знают, кто такой Питер Габриэль!

– Андрей, сердце не там находится, – это Павел Георгиныч.

– Брат мой единоутробный! Я знаю, где находится сердце! Но для театральных жестов оно находится именно там, где я держусь!

– Я не понимаю, – не выдержал Вова. – Скажите мне, где командир БЧ-2?

– Командир БЧ-2, юноша, у нас болен, если вы ещё не в курсе. Неизлечимо болен отвращением к службе и бывает тут только в случае чрезвычайной необходимости. Можете поискать его там, – и Андрей Горыныч махнул рукой в сторону девятнадцатого отсека. – Вдруг у него именно сегодня она и есть.

Мы с Максимом посидели минут пятнадцать в центральном, послушали истории о былых деньках и всей компанией наблюдали, как всё это время Вова бродит по крошечному отсеку, тыкаясь во все двери и малочисленные закоулки.

– Вот для чего он тычется в пост связи, а? – не выдержал Ржевский. – А ты в дизель-генераторной смотрел? – крикнул он в девятнадцатый.

– Смотрел! Там нет!

– Ну пиздец, – резюмировал Ржевский.

– Перед вами, товарищи офицеры, классический офицер штаба – вот попомните мои слова! Тупой, но гонористый и решительный! – поднял вверх палец Павел Георгиныч.

– Да ладно?

– Попомните мои слова. Не живут такие на железе. Не живут.

Но в штаб Вова попал не сразу. Сразу Вова заступил в береговой наряд дежурным по КПП на въезде в дивизию.

– Не понял? – удивился начальник штаба на разводе. – А ты тут что делаешь?

– Заступаю дежурным по КПП!

– Так, помощник, иди-ка сюда.

Начальник штаба вместе с помощником двести второй отошли в сторону и говорили тихо, но некоторые слова возмущённого помощника всё-таки долетали:

– А кого мне ставить… а хули он на флот припёрся… ну и что, что никогда… устав есть – в уставе всё написано!..

Вяло препирались минут пять. В итоге начальник штаба подошёл к Вове и, взяв его за пуговицу, сказал:

– Ну ты это. Не робей, главное дело. Пистолет у тебя есть – вот и стреляй, если что!

Мы-то тогда уже начали понимать, что Вова абсолютно невосприимчив к юмору и чрезмерно почтителен к старшему начальству. Но откуда это мог знать начальник штаба дивизии?

Я бы показал вам фотографию КПП, этого невзрачного кубика, который охранял въезд и единственный официальный проход в дивизию ядерных стратегических ракетоносцев… Но и Гугл и Яндекс дружно стесняются хранить в себе эти изображения. Этот кубик три на три метра, без отопления, воды и канализации был собран из строительного мусора в шестидесятые годы, и назвали его КПП только по одной причине: ну надо же было хоть что-то назвать контрольно-пропускным пунктом! Он сиротливо ютился у кривой дороги и перекрывал её висящей между двумя столбиками веревочкой, которую морпехи отчего-то называли гордым именем «шлагбаум». Морпехи там были контролёрами, а дежурным – какой-нибудь офицер.

Вовино дежурство уже перевалило за полночь, и морпехи отлично справлялись с пропускным режимом, не обращая внимания на странного лохматого лейтенанта, когда одного из них кто-то дёрнул за язык сказать:

– Во. Автобат опять пьяный из посёлка едет. Сейчас нам шлагбаум порвут опять.

– Как это? – встрепенулся Вова от своих научных записей. – Не положено же!

– Да ну, тащ, всё нормально: они завтра придут извиняться, всё починят и ещё чего-нибудь вкусненького принесут. Не впервой.

– Как это так это?!

Вова выскочил на свежий мороз и едва успел увернуться от сильно вихляющего «ЗИЛа», который, и правда снеся верёвку, повихлял дальше.

– Стоять! – заорал Вова и запаниковал от возмущения и бессилия.

А всё почему? А всё потому, что прочитав инструкцию, он подивился её примитивности и тупости, но, не имея практического опыта применения инструкций, тут же о ней забыл. И вместо того, чтобы звонить дежурному в штаб и объявлять тревогу, он выхватил пистолет и начал стрелять в «ЗИЛ», как его учил (ему так казалось) начальник штаба.

Из «ЗИЛа» посыпалось пьяными контрактниками, но сообразив, что тревога ложная, засыпалось обратно и уехало. Первый раз в жизни стреляя из пистолета Макарова, Вова попал куда угодно, может быть, даже и в созвездие Кассиопеи, но не в грузовой автомобиль, да к тому же напоследок напрочь забыл о запасном магазине в кобуре. Морпехи скрутили Вову и, уложив на топчан, не выпускали до смены с дежурства. После этого Вову запретили ставить в береговые наряды и подпускать к стрелковому и холодному оружию, при том, что служил Вова командиром группы в ракетной боевой части.

– Ну охуеть теперь! – сказал командир БЧ-2. – Мало того, что ты, дрищ, службы вообще не нюхал, так за тебя ещё теперь товарищи будут лямку тянуть? За это будешь заниматься планово-предупредительными осмотрами всей боевой части, сука.

И Вова занялся. А что? Он же с высшим образованием как-никак. Занимался, правда, он недолго: в аккурат до того момента, как заломал крышку ракетной шахты номер 20 в открытом положении.

– Ааааа! АААаа!! Блядь! За что мне это?! Месяц! Месяц до пенсии остался! – каркал, как чайка, командир БЧ-2, бегая вокруг шахты и смешно махая руками. – Да как так-то, а?! Баклан, ты зачем её открыл вообще?

Вова невозмутимо смотрел вдаль:

– Согласно плана ППО и ППР.

– Согласно чему? Плану? А уровень гидравлики ты проверил? А состояние клапанов? А? А они тебе говорили, что здесь нельзя ничего трогать?!

Неподалёку стояло трио наставников, курило и утвердительно кивало головами:

– Говорили-говорили! По слогам и под запись! Ни-че-го!

– Ну? Хули ты молчишь? Говорили?

– Говорили.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ну и нахуя, а?

– Ну по плану…

– По хуяну! Паша, Андрей! «Шило» есть? Сколько? Мне много надо! Давайте продадим его, а?

Крышку ракетной шахты не могли закрыть года два, и начальник штаба флота, приезжая периодически с проверками на ходовые корабли, в итоге не выдержал:

– Знаете что. Я знаю, что похож на крестьянина, оторванного вчера от сохи. Я знаю, что похож на долбоёба, потому что ругаюсь матом и ору на вас. Но, блядь, не до такой же степени! Сколько вы мне ещё будете втирать, что это не та крышка, что в прошлый раз, и не на том борту? Если ещё раз я её увижу в открытом положении, то того баклана, что каркнет мне про проворачивание, сгною на железе!

Крышку закрывали всей дивизией, но так и не закрыли.

А Вова к тому времени уже был переведён в другой экипаж, потом в третий, в четвёртый и в конечном итоге попал в экипаж ТК-208, который в те времена числился нашим вторым экипажем. Все зачёты к этому времени он так и не сдал. Как застопорился на середине пути в нашем экипаже, так и всё. Хотя формально причина-то была банальной: Вова так и не научился ходить между отсеками.

Как подводники ходят между отсеками, если в подводной лодке нет дверей? Ходят они (а чаще всего бегают) через переборочные люки, которые имеют диаметр примерно от низа грудной клетки и до колена и располагаются чаще всего именно в этом месте. Чтоб проскочить в такой люк, есть два наиболее распространённых способа: согнувшись, нырнуть туда вперёд одной ногой и головой или (если что-то несёшь в руках) боком, но опять же ногой и головой вперёд.

Вова изобрёл третий способ: он подходил к переборочному люку, открывал его, разворачивался спиной, наклонялся, протягивал ногу в следующий отсек, щупал там ею палубу (а с другой стороны мог быть порожек или трап вообще) и потом лез туда вперёд жопой. И я бы вот рад сейчас приврать и наплести, что это вот, мол, мы его так научили ползать, но это было бы уже совсем возмутительной неправдой – можно, конечно, научить человека снимать свитер через ноги, но долго ли он это будет делать, если не бить его регулярно? Никто не учит людей ходить через двери: люди, когда бывают маленькими, смотрят на других людей и просто повторяют за ними. Никто не учит подводников, когда они бывают маленькими, проскакивать в люки: они просто смотрят на других подводников. Вова же был настолько выше всей этой серой массы, по его собственному убеждению, что подражать ей не то что не хотел, а не мог этого допустить даже на уровне сознания.

Кроме всего прочего, у Вовы вечно были заняты все карманы и руки: он постоянно носил с собой все свои блокноты, записные книжки, тетради, ручки, карандаши и прочее барахло, потому как простому народу не из профессорских семей не доверял и полагал, что обязательно что-нибудь да украдут. И чтоб вы понимали уровень воспитания Вовы, именно так и отвечал, когда его спрашивали, на кой хер он это всё с собой таскает.

И вот представьте себе эту картину: стоишь ты в отсеке, каким-то важным делом занимаешься, а тут открывается люк, в него просовывается нога, щупает, потом жопа заходит, потом остальная тушка. Из кармана обязательно что-то падает, тушка это собирает, кладёт обратно в карман, проходит мимо тебя дальше (не всегда даже и поздоровавшись) и перед следующим люком проделывает в точности всё то же самое. Ну как после такой картины можно продолжать важное дело?

Когда наш механик первый раз увидел, как Вова ползёт в корму, он немедленно подозвал его к себе:

– Ты сколько служишь уже?

– Четыре месяца!

– Офигеть. Знаешь что, друг, я похож на доброго дедячку, только честно?

– Нет, совсем нет.

– Это хорошо: значит, и угрожать мне тебе не придётся. Запомни, друг: я тебе запрещаю ходить в корму. Ни разу чтоб я тебя больше здесь не видел.

– А как же я сдам зачёты?

– А никак. Ты мне их не сдашь ни-ког-да.

И как в воду ведь глядел, чорт!

И старпом тоже очень удивлялся на Вову:

– Четвёртый – центральному!

– Есть!

– Что есть?

– Есть четвёртый!

– Габриэль, ты?

– Я.

– Бегом в центральный!

И тут же поворачивается к переборочному люку, потому как от четвёртого до восемнадцатого если бегом, то две минуты максимум. А Вовы всё нет и нет.

– Четвёртый – центральному!

– Есть четвёртый!

– Михалыч, а где Габриэль ваш?

– Так к вам… убежал.

– Когда убежал?

– А вот как только вы позвали, так он сразу и… побежал.

– Не понимаю… – бормочет старпом, – я бы уже в дивизию и обратно сбегать успел.

– И пообедать.

– Что?

– И пообедать там ещё успели бы.

– Это да, Антоныч, это да… жрать-то хочется.

И тут открывается переборочная дверь, и старпом наш первый раз видит, как Вова в них проходит. Отчего-то краснеет, смущается и, дождавшись, пока Вова весь вползёт в центральный, говорит ему:

– Владимир. Я не знаю, чему вас там обучали в вашем, без сомнения, престижном вузе. Но заходить к начальнику жопой вперёд – это, конечно, с одной стороны, приятно для начальника… Но с другой – есть такие вещи, как метафоры и аллегории, и абсолютно непонятно, как вы собираетесь выжить на флоте без понимания их сути.

Вова стоит белый и ничего не понимает. Молчит, насупившись.

– Ладно, Владимир, ступайте.

– Вы же меня вызывали.

– Вызывал. Но так обескуражен твоим появлением, что уж и забыл зачем. Ступайте, пока я не вспомнил.

– Антоныч! – говорит старпом, когда Вова таким же макаром вылазит обратно. – Ну вот зачем вы так?

– Сей Саныч, меня, конечно, радует такая высокая оценка моих способностей унижать младших офицеров, но тут вынужден признать: на такое даже я не способен!

Командир двести восьмой оказался менее тактичен, чем наш старпом. Он вообще был слабо тактичен в отношении бесполезных и малограмотных людей. Став командиром атомной подводной лодки в тридцать с небольшим лет, что само по себе уже нонсенс, он обладал уникальной памятью, крутым нравом и презирал абсолютно все условности. Вот если, например, человек был мудаком, то он так и звал его: «Мудак». С ним-то как раз и служил мой тёзка Лёша Баранов и рассказал мне историю Габриэля дальше.

– Габриэль! – рявкнул командир на ошарашенного криком Вову, когда тот вполз в центральный. – Ещё раз так войдёшь – выкину за борт!

Тот от тупости своей принял это за шутку и продолжил. Командир предупредил его второй раз.

На третий вышла вот какая история: застряла наша ласточка с экипажем двести восьмой в море и бесполезно в нём болталась, а командир их не выносил бесполезности ещё пуще, чем тупости. И вот мечется он по центральному (худой, чёрный и весь сжатый, как пружина), и сетует вслух на судьбу, и даже приличными словами тоже: ну типа там «жопа», «пидарасы» и так далее.

Только присел в кресло своё на краешек, как невыносимо громко щёлкает кремальера и в центральном появляется Вовина нога. Нога нащупывает палубу – командир за ней наблюдает. Нога нащупала палубу и начала тащить за собой жопу – командир вскакивает с кресла и пинает эту жопу в самый что ни на есть копчик: Вова летит в девятнадцатый, из Вовы летят ручки, карандаши, блокноты, записные книжки, ластики, линейки, корректоры, скрепки и надкусанный пряник. Командир орёт в девятнадцатый:

– Я тебя, блять, два раза предупредил! Два! Раза!

Из девятнадцатого орёт командир девятнадцатого:

– Блядь! Только приборку сделали! На хрен мне здесь весь этот срач и Габриэль!

Командир захлопывает занавес, ну в данном случае – переборку.

Если вы думаете, что после этого Вова перестал так ходить, то я вам не сумел его правильно описать. Вова, повинуясь вновь приобретённому условному рефлексу (а он же был животным, несмотря на то, что из профессуры), заглядывал в отсек, и если там не было командира, то лез, а если был, то просто закрывал переборку, стоял минут десять перед ней и повторял манёвр. Командир это быстро просёк и частенько стоял с другой стороны, ласково улыбаясь на Вовины заглядывания, до тех пор, пока Вова не выдерживал и шёл, куда ему надо было, вокруг. Вот что бы он делал на однокорпусной лодке? А в центральный Вова начал ходить кругами: обходил поверху девятнадцатый и восемнадцатый отсеки и спускался в центральный через перископную площадку.

После того выхода в море командир двести восьмой пошёл в штаб определять Вову на службу именно туда: остальные экипажи от него категорически отказывались. Говорят, даже на колени пытался встать перед командиром дивизии – так умолял уберечь его от греха смертоубийства. Тот, конечно, сдался и забрал Вову в штаб.

Вот тут-то Вова и раскрыл весь потенциал своей научной души: начал с помощника флагманского ракетчика и стал в этой должности ещё более жалким, хотя, казалось бы, куда ещё?

Он приходил с проверками на корабль, и проверяемые офицеры смотрели на него как на говно. Офицеры штаба смотрели на него так же, и служил он у них в основном мальчиком на побегушках. Кого хочешь бы сломали такой режим и всеобщая молчаливая брезгливость, но только не Вову в его желании продвинуться по карьерной лестнице. Закончил он преподавателем в звании капитана первого ранга – рассказывает теперь о своих боевых подвигах студентам. Ну пусть, конечно, рассказывает, кто же ему запретит? Да и я не командир двести восьмой. Я не настолько крут нравом, чтоб писать в ответ Вовиным студентам, что Вова на самом-то деле мудак, ребята, каких поискать. Такой мудак, что даже Питер Лоуренс, необычайно точный в выведении своих законов, ошибся, когда утверждал, что кто может делать – делает, кто не может делать – учит, а кто не может учить – управляет. Есть такие, которые не могут вообще ничего. Но на то и правила, чтоб из них были исключения, правда? Вот в исключения мы Вову и запишем.

Опыт, сын ошибок трудных…

Если вы когда-нибудь бывали в отпусках, то поймёте меня наверняка. В конце каждого из них вас одолевают крайне противоречивые чувства. С одной стороны, сосёт грусть, что он кончился и уезжать из приветливой Хосты прямо вот ноги не несут, а с другой – окрыляет интерес: что же там на работе, в коллективе? В конце концов, может, там без вас всё наконец уже рухнуло и все облегчённо вздохнут при вашем появлении: «Ох, как хорошо, что ты вернулся! Туго тут без тебя пришлось!» А кто-то, может быть, будет даже рад. И начальство. Начальство наверняка обрадуется, что такой ценный кадр снова в строю.

– Миша, блядь! Что за натуральные попрания служебных обязанностей в виде променадов?! Что за демарш на священной земле самой первой флотилии?! – Старпом ещё не догнал Мишу, но уже на подходе прервал его размышления о дуализме послеотпускного настроения.

– Сей Саныч! – обрадовался Миша. – Рад вас видеть!

– А вот зря! Зря рад! Где страх и виноватое выражение лица, когда такая хуйня происходит?!

– Да что случилось-то?

– И вот наглости ещё хватает спрашивать!

– Сей Саныч, да я же час как из отпуска. Вот, думал, кофе куплю и на пароход.

– Ах, мы ещё и в отпуске побывали?

– Ну вы же сами меня на десять суток отпустили.

– Я отпустил? Ну и что, что отпустил! Знал бы, что до такого дойдёт, ни в жисть бы! Никогда больше!

– Да что вы орёте всё? Вон, смотрите, воспитатели детей в садик обратно загонять начали от страха.

– Я ору? Это ты ещё у «нэмса»[9] не был! Вот он будет орать! А я так, по звезде ладошкой глажу!

– Да что такое-то? Ну в конце-то концов?

– Ладно, некогда мне с тобой тут!

И пыльные облачка встревоженно заметались вокруг следов убегающего старпома.

НЭМСом дивизии в то время служил человек по кличке «Испанец». Кличку эту он получил не за то, что был родом из Испании, а за то, что заводился, как хороший немецкий дизель, с пол-оборота.

– А-а-а-а! Явился, не запылился! («Или даже не с пол-оборота, а вообще с одного тычка», – подумал Миша.) Что за хуйня, а?!

– Здравия желаю!

– Да где? Где набраться того здравия с вашими косяками? На словах желаете, а на деле в гроб вгоняете!

– Чо орёте? – спросил флагманский химик, заглянув в кабинет НЭМСа в надежде, что раз орут, то что-нибудь интересное происходит.

НЭМС засопел ноздрями в сторону двери.

– Понял, не дурак. Был бы дурак – не понял бы, – и флагманский химик прикрыл дверь.

– А между тем вопрос актуален. Чего вы все на меня орёте? – уточнил Миша. – А ты не знаешь, да? Дурачка включаешь, да?

– Тащ, я из отпуска два часа как вернулся.

– Ах ты ещё и в отпуске был! Как отдохнулось?

– Да я же у вас отпрашивался на десять дней. Я же по делам ездил.

– По делам, да? Дела у него, да? А службу нести дядя будет, да?

Миша с интересом поглядел в окно. Ну как с интересом: надо же было куда-то глядеть, пока задаёшь себе мысленный вопрос, на кой хер ты попёрся в комдивы три и чего тебе не сиделось в уютных спецтрюмных. НЭМС продолжал что-то орать.

– Так, – и Миша твёрдо положил ладони на стол, – или вы мне объясняете, что происходит, или одно из двух!

– Фига ты дерзкий! – НЭМС плюхнулся в кресло и закурил.

– Других не берут в космонавты.

– Да блядь, как раз про космонавтов твоих я и хочу тебе рассказать!

– Не может быть, что хоть кто-то хочет мне хоть что-то рассказать.

– Гляньте на него – он ещё сарказмит!

– Иронизирую.

– Тем более!

НЭМС ударил бычком в пепельницу, обжёг пальцы, грязно выругался и, схватив какую-то бумагу со стола, потряс ею в воздухе.

– Вот! Бумага! А в ней рассказ про то, как патрульный наряд заозёрского ОВД позавчера в два часа тридцать минут ночи предотвратил панику и хаос в рядах мирного населения города путём задержания трёх офицеров, бегущих по городу в аппаратах ИДА-59М[10], причём двое из троих были в них включены!

– Вот пьянь, ну ты погляди, – озвучил Миша своё негативное отношение к алкоголю.

– Нет! Как ни странно, но все трое были абсолютно трезвыми! Как стёкла!

– Это возмутительно, конечно, гулять по городу трезвым в полтретьего ночи! Тут я с вами полностью согласен!

– Прекратить ёрничать над заместителем командира дивизии!

– Так, а я не понимаю, в чём проблема-то? Чего так орать-то? Старпом орёт, вы орёте, а повод-то пустячный: офицеры в ИДА-59М гуляли ночью по городу. В чём проблема-то?

– Действительно! – буркнул из-за двери флагманский химик.

НЭМС схватил сигарету из пачки, но, вспомнив, что только что курил, запихал её обратно.

– Так. Михаил. Выяснить, во-первых, откуда они взяли ИДА-59М в посёлке. А во-вторых, почему они нарушили директиву ГШ ВМФ о запрещении ведения борьбы за живучесть в аппаратах ИДА-59М. Двое – это твои летёхи, а третий – штурманёнок, каким-то хером к ним прибившийся. И ладно бы люксы бегали, но трюмные субстраты!

– Вполне даже логично, я считаю! Люксы всему приучены верить на слово, думать-то им на службе не положено. А механики, наоборот, пытливым своим умом любят до всего доходить сами и всё проверять на практике! Опыт – он сын ошибок трудных!

– Пошёл вон, – неожиданно спокойно сказал НЭМС и всё-таки схватил очередную сигарету.

На полдороге к кораблю Мише встретился озабоченно бегущий штурман.

– О, Миша! Привет! Как отдохнул?

– В смысле «отдохнул»?

– Так ты же в отпуске был!

– О, точно, а я уже и забыл. Слушай, ты этих фантомасов уже драл?

– Не, старпом сказал, что раз в преступной группировке двое трюмных и один из штурманских, то он уверен до умопомрачения, что это именно трюмные склонили штурмана к клоунаде. Потому что штурману самому такое в голову прийти не может, а трюмным наоборот, ничего, кроме этого, в голову и не приходит. Так что раз они виноваты и их больше, то и ятаган тебе в руки! Он уже звонил на корабль – ждут они тебя всем трио!

«Вот надо же как бывает, – думал Миша, шагая на корабль, – всего пара часов прошла, а как будто и не уезжал никуда! Это же каким педагогическим талантом обладают наши начальники, что прямо вот так вот запросто и быстро обратно в струю вводят? Макаренки, мать их! В кого ни плюнь – кристальный педагогический талант. А с летёхами всё понятно: ну вот где им взять место для подвига в такой отвратительно мирной обстановке и стремительно увядающей армии? А они же не пожарные какие-то, они же в воины пошли, им же, наоборот, доблесть надо свою где-то демонстрировать и желательно регулярно совершать подвиги во славу, так сказать, Отечества. А они уже месяц как старлеи, а подвигов всё нет, как не было и не предвидится до самых горизонтов. Даже в море уже почти не ходим, торчат тут, тухнут медленно, а внутри-то кипит… Сам знаю, по себе помню ещё, как тлел порох в пороховницах, по молодости-то».

На пирсе курил инженер группы штурманской боевой части и всем видом показывал, как он рад видеть Мишу. «Только хвостом не машет, шельмец», – подумал Миша.

– Михаил Юрьевич! Здравия желаю! Рррад, что вы вернулись!

– Ты, человек-косяк, думаешь имитацией бурной радости ослабить мою эрекцию?

Штурманёнок сник.

– Ну чего сразу «косяк»-то?

– Следствие покажет. Бросай бычок, бери вазелин и ко мне в каюту с остальными через пять минут.

Холодно проигнорировав радостно машущих ему из центрального трюмных интрудеров, Миша стрельнул у механика ложку кофе, заварил себе напиток с пенкой (военно-морской капучино, рецепт секретен), уселся в своей каюте, надел строгое лицо и начал себя заводить для более кровавой расправы, так как был не Испанцем и злился тяжело.

«Вот же молодёжь пошла дерзкая, – думал Миша, который был всего-то года на четыре старше своих лейтенантов. – Ну я понимаю – напиться, ну подраться там в ресторане, ну бакланов на живца половить, ну в море на спор поплавать, ну к дружкам в Видяево, в конце концов, на лыжах сгонять… Но трезвым бегать по посёлку ночью в аппарате ИДА-59М? Ох, не тот нынче офицер пошёл, ох не тот. Ага, отмазки даже заранее придумать не могли: ну что за люди? Богатыри – не вы!»

(«Не те офицеры» в это время шептались под дверями каюты.)

– Да заходите уже! – крикнул Миша.

Протиснулись бочком по одному. Встали в диагональный ряд, вперёд вытолкали штурманёнка. Миша отхлебнул кофе, лейтенанты мялись.

– На тонкость фраз не претендуя, спрошу я просто: какого хуя?

– Ну, мы решили идашки перенести, мне место на антресоли понадобилось, а они же тяжёлые, ну как их ещё нести… – затараторил первый трюмный лейтенант.

– Стоп дуть! – прервал Миша. – Я очень люблю вот эти вот все приёмы с флэшбэками, но вот конкретно сейчас давайте начнём сначала: откуда у тебя дома взялись три идашки?

– А. Так мы сдавали их в том году, ну до вас ещё, меняли на новые. Ну и три штучки решили оставить…

– С целью?

– На всякий случай!

– Отличная цель. Чего на корабль не принесли?

– Да как-то в голову не пришло. Ну мы собирались сначала, а потом забыли, а потом вот – нашли.

– И решили перенести?

– Да. А они тяжёлые же, ну их неудобно нести. В общем, на шее-то удобнее, нагрузка распределена, позвоночник не гнётся, ну и вот…

– А включились зачем?

– Не, ну как клоуны идём, маски эти спереди вихляются…

– А открутить?

– Не додумались. Ну вот и надели их…

– И сразу стали не как клоуны?

– Поначалу нет, а потом подумали, ну что правда что ли, ну вот умрём натуральным образом, если БЗЖ в них сымитируем?

– И?

– И решили проверить натуральным экспериментом. В строго научных целях!

– То есть решили потерять сознание?

– Ну как получится! Эксперимент же. Если знать, чем он закончится, то зачем его проводить?

– Так. С тобой всё ясно. Номер два, доложите мне, почему в аппаратах ИДА-59М запрещено вести борьбу за живучесть?

– Из-за устройства кислородного автомата! В отличие от прежних, пятьдесят девятых, в этих кислород подаётся на всплытии с шестидесяти метров и выше, а при погружении наоборот, он не срабатывает и из-за малого парциального давления в азотно-гелиево-кислородной смеси при интенсивных нагрузках может привести к потере сознания и прочим последствиям. Поэтому и запрещено.

– Боже, это прекрасно! Это лучше, чем когда соловьи у нас в Курске поют. Отчего же вы, такие грамотные, бежали тогда в них?

– А скучно было идти, вот мы и решили штурманёнку показать, кто тут папы!

– А ты чего не включился? В сознание потом этих приводить? Страховка? Мозг? Воспитание?

– Э… в моём аппарате маски просто не оказалось. Я клапан в рот прямо взял и из него дышал. А потом выплюнул, чтоб крикнуть: «Атас! Менты!», вот они и не заметили. А что мешок дыхательный был надут, так они не разбираются ведь, мыши сухопутные!

– Не то, что вы, морские волки, да?

– Ну как-то так, да…

– И чего менты?

– Ну чего. Спрашивают – а чего это вы тут делаете? Я отвечаю, что очевидно же, что бегаем. А эти в масках так и стоят, прямо как Склодовская с Кюри: продолжают эксперимент любой ценой!

– Может, как Гей с Люссаком?

– Да не, у них же девушки есть, при чём тут Гей с Люссаком?

– Ясно, штурмана издалека видать, да. И чего там дальше?

– Ну, они говорят – а чего мы в аппаратах спасательных бежим? А я отвечаю, что довольно странно спрашивать в демократической стране, отчего люди делают то, что законом не запрещено, и сами они-то вот с противогазами в руках стоят, а как военный – так уже и в идашке невозможно пробежаться, чтоб к тебе кто-то не пристал с глупыми вопросами! А они отвечают, что противогазы схватили, когда нас, бегущих по площади в идашках, увидели. В чём их вполне можно понять, потому как если военный бежит по городу в изолирующем дыхательном аппарате, то вряд ли это признак того, что наступает праздник Первомай, а, скорее, какая-то жопа нависла и «а ну-ка дыхните, тащ лейтенант!».

– Я думаю, – вступился первый трюмный, – что если мы были бы пьяными, то нас просто отпустили бы, а тут они прямо глазами захлопали: мол, всякого повидали, но такое у них в жизни в первый раз.

– На что я им, – опять взял партию штурманёнок, – вполне резонно заметил, что всё в жизни когда-нибудь случается в первый раз.

– Да, – согласился Миша, – тут вы кого хочешь в тупик поставили бы…

– Ну и они нас на освидетельствование – мол, наркоманы. А мы им – да вы чё, кукушками поехали? Мы же офицеры!

– Дрались?

– Не-е-е, так только, пообзывались немножко. Ну, они потом вот. Телегу накатали. Одно слово – сатрапы!

– Ясно. Телегу куда прислали?

– В дивизию.

– Что командир?

– Приказал старпому разобраться и наказать.

– Что старпом?

– Сказал, что механик пусть разбирается, и наказал.

– Что механик?

– Сказал, что вы разберётесь, и тоже наказал.

– То есть вас уже все наказали, а мне осталось только разобраться, за что они это сделали?

– Ну как-то так, да.

«Ну отлично, – подумал Миша, – проводить предварительные ласки после акта – это что-то новенькое в моей воспитательной практике». Но виду, что удивлён, не подал: какой же ты будешь воспитатель, если тебя удивляют приёмы воспитания, предпринятые твоими начальниками?

– Ступайте и никогда, слышите, никогда больше не бегайте трезвыми в аппаратах ИДА-59М по мирным городам!

– Есть! – радостно затроили лейтенанты и выдулись из каюты.

«Как всё-таки я люблю военных, – думал Миша, – вот всё у них вовремя происходит, даже когда задом наперёд».

В конце хочу сказать гражданской части населения, что не нужно сразу пугаться военных, если они ночью бегут по городу в средствах защиты дыхания: вполне возможно, что это просто научный опыт. Сын, как говорил Миша в кабинете у НЭМса, ошибок трудных, а вовсе никакая и не жопа.

Планы на вечер

Странная категория, придуманная людьми, – свободное время. Для какой вот цели они придумали эту категорию, если все их усилия на получение его в своё распоряжение тут же трансформируются в усилия по придумыванию как бы его быстрее убить?

Я понимаю ещё, если люди, добившись свободы во времени, знаете, зависали бы такие – ну, типа, обновления там загружали какие или прошивку новую скачивали. То есть проводили бы свободное время так, как предполагает его название – ничего не делая, максимум глядя в окошко на клубы тумана или сидя на скамеечке у берега моря, поглощая носом йодированный озон.

Так нет же! Освободившись от дел, они начинают суетиться всем туловищем и метаться из крайности в крайность, сжигаемые острой необходимостью убить своё свободное время. Схватятся за книжку – бросят книжку: нет, не то. Побегут в кино – убегут из кино: фильм-то говно и жалко на него тратить своё драгоценное свободное время. Побегут в ресторан и сидят в нём, уставившись в тарелку: и зачем мы пришли в корейскую кухню, если хотели в индийскую? Вот где эта самая эйфория и зачем? Зачем, спрашивается, я отпрашивался с работы, не пошёл на учёбу и не стал помогать другу таскать диван? И книжка та нормальная была в общем-то, да и кино похуже видали; блин, а уже и спать скоро пора! Ну почему, почему и за что у меня так мало свободного времени? Мне бы его побольше, уж тогда бы я… ух! А что «ух» – всегда за скобками. Вот посмотрели бы на львов, например. Вот у тех всегда всё в скобках, никаких пустяшных терзаний. Ну не жалуется лев львице, что он ужасно устал на работе и вообще у него кружится голова от отсутствия свободного времени и вечной занятости. Потому что он просто знает, что жизнь его проходит с одинаковой скоростью независимо от того, занят он или свободен.

А ещё у льва нет зияющих пустот внутри, которые начинают требовать заполнить себя немедленно и тянут, тянут в себя всё вокруг, пока мозг ничем не занят или занят тем, чем вовсе и не обязательно сейчас заниматься. И отчего, скажите мне, после всего этого им (людям, конечно, а не львам) не живётся спокойно в своём занятом времени, раз толку от свободного всё равно получить не умеют?

В этом разрезе больше всего повезло военным – вот они насчет свободного времени не парятся вообще. Нет у них свободного времени потому что.

– А есть ли у тебя планы на вечер, мой зелёный друх? – спросил Борисыч, покручивая пуговицу на моей шинели.

– А есть.

– И это странно, хочу заметить, ведь я тебе их ещё не доводил!

– Борисыч. Мы даже на службе в одинаковых должностях находимся, а уж вне её…

– А как же принцип «сам погибай, а товарища выручай»?

– А ты у меня один товарищ, да?

– А хулиже, как говорят французы, и нет. Было бы странно предположить, что у такого типка, как ты, их может быть двое. Опять же, даже если и да, но кто тебя кормит от сосцев своих флотской мудростью всласть? Андрей Борисович тебя кормит! А как помочь ему надо, так вот оно как выходит.

– Так ты бы с этого и начал, и отпусти мою пуговицу, пока не оторвал: я же не убегаю!

– Ну, сейчас не убегаешь, а как скажу, что делать надо, то, глядишь, и дунешь во всю прыть. Хлипкий нынче лейтенант пошёл и пугливый, что твоя лань.

– Так что?

– В девятнадцать ноль-ноль жду. Будешь помогать!

– Помогать что?

– Не что, а кому. Помогать мне. Остальное уже детали! И не вздумай! Ларису натравлю!

Жена Борисыча, Лариса, была родом из кубанского казачьего клана, и если браться её описывать, то самым подходящим эпитетом выйдет слово «очень»: очень крупная, очень красивая и очень добрая. Борисыч, как и любой порядочный питерский интеллигент, жену боялся, а чтоб не бояться в одиночку (что само по себе пугает), пытался заставить её бояться и остальных, рассказывая о её суровом нраве, непреклонной воле и тяжёлой руке. Семьи военнослужащих – это вообще практический чистый матриархат в отдельно взятых ячейках общества, в целом, безусловно, склонного к господству мужчин. Вот почему, вы думаете, жёны военнослужащих не участвуют в борьбе за равноправие женщин? А вот именно поэтому: если ты царица, то на кой хер тебе равноправие? И образ жизни их мужей вполне способствует образованию такого социального перекоса: мужья привыкли подчиняться на автомате и не придавая этому значения, редко бывают дома и с радостью перекладывают все обязанности, включая управление, на жён, меняя все эти прелести на право управления пультом от телевизора и неограниченный доступ к холодильнику.

– А, пришёл, – обрадовался Борисыч, – ну проходи, раздевайся!

– Да я, пожалуй, только куртку сниму и ботинки.

– Бодришься? Молодец! Бодрость тебе сейчас пригодится!

– Что? Лейтенанта пригнал? Трус! Привет, Эдик! – из кухни на секунду выглянула Лариса в богатом халате с маками везде и бигудями под косынкой.

– Да что происходит-то?

– Антресоль разбирать будем! – торжественно произнёс Борисыч.

– А что за дрожь такая по всем каналам? Тоже мне.

– Вот ты дурак от своей молодости, ну вот как есть дурак. Это же – антресоль! Я вообще не знаю, что там происходит! В квартиру въехали – там уже что-то было, а я потом пять лет туда пихал всё ненужное! Представляешь, сколько там всего ненужного и в каком оно состоянии от долгой ненужности!

– Нет.

– Вот и я – нет. А неизвестность что? Правильно: заставляет звать на помощь худого лейтенанта! Я-то туда не влезу, я крупный самец, да и ребёнок у меня, сам понимаешь: рисковать мне не с руки.

– А чего вдруг приспичило, через пять лет-то?

– Ну как. Хозяин же я или где?

– Во прибалтывает! – крикнула с кухни Лариса. – Прямо вспомнила, чего за него замуж пошла!

– Так, тут слишком много ушей на квадратный метр площади, пошли в ванную – руки помоешь, а я те правду расскажу.

– Понимаешь, – продолжил Борисыч уже в ванной под шум воды, – приспичило тут одной царице полюбоваться на свою фотографию из восьмого класса средней школы, когда она была худой, как тростинка, и красивой. И где эта фотография – никто не знает, всю квартиру перерыли. Везла, говорит, её с собой, хоть ты тресни! Ну как везла, если нет нигде? Методом исключения получается, что на антресоли, я с краю-то всё выгреб, а дальше не влезаю уже – у меня ж антресоль, как у нормального куркуля, в полкоридора! Ну пошли, хороняка, хватит мыло моё мусолить!

Борисыч перекрестил меня и вздохнул.

– Я всё слышала! – крикнула Лариса с кухни.

– Ведьма, говорил я тебе! – прошептал Борисыч.

– Нет, просто в школе физику учила, а не за девками волочилась, как некоторые тут! Знаю, как звуковые волны распространяются!

– Ну как есть ведьма!

Мы притащили стол-книжку, и я нырнул в Неизвестное. В Неизвестном был сумрак, сушь и пахло отнюдь не петрикором. Самый одинокий в мире паук, привлечённый неожиданным движением воздуха и худой, как мумия самого себя, с удивлением вылупил на меня глаза, но, поняв, что такую тушу ему не съесть, обречённо вздохнул и уполз обратно в темноту. Вот почему, интересно, такая мягкая и невесомая паутина так сильно раздражает, когда липнет на лицо?

– Ну что ты там затих? – из далека другого мира, мира света, простора и воздуха, крикнул Борисыч. – Уснул, что ли?

– Уснёшь с тобой, – пробурчал я и начал вытаскивать из плотно спрессованной залежи вещи.

– О! – то и дело кричал внизу Борисыч. – Так вот это где! О! Надо же! Ну ты подумай! Блииин, вот же оно! Не останавливайся, умоляю тебя, Эдик, не останавливайся!

И чего там только не было, хочу вам доложить. Фрагменты лыж, запчасти от коньков, части от санок, экзотические и не очень инструменты, коробки, какие-то банки и бутылки… Впрочем, чтоб не утомлять, давайте я скажу вам, чего я там не нашёл: живых людей, смысла жизни и алкоголя. Всё остальное в той или иной мере было представлено в этом заполярном Эльдорадо.

– Борисыч, а зачем тебе коньки сорок пятого размера?

– Мне!

– А ты на коньках умеешь кататься?

– Нет.

– Ну и?

– Ну и вдруг научусь, а коньков нет!

– А как ты научишься, если они на антресоли лежат?

– Что ты понимаешь! Резервы человеческого организма бесконечны!

– Ах, так! – из-под пыльных щелей, снизу, возмутилась Лариса. – Я запомнила! Только вякни мне теперь, что на службе устал! Эдик, ты чай с сахаром будешь?

– С каким сахаром? Он руки с мылом помыл! Полкуска смылил!

– Андрей, а это что такое? Ты же сказал, что выкинул, и мы новое покупали!

– Лариса, у тебя молоко убежало!

– Сейчас у тебя здоровье убежит!

– Ребята, – пискнул я с высоты своего положения, – а ничего, что я тут всё слышу, как вы ругаетесь, и авторитет старшего по званию офицера стремительно тает прямо у меня на ушах?

– Вот видишь? – это Борисыча тенор.

– Сейчас вы оба у меня увидите! – это Ларисин бас.

– Я-то за что? – это мой писк.

Что-то там ещё внизу происходило, но я углубился в забой и даже несколько потерял связь с внешним миром. Откуда у людей берётся столько коробок? У них что, больше чем по две пары обуви на человека? А вот это вот что за мешок? А вот вообще коробка какая-то здоровая и тяжелющая – внутри что-то сыто и солидно постукивает.

– Борисыч, я тут коробку какую-то нашёл! Загадочную!

– Тащи к выходу: разгадаем!

– Фото моё ищите!

– Лариса, отстань! Там загадочная коробка, слышишь же!

Тащилась по дну коробка легко, а вот выдавая её наружу, сил своих я не рассчитал и чуть не рухнул вниз вместе с ней; Борисыч, принимая снизу, тоже удивлённо крякнул, опуская её на пол. Сверху мне было не видно за широкой спиной, но возился Борисыч изрядно, а потом поднял на меня удивлённые глаза.

– Эдик, – отчего-то прошептал он.

– Борисыч, – тоже шёпотом ответил я ему сверху.

– Это ящик сгущёнки!

– Да ладно!

– Да сам погляди!

– Что вы там шепчетесь? – из кухни опять вышла Лариса. – А что у вас глаза по шесть копеек? А это что? Сгущёнка? Сколько ей лет? Андрей, брось каку немедленно!

– Выбросить ящик сгущёнки? Да ты в своём ли уме, женщина?

– Андрей, не зли меня! У неё срок хранения в шесть раз превышает норму! Ты читать умеешь? Читай, что написано: «Срок хранения один год», а дата выпуска шесть лет назад! Ты ещё скажи, что есть это собираешься!

– Нет, блин, на мусорку понесу!

– И немедленно! А я в окно прослежу! Или я за себя не ручаюсь!

Делать нечего – никакой военный в здравом уме в открытый конфликт со своей женой не вступает – ведь только она знает, из чего состоит то, что лежит у него в тарелке.

Но чем сильны военные моряки, так это хитростью. План созрел у нас буквально между пятым и четвёртым этажами: Борисыч жил на пятом, я – на втором в соседнем подъезде, а мусорка стояла за домом. Быстро заскочив ко мне, мы вытряхнули банки прямо в коридоре и бегом понесли на мусорку уже пустой ящик, правда, несли его вдвоём и даже на всякий случай подгибали при этом колени.

– Другое дело! – крикнула Лариса из окна. – Ступайте чай пить: у меня пирог подошёл!

– Принёс? – спросил Борисыч на следующий день после подъёма флага.

– Что принёс?

– Сгущёнку.

– Какую сгущёнку?

– Эдикбля!

– Да не боись, моряк ребёнка не обидит! В сумочке лежит, родненькая.

– Ты сейчас смерти избежал только благодаря тому, что быстро говоришь. Назначаю испытания на четырнадцать ноль-ноль в моей каюте! Попрошу не опаздывать!

В четырнадцать ноль три в каюте сидели, кроме Борисыча, начхим и киповец ГЭУ.

– Почему опаздываем, офицер? – спросил начхим.

– Офицеры не опаздывают, офицеры ждут подходящего момента! – ответил я военно-морской мудростью и выставил банку на стол секретера.

Банку внимательно осмотрели три инженера и один химик: повертели в руках, пощупали и понюхали.

– Да не, всё норм должно быть! – резюмировал результаты осмотра Борисыч.

Банку вскрыли ножом: внутри нас встретила густая, больше коричневая, чем жёлтая, субстанция; пахла хорошо.

– А давайте доктора позовём?

– А давайте!

Позвонили в амбулаторию:

– Андрюха, сгущёнку будешь?

– Что за странная привычка у вас, – ответил Андрюха, заходя в каюту, – ставить вопросительные знаки в конце повествовательных предложений? А чего вы на меня так уставились?

И тут как раз в трубке телефона запикали короткие гудки отбоя.

– А ты как три отсека за секунду преодолел?

– К чорту подробности! Подайте мне вон ту ложку, будьте так любезны!

Доктор проглотил первую порцию, вторую, на третьей блаженно зажмурился, а на шестой не выдержал Борисыч:

– Слышь, эскулап, ты веслом-то пореже махай! Тут и остальным сгущёночки попробовать хочется!

– Да сгущёнка как сгущёнка: чего её пробовать?

Пока быстро, но жёстко боролись с доктором за банку и отбирали у него ложку, в банке осталось значительно меньше половины. Попробовали. Сгущёнка как сгущёнка, только не того цвета и гуще, чем обычная, – и зачем только доктора звали?

– В чём прикол-то? – спросил доктор, долизывая стенки банки изнутри.

– Да она староватая, решили на тебе протестировать: ты же доктор, думали, проверишь сначала срок годности и всё такое.

– А чего его проверять? Плесени нет, запахов посторонних тоже, а дату я поглядел: она даже младше меня, а я вполне себе молод ещё.

– Эдик, неси ещё банку!

– Борисыч, так я одну принёс с собой!

– На такое стадо и одну? Ты нормальный вообще?

– Нет, надо было весь ящик притащить и сожрать его за один день?

– Ящик? – уточнил доктор. – А какая коечка тут у вас свободна? Я, пожалуй, останусь тут пожить на недельку-другую!

И началась сладкая жизнь: каждый день, начиная с этого, мы на десерт употребляли банку сгущёнки, нахваливая советские ГОСТы и аккуратность в производстве консервов какого-то там не помню завода и восхваляя свою с Борисычем смекалку и хитрость.

– Ну как сгущёнка? – спросила меня как-то Лариса, отловив в посёлке.

– Какая сгущёнка?

– Которую вы на антресолях у нас нашли.

– Лариса, ты чего, мы же её при тебе выбросили!

– О боже, как вам только родина ядерный щит доверила, если вы даже не можете учесть того, что у нас в квартире окна на обе стороны выходят? Ну как дети!

Ну конечно, как дети – это же сгущёнка, пища богов, а не какая-нибудь там печень трески или шпроты. Кто бы смог устоять? Вот и мы не смогли. А фотографию ту Лариса нашла позже у себя в сумочке: в одном пакетике с комсомольским билетом лежала себе завёрнутая. Что неудивительно, сказал Борисыч, который в сумку жены отродясь не лазил, вполне резонно полагая, что женская сумочка похлеще антресоли и есть суть, наукой не понятая до конца, и там вполне и за руку кто-нибудь укусить может.

– Тут же ларёк вчера хлебный стоял? Куда делся?

– В сумочке у себя смотрела? – спрашивал Борисыч и ловко уворачивался от гневного взгляда: любовь же всегда подскажет, когда нужно увернуться.

И вот почему у военных нет свободного времени? Потому что они всегда служат: то Родине, то друзьям и товарищам. Привычка такая вырабатывается, понимаете? А если какая пустота внутри изредка и образовалась, то это даже и хорошо: есть куда жидкости заливать и котлеты складывать, а моральные терзания и поиск смысла жизни – это всегда откладывается на потом. Ну на пенсионный возраст или вовсе на следующую жизнь. А кому не повезло и котлет не хочется, то вот вам самый дельный совет: не мучайтесь от пустоты свободного времени, разберите, наконец, свою антресоль!

Новенький минёр

Однажды нам прислали нового минёра. Не то чтобы раньше их не присылали вовсе. Но, присылая, всё время отмечали: этот у вас так, временно посидит, опыта наберётся и в гору. Чего ему тут у вас, правильно? Не, ну да, дело понятное: подложил себе кирпичик в карьерную лестницу, оттолкнулся и прыгай, не всем же на передовой землю стеречь – рокады сами себя, знаете, тоже не построят. Опять же – теми, кто на передовой, командовать надо? Ну само собой, надо, даже неудобно от такого риторического вопроса: как они там, то есть тут, без командования-то?

И вот пришлют одного и говорят: вы к нему не привыкайте, он во флотилию планируется. Ну ладно, не привыкаем. Пришлют другого: это, говорят, ценный специалист и надежда, может быть, даже всего минного дела флота, надолго вам его оставить невозможно, передохнёт маленько и обратно его в гору двинем. И так вот один за одним: года два или три абсолютной пустоты в плане командования минным войском нашего полка.

А тут звонит флагманский минёр дивизии и докладывает командиру, что нашёл нам нашего личного минёра, подающего большие надежды, но абсолютно никем не замеченного. И от хороших чувств и в память о высылает нам его чуть ли не немедленно, но в течение пары дней точно.

– Вот как замечательно! У нас будет наш собственный минёр! – обрадовался командир.

– Да больно он нам нужен, – буркнул зам от ревности, что радуются не в его сторону.

– Да больно ты нам нужен? Минёр на флоте – это как соль в борще, без соли борщ есть можно, но кто станет это делать, если рядом есть солонка? Вот какая от тебя польза, кроме того, что ты хороший человек?

– Ну я это… воспитательную работу веду!

– Ага. Куда ты её ведёшь?

– В массы…

– В кассы. Страну – просрал, партию – просрал, идеологию свою – просрал, теперь и воспитательный процесс просрёшь, к бабке не ходи!

– Так не я же один просрал!

– А кто, если не ты? Они, да? Ты-то ни при чём тут, понятное дело. Ты-то возмущался и руками махал, да?

– Ну…

– Что ну?

– Ну нет, молчал.

– Нет такого понятия в политической борьбе и общественной жизни! Молчал – значит врал! Чем из сумки пахнет у тебя, не пойму?

– Да тут это… жена…

– В сумке?

– …пирожков напекла. С вишней.

– С вишней? Всё пирожками меня приманиваешь, хитрован? Ладно, пойду чай ставить. Пока этого минёра дождёшься…

– Не понял, – хлопает глазами зам, когда командир уходит, – а с чего он взял, что я ему пирожки принёс? Я вообще-то их на вахту себе захватил!

– Кому теперь нужна эта бесполезная информация? – подаёт голос механик. – Оставь нам с Эдуардом хоть парочку: от командира-то живым с пирожками не выйдешь!

В этом месте от ламинарного течения повествования необходимо несколько отступить, пока вы ещё помните про флагманского минёра и у меня есть повод немного о нём рассказать. Флагманским минёром служил тогда подполковник Джузеппе. Был он ещё довольно молод, но, несмотря на это, выглядел не ахти: несколько грузноват и рыхл, с огромной лысиной, глазами навыкате и большим красно-сизым носом – за что его, собственно, Джузеппе и звали. Было ему немного за тридцать, но по виду легко можно было дать и сорок, и пятьдесят. В молодости, поговаривали, очень уж он любил выпить, а к возрасту любить не перестал, но пил уже значительно реже. Хотя по опыту общения с минёрами мне кажется, что пить их обучают прямо в военно-морском училище и с первого курса, заменив какой-нибудь ненужный (например, высшую математику) предмет. С локтя, с сабли, с колена, с ладони, с плеча друга, с груди женщины, с крупа коня, из ствола, одними зубами, на бегу, в строю и в положении лёжа. В любой практически обстановке. Вот они и в Эрмитаж, и в Русский художественный музей попадают наверняка только для того, чтоб отработать практическое занятие или там лабораторную работу сдать по незаметному употреблению в общественном месте, донельзя пропитанном культурным наследием или что-то типа того. Я подчёркиваю – мне кажется. Так что погодите бежать и подавать заявления с просьбой немедленно зачислить вас на минный факультет: я ведь могу и ошибаться, несмотря на всю дикость такого предположения.

Джузеппе дело своё минёрское знал крепко. И мало того, ещё его любил и болел за него всей душой, что, несомненно, подкупало на корню и перечёркивало напрочь все его недостатки: ну и что, что гундит и вечно недоволен на подведении итогов; зато чуть что – закатывает рукава хоть бы даже и парадной тужурки и в бой. И на погрузках и заряжает, и перегружает, и ремонтирует. Он-то больше всех и переживал за то, что у нас нет своего собственного минёра, а всё приходят какие-то щенки (на флоте слово «щенок» не имеет возрастных ограничений), посидят тут для вида, типа в боевом экипаже послужили, и бегут флотами командовать. «А мины? А торпеды? А за них-то кто болеть будет? Кто будет переживать за обучение минно-торпедной команды? Сколько уже можно на этом её старшине ездить? Я вас спрашиваю!» – горячился, бывало, Джузеппе в центральном посту на подведении итогов какой-нибудь проверки штабом дивизии и прямо перед всем штабом. А все такие плечами жмут: ну откуда нам знать, если флагманский минёр ты, а не мы? Ты и предпринимай меры. И предпринял, а что вы думали?

Разворошив все свои старые связи, Джуз откопал всех полезных приятелей, раздобыл нужные телефоны и засел за переговоры. Уж что он там говорил и кому – это неизвестно, но интонации бывали даже повышенными, а то и вовсе переходили в крик, по докладу флагманского ракетчика (соседа по кабинетам в штабе). В итоге непродолжительных, но, надо полагать, настойчивых боёв прямо к нам в экипаж, прямо с ученической скамьи ехал, сжимая в руках красный диплом, наш собственный лейтенант! Ужасно перспективный, как заранее его нахваливал Джуз. Но, впрочем, это уже детали: кого волнуют его перспективы?

Нового минёра привёл лично Джузеппе прямо к подъёму флага. Новый минёр был отвратительно молод, высок, подтянут, с ровной спиной и откровенно красив.

– А-фи-геть! – сказал командир, глядя на минёра с ракетной палубы. – Отличный какой минёр!

– Ну вот откуда нам это знать, тащ командир? – снова не выдержал зам.

– Вам-то неоткуда, это и ужу понятно, а я сразу вижу, хорош минёр или нет.

– Как это вы видите?

– Через призму опыта. В минёре главное – красота и опрятный внешний вид, а всё остальное несущественные детали.

– Ну а ум? А рвение по службе? А лояльность, в конце концов? Способность стойко переносить и резво преодолевать?

– Это же вы про меня говорите или про старпома, а это – минёр. Красота и опрятный внешний вид. Точка.

Джузеппе уже завёл минёра наверх с пирса и что-то ему активно шептал в ухо, держа под локоток. Сто пятьдесят (плюс-минус десяток) морских волков различной степени просоленности молча стояли строем и смотрели на минёра, как бы спрашивая: «Ну когда вы уже наворкуетесь там, голубки, и нам можно будет уйти с мороси вниз?» И командир смотрел. И ждал: ну подумаешь, дождик, ну, может, у людей тут важное дело, и чего вносить суету и чрезмерную строгость?

Минёр всё это видел и густо краснел. Он пытался вырвать локоть и немедленно перейти на строевой шаг, но Джузеппе игнорировал все эти попытки: наставлял. Потом отпустил и, отступив на шаг вбок, подтолкнул минёра, только что не перекрестив его в спину.

– Товарищ капитан первого ранга! Лейтенант Гордецов: представляюсь по случаю назначения на должность командира боевой части три!!!

Военный же, знаете, без случая представиться не может: это вам не с девушками в метро знакомиться, нет случая – молчи и терпи, жди. Моли Вселенную, если хочешь, но жди.

– Есть, лейтенант Гордецов! Стать в строй!

А куда в него вставать-то? В начало? В конец? Или тут лейтенанты вообще отдельно стоят? Хорошо, что старшина команды пожалел и, нарушив строевой устав, помахал ручкой из строя. По-домашнему так, ласково.

В этом жесте старшины команды, в общем-то, вся ласковость и домашность для Влада закончилась месяца на три-четыре вперёд, а дальше уж как повезёт.

Буквально через полчаса старпом собрал в центральном командиров отсеков с целью накрутки им хвостов для наведения флотского порядка в отсеках, и Влад тоже собрался: ему как раз пять минут назад старшина команды доложил, что он командует торпедным отсеком. Времени было мало, и старпом, чтоб не терять его на увлажнение, начал драть всех с ходу, на сухую. И Влад опять стоял, краснея, как свекла в зажарке с томатной пастой, и не понимал, отчего все так спокойны, когда ну вот видно же по старпому (а слышно так и вовсе на соседнем борту), что всё пиздец как плохо и вот-вот рухнет и запрудит обломками даже реку Стикс, если они немедленно, вот прямо сейчас и не моргнув ни единым глазом, не подберут свои вожжи, не сожмут булки и не поскачут устранять, переделывать и приводить в порядок! И побежал, конечно, сжав булки и подобрав вожжи, вместе со всеми, и устранял, и переделывал, и приводил в порядок, даже ещё не совсем точно понимая, что именно он делает. Правильная мотивация – всему голова, вот что я вам доложу.

Потом досадно попался на развод с перечницей, чего никто от него не ожидал: курсанты в то время приходили подготовленные – это сейчас им, может быть, даже марципаны на ужин выдают, а тогда специи на столах были двух видов в любом военно-морском училище: «нубля» и «ойбля». «Нубля» – это с залипшими от влаги отверстиями, а «ойбля» – это те, которые радостно высыпали всё своё содержимое вместе с крышкой в тарелку. Вот обратите внимание на любого военного старше тридцати лет: он всегда в ресторане любой звёздности крышечку перечницы придерживает пальцами, когда перчит свою солянку. Потому что когда ты в молодости с постоянно кипящим желудочным соком остался голодным на день из-за своей нерасторопности, то помнишь это долго.

За столом Влада крышечку ему, конечно, открутили. Так, на всякий случай. И надо же, сработало!

– Ой, бля! – пискнул Влад.

– В чём дело? – заботливо уточнил командир.

– Да так, вырвалось. – Влад аккуратно достал крышечку и съел суп.

«Ты погляди, каков гусак!» – восхитились механики и немедленно разгрузили воду на правом борту. На левом трогать не стали: все знают, что о существовании левого борта минёры узнают только через полгода службы, не раньше, – камбуз на правом, каюта старпома там же, в центральный проход есть, а в сауну лейтенантов всё равно не пускают.

Влад побегал между умывальниками, душевыми и каютами и, переодевшись в военную форму, побежал куда-то прочь с корабля.

– Папе Джусу жаловаться убёг! – презрительно процедил штурман.

Но нет. Влад просто решил сбегать в посёлок за минералкой, пока обед. Подумаешь, что такое шестнадцать километров, когда пить хочется, а ты спортсмен и у тебя разряд по какой-то там гребле. Хотя минёры почти все с разрядами приходили, что, в общем, неудивительно: за пять лет изучения одной железной трубы с тремя клапанами не сойти с ума можно только чем-то себя заняв. А чем может себя занять будущий минёр? Ну не изучением же трудов Ницше, правда ведь? Вот они все и приходили боксёрами, борцами, гребцами, пловцами, и даже один был КМС по шашкам (вот уж не знал, что по «чапаевкам» соревнования проводятся!). В водоплавающих войсках им в первую очередь прививали стойкое отвращение к спорту и всю их неуёмную энергию направляли в служебное русло. Не всё, правда, дотекало: значительная часть тратилась на гудёж, кутёж и гусарство.

Влад исправно терпел все положенные лейтенанту (к которым добавлялись ещё положенные минёру) издевательства и не обижался, когда на собрания его вызывали командой: «Офицерам и лейтенантам собраться в кают-компании». В бою чувствовал себя как рыба в воде: на швартовках он везде первый и везде успевает. Вот только бьёт кувалдой по швартовому, а вот уже ловит за ногу падающего матроса, при этом же ещё команды про рации репетуя. Или вот при постановке на бочки: на буксире только команду дают приготовиться к высадке на бочку, а он уже давно туда запрыгнул, закурил и на закат любуется.

В повседневной жизни Влад всегда ходил чисто выбритым, в свежих наглаженных рубашках, блестящих ботинках, ровно и аккуратно пришитых погонах, шевронах и со всеми положенными пуговицами на своих местах. Про брюки так и вовсе нечего говорить: видели бы вы те стрелки! У кого на строевом смотре есть белый платок, а не только что отрезанный от простыни кусок? У минёра.

И что было странным, вы понимаете: одно дело – аккуратный человек, а другое – человек, которого кто-то поддерживает в аккуратном состоянии. Сразу-то их не различишь, но вот если приглядеться…

– Влад, а что у тебя за мешки на ногах?

– Это брюки же, тащ командир!

– А почему они в таком неприглядном виде?

– Так я же дежурным по части позавчера стоял, а вчера на погрузку остался и вот…

– А погладить? У нас что, утюга в части нет?

– Есть, но я как бы это…

– Как бы что?

– Ну как бы… не умею… утюгом…

– А позапозавчера умел?

– Так это жена мне гладит!

И так, знаете, бусинка за бусинкой и вытянулась из него эта цепочка. Женился он на втором курсе, и с тех самых пор за него всё делала жена: стирала, гладила, пришивала, заставляла стричься и бриться, чистила обувь и штопала носки. До того вот хотела, чтоб муж её хорошо выглядел. А муж ну вот хоть и красавец, но абсолютно не приспособлен к уходу за собой. Но это только цепочка. Как оказалось позже, на ней ещё висел вот такенный кулон!

Джузеппе подопечным своим гордился вслух и постоянно ставил его в пример налево и направо. Уже недолго, знаете, оставалось до слухов о том, что Влад – его внебрачный сын и ошибка молодости, выросшая в минёра.

Через полгода службы Влада старшие на проверках штаба уже перестали спрашивать у флагманского минёра, что там в БЧ-3 и семнадцатом отсеке, потому как от пафоса и хвалебных речей начало подташнивать даже их. Там, по докладу флагманского минёра, всё было просто охуитительно, а если не было, то он прибегал на борт за пару дней до проверки, дробил сход торпедистам и доводил всё лично до состояния тошнотворной приятности. Торпедисты роптали, но терпели: дисциплинарный устав не позволяет иных реакций на действия старшего начальника.

Когда в очередной раз начальник штаба дивизии перешёл от БЧ-2 сразу к БЧ-4, Джузеппе не выдержал:

– Товарищ капитан первого ранга! Прошу разрешения доложить о состоянии дел в БЧ-3!

– …а я тебя на сладкое оставил. Ну ладно, докладывай, коли невмочь.

– В БЧ-3 результаты проверки отличные!

– Как это? На проверках штабом может быть две оценки: неудовлетворительно или удовлетворительно. Ну, впрочем, хорошо, флагманский связист?

– Нет, подождите, это ещё не всё!

– Да?

– Да! Замечания прошлой проверки устранены полностью!

– Подождите, так у них на прошлой проверке не было замечаний.

– Да?

– Да.

– Ну, значит, ещё лучше всё стало! Темы подготовки отработаны полностью, и сданы зачёты с оценкой не ниже «хорошо»! ЖБП[11] боевой части, вот, смотрите, в образцовом состоянии!

– Ну да, – начштаба полистал ЖБП, – красивый.

И тут неожиданно встрепенулся старпом. Он нахмурился, пожевал губами, посмотрел на командира и начал перебирать рапорта о готовности к сдаче задачи командиров боевых частей. Нашёл один, достал его, опять посмотрел на командира. Командир чуть заметно, но отрицательно покачал головой, старпом чуть заметно ответил, что понял, но рапорт положил сверху.

– Ну вот. Боевая часть три к выходу в море готова!

– Ну так теперь всё?

– Прошу поощрить командира БЧ-3 за отличную подготовку к сдаче задачи!

– А с каких пор у нас поощряют за выполнение своих должностных обязанностей?

– Ну когда-то же надо начинать!

– Ну когда-то и начнём. Флагманский связист, что там в БЧ-4?

После окончания проверки и схода штаба офицеры остались в центральном получать тычки от старпома. Старпом положил перед командиром минёрский ЖБП и минёрский рапорт:

– Видите?

– Вижу. А что я вижу?

– Почерки-то разные!

– А-а. Ну да. Минёр, кто тебе ЖБП писал?

– Я сам писал, а кто ещё?

– А чего почерки разные?

– Ну я старался, когда ЖБП писал!

– Может такое быть, Серёга?

– Абсолютно исключено! Тут почерк прямо пахнет женщиной, нос на отсечение даю! Смотрите: в рапорте буквы грубы, как мясо на шампур нанизаны, а в ЖБП как прямо хохлома, так и вяжутся!

– Да ты, Серёга, ещё и графолог? Где твои таланты-то заканчиваются?

– За горизонтом, тащ командир. Далеко за горизонтом! Ну так, минёр? Рубанёшь нам правдой по маткам?

– Жена, – густо покраснел минёр.

– ЖБП тебе пишет?

– Да.

– А как она его пишет, погоди: ты её на секретный крейсер заносишь или секретный ЖБП с крейсера домой таскаешь?

– ЖБП домой таскаю…

– Ну бля-я-я. Тащ командир, что делать-то будем?

– Прикажем остальным командирам отсеков и командирам боевых частей документацию свою домой таскать!

– К минёру домой?

– Ну, а к кому? Тут вариант проверенный уже, сам видишь. Э-э-эх, – и командир закинул руки за голову, откинувшись в кресле, – представляешь, Серёга, это мы через год-два лучшим крейсером в мире станем, с такими-то бумагами! Вот она, слава, найдёт своих героев, наконец!

– Ну а серьёзно, тащ командир?

– Что, не хочешь славы?

– Не, вообще не хочу!

– Ну и ладно. Минёр.

– Я!

– Жене объявить от меня благодарность за службу, ЖБП и всю отсечную документацию – переписать!

– Есть!

А через месяц пришла грамота от командующего флотилией – Джуз, не сдавшись и не найдя понимания в дивизии, через флагманского минёра флотилии добыл её для своего любимца.

– Вот! – торжественно хлопнул он её перед старпомом. – Награда нашла героя!

– Ага, только немного заблудилась.

Старпом дописал ручкой слово «Жене» и исправил «у» на «а» перед бравурным текстом, начинающимся со слов «лейтенанту Гордецову»:

– Вот теперь вот нашла!

– Говорил я вам! – вставил зам. – А вы меня не слушали!

– Что опять? – уточнил командир.

– Ну про минёра. Вы всё хвалили, а я говорил, что надо присмотреться сначала, примерить его, так сказать, к боевой обстановке!

– Слушай, ну выбор жены – это одно из краеугольных решений в фундаменте карьеры офицера. Согласен?

– Ну-у-у, блин, да.

– Минёр жену себе правильно выбрал?

– Правильно.

– Ну дык чего я был не прав, если опять прав?

– Ай, ну всё вы переиначиваете!

– И всегда прав, я попрошу заметить!

«И что, – спросил меня один приятель, когда я рассказал ему эту историю, – так и не наказали минёра?» – «Да нет, конечно, а за что его наказывать?» Находчивость – это же самая главная черта при службе на флоте. За такое поощрять надо, я считаю!

Чёрная полоса

Жена для военного моряка – очень важная сущность. Кроме того, что она скрашивает ему тягостные часы ожидания походов на берегу, она ещё поддерживает в порядке его жилище, воспитывает его детей и удерживает от многих опрометчивых поступков, которые портят карьеру. От этого всего холостые военные моряки с трудом любимы начальством и создание ячеек общества категорически приветствуется. Но как и у любой сущности на свете, у жены военного моряка есть и обратная сторона – к себе и создаваемым собой удобствам она вызывает стойкое привыкание.

И ладно ещё, если военный моряк женился в зрелом возрасте, предварительно научившись стирать себе бельё, пришивать пуговицы и жарить яичницу, – тогда ещё куда ни шло, выживет. А вот если он, буквально оторвавшись от мамки, тут же был пронзён стрелой Купидона, то привыкание это самое неумолимо перерастает в стойкую зависимость, начинаясь с того, что жена кормит его через прутья решётки домашними котлетками, и заканчиваясь: «Мася, а где моя свежая рубашка и какие мне носки сегодня надеть? Синие или чёрные?»

Здесь можно ошибочно подумать, что я призываю жениться чем позже, тем лучше, но нет: тут не сразу и поймёшь, что хуже. Не подвергаясь воспитанию и огранке со стороны женщины, военный моряк чорт-те чем начинает заполнять своё свободное время, но точно ничем полезным. Например, склоняется к оформлению своего жилища в стиле военно-морской ампир: винные бутылки вместо люстр, морские карты вместо обоев, туалет без дверей, телевизор вместо стола и две украденные с корабля тарелки вместо посуды. А зачем мне холодильник? Тушёнка с гречей и так великолепно хранятся!

В общем, жениться, как и делать любое другое дело, следует вовремя, а не рано или поздно.

Застрял как-то наш пароход в городе С. надолго. Не то чтобы на год или два, но на несколько месяцев. И нравилось это в общем-то всем, за исключением нашего минёра Влада, с которым я познакомил вас в прошлом рассказе. Почему нравилось, поймёт любой военный: приписаны мы были к первой флотилии и в городе С. подчинялись военно-морской базе только условно и по соображениям приличия. Наши же родные штабы учили нас жизни и дисциплине только по телефонам – путь не близкий, у флота денег на солярку нет, а уж на командировки штабов тем более нет.

– Алё! Алё! Это пом НЭМСа Давидов! Механика позовите к телефону! Антоныч! Что там с подшипником? Поменяли? Что значит «в цене с местными не сошлись»? Всё шутки шутишь? А что это за звуки? У вас в центропосте музыка, что ли, играет? Вы там опухли вообще! Ну, погодите – дорвёмся мы до вас!

Вахту отстоял, рабочих проконтролировал и свободен. Хочешь – в город иди, например даже в кино, хочешь – спать ложись, хочешь – рыбу лови, хочешь – книжку читай, хочешь – просто лежи мечтай, а хочешь – с друзьями шашлыки жарь. Ну чем не военно-морской рай?

Да и Владу там тоже сначала понравилось: свобода же и делать ничего не надо! Но через пару недель оказалось, что метод сухой стирки носков и рубашек работает недолго и малоэффективен при длительном его использовании: белые рубашки чернеют, кремовые – сереют, а носки воняют всё сильнее, как часто их ни меняй. И брюки! Ну кто же мог предположить, что их надо гладить так регулярно!

– А где ты берёшь чистые рубашки? – приставал Влад к помощнику.

– Стираю.

– Это как? У тебя стиральная машинка есть?

– Это так, Влад: беру шаечку, иду в душ, там набираю тёпленькую водичку, строгаю туда мыльце, замачиваю и потом ручками, ручками. Погоди, куда побежал, я тебе про носки сейчас ещё расскажу!

А побежал Влад к командиру. От отчаянного своего положения и беспомощности перед бытом он запаниковал и попросил у командира трое суток отпуска, чтоб съездить за женой. Возможно, если к командиру прибежал бы штурман, старпом или кто-то из механиков, он бы и спросил зачем, для того чтобы придумать мотивацию отрицательного ответа, но тут просто махнул рукой: ступай, Влад, на все восемь сторон.

Влад обернулся быстро: предварительно позвонил жене, выдал ей ценные указания и поэтому времени на сборы не тратил: прискакал, схватил жену, чемодан и фикус и обратно. В городе С. снял квартирку и зажил привычной для себя жизнью: стал являться в чистых рубашках, наглаженных брюках и в аккуратной причёске. И даже, знаете, как-то расцвёл, взбодрился и снова обрёл смысл жизни: с утра надеваешь чистое и бежишь на службу, а вечером домой к ужину, тапочкам и заботливой жене. А жена у Влада была замечательная, тут даже при желании слова против не скажешь: и хороша собой, и умна, и хозяйка отменная, и гостей принимать любила. И даже не обижалась на вопросы, как это она умудрилась за Влада выйти замуж при таком богатстве вариантов в Северной столице. Даже в съёмном закутке города С. она буквально за пару дней свила вполне приемлемое по уюту и комфорту гнездо, причём в одиночку.

Влад, естественно, не рассказывал ей всей правды про свою службу, а пересказывал вместо этого романы Рафаэля Сабатини, переложив их на современный лад и удалив оттуда женщин. «Видишь, – говорил он ей, – пашу как вол, не зря же меня, лейтенанта, сразу назначили командиром целой боевой части, когда остальные капитаны третьего, а то и вовсе второго рангов!» Ну не рассказывать же своей жене, что у тебя в боевой части всего один офицер по штату и есть, а численность всей боевой части меньше почти любой группы на корабле? Я бы точно не стал!

– Тащ командир, а можно я жену на экскурсию приведу?

– Можно. Но двадцать пятого декабря.

– Так ещё полгода же!

– Минёр, я женщин на корабль пускаю только в двух случаях: если они солистки столичной филармонии или если День корабля празднуется. Всё. Твоя жена является солисткой столичной филармонии?

– Нет.

– Ну вот. Жди тогда двадцать пятого декабря. А что ты тут ей показывать собрался?

– Хозяйство своё!

– Понимаю тебя, минёр, понимаю. Когда она спрашивает, отчего ты так устал – ты ей про торпеды, стеллажи и тали заливаешься соловьём, так? А тут привёл бы и как показал бы свой торпедный отсек, как позвенел бы цепями, так она ещё больше тебя жалеть бы начала. Понимаю тебя, понимаю, но ничем помочь не могу. Принципы, понимаешь, у меня такие: женщина на корабле – к несчастью. И вообще, не мешай мне.

– Так вы же телевизор смотрите…

– Вот и не мешай мне его смотреть.

– Ну, понял, – вздохнул минёр и побежал к помощнику.

Помощника минёр считал своим другом и самым близким товарищем на корабле. Это оттого он так ошибался, что были они с помощником соседями по каютам и помощнику удобнее всего именно к минёру было ходить за чаем, пряниками и закуской, а в благодарность приходилось называть его «Влад» и периодически дружески хлопать по плечу. Опять же, именно помощник отвечал на корабле за несение береговых и корабельных нарядов и поэтому быстро и безболезненно подписал минёру зачётный лист и тут же допустил его к несению нарядов. Это за противными механиками приходилось волочиться сутками, сначала чтоб упросить что-нибудь объяснить и показать, как работает, а потом чтоб уговорить подписать зачёт, раз сам же вот только что всё рассказал и показал.

Влад даже ключ от своей каюты выдал помощнику, под предлогом, чтоб тот мог ходить к нему за чаем самостоятельно. А на самом деле – чтоб закрепить дружеские отношения. Жили они в двухместных каютах, минёр – один с резервным местом под офицера штаба, а помощник – с корабельным принтером.

– Кто там? – заорал помощник из-за двери и треска принтера. – Подите прочь!

– Это я, – минёр просунулся в дверь.

– Чего тебе?

– Да вот, слушай, жена вчера пирог испекла с грибами, а я есть абсолютно не хочу. Может, думаю, ты?

– А кто, если не я? Давай сюда! А теперь говори, что хотел.

– Прозорлив ты!

– Ну не за одну же красоту меня помощником сделали! Говори быстро: я не минёр, у меня дел полон рот.

– Забот. Забот же полон рот.

– Так, свободен.

– Да погоди, чего ты кипятишься сразу? Жену хотел на экскурсию на корабль привести.

– Командир не разрешит.

– Знаю, потому к тебе и пришёл.

– На бунт меня подбиваешь?

– Да не, я тихонечко, через люк семнадцатого, когда начальства не будет. Быстренько туда и обратно…

– Помощнику командира прибыть в центральный пост! – просипела Лиственница.

– Ну так как? – крикнул вслед помощнику Влад.

– Подумаю!

– Подумал? – сунулся в каюту помощника Влад к вечеру.

А у того как раз последний кусок пирога изо рта свисает.

– …ыммнам аю!

– Чо-чо?

– Только быстро, и если что, я ничего не знаю! – Ну не будешь же ты с куском пирога во рту отказывать владельцу этого пирога в такой пустячной просьбе?

Переодев жену в военные брюки и плащ, нацепив на неё фуражку, Влад спустил её вниз через люк семнадцатого отсека, и всё прошло гладко: никто не заметил из тех, кто не должен был замечать.

А на следующий день – отходили в базу. Сразу объявили, что будет просто надводный переход с заходом в пункт размагничивания, поэтому из штаба на борту никого не было, только свои брели утром на корабль, неся с собой грусть и печаль. Влад, правда, бежал довольный, с чемоданом и фикусом.

– Каков жентельмен! – похвалил Влада командир. – За государственный счёт избавил жену от необходимости вещи таскать! Да не красней, всё нормально – довезу твой чемодан с фикусом!

На швартовке отдавили матросу палец, сломали кувалду и уронили рацию за борт. Только отчалили и высунулись из базы и командир, злой как чорт, спустился в центральный, как объявили аварийную тревогу по случаю пожара в седьмом отсеке. Оказалось, что просто загорелись котлеты на камбузе, и быстро объявили отбой, но ужин был вегетарианским. Командир ел молча и смотрел на всех строго. В конце сказал, что чувствует что-то неладное, и настоятельно рекомендовал смотреть в оба: если что, прощения от него не будет.

Ночью сработала аварийная защита левой турбины, и пока турбинисты разбирались, кое-как гребли одной, подмахивая себе нижним вертикальным рулём. Потом потерялась гидравлика и выдвижные дружно ухнули вниз – хорошо, что ненадолго, и неисправность быстро устранили.

Помощник приполз в каюту сильно за полночь и подумал, что суточные планы на завтра сделает завтра. «Спатьспатьспатьспать», – настойчиво долдонила в голове одна-единственная мысль. Всё повыключал, упал в кровать – за стенкой характерно стонали. «Надо же оптимизма у минёра – он ещё и порнуху смотрит!» – блеснула последняя мысль в сознании.

– Где суточный план? – поздоровался утром в центральном старпом.

– Сейчас напечатаю.

– Что значит – «сейчас напечатаю»?

– Ну значит, что вчера не напечатал, а сейчас – напечатаю.

«Сейчас начнётся», – приготовился помощник, но его выручил ПУРО[12], замигав красными лампочками.

– Ракетосы, что там с комплексом?

– Авария в системе микроклимата шахт номер четыре, шесть и восемь!

– Я вижу, что авария! От чего она?

– Разбираемся!

– Быстрей разбирайтесь, пока командир не увидел!

– Что пока я не увидел? Блядь, да что такое, а? Что за трёхдневный надводный переход, я вас спрашиваю? У меня в автономках спокойнее было! Чо ты мнёшься, штурман?

– Навигационный комплекс, товарищ командир.

– Что навигационный комплекс?

– Встал. Перезапускаем, пока всё вручную.

– Отлично. Это просто отлично. – Командир сложил руки за головой и выложил ноги на командирский стол. – Я готов, давайте, что там ещё у кого?

– У меня всё в порядке! – неожиданно доложил минёр.

«Да уж, – подумал помощник, – у тебя-то и правда всё хорошо».

До вечера ещё случилось всякого: помаленьку текло, ломалось, закорачивало, искрило и тихонечко взрывалось. Командир впал в яростную депрессию, требовал немедленного принятия мер, запретил всем спать, есть и расслабляться, приказал непрерывно осматривать матчасть и мониторить состояние систем. Под личным контролем командиров боевых частей. Вот так вот, и только пусть кто пикнет. Никто и не пищал – дураков нет.

Приползши в свою каюту, помощник опять удивился на краю сознания, что минёр снова развлекается наблюдением за спариваниями людей, как будто мало сегодня было ебли. «Ну молодой организм, хули…» – На этом сознание отключилось.

Третий день прошёл более спокойно: вставали на бочки для размагничивания и так только уронили одного швартовщика в море, ничего особенного. Ну потом плотик, кабели, и всё вот это вот чуть не до утра, в общем, помощник опять пополз в каюту, даже не зайдя на чай. А тут снова. Ну вы поняли.

– Минёр, – крикнул помощник в стенку, – да ты хоть кассету поменял бы, а, пассионарий херов!

Звук сделали чуть тише, но ненадолго.

«Да чтоб тебя!» – и не потрудившись надеть даже брюки, помощник пошёл к соседу. Дверь оказалась закрыта, что было странно для боевого корабля в море, но так как у помощника был свой ключ, то чего об этом думать?

– Минёр! – крикнул помощник, распахивая дверь. – Ты…

– Здравствуйте! – сказала жена минёра, прикрываясь шторкой.

– Добрый вечер, – вежливо ответил помощник и добавил, чуть помолчав: – Ну как вам экскурсия?

– Ой, так круто тут у вас вообще!

Минёр стоял молча и густо краснел. Вспомнив о том, что человек он всё-таки воспитанный, помощник пожелал всем спокойной ночи и закрыл дверь. В своей каюте он конечно же первым делом надел штаны и дал себе слово, что никогда больше не шагнёт без них за порог каюты. В дверь скреблись.

– Минёр, не сейчас. Я не готов тебя видеть.

– Ты только командиру не говори, – зашептал минёр в замочную скважину.

– Минёр, не сейчас. Я не готов тебя слышать.

Минёр для верности вздохнул ещё пару раз и убрался.

Вы и сами наверняка замечали, что на следующее утро после неприятных событий накануне приятным бывает только первый миг после пробуждения, пока мозг услужливо не подгружает в оперативную память воспоминания. Так и помощник: проснулся с улыбкой, но тут же нахмурился. Хмуро чистил зубы, хмуро брился и хмуро слушал, как под дверью кто-то топчется.

– Заходи! – крикнул он минёру, окончив утренние процедуры.

– Понимаешь, – затараторил минёр с ходу, – у нас денег совсем мало осталось, а тут и на поезд билет надо брать, и на автобус, ну вот я и подумал. Сэкономить. Ну надводный переход же, ну что тут такого? Так я подумал…

– Остановись, минёр. Сколько ты сэкономил? Не отвечай – это неважно. Ты понимаешь, что если командир узнает, то тебе дешевле встало бы позолоченный паланкин нанять и восемь рабов, чтоб они жену твою до Заозёрска донесли!

– Понимаю, – вздохнул минёр.

– Понимаешь, что меня подвёл?

– Понимаю, – вздохнул минёр.

– Понимаешь, что пиздец тебе?

– Понимаю, – вздохнул минёр. – Ну пожалуйста, а?

– Иди. Я подумаю.

Потом швартовку, потом узкость, потом заход в базу и опять швартовку помощник думал. При всей своей доброте в решениях командир был непреклонен и такую наглость минёру, конечно же, не простил бы. С одной стороны, минёр – наглец и подонок, но с другой – вся карьера-то у него впереди. И хрен бы с ним, с минёром, но жену жалко; и дети, у них же когда-то пойдут дети, и не виноваты же они, что папа у них такой долбоёб. Будущих детей было особенно жалко. И решил в итоге помощник, что если никто не погибнет при швартовке, то так уж и быть, спасёт он минёра. В первый и последний раз.

– Чего такой хмурый, Саша? Где лицо твоё? – спросил начальник штаба, когда уже всё закончилось и начали вывод ГЭУ.

– Да у меня такого выхода в море отродясь не было! Только что хвост не отвалился, а так – весь букет! Куда ни плюнь, всё горит, трещит и ломается. Злой рок какой-то, самая чёрная полоса в моей жизни! Не иначе как разгневали корабль-то, а? Плевал кто, может, на палубу?

– Скажите ещё – «женщину на корабле везём»! Вон и помощник как закашлялся, заболеет ещё. Заболеешь?

– Никак нет! Подавился!

– Чем?

– Ненужной информацией!

– Устал я, – вздохнул командир, – от ненужной информации. Надо бы в отпуск съездить, на экскурсию какую.

– А вон минёр же вас в Питер звал и экскурсии обещал и все дела, – напомнил старпом.

– Нет! – вскочил помощник. – Только не минёр!

– А чего так?

– Да… видал я его экскурсии – уж больно грубы и аморальны! Вам точно не понравятся!

И предвидя этот самый любимый многими вопрос о том, было ли это на самом деле, скажу: прямо сейчас вы прочитали единственную реально зафиксированную историю о нахождении гражданской женщины на боевой атомной подводной лодке в море.

Яйца

Подводники вот чем вы думаете занимаются? С суровыми лицами стоят на ходовых мостиках, едят икру с шоколадом, пьют вино и выбрасывают раз в неделю нижнее бельё за борт? Это да, этим тоже, конечно. Но вот в повседневной жизни, помимо совершения подвигов, они непрерывно учатся. Нет такого времени года или части суток, за исключением трёх месяцев отпуска, когда подводник не учится: он занимается теоретически, практически и фактически отрабатывается на матчасти пос-то-ян-но. Если ты матрос или мичман, то учить тебя будет офицер. А если ты офицер, то основной вид твоей подготовки – самостоятельная. И поэтому – что? Поэтому тебя должны проверять с определённой периодичностью на предмет прочности усвоения знаний и глубины освоения навыков. Для этого ты будешь регулярно сдавать зачёты (письменные и устные) вышестоящим офицерам и в составе экипажа показывать, насколько вы слились в единое целое и можно ли вам сдать покой страны под охрану. Для этого вот в основном и существуют штабы. Структура любого штаба в военно-морском флоте почти одинакова: командир, его заместители, начальник штаба, отдел боевой подготовки и флагманские специалисты по специальностям: самый умный ракетчик, самый умный штурман, самый живучий электрик и самый малопьющий минёр. Они-то и выходят с экипажем в море, чтоб проверить в реальной обстановке ху из ху, а ху из на самом деле самый что ни на есть ху, и посредством этого принять решение: можно ли вам доверить самостоятельные выходы в море или пока рано и надо ещё подучить. Просто на выход в море тоже ходят, но в основном чтобы отдохнуть от береговой беспросветности службы и почувствовать себя тоже в сплочённом боевом строю, с солёными мозолями на ладонях, а не с пятнами чернил на пальцах.

А ещё кроме логичных специалистов в каждом штабе есть политотдел с начальником и парой заместителей, которые контролируют, насколько правильно вы любите Родину, как долго сможете терпеть невзаимность в этом чувстве от неё и преданы ли делу партии животом своим и пока смерть не разлучит вас. Они тоже любят ходить в море, хотя нужны там как курс сопромата на пятом курсе гуманитарного вуза. Но. Если ты числишься моряком, то должен же ты хоть как-то, хоть чем-то соответствовать этому званию? Конечно, больше они похожи на пассажиров, но раз за билеты не платят, то вполне логично (по их мнению) считают себя… Вот честно, даже не могу предположить кем, но кем-то очень важным. Хотя бесполезнее начальника политотдела дивизии или флотилии на борту атомного крейсера я могу назвать только систему полива растений в зоне отдыха. Сейчас политотделов нет, их заменили отделами по воспитательной работе, но это нюанс – суть их от этого не поменялась, да и люди там остались те же.

Особенно любят они, когда во время выхода в море случается какой-нибудь праздник: вот тут-то вся их балалаечная натура и рвёт меха реальности на клочья фантазии. Сами по себе подводники ведь как праздники отмечают: без задора, огонька и за две минуты. День рождения у тебя? Приди в центропост, получи связку сушек, командиру руку пожми и ступай обратно в свой конденсатный колодец фильтры чистить. Первомай? Ну зам стих по трансляции вам зачитал – чего ещё-то? А тут на один выход в море пришёлся праздник воскресения сами понимаете кого. Сейчас-то его уж небось официально отмечают, со звоном колоколами КРС[13] сигнала «Боже царя храни!» и молебнами перед заступлением на смену… А в девяностых, когда это только становилось модным, и в голову никому не приходило выделять его как-то среди остальных трудовых будней.

Хорошо, что на тот выход в море с нами начпо дивизии вышел! (И да, это был сарказм.)

Задача сдавалась тяжело: практически один экипаж тогда и остался уже в дивизии, на который офицеры штаба могли разбрызгивать весь свой педагогический талант и примерять всю свою принципиальную строгость. И поэтому чего уж тут – отрывались по полной. Старший на борту – командир дивизии, человек с шилом в жопе (в хорошем смысле этого слова), который страдал бессонницей, неуёмной тягой к приключениям и острым недостатком адреналина в крови. Именно он был автором таких запоминающихся инициатив, как: «А давайте налепим пельменей на обед, а? Не, ну и что, что вы два месяца не спите, – зато пельменей поедим!»; «Блин, а давайте настоящего человека за борт сбросим, ну чего мы человека за бортом на ящиках деревянных отрабатываем? Ну скукотища же! Ну и что, что ящики никогда не вылавливаем: человека выловим, я уверен!» «Боцман, дай сюда рули! Рули двадцать пять градусов на погружение! Отрабатываем заклинку! Становятся на стопора на двадцать пяти градусах? И чо орать – перфектно же: фактически и отработаем!»

И всё в таком духе: замечательный был человек, если по-честному.

И вот, значит, суббота (в море понятие довольно условное и если бы не большая приборка, то вовсе незаметное), раннее утро, командир чихвостит всех командиров боевых частей и начальников служб в центральном за то, что плохо сдают задачу (ну и что, что хорошо сдают, раз офицеры штаба говорят, что плохо – значит плохо). И тут в центральный заходят свежие и благоухающие сытным завтраком командир дивизии и начпо.

– Ну что, командир! – радостно потирает руки комдив. – Пора красить яйца!

– Э… тащ контр-адмирал. Я, конечно, категорически приветствую вашу инициативу так изощрённо унижать людей, но вынужден воспротивиться такому решению: волнуюсь за боевой дух экипажа.

– Куриные яйца, Саша! Куриные! Ну ты вообще! Какой завтра праздник?

– Какой?

– Завтра, ну?

– Я понял, что завтра, но сдаюсь.

– Ну Пасха же, ну! Зам, скажи ему!

Наш зам подёргивается лёгким красноватым оттенком:

– Я, простите, член КПСС с одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Я, извините, приучен бороться с этим пережитком дремучего прошлого и нести свет научного реализма сквозь сумрак мракобесия…

– Но времена меняются, товарищи! – вступается довольный начпо.

– А принципы и идеалы не у всех, – ещё больше краснеет зам.

– А у нас и яиц-то нету, – вовремя прерывает явно назревающий конфликт чуткий начальник службы снабжения, – вы не подскажете, как там в первоисточнике: яичный порошок тоже можно красить? Могу цветной омлет к завтраку подать!

– А вот и есть! – ещё шире улыбается начпо. – Помните, я вам коробку велел аккуратно в провизионной камере сберечь?

– Ну… да, помню.

– Сберегли?

– А то как же! Но я думал, там коньяк какой… надеялся на это.

– Нет! Это двести яиц! Я специально для нашего похода их выбил в службе снабжения! Каждому – по яйцу!

– И у каждого станет по три, – тихонько пробурчал механик.

– Что говорите, товарищ?

– Я говорю, а кто не православный или вовсе, прости оспаде, атеист?

– А кто не православный, тот идёт в амбулаторию на обрезание! – начинает злиться командир дивизии. – А кто атеист, тот притворяется, что очень любит крашеные варёные яйца!

– А кто и так, того… обрезан?

– Того я лично! И под корень! Что опять за демагогия, а, командир?

– Ну, обычная такая демагогия, что такого-то? У меня офицеры не приступают к выполнению задачи, пока не поймут, что от них требуется. Обычно понимают с полтыка, а тут вот… видите.

– Вижу. Интендант! Яйца покрасить в разные цвета! Написать на них лозунги и красивое что-нибудь! Торжественное! К полночи мне доложить! Товарищ начальник политотдела, пойдёмте отсюда, пока я не завёлся!

Уходят с видом оскорблённой добродетели.

– Не, ну вы видели: «в наш поход» он яиц добыл. В наш!

– В поход.

– В наш, ага. Походяга.

– Все попрели? – прервал прения командир. – Вернёмся к нашим баранам. Зам, чего ты такой злой стал?

– …

– Ну, говори уже.

– Да этот пидорас два года назад тыкал в меня партийной характеристикой и орал, что я партию недостаточно люблю и вовсе не в тех позах ей отдаюсь, без должной страсти и огонька, а теперь яиц нам достал. На Пасху красить. Гондон. Тьфу! Не буду в этом участвовать, хоть убейте! Не буду.

– Да и не участвуй, кто тебя заставит-то? Если что, скажешь, что я тебе освобождение выписал в связи с чем-нибудь!

К вечеру индендант с двумя коками притаранил в центральный обрез яиц и водрузил его на командирский стол.

– О, прикольно, – обрадовался старпом, – зелёненькие! А чем это вы?

– Зелёнку доктор выдал.

– А жёлтенькие?

– Йод доктор выдал.

– А чёрные, военно-морские прямо?

– Механики какую-то чёрную хрень выдали.

– А есть это можно?

– А я почём знаю? У механиков и спросите.

– Механики?

– Так пусть скорлупу не едят.

– Слушай, а чего они не разрисованы? Начпо же просил разрисовали чтоб.

– Товарищ капитан второго ранга!

– Я за него…

– Начпо заказал себе на ужин котлеты по-киевски, салат оливье и жульен. А ещё, знаете, мне двести человек кормить завтраком, обедом, ужином и вечерним чаем. В три смены.

– Ну намёк понял – сами разрисуем, чо тут! Подайте мне пипку!

– Внимание по кораблю! Командиром боевых частей и начальникам служб прибыть в центральный пост за яйцами!

– Вот сейчас словарь командных слов оцепенел, да, Сей Саныч?

– Да, Антоныч! Зато представь, как обрадовался весь личный состав тому, что у них теперь будут командиры с яйцами!

– Скорее, насторожился.

– Что не менее полезно, прошу заметить!

Раздав всем яйца по количеству личного состава, старпом строго-настрого наказал красиво их раскрасить, и его мало гребёт чем. Но он чувствует вот прямо всем седалищным нервом, что сдача задачи напрямую зависит от красоты разрисовки этих ебучих яиц, так что чтоб всё было в ажуре и к двадцати трём тридцати лежало вот тут в этом самом обрезе! Кому что неясно? Ну и чо вы стоите? Бегите уже, голуби, бегите!

Мне досталось зелёное. Немного пахло уксусом и не мазалось: молодец интендант, расстарался. Отпросившись у Антоныча, бегу в штурманскую рубку рисовать красивое на покатом. Штурман, прикусив губу, рисует загогулины вокруг букв «ХВ», хватаю корректор, уверенно наношу «ГК» и с другой стороны пятиконечную звезду с серпом и молотом внутри. Ну как с серпом и молотом: с прямой загогулиной и кривой загогулиной – художник-то из меня тот ещё.

– А что значит ГК? – спрашивает любознательный штурман.

– Гитлер капут! Торжественно же?

– До невыносимости! А что, так можно было?

– А я и не собираюсь говорить, что это я написал!

– Гениально! – радуется штурман, дописывает букву «Ж» после «ХВ» и спрашивает меня. – В центральном есть кто?

– Не, тока Антоныч и боцманюги, старпом по отсекам пошёл тунеядцев пинать.

– Антоныч, – шепчет штурман в Лиственницу. – Передай от меня на пульт, что яйцо с надписью «ХВЖ» – это им от меня!

– На какой пульт? На правый или на левый?

– На любой, Антоныч, а лучше – на оба!

– Штурман! – вызывает Антоныч через минуту. – С пультов передали, что яйцо «ЗПГ» тебе от них!

Ну, а если началось что на пультах ГЭУ, то считай всё: пропала любая затея под гнётом неудержимого веселья от середины крейсера и до самых винтов. Любая – я подчёркиваю это слово, потому как подобно тому, как ноги почти всегда растут из жопы, любое безудержное веселье на атомном крейсере почти всегда растёт из пультов управления главными энергетическими установками.

После двадцати трёх яйца начали стекаться в обрез на командирском столе, и чего там только не было: пожеланий скорее вернуться домой; за тех, кто в море; глубокого вакуума – конденсатору; нужной плотности – электролиту; мучительной смерти – мировому империализму; повышения окладов; понижения береговых нарядов; хруста – французским булкам; вечной диареи противолодочным силам (здесь: береговой базе); Цой жив; нам солнца не надо – нам трудности светят, нам хлеба не надо – работу давай. Из изобразительного искусства присутствовали: якоря, мирный атом, AC/DC, дельфины, русалки (ну не полностью, а от пояса и до шеи), цветы ромашки и тюльпаны, яйца (не куриные) и даже двое Лениных были.

Старпом ржал, как сумасшедший конь ахалтекинской породы, и прощал всем вслух все прошлые прегрешения, приказывал штурману самому рулить – ему некогда сейчас управлять крейсером, и сам лично поверху выложил яйца с более-менее приличным внешним видом, а то вдруг начпо проснётся.

– Вот, – ближе к нолям в центральный пришёл индендант, – кулич велели испечь.

– Кто велел?

– Главный коммунист дивизии.

– Так это же батон.

– Раз сверху намазано белым, значит кулич!

– А как вы целый батон пропарили?

– Через шприцы воду внутрь закачали.

– Молодцы!

– А то. Только ешьте аккуратно – там внутри одна игла осталась вроде бы.

– Да кто его есть-то будет? Пусть лежит, для красоты! ВИМ![14] Первую смену после развода в центральный пост за яйцами!

– Есть! Шестой – центральному!

– Есть шестой!

– Первая смена разводится?

– Разводится!

– Вахтенного офицера к пипке пригласи!

– Есть вахтенный офицер.

– После развода смене в центральный за яйцами!

– Мы не вторая – у нас свои есть!

– Отставить шутить по корабельной трансляции! За куриными яйцами, которые вы полчаса назад сюда заносили!

– То есть нам прийти к вам за яйцами, которые мы только что вам занесли?

– Так точно!

– А-а-а, ну да. Мы же военные, забыл на секундочку! Есть, принял!

– Блядь, какие же вы демагоги, а! – прокомментировал старпом.

– С любовью в голосе говорите, будто хвалите!

С первой сменой в центральный пришёл зам:

– Серёга, а ты помнишь, у тебя плакат был с Лениным на броневике?

– Помню.

– Есть ещё?

– Есть. Лежит.

– Выдашь мне на сутки?

– Ну. А тебе зачем?

– Партайгеноссе соизволили со мной в каюте… эээ… праздник отметить, но их больно оскорбляет мой плакат «С пидорами не пью!», попросили убрать.

– Ну дык да: как ты с ним пить будешь под таким плакатом?

– А я и так с ним пить не буду, но плакат не уберу – вот, Лениным завешу. Это же достаточно православно?

– Ну конечно! Там же матросы с лентами крест-накрест и красные флаги и радостные люди. Очень, я считаю, аутентично!

– Центральный – пульт!

– Есть центральный!

– Не выдавайте больше яиц, пожалуйста!

– Прошу конкретизировать просьбу!

– Военморы решили, что просто тюкаться яйцами скучно, и устроили глобальную битву отсек на отсек. Бросаются ими, ржут и гнут переборки головами! Всю корму засрали ошмётками! Заебали!

– Отлично! – заулыбался старпом. – Ночная большая приборка! Товарищи, ну что может быть прекраснее большой приборки в праздник, а?

Это как же хорошо, что начпо дивизии по ночам всегда спал (ну а как: режим же!) и в корму не ходил ни разу за весь свой срок службы в дивизии, а то, чувствую, до сих пор бы мы ту задачу сдавали.

И вот что делает праздник праздником? Ну не дата же в календаре, согласитесь? Праздник – это когда в душе праздник, а не когда в календаре циферки красные. И отмечать его следует так, как того требует душа, а не каноны и традиции: что может быть угоднее кому бы то ни было, чем искренняя радость в душе простого человека?

Буй

Чрезвычайно трагичная пьеса в трёх актах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф л а г м а н, заместитель командующего Северным флотом, только что переведён с повышением с Черноморского. Пока ещё капитан 1 ранга, первый раз в море на подводной лодке (да вообще первый раз видит в глаза атомную подводную лодку).

К о м а н д и р, командир подводной лодки. В должности пять лет, настоящий военно-морской волк, презирает правительственные награды и официальные признания своих заслуг, просто любит свою работу.

С т а р п о м, старший помощник командира. В должности дольше командира, отличник всех видов подготовки, которые существуют в мире, сдал зачёты на все виды управления всем, вплоть до военно-морского флота. Суров, но отходчив.

П о м о щ н и к, помощник командира. Только что сдал зачёты на самостоятельное управление (ну как сдал – почти что, но все махнули рукой и допустили), первый самостоятельный выход в море, сам из ракетчиков, зачем пошёл в помощники – так и не понял.

М е х а н и к, командир электромеханической боевой части. Лысоватый, средних лет, грамотный до безобразия, крутого нрава, отходит намного медленнее старпома.

К Б Ч 7, командир радиотехнической боевой части. В должности третий год. Так и не может решить – продлевать ему контракт или нет, возможно, это его последний выход в море.

В И М, вахтенный инженер-механик. Вообще, один из командиров дивизиона БЧ5 – здесь командир третьего дивизиона. На корабле служит с момента его постройки. Знает всё.

О п е р а т о р Г Э У, вахтенный пульта управления главной энергетической установкой. Единственный из управленцев в дивизии, который уже майор на капитанской должности. От повышения отказывался неоднократно – чувствует себя на своём месте.

О п е р а т о р Э Э С, вахтенный пульта управления электро-энергетической системой корабля. Лейтенант. Первый самостоятельный выход в море. Волнуется. Ему всё время кажется, что все на него смотрят и следят за тем, чем он там занимается.

Н Х С, начальник химической службы, в простонародье «Дуст».

О с т а л ь н ы е, всякая мелочь россыпью.

АКТ ПЕРВЫЙ

Сцена I

К о м а н д и р, с т а р п о м.

Перед началом сцены за занавесом слышны плеск волн, шлепки винтов, крики: «Правая назад полный!», «Держи его!», «Хватай!», «Тяни, тяни, подсекай!», «Палец! Палец, бля!».

Потом громкое бульканье, постепенно затихающее, и тишина с жужжанием техногенного характера где-то на грани слуха. Занавес поднимается. 22.30, Норвежское море, центральный пост атомной подводной лодки в надводном положении. Полумрак, чуть покачивает. Боевая готовность номер два. На вахте третья боевая смена. За столом сидит старший помощник командира и что-то активно пишет в толстый журнал. По центральному бродит электрик с дежурным стартером и запускает лампы освещения после очередного переключения, но его никто не видит – он здесь лишний. В центральный входит командир и обращается к старпому.

К о м а н д и р. Где буй?

С т а р п о м. Буй?

К о м а н д и р. Буй.

С т а р п о м. Какой буй?

К о м а н д и р. Тот самый буй.

С т а р п о м. Где тот самый буй?

К о м а н д и р. Да. Сука, где. Тот. Самый. Буй. Вопросительный знак.

С т а р п о м. А, так вы про тот самый буй?

К о м а н д и р. Да, я про тот самый буй. Где он?

С т а р п о м. Он-то где?

К о м а н д и р. Он-то, да?

С т а р п о м. А, ну так смыло его.

К о м а н д и р. Как его смыло? Куда?

С т а р п о м. Водой, я полагаю, в океан.

К о м а н д и р. Как? Вы его привязали?

С т а р п о м. Нет, ну а как по-вашему? Просто поставили и попросили тут постоять, пока мы под водой шорохаться будем?

К о м а н д и р. Я не знаю. Так привязали?

С т а р п о м. Конечно же! Ещё как привязали, прямо в Приливе под трапом!

К о м а н д и р. И как его оттуда могло за борт вымыть?

С т а р п о м. Ну смотрите: вот так вот море зашло, когда мы погружались, туда вот спустилось по трапу, там повертелось по сторонам, «пфффф» такое. А потом вы же ход сразу дали всеми турбинами – оно как прижалось к стеночке, а потом, видимо, вот так вот обратно и вышло, подумало: ну их, затошнит ещё от таких манёвров. Ну и буй.

К о м а н д и р. Что «ну и буй»? Вышел?

С т а р п о м. Нет, море его с собой, видимо, прихватило. Ну, стоит привязанный под трапом, жалко, может, стало.

К о м а н д и р. Вязал кто?

С т а р п о м. Боцмана, кто ещё-то? Я руководил – лично этим вот языком взбадривал их, вы же орали: «Все вниз, погружаюсь!», надо было бодро вязать.

К о м а н д и р. Плохо привязали?

С т а р п о м. Отлично привязали. Узлы до сих пор под трапом висят.

К о м а н д и р. И что тогда?

С т а р п о м. Верёвка лопнула, что. Гнилая была.

К о м а н д и р. Хранили плохо?

С т а р п о м. Хранили-то хорошо, но сколько её хранить можно? Ею ещё Нахимов узлы вязать учился, когда юнгой на ЧФ коптил, сколько её хранить-то можно? Верёвка – это вам не человек: у верёвки срок службы ограничен. Вот если бы мы там мичмана поставили буй держать, тот бы выстоял, а верёвка – уж увольте, не рассчитана на такое над собой издевательство.

К о м а н д и р. А новую получить?

С т а р п о м. Да получить-то можно, да кто же её выдаст?

К о м а н д и р. Ну кто-нибудь.

С т а р п о м. Ну как найдём кого-нибудь, так сразу и получим.

К о м а н д и р. Так что делать-то будем?

С т а р п о м. Чаю выпьем?

К о м а н д и р. Да не вообще, а с буем этим. Этот же телефонограмму сразу оттарабанил чуть не главкому ВМФ, что лично поймал вражеский буй и везёт его в мохнатые лапы Родины для изучения военными специалистами.

С т а р п о м. Так а что мы с ним можем сделать? Поплывём обратно к Исландии и там аукать будем: ну буёк, ну миленький, вернись к нам обратно? Буй с ним с этим буем. Не было у нас его, а потом опять не стало: пыль бытия всё это, вот что я имею доложить! Приказать подать чаю?

К о м а н д и р. Прикажи, чего уж теперь, хоть чаю выпьем, пока этот не начал меня своим радиодонесением в мой аристократический нос тыкать. Может, и сухариков тогда, дёсны почесать?

С т а р п о м. Может, тогда уж бутербродов с колбасочкой? Чесать так чесать, чего зря слюну гонять?

К о м а н д и р. Ну как с колбасочкой? Тут же люди вон на вахтах стоят, чего их дразнить?

С т а р п о м. Ну во-первых, не люди, а личный состав, а во-вторых, не дразнить, а силу воли воспитывать!

К о м а н д и р. Ну всё-таки нет. Давайте с сухариками.

С т а р п о м (Старпом впервые с момента начала диалога поднимает голову от журнала). Вот это сила воли у вас, тащ командир, вот это я понимаю!

К о м а н д и р. Ладно, пошли проверим, что там у нас с маневрированием на следующие сутки.

Оба уходят в штурманскую рубку. Занавес.

Сцена II

Д е ж у р н ы й э л е к т р и к, В И М, р у л е во й н а г о р и з о н т а л ь н ы х р у л я х, р у л е в о й н а в е р т и к а л ь н ы х р у л я х, о п е р а т о р.

Тут же, чуть позже. В центральный входят два кока, ставят на командирский стол два стакана чая и тарелку с крупными чёрными сухарями. Некоторые (сухари, не коки) размером с полкирпича.

Д е ж у р н ы й э л е к т р и к. О, сухарики! (Берёт один.)

В И М. Слышь, искрожопый, ты лампы зажёг?

Д е ж у р н ы й э л е к т р и к. Зажёг.

В И М. По всему отсеку?

Д е ж у р н ы й э л е к т р и к. Только здесь пока!

В И М. Рано проголодался, родимый, у тебя ещё работы на полпарсека. Давай-ка активнее, мне смену сдавать скоро!

Электрик выходит из центрального. ВИМ подходит к столу, оглядываясь на штурманскую рубку.

В И М. О, сухарики! (Берёт один.)

Р у л е в о й н а г о р и з о н т а л ь н ы х р у л я х. Антоныч, возьми и мне один!

Р у л е в о й н а в е р т и к а л ь н ы х р у л я х. И мне!

В И М (обращаясь к оператору общекорабельных систем). И тебе взять?

О п е р а т о р. Не, я сам себе выберу! Пожирнее!

Все дружно хрустят сухарями. Занавес.

Сцена III

К о м а н д и р, с т а р п о м.

В центральный выходят из штурманской командир со старпомом, о чём-то беседуют, подходят к столу. Все прячут сухарики в ладонях на животах и от этого становятся похожими на милых выдр.

С т а р п о м. О, чаёк!

К о м а н д и р. О, сухарики!

С т а р п о м. А чо так мало-то?

К о м а н д и р. А ты на эти хитрые рожи вокруг посмотри. «Колбасочки, колбасочки…» Видел бы ты сейчас ту колбасочку!

Оба садятся. С нескрываемым удовольствием дуют чай и грызут сухари. Остальные в центральном грызут аккуратно, как бы скрываясь.

С т а р п о м. Что, этому про буй скажем?

К о м а н д и р. А куда денемся, скажем, конечно, но не сейчас. Пусть переспит хоть человек с мыслью о совершённом подвиге – первый раз в море на подводной лодке вышел и такая удача, буй словил.

С т а р п о м. А потом проебал. Диалектика.

К о м а н д и р. Не. Проебали-то мы.

С т а р п о м. Ну так и ловили мы.

К о м а н д и р. Военно-морская диалектика заключается в том как раз, что ловил – он, хоть и мы, а проебали мы, хоть и мы.

Все перестают жевать, пытаясь не упустить такую важную мысль. Некоторые даже открывают рты. Занавес.

АКТ ВТОРОЙ

Сцена I

К о м а н д и р, ф л а г м а н, с т а р п о м.

8.30 утра. Салон командира и каюта флагмана. За журнальным столиком на диване сидит старший на борту, грузный мужчина чуть более чем средних лет, почти полностью седой, в тельняшке и штанах от РБ, и пьёт кофе. Это флагман. Перед ним на блюде бутерброды с красной икрой, буженина и омлет. В салон спускается командир, руки и лицо у него красные и влажные – видно, что он только что спустился с мостика.

К о м а н д и р. Шушения!

Ф л а г м а н. Доброе утро! Ну что же вы: в свою каюту и разрешения спрашиваете? Это же я у вас тут гость. Ну, образно выражаясь. Присаживайтесь: кофе вот, бутерброды. Хорошо у вас тут кормят, конечно, да.

К о м а н д и р. Традиция такая у нас: разрешения у старшего спрашивать. Это вроде как вежливый жест такой, знаете, я же вошёл, не дожидаясь, что вы мне ответите.

Ф л а г м а н. А верно! (Смеётся.) Кофейку всё-таки?

К о м а н д и р. Благодарю, я уже перекусил.

Ф л а г м а н. Отдыхать будете?

К о м а н д и р. Попробую, да, может даже и поспать удастся.

Ф л а г м а н. Это обязательно! Как же вы: крейсером управляете и не спавши? Безобразие же.

К о м а н д и р. Дело привычное у нас. Мы же, знаете, закалённые… всяким. Как вам у нас, кстати?

Ф л а г м а н. Интересно, знаете! Меня, когда на Северный с Черноморского перевели, я же, знаете, ну знал, что здесь подводных лодок много… Но что столько?!!

К о м а н д и р. Как удобрений за баней, да.

Ф л а г м а н. Ну как-то так! Так вот я и попросился с вами в море: личность вы известная, а мне же надо хоть как-то вникнуть в суть, правильно?

К о м а н д и р. Правильно, конечно! В суть вникать – дело нужное.

Ф л а г м а н. А тут ещё и удача такая прямо – буй словили!

К о м а н д и р (покашливая). Кстати про буй…

Ф л а г м а н (улыбаясь). Простите, я вас перебью… А что, часто они вот так – буями?

К о м а н д и р. Да постоянно. Как их экономика выдерживает такое расточительство – решительно непонятно! Только всплывём где, тут как тут «Орион» и давай нас обуивать. Как маком в пироги буями этими сыплет.

Ф л а г м а н. Вот. Активная разведка. А часто вы их ловите?

К о м а н д и р. Да мы-то не особо. У нас борт вон какой, это же не азуха: там рукой с палубы достать можно. А мы по мелочам не работаем. Ну буй, ну и чорт с ним, под лёд мне всё равно не накидают их.

Ф л а г м а н. А тут из-за меня взялись, да?

К о м а н д и р. Ну раз вы приказали, то как было не взяться?

Ф л а г м а н. Да я так, пожелание высказал.

К о м а н д и р. Пожелание старшего на борту, с точки зрения Корабельного устава, мало чем отличимо от прямого приказа.

Ф л а г м а н. Это вы молодцы, да. Это верно! Ну так что там вы про буй мне сказать собирались?

К о м а н д и р (присаживаясь). Я всё-таки кофе, пожалуй.

Ф л а г м а н. Конечно-конечно! Уснёте ли потом?

К о м а н д и р. Заодно и проверим. Свежий воздух, морской бриз и покатый горизонт, я думаю, победят этот кофеин. А буй-то мы потеряли.

Ф л а г м а н. Да, свежий воздух и покачивает так приятно… Что, простите?

К о м а н д и р. Буя нет больше с нами.

Повисает молчание. В это время в дверь аккуратно стучат.

К о м а н д и р: Войдите!

Входит старпом. Он чисто выбрит и выглядит свежим – если бы не красные глаза, то и вовсе казался бы хорошо отдохнувшим.

С т а р п о м. А я тихонечко скребусь: вдруг, думаю, спите.

К о м а н д и р. Да нет. Вот – кофеи гоняем.

Ф л а г м а н. А как так с буем-то вышло?

К о м а н д и р. Доложили уже, тащ командир? Это я виноват! Не проконтролировал в должной степени качество верёвки, вот и вырвало его. Верёвка порвалась.

Ф л а г м а н. Да вы-то тут при чём? Вы же старпом, вы за боевую подготовку отвечаете, а не за верёвки.

К о м а н д и р. Это он меня выгораживает. От гнева вашего.

Ф л а г м а н (с удивлением смотрит на обоих по очереди). Да от какого гнева, товарищи? Вы боевые задачи выполняете, показываете отличную морскую выучку и высокую организацию службы. Ну подумаешь – буй. Нет, ну жалко, конечно, я уже телеграфировал в штаб, что мы буй словили и домой везём. Теперь что же – отбой давать?

К о м а н д и р. Да чему отбой-то? Не надо, если позволите, ничего никому давать: мы пока придём, они уже про него вполне могут и забыть!

Ф л а г м а н. Да как же? Это же разведывательное средство нашего вероятного противника!

С т а р п о м. Так это же просто буй! Им их по десятку каждый год сдают: что толку? Где не всплываем, согласно секретных планов, – «Орион» тут как тут! Не в буях, видать, собака-то зарыта, ох и не в буях! Вот корабль бы отловить или самолёт – было бы авралу по всему флоту.

Ф л а г м а н. Ну тем не менее порядок, знаете ли. Я всё-таки телеграфирую! А вы кофейку с нами не желаете, товарищ старший помощник?

Дальше пьют кофе втроём. Ведут малозначительную беседу больше для приличия, чем от желания общаться. Занавес.

Сцена II

М е х а н и к, К Б Ч 7.

Левый пульт ГЭУ. На пульте операторы ГЭУ и ЭЭС, механик и командир БЧ7. Операторы хихикают.

М е х а н и к. Что ты ходишь за мной по крейсеру, как тень от отца Гамлета? Что ты зудишь мне всё в уши, а?

К Б Ч 7. А часы мне кто вернёт? Ты мне часы теперь должен, как ни крути!

М е х а н и к. Я-то каким хером вообще? Я тебя заставлял спорить, что часы твои японские?

К Б Ч 7. Нет.

М е х а н и к. Что они до ста метров глубины выдерживают – заставлял доказывать?

К Б Ч 7. Нет.

М е х а н и к. К трапу проволокой привинчивать на погружении заставлял?

К Б Ч 7. Нет.

М е х а н и к. Ну так а хули же, как говорят французы, ты ко мне пристал, как майонез к оливье? Что тебе надобно?

К Б Ч 7. Так часов-то нет!

М е х а н и к. Да я-то тут при чём, если у тебя мозгов не хватает?

К Б Ч 7. А кто турбинами резко маневрировал? Кто дул со всей дури вместо того, чтоб спокойно всплывать, а?

М е х а н и к (бессильно закатывает глаза и медленно закатывает рукава). Читай по губам! Ко-ман-дир под-вод-ной лод-ки! Я – инструмент, я не субъект диалектики в данном примере! Понимаешь?

К Б Ч 7. Понимаю, но часы ты мне должен теперь, я считаю!

Командир БЧ7 выбегает с пульта, хлопая дверью.

М е х а н и к. Ах ты ж хитрая ты жопа! Ну ничего, есть у меня и винт с левой резьбой! Петровича мне вызовите на пульт!

Занавес.

АКТ ТРЕТИЙ

Сцена I

К о м а н д и р, п о м о щ н и к, с т а р п о м.

Центральный пост, утро, надводное положение. Сильная килевая качка, командир спит в своём кресле, рядом сидит старпом и пытается писать, улавливая амплитуду. Кроме них в центральном ВИМ и оператор пульта ОКС[15]. За сценой кого-то периодически тошнит. В центральный спускается помощник командира, с его тулупа течёт вода, шапка насквозь мокрая. Поглядывая на командира, помощник подходит к старпому и что-то шепчет тому на ухо. Старпом вскидывает голову и делает страшные глаза.

К о м а н д и р. Где больше двух, говорят вслух.

П о м о щ н и к. Так я думал, спите вы.

К о м а н д и р. Это вы спите, а я отдыхаю, не снижая боевой готовности. Так что там?

С т а р п о м. Да пустячок, тащ командир!

П о м о щ н и к (глядя на старпома – тот делает страшные глаза и шевелит губами). Сущий!

К о м а н д и р. Я не просил давать оценочной категории событию, я просил описать его суть.

Помощник со старпомом переглядываются, помощник жмёт плечами и показывает на командира, старпом машет рукой.

П о м о щ н и к. Буй нашёлся!

К о м а н д и р (резко выпрямляется и открывает глаза). Не понял?

П о м о щ н и к. Ну буй тот, который потерялся, нашёлся теперь.

К о м а н д и р. Это как это так это?

П о м о щ н и к. Ну я пописать спустился, наверху качает так, что в трубу-то не попасть…

К о м а н д и р. Ближе!

П о м о щ н и к. К вам?

К о м а н д и р. К сути рассказа!

П о м о щ н и к. Ну и слышу звук какой-то не такой. Звонкий какой-то и ближе, чем обычно.

К о м а н д и р. Ещё ближе! Вплотную вообще.

П о м о щ н и к. Ну торчит он там под трапом. Зажало его между корпусом и трапом, сверху и не видать, пока вниз голову не засунешь, а чего её туда совать без причины, правильно?

С т а р п о м. А этот как раз телефонограмму отбил два часа назад, что буй потерял.

К о м а н д и р. Неувязочка вышла, да.

С т а р п о м. Ну что, сказать, может, что ещё один словили? Не, ну а что, вполне вероятно такое событие!

П о м о щ н и к. В такой-то шторм?

С т а р п о м. Не, ну а чо? Мы ли не профессионалы высшей пробы? И ещё одну телефонограмму на флот! Возьмём их измором!

К о м а н д и р. Выкиньте его за борт.

С т а р п о м. Кого?

К о м а н д и р. А какие у тебя варианты интерпретации этого приказа? Заместителя командующего Северным флотом? Помощника командира?

С т а р п о м. Буй.

К о м а н д и р. И это верный ответ! Буй тире за борт! (Смотрит в сторону ВИМа и оператора ОКС.) А кто хоть словечко проронит, тому глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

Занавес.

Через какое-то время за занавесом слышны громкая возня, глухие удары, скрежет и неразборчивые крики нецензурного содержания.

Сцена II

М е х а н и к, К Б Ч 7, о п е р а т о р Г Э У, о п е р а т о р Э Э С, о п е р а т о р.

Левый пульт ГЭУ. На пульте механик и операторы. Оператор ЭЭС активно щёлкает кнопками и мигает лампочками, механик делает записи в журнал, оператор ГЭУ играет в тетрис.

М е х а н и к. Вася, перестань дрочить кнопки и делать вид, что ты активно работаешь, я всё равно на тебя не смотрю. (оператор ЭЭС перестаёт суетиться и начинает коситься в тетрис оператора ГЭУ.) Дайте пипку кто. (Берёт микрофон ГГС.) С центральным скоммутируйте. Центральный левому «Урагану».

Ц е н т р а л ь н ы й. Вы с «Онеги» говорите.

М е х а н и к. Командира БЧ7 на пульт пригласите. И хватит мне делать замечания. Отбой.

Тоже смотрит в тетрис оператора ГЭУ. Через какое-то время заходит КБЧ7.

К Б Ч 7. Звал, Хафизыч?

М е х а н и к. Понимаешь, Коля, мы, татары, народ такой: никого не зовём – когда надо, сами приходим.

К Б Ч 7. Так чего хотел-то?

М е х а н и к. Часы тебе возместить (достаёт из-под конторского стола коробку, завёрнутую в боевой листок и перетянутую бечёвкой). На вот. Пользуйся и нас добрым словом поминай!

К Б Ч 7 (растроганно). Да я погорячился же… ну расстроился, понимаешь? Не стоило, право слово!

М е х а н и к. Проехали. Ступайте, Николай, не мешайте нам производить атомную энергию и доставлять её потребителям! (командир БЧ7 выходит.) Погорячился он. Сейчас ты узнаешь, как настоящие мужчины горячатся! Это что у тебя выскочило? (Тычет пальцем в жёлтую лампочку на пульте ГЭУ, оператор ГЭУ передаёт тетрис оператору ЭЭС и начинает нажимать кнопки на пульте, вдвоём с механиком о чём-то говорят, звонит телефон.)

О п е р а т о р Г Э У. Вася, возьми. Мы заняты.

О п е р а т о р Э Э С. Пульт левый, слушаю! Да, здесь ещё. Занят сейчас. Хорошо, передам. (Кладёт трубку на стол.)

М е х а н и к. Что там?

О п е р а т о р. Командир БЧ7. Ждёт, пока освободитесь.

М е х а н и к (берёт трубку). У аппарата! Коля, ты так орёшь, что мало того что демаскируешь субмарину, так слюной мне ушную раковину заливаешь всю. Да, конечно, они деревянные: а ты думал, что я в Японию за сутки сгонял, часы тебе купить? Скажи спасибо, что не из хлебного мякиша сделали, а то было и такое предложение. Всё, давай, некогда мне тут с тобой рассолы рассусоливать, у меня вакуум падает.

Из трубки что-то орут. Механик кладёт трубку на аппарат.

Занавес.

Сцена III

П о м о щ н и к, ш т у р м а н, Б И П.

Ходовой мостик. Ночь. Косыми струями заливает вода, сильные порывы ветра. На мостике помощник командира и вахтенный штурман.

П о м о щ н и к. Видишь что в трубу свою?

Ш т у р м а н. Ни зги!

П о м о щ н и к. Вот и я. (Кричит в переговорное, нажав тангету валенком.) БИП, мостику! Горизонт и воздух?

Б И П. Горизонт и воздух чист!

П о м о щ н и к. Штурман, за главного тут, я схожу коня привязать.

Занавес.

Сцена IV

П о м о щ н и к, К Б Ч 7.

Ограждение рубки, трап вниз. Сверху, насвистывая, спускается помощник, останавливается на первом пролёте, расстёгивает тулуп, долго возится с ватными штанами, смотрит вниз (начинает целиться). Внезапно снизу блеск фонарика. Помощник заметно вздрагивает и наклоняется вниз. Снизу появляется лицо командира БЧ7.

П о м о щ н и к (резко отстраняясь назад). Блядь, Коля, ты чо?!

К Б Ч 7. Буй через плечо. Часы свои ищу.

П о м о щ н и к. Какие часы?

К Б Ч 7. Которые тут прикрутил для проверки их резистентности воде, а на всплытии они пропали.

П о м о щ н и к. Да как ты их найдёшь, ты чо?

К Б Ч 7. Буй нашёлся – и часы найдутся!

П о м о щ н и к. А ты откуда знаешь про буй?

К Б Ч 7. Пальцем деланый я тебе? Весь пароход знает, а я – не должен? А ты чего тут рассупонился?

П о м о щ н и к. Поссать хотел.

К Б Ч 7. Иди в другое место ссы: не видишь, тут люди работают!

Занавес.

Начинает звучать, постепенно становясь громче, Kansas «Dust In The Wind». На сцену выходит человек с биркой «НХС»[16] и кланяется. Остальные на поклон не выходят: им некогда – они же работают.

Доктор Саша и Казбек

С глубины прожитых лет начинает мне казаться, что раньше у людей было больше личной свободы. Ну да – государство было тоталитарным, ну да – одна правящая партия, ну да – отсутствие сменяемости власти, ну да – управляемая из обкомов судебная система… Но с другой стороны, зато хоть в храмах можно было потанцевать и курили в общественных местах спокойно, не опасаясь замечаний со стороны законодательства. Но я даже не об этом. Раньше ведь как было со средствами коммуникации: отошёл от начальства на сто метров – и почти потерян, скрылся из виду – и почти свободен, а уж если в отпуск уехал, то всё, считай – ищи ветра в поле. Только телеграммы и спасали в случае острой необходимости. Дороговато, правда было, но зато как эффективно!

Матрос Пыцан (это имя такое у него было, ну и кличка, соответственно, тоже) не вернулся из отпуска к положенному сроку. Отпустили его туда не за красивые чёрные усы и раннюю лысину, естественно, а совсем наоборот – за успехи в освоении дизель-генераторных установок. Поэтому, не желая ломать судьбу молодому организму, командир выждал три дня и, не став докладывать по команде, решил отправить за ним гонца. А родом матрос Пыцан был из маленькой, но гордой северокавказской республики со знаменитой горой, в честь которой даже есть папиросы. Мероприятие намечалось ответственное, Советский Союз трещал по швам с ебической силой, и что там будет завтра с дружбой народов – было решительно непонятно. Поэтому минёра как кандидата отмели сразу и, перебрав ответственных и не очень нужных в базе офицеров, остановились на докторе Саше.

Целый капитан медицинской службы – это вам не рупь в авансе: способен он на многое, если не сказать, что практически на всё. Получив инструктаж, командировочные и суточные, а также дополнительную сумму из корабельной кассы «на всякий случай», доктор сложил в «дипломат» три смены белья, зубную щётку и электрическую бритву «Микма». Перебрав варианты формы одежды, остановился на скромном, но эффектном: чёрные брюки, чёрные туфли (неуставные, но красивые, как рассвет в горах), белая рубашка, тужурка и белая фуражка. Медали и ордена развешивать не стал: орденов-то и вовсе не было, а медальное треньканье при ходьбе доктора раздражало. Ромбик о высшем образовании, «За дальний поход» (с подводной лодкой, как положено), знак второго корпуса (как самый красивый в дивизии) и посох Асклепия в петлице показались достаточными для придания необходимой солидности в глазах мирных кавказских жителей.

Прибыв на вокзал города Владикавказ, уставший, но пока довольно свежий, Саша стал осматривать окрестности на предмет, где купить билет дальше и с целью ознакомления с местным колоритом. На вокзале было сразу понятно, где купить семечки (чёрные, белые и полосатые), сухофрукты, орехи, сыр, пироги, вино и квартиру, но где брать билеты – было совсем не очевидно. Колорит бурлил и клокотал вокруг доктора, в итоге выбросив из потока перед Сашиными глазами мужчину средних лет с лысиной и брелоком автомобильного завода ВАЗ на пальце.

– Куда едем, командир?

– Откуда я знаю, куда вы едете?

– Сатирик, да? Крассссавчик! Хорошо, сразу скидку получил у меня, вот ты молодец, разоришь бедного таксиста! Давай подскажу, не мнись – сегодня бесплатно!

– Мне нужно попасть в селение А. Не знаете, где такое и как в него добраться?

– Я не знаю?! У меня там тётя живёт, сто лет её не видел. Поехали – отвезу, мне всё равно к тёте надо!

– А далеко это?

– Ну, прилично, в другой конец пилить. Но на автобусах два дня ехать будешь – оно тебе надо?

– А сколько возьмёшь?

– Ой, да договоримся, давай поехали, дорого не возьму – раз мне самому туда надо!

«А и чорт с ним, – подумал доктор, – зато быстро обернусь!»

Усевшись в старую потрёпанную «шестерку», доктор первым делом попытался пристегнуться.

– А, не работает! – махнул рукой таксист.

– А это безопасно?

– Брат! Я двадцать лет за рулём – самый безопасный водитель в районе! Вон вымпел даже, видишь, висит!

«Странно, – подумал доктор, – что у них вымпел „Олимпиада-80“ выдают за безопасное вождение автомобилей».

Передние окна были открыты, и доктор взялся за ручку: прикрыть, чтоб сильно не дуло.

– Эта хуйня вабще сильно не работает!

– А у вас тут вообще работает что-нибудь?

– Матор и руль, я отвечаю!

«Шестёрка» с грохотом завелась и, стрельнув в сторону вокзала облаком сизого дыма, рванула, подпрыгнув, в поток машин.

– Откуда сам, брат?

– С Севера.

– Да ладно? Клянусь, я сразу понял, ну явно не с Каспия или ЧФ – тут они обычно мелькают, то-сё… А вашего брата редко встретишь! С Севера, да-а-а… А где служишь?

– На атомной подводной лодке.

Водитель резко ударил по тормозам, фуражка неприятно царапнула переносицу козырьком.

– Поклянись!

– Век на лодке не кататься. Вот видите значок?

– Да ла-а-адна!

Машина тронулась.

– Брат. Зачем мы на вы?

– Ну это только я на вы, в общем-то…

– Меня Аслан зовут.

– Александр.

– Тёзки, значит! Русский?

– Ну хохол вообще, украинец то есть.

– Да какая разница, прально? Один народ мы, так партия сказала!

– Ну… да.

– Реально, вот прямо на лодке, да?

– Когда как. Когда прямо, когда и с дифферентом!

– А-а-а-а-а, я его всё, ну ты шутник, да! Красава! Э, а у меня дед с Магомедом Гаджиевым служил, слыхал про такого?

– Аслан, у нас город в честь него назван, тоже мне спросил ты.

Фуражка опять упала с головы, и доктор решил дальше держать её на коленях.

– Слушай… – Аслан молча смотрел вперёд, сзади неистово сигналили. – Вот это да, нет? Да?

Машина опять тронулась. Ехали молча минут пять, потом с криком «Не, ну ты подумай!» Аслан резко развернулся под красный светофор и через две сплошные. Из резко отскочившей со встречной полосы к бордюру «Волги» высунулся мужик грозной наружности:

– Оу! Чо ты творишь, чорт!

– Пабрацки! Я его всё! Надо!

– Понял! Прасти, брат!

(Вот это момент в повествовании я прошу вас запомнить)

– Саша, давай ко мне заедем, да? Ну дед у меня, панимаешь? Не простит. Нас.

– А надолго? А то я в командировке, дела у меня.

– Куда долго!? Десять минут. Ну день максимум. У меня тожэ, туда-суда, то-сё, короче, дела!

Вскоре за окном замелькала окраина.

– В пригороде живёте?

– Почему? Это город ещё. Ну почти пригород, да.

– Горы у вас красивые.

– Какие горы?

– Ну вот же – горы!

– А, эти горы? Да-а-а, брат, конкретно красота, отвечаю!

Припарковались у двора, чуть не за руку Аслан потащил доктора в дом, тот едва успел надеть фуражку и схватить дипломат.

– Пабрацки! Зачем тебе чемодан?

– Ну как, машина же открыта.

– Эээ… Никто не возьмёт тут чужого! Дед! Дед! Смотри! Это Саша! С подводной лодки! Он Гаджиева знает!

Сухонький дедушка Бола, в пиджаке и с кряжистой палкой вместо клюки, долго рассматривал доктора, качал головой, трогал значок «За дальний поход» и акулу с короной на значке второго корпуса и даже немножко плакал. Доктору было неловко: он, конечно, подозревал в глубине души, что красавчик, но чтоб вот так вот… А ещё неудобнее стало, когда дед ткнул палкой в радостно улыбающегося внука и прикрикнул неожиданно звучным басом:

– Что стоишь, как Казбек! Зови всех! Стол накрывай!

Беседуя с дедом и рассказывая о современных нравах и обычаях в подводном флоте, Саша наблюдал в окно, как Аслан во дворе бурно организовывал: орал во все стороны света, махал руками и даже кинул пару камней в соседние дома.

«Вот это организация! Сколько же они тренировались?» – подумал доктор, когда минут через пятнадцать во дворе уже пахло огнём, едой и человек сорок расставляли столы, лавки и вроде как суетились, но работали споро, и казалось, что даже собаки с кошками – и те помогают. Может, с полчаса прошло, максимум час, как их с дедом позвали к столу. Мужчины, женщины, дети, собаки и коты почтительно стояли вдоль стола, на котором было столько еды, сколько доктор не видел за всю свою жизнь, и ждали, пока во главе усядутся дед и Саша. А потом началось.

– Вот, вина попробуйте, моё, домашнее!

– А-а-а-а, разве это вино! Вот моего, будьте добры!

– Вот только что пирог испекла!

– А вот ещё, тут сыр другой!

– А вот прямо с жару, вот с лучком! Да ну-ка, ну-ка!

– Запейте вот, а то сухо же! С прошлого года стоит, чувствуете букет, да?

– А вот тут отхлебните, да! Да? Да-а-а!

«Я сейчас лопну самым натуральным образом», – подумал доктор, когда очередной кусок уже не глотался, а плавал где-то во рту.

– Ну хватит! – скомандовал в этот момент дед. – Подавайте арак и горячее: будем кушать!

Здесь можно было бы написать, что доктор охуел, но это было бы неверно, так как он охуел уже в том месте, которое я просил вас запомнить. Как оказалось сейчас, тогда это делать было рано, а как окажется впоследствии, и сейчас делать это было бы рановато. Но что уже поделаешь, если человек первый раз в жизни столкнулся с беспощадным кавказским гостеприимством?

Сидели почти до рассвета: ели что-то жареное, варёное, печёное и вяленое, пили арак и запивали вином, потом долго плясали и пели. Ещё фотографировались на память, и доктор расставлял автографы и свою врачебную печать на всём подряд: паспортах, вырезках из журналов и справках из ЖЭКа.

«Как они такие худые все?» – думал доктор, пытаясь уложить свой неожиданно тяжёлый живот поудобнее, чтобы уснуть. Вот именно этот вопрос и казался ему сейчас самым важным. Непривычно болели плечи, но зато доктор теперь точно знал, что когда говоришь: «Ай, красаучик!» или «Слушай, брат!» – следует обязательно хлопнуть собеседника по плечу.

Выехали с утра. Вместе с дипломатом загрузили доктору с собой баул (ну вино тут, то, сё, и так, перекусить в дорогу). Дед Бола и соседи долго звали в гости и потом махали вслед. Аслан что-то напевал, а Саша любовался на горы. «Красота, не то что у нас на Севере, хотя у нас на Севере тоже красота, но здесь вообще красота. Вот бы наше море сюда – всю жизнь служил бы», – крутилось у Саши в голове по кругу. Ехали быстро, наверное, даже что-то нарушали, но какая теперь была уже разница?

Где-то совсем за городом, в глуши, часа через два, остановили гаишники. Который останавливал, был средних лет, плотный, в белой рубашке, расстёгнутой чуть не до живота. Второй, помоложе, сидел в машине и что-то писал.

– Выпивал? – строго спросил гаишник у водителя.

– Э, куда выпивал?! Я же за рулём!

– Запах какой-то. Знакомый.

– Это гость у меня, видишь? Прямо с Севера подводник, к деду Бола приезжал! Дед тоже подводник!

– С Севера? – удивился гаишник. – Да ладно? Североморск?

– Мурманск-150.

– Ну знаю, да! Вот это встреча!

Гаишник что-то крикнул другому в машине и залез на заднее сиденье.

– Трогай, покажу куда. Слушай, я же три года! На Левченко! Эх, вот было время-то, а? Знаешь БПК Левченко?

– Знаю, конечно, – не стал обижать гаишника Саша.

– Слушай, ко мне заедем! Меня Дзуга зовут! Слушай, три года, да, а как сейчас помню!

– Александр. Очень приятно. Слушайте, ну я тороплюсь как бы, у меня служебное задание, понимаете?

– Тут направо возьми, на втором перекрёстке налево. Чо ты бибикаешь? Я щас вылезу побибикаю тебе! Слушай, ну ненадолго мы, а, брат? Не обидь, а?

– Ну разве что ненадолго.

– Нет, ты что, на минутку, буквально! Мне же в восемь пост сдавать!

– Так сейчас десять утра!

– Ну так мы ещё и не приехали!

Приехали минут через двадцать. Дзуга сразу (пока не забыл) вручил Аслану канистру бензина и строго наказал денег с гостя много не брать, а то знает он их, столичных – обдерут как липку, и нечего тут глаза пялить и копытами в грудь себя бить, я проверю потом! Пока смотрели дембельский альбом, домашние накрывали на стол. Доктор предложил было поучаствовать своим баулом, который ему собрали в дорогу, но Дзуга доверительно шепнул: да чего «там» могли положить хорошего… И вообще удивительно, что доктор до сих пор жив от того, что «те» называют вином… И вот сейчас-то он и попробует, что такое настоящее осетинское гостеприимство! А если доктор хочет дослужиться до майора, то баул тот следует незаметно выбросить (только не в черте города, чтоб коты не потравились), а вместо него взять тот, который ему жена Дзуги сейчас собирает.

«Мне пиздец», – обречённо подумал доктор.

Как они погрузились в машину и во сколько – это науке неизвестно, но уже заметно смеркалось. Рядом с баулом поставили ещё один, сказали, что на дорожку, и велели есть и пить из него в первую очередь.

В село А. приехали поздним утром, вернее, почти к обеду. Высадив доктора с баулами у нужного дома, Аслан поехал к тётке, пообещав вскоре вернуться.

Здесь горы были какие-то другие и намного ближе – доктор любовался, как блестит снег, а ниже буйствует зелень и как жарким днём с них стекала прохлада, которой не чувствуешь, но явно видишь. Удивительно: глаза откроешь, и вот она – прохлада, а закроешь – и снова только жара.

– Вы к нам? – из калитки вышла женщина средних лет.

– А матрос Такойто здесь проживает?

– Здесь, так ты к Пыцану нашему?

– Ну не совсем к нему, а скорее даже за ним. Я с корабля. Доктор.

– Ой, а он в больнице у нас, знаете! Аппендицит ему вырезали! Вот, никак не выпишут! Да вы проходите! Мурза!! Мурза!! Командир нашего Пыцана приехал!

– Я доктор.

– Командир-доктор приехал, Мурза!

От дома в глубине двора бежал почти седой грузный мужчина и махал руками, как мельница на Дон Кихота.

– А-а-а-а-а! Какой гост! Какой гост! Заходи! Проходи! Нет, не трогай вещи!

У доктора отобрали баулы, а после непродолжительной борьбы и дипломат.

– Отчего вы телеграмму не дали? – интересовался доктор, пока его чуть не под руки вели в дом.

– Да забыли как-то, вапще, закрутились, дела, хазяйство, Пыцан в больнице! Прасти! Давай к столу, давай!

– Нет! – решительно отмёл предложение доктор. – Сначала в больницу! Узнаю, что там и как, телеграфирую в часть. А потом уж, раз так, то так и быть, можно и стол! Только скромно! Ничего такого!

– Да, да, да! Канечна скромно! Мы люди простые, видишь сам! Как тут нескромно?!

Наскоро помывшись в летнем душе, побрившись и приведя себя в порядок, доктор в сопровождении Мурзы отправился в больницу.

Сельская больница была маленькой, но опрятной, уютной и гулко пустой. Как оказалось, кроме главврача, двух медсестёр и Пыцана, в ней вообще больше никого не было. Вставив для начала фитиль Пыцану по самые гланды (достаточной строгости мешали симпатичные медсёстры, то и дело сновавшие по палате и стрелявшие в доктора взглядами из-под чёрных бровей), доктор Саша пошёл узнать, что да как к главврачу.

Главврач был (на вид) не сильно старше Пыцана и сильно моложе доктора.

– Коллега! Прошу! – широким жестом он указал на диван с журнальным столиком.

– Рассказывайте! – Доктор Саша удобно уселся и поглядел на пузатый графин в инее. По графину от горлышка вниз, по пузатому бочку, стекала ровно одна капля. Было жарковато.

– Слушай, ну сначала стандартно всё было: острый приступ, аппендэктомию я провёл, анализы отправил потом в центр. Результаты не очень пришли – лейкоциты повышены. Мало, думаю, что я тут недавно на должности, рисковать не хочется. Прописал ему курс и пусть, думаю, полежит, ну на всякий. Вчера опять анализы взял, отправил, завтра-послезавтра результат будет. Но внешне всё отлично, думаю, что выпишу! Налить?

– Налей, да, жарковато тут у вас. Подстраховаться решил? Это я понимаю, это довольно логично. Тьфу! Это что – вино?!

– Да не, какое вино? Так, сухарик просто. Тут вода не очень, кто в ней только не плавает! Чего здоровьем рисковать? Здоровье беречь надо!

– Я понял. Ладно, я тогда на почту, отобью телеграмму в часть и подожду уже его тут, а послезавтра вместе и двинем: документы-то у него просрочены, ещё прицепится кто. Ну, приятно было познакомиться, коллега!

– Аналогично, коллега! До вечера!

– До вечера?

– Ну так у родителей Пыцана праздник же сегодня – всех собирают, гулять будем!

– Праздник? Надо же, как неловко: а я и без подарка даже! Что за праздник-то?

– В смысле, что за праздник? Твой приезд праздновать будем! Чудной ты!

В почтовом отделении было так же опрятно, пусто и за конторкой сидел один дедушка в кепке и с трубкой в зубах. От трубки клубился вкусный сизый дымок.

– Здравствуйте! Мне телеграмму-молнию отбить!

– Прашу!

– Дайте бумагу, я напишу!

– Э-э-э-э-э… я трицать лет на почте работаю! Ти сказаль – я всё запомниль!

– Ну там точность нужна, понимаете?

– Ти аптека знаишь? Вот так будет!

– Ну смотрите, значит, вот адресат. Текст такой: «Прибыл в село А. у матроса Такогото аппендицит, лежит в больнице, врачи несколько перестраховываются, но в целом ничего криминального. Послезавтра приходят анализы, планируем выписывать и сразу назад. Ситуация под контролем. Доктор Александр Петров» и вот печать моя, поставьте, что телеграмма заверена, пожалуйста!

– Пажалуста! Пять рублей с тебя!

– А вы слова же не считали, может, больше вышло?

– Почему так говоришь? Раз дядя Маир сказаль, что пять рублей, значит пять рублей!

– Ну хорошо! Вот держите. Там, если можно, степень важности какую-то поставьте, с печатями и всем таким.

– Аптека! Клянусь! Да вечера, дарагой!

Когда доктор Саша рассказывал о том, что было вечером, ночью, на следующий день и следующим вечером, и следующей ночью, и потом ещё, он всегда начинал с фразы: «Вы знаете, я до этого бывал на трёх свадьбах, двух похоронах и концерте Джипси Кингс, но…»

К вечеру следующего дня он уже был твёрдо уверен, что никогда больше не сможет есть, пить, но зато научился танцевать почти все осетинские танцы, включая парные, когда вот так надо руками делать. Каждое утро он находил свою форму постиранной, почищенной, поглаженной и аккуратно развешенной на стуле, каждое утро он начинал с того, что «ну вот – сегодня уйду в горы и скроюсь там на необходимое время!», и в горы его свозили, надо сказать, прямо на лошади, а сзади ещё одна лошадь тащила повозку с «так, перекусить и запить».

Аслан ходил по селу гордый и всем представлялся старинным другом доктора Саши и терпеливо ждал, пока того отпустят назад, к холодному Северу с его покатыми сопками, бедной растительностью и суровыми правилами. А анализы пришли опять так себе, и пришлось сдавать ещё раз, доктор уже начал подумывать, а не выкрасть ли ему Пыцана и тайком увезти на службу. Но к этому времени он так уже запутался в местных обычаях, что начал подозревать, что после этого ему придётся на Пыцане жениться, а это совсем не входило в планы доктора. Да и как воровать людей с таким пузом, как у него сейчас, он плохо себе представлял.

Вернулись они на службу через три недели с хвостиком от того момента, как доктор убыл на спецзадание. Раздаривая всем по дороге пищу налево и направо, прибыли, тем не менее, с шестью баулами на двоих. Север встречал неласково: лето выдалось на редкость мразотным, серым и мокрым. «Ну на корабле-то ждут! Обрадуются!» – утешал себя, трясясь в автобусе, доктор Саша.

– Доктор, ты охуел?! – прямо вместо «здрасьте» встретил их в центральном командир. – Ты вообще что себе думаешь, а? Я тебе что, задачу неявно нарисовал?

– Явно… – хлопал глазами доктор.

– Ну и что тогда, а, труба клистирная? Что это за поездки мне? Сука, последние нервы вынул! У меня вон минёр уже под парами стоит!

– Тащ командир, так я же телеграфировал, я же всё написал ам, чтоб не волновались!

– Што-о-о-о? Нет, да ты ненормальный вообще! Ты же офицер! Отличник! Ты же перспективы подавал!

– Я ничего не понимаю!

– Нет! Это я ничего не понимаю! Марш ко мне в каюту – будем разбираться! Телеграмму он дал, Шиллинг херов! Вот твоя телеграмма! Любуйся!

Телеграмма была красивая. Вся кем только не заверенная и с красными печатями чуть не правительства СССР, но состояла ровно из пяти слов: «Делаю дела вскл Доктор Саша».

А вот в наше время что? Был бы у Саши мобильник или Интернет, разве смог бы он в такой мере насладиться тенистыми расселинами, крутыми горами и дружелюбными осетинами? Вот о чём я и говорю – больше было личных свобод раньше в нашем прошлом государстве.

________________________________________________

От автора: Когда доктор рассказывал нам эту историю, он уже был флагманским специалистом и смешно изображал грузинский акцент, показывая историю по ролям. Я, конечно, спросил у него, почему он имитирует именно этот акцент, а доктор говорит, ну я же в Грузию ездил, какой же мне акцент имитировать, чудак ты человек? После того как я заметил, что, судя по слову «Владикавказ», ездил он всё-таки в Осетию, а Казбек – он и оттуда и оттуда виден с одинаковой красотой, доктор отмахнулся и ответил: «Да какая, собственно, разница!» Ну нет, товарищ подполковник медицинской службы! Мы выращены в духе объективного реализма в искусстве!

И поэтому я хочу поблагодарить за оказанные консультации и помощь в создании этого рассказа писателя более чем одной книги и просто отзывчивого человека Сослана Плиева. Спасибо тебе, добрый человек: с меня при встрече чебурек!

Сорок четыре и шесть десятых килограмма

Одинокий белый лист бумаги лежал на пустом командирском столе слева – на месте старпома по БУ. На листе одиноко синело слово «объяснительная», над словом понуро висела голова помощника командира, а вокруг их совместного одиночества тихонечко жужжал одинокий центральный пост подводного крейсера.

И нет, подводный крейсер не был одиноким, несмотря на навязчивый логический ряд. Вокруг него стояли ещё четыре таких же. Но они не были в боевом дежурстве, а этот – был.

Подводные ракетоносцы несли боевые дежурства не только в морях-океанах, но и стоя у пирсов, потому что могли спокойно наносить ряу по сяо вп, не отдавая швартовых, а раз могли, то паркуа па: пусть боятся супостаты. «РЯУ по СЯО ВП» – это, как вы догадались, аббревиатуры, а вовсе не военно-морские напевы, но подводники говорят их с маленьких букв и слитно, чтоб уменьшить пафос от звучания этой грозной фразы и запутать этого самого ВП. Перед заступлением в боевое дежурство проходит тихая, но упорная борьба везучего экипажа со штабом: по правилам, для гарантированного запуска баллистических ракет на борту должна постоянно дежурить одна полная смена, вторая должна сидеть в казарме, а третья, так уж и быть, может на одну ночку раз в три дня смотаться домой. Но. Если надводники к такому режиму службы приучены с детства и называют его повседневным, то нежные, с тонкой до ажурности душевной организацией подводники службы такой не выносят на дух: повышенная социальная ответственность требует от них более частого нахождения дома – ну там детей воспитывать, например, или следить за новинками кинопроката.

Поэтому не знаю, как где, но у нас договаривались так: экипаж делили пополам, и двое суток ты сидел дома, а двое суток – на борту. Итого на борту постоянно находилось полторы смены, что было более чем достаточно и для разнесения мира в труху, и для короткого выхода в море в случае чего. Помощник командира, по прозвищу «Полподводника», вздохнул – в голову ничего не шло. Нет, он довольно свободно владел русским языком, писал на нём тонны служебных бумаг и даже письма на родину. Но тут загвоздка была в другом: он вообще не понимал, как можно объяснить то, что произошло вчера ночью и как это, блядь, вообще могло произойти? Ладно, оставим его пока в покое: пусть ещё подумает, а я расскажу (вам же наверняка уже любопытно), почему его звали «Полподводника».

– Вот, – гордо выпятил грудь командир, – тащ адмирал, мой новый помощник! Будем назначать!

– А остальное где?

– Что остальное?

– Ну, тело остальное. Ты же мне полподводника показываешь. Вот как ты его на мостик выставлять собираешься? Его же ветром сдует, а не сдует – так баклан в гнездо утащит, а мне потом десятку на похороны клади?

– Не утащит, тащ! Мы его цепью прикуём, и всё будет пучком! Он зато умный!

– Он же помощник – зачем ему ум? Ему авторитет нужен и суровость, а какая тут суровость? А помощник на цепь – это я оченно одобряю! Я всех помощников на цепь бы садил сразу после назначения! Ты скока весишь-то, мил человек? Сорок пять килограммов?

– Никак нет! Сорок четыре и шесть десятых, по результатам последней медкомиссии!

– Ты что, больной?

– Никак нет! Полностью здоров!

– Глисты?

– Не обнаружены!

– Бычий цепень? Селитёр?

– Никак нет!

– А чо ты такой худой?

– Конституция!

– Российской Федерации?

– Никак нет! Моя! Я же маленького роста… вот и…

– Я тоже не великан! Командир, я чувствую, что ты смеёшься у меня за спиной! Но видишь, какой мясистый? По мне сразу видно, что службу я люблю, а ты что?

– Я тоже люблю!

– Не верю! Не ве-рю! Месяц даю, и чтоб был нормального размера! Ну не как я, конечно, но чтоб не хотелось при виде тебя заплакать и погладить по голове! Вот сейчас мне хочется, а через месяц – должно не хотеться!

Помощника назначили, но командир дивизии был не из тех, кто забывал свои приказания.

Сам командир дивизии был невысок ростом, но кряжист, как пень: с широкими, тяжёлыми плечами, квадратной шеей и лицом, о которое котят бить можно (это он сам так говорил, когда приводил на своём примере, каков должен быть настоящий подводник). Самое, пожалуй, удивительное свойство его организма состояло в том, что на него абсолютно невозможно было обижаться, хоть нрава он был крутого и не то что пальцами, а криком мог гнуть подковы, причём в крике том литературного языка оставалось тем меньше, чем дольше он кричал. Но вот справедлив был, а это на флоте очень ценят. Накосячил – получай, не косячил – ходи гоголем и никто тебя не тронет, хоть бы даже и сам командир дивизии, и хоть бы он даже зол, как клубок гадюк.

Проходит месяц, ну может, полтора, и помощник случайно попадается на глаза командиру дивизии.

– Не понял? А это что за дрищ тут бегает? Кто ребёнка на корабль привёл?

– Это мой помощник же! Какой ребёнок?

– Ни фига! Твой помощник уже должен быть другого размера! Помощник! Подь-ка сюды! Ты почему опять в виде изящной грации на корабле? Я тебе приказание отдавал? Отдавал! Ты почему его не выполнил? Что значит «не могу»? Не можешь – заставим! Записать в вахтенный журнал: «Приказываю помощнику командира ежедневно выпивать литр пива, предварительно смешав его с литром сметаны! Командир дивизии, контр-адмирал Такойто». Записал? Дай распишусь. Помощник, на, распишись в получении письменного приказа! И только попробуй мне!

Но помощник был бессилен, как ни старался: конституция его не давала набрать ни одного лишнего грамма, хоть и жрал он будь здоров! Так и бегал по кораблю физическим воплощением того видения подводника, которое рисуют себе в головах люди, никогда подводников не видавшие: сто шестьдесят восемь сантиметров при сорока четырёх и шести десятых килограммов живого веса (в трусах и тапочках).

Полподводника опять вздохнул и запустил пятерню в короткий ёжик волос. Несколько волосинок (в основном чёрные, но одна – седая) упали на чистый лист бумаги. «Надо же, – подумал помощник, – я уже седею, а такой ведь молодой ещё! Блядь, ну как же так вчера всё вышло-то, а?»

Накануне ничего не предвещало беды. Прошёл первый день двухдневной смены, и опять всё обыденно: в ракетные атаки не выходили, мир в труху не стирали, даже перешвартовочки завалящей не было. А ещё сутки сидеть! Ну и решила трюмно-электрическая братия от скуки и для крепкого сна употребить спиртосодержащей жидкости внутрь. Не то чтоб как на свадьбе, прям с копыт свалиться, а чтоб язык начал заплетаться хотя бы. Уселись в седьмом отсеке, в каюте, аккурат напротив перехода в девятнадцатый, вшестером: два трюмных, два электрика, киповец ОКС и помощник командира. Решили, что угощают сегодня электрики, развели в бутылке из-под Спрайта литр «шила» и с удивлением наблюдали, как оно там клубится в молочном тумане.

– А чо это оно?

– Загадка природы, первый раз такое вижу!

– А пить-то его можно?

– Наверняка: все же пьют.

– Ну как-то проверить бы!

– А ну сейчас проверим!

И командир седьмого отсека, открыв дверь, крикнул:

– Валёк, ты тут?

Мичман Валёк, конечно же, был тут: чутьё на «шило» у него было, как у вольтметра на напряжение – безошибочное. Вахта у него была на два отсека: седьмой и восьмой, но раз разводят в седьмом, то и ходить следует там же, по проходной палубе – это вам любой опытный мичман расскажет. А мичман Валёк кроме опыта службы имел ещё такую привычку: на вопрос «Пить будешь?» он всегда раскатисто смеялся в ответ, полагая это самой знатной шуткой во всём мировом военно-морском флоте. Вода, компот или кисель, например, – это у него всегда было «выпить»: «выпить киселю», а «пить» – это исключительно напитки с крепостью не менее сорока градусов по Менделееву.

– Тут я, а как жешь! Несу, так сказать! Вахчу!

– Пить будешь?

– Ахахахахаха! Ну вы, тащ, да, до слёз прямо вот!

– Садись. На – пей.

Валёк деловито уселся, опрокинул стопку, крякнул и блаженно закатил глазёнки под мохнатые брови. Все уставились на Валька. Посидели молча минут пять.

Валёк зевнул.

– Ну что ты?

– Да спать хочу.

Валёк заглянул в потолок.

– Ну что, как дела твои?

– Да плотют мало, а так нормально.

Валёк почесал в подмышке.

– Ну? Чего ты?

– Да так просто.

Посидели ещё. Валёк начал ерзать на стуле.

– Самочувствие как твоё?

– Ещё бы это… заебенить, раз уж вы так все интересуетесь.

– Пошёл нахер отсюда, алч безвольный! Лишь бы шары залить! Иди крейсер сторожи! Наберут на флот по объявлениям!

Обиженно сопя, Валёк вышел дальше топтаться под дверью каюты, ну а остальные приступили.

Да чего там приступать, собственно? Два литра на шестерых – так, для запаху же только. Ну, кроме помощника – тот алкоголь воспринимал болезненно (видимо из-за размеров своего организма) и непонятно вообще зачем пил: три стакана и в сопли. Сплошной перевод продукта, согласитесь: ни светских бесед развести, ни нюансов боевой подготовки на текущий период обучения обсудить. Остальные, конечно, даже и понять не успели: всосался там у них уже спирт в кровь или всё ещё по ЖКТ бродит, а помощник уже улыбается и ко всем лезет целоваться от избытка братской любви. Ну и раз он такой всем брат стал, то намекнули ему, что неплохо бы добавки принести, а он такой: вот решительно не понимаю, на что это вы тут намекаете, но я абсолютно сух в плане запасов спирта. Позвольте, возражает ему остальное общество, а не вам ли давеча выдавали чуть ли не канистру? Не-е-ет, возражает им помощник, это же на проверку плотов выдали, там всё под счёт, он проверил, ни капельки лишней, вот ровно по два с половиной килограмма на плот. И общество, конечно, тут же смеётся ему в ответ, что какой он наивный, раз думает, что там прямо будут придираться – двадцать пять он килограммов спирта привёз на десять плотов или двадцать три. Нет, ну если у него первый раз с плотами, то оно понятно: с плотами ведь в первый раз всегда волнительно, как с женщинами, в плане подготовки к процессу, полной неопределённости конечного результата и туманных перспектив на будущее.

Не знаю, что там уж задело помощника, наверняка упоминание женщин, но, велев всем его ждать и не расходиться, он удалился. Посидели, подождали. Сходили покурили, ещё подождали. И ещё подождали, а потом ещё, а потом уже решили, что надо бы и спать ложиться, пока хмель вовсе не выветрился, а то стараешься, стараешься, а, как дураку, спать опять трезвым ложиться.

Утром все идут на подъём флага, а помощник в центральном сидит мрачнее не то что тучи, а самого одинокого утёса в самом северном море и велит от него отстать – даже вахту из центрального выгнал, чтоб не мешали сосредотачиваться. Хорошо, что вчера вахту нёс мичман Валёк, который за спиртом следил пуще, чем некоторые за платьем снову следят: он-то и поведал, что там было дальше. Прибежав в свою каюту (восьмой отсек, носовее перехода в девятнадцатый), помощник долго чем-то гремел, стучал и булькал, вроде бы даже упал один раз, и в итоге вышел из каюты, баюкая в руках трёхлитровик, практически полный спиртом. Что значит – откуда я знаю, что спиртом? Он же от воды отличается, если определённый опыт в этом деле иметь, да и дальше… события показали. Бежал помощник радостно, Валёк сразу вспомнил мультипликационный фильм про то, как к ослику бежал Пятачок. Вот оно, подумал ещё Валёк, как мало нужно человеку для сиюминутного счастья – всего лишь иметь возможность порадовать друзей. Но коварная возможность, видимо обиженная за слово «иметь» в мыслях Валька, решила отомстить и друзьям не отдаваться.

Взбежав по трапу молодым маралом, помощник уже резво занёс ногу в люк девятнадцатого, но тут его метацентрическая высота, как и любая порядочная метацентрическая высота, когда за ней перестают следить, устремилась к его же центру тяжести, и, потеряв остойчивость, помощник рухнул на площадку трапа, разбив банку самым звонким и эффективным способом.

Потоки «шила», счастливые от своего освобождения из оков банки, вместе с осколками этой же банки с радостным гиканьем ринулись вниз по трапу – прямо под ноги выходившим из сауны командиру и командиру дивизии. Те были распаренные до красноты, довольные и умиротворённо завёрнутые в простыни. Прямо как римские патриции, если бы римские патриции носили тапочки в дырочки и проставляли чёрные штампы «ВС» со звездой на своих туниках. Ну и испарения, конечно же, сразу принялись пропитывать воздух в отсеке.

– Нормально вы командира дивизии встречаете! Это я решительно одобряю! Хотя, конечно, предпочитаю внутрь, ноги я и так уже помыл.

Командир промолчал.

– Что тут за гвалт? – из каюты вышел механик.

– Что за шум? И вонь? – из каюты вышел замполит.

– А чего ты башкой крутишь? – уточнил командир у помощника.

– А вот думаю, откуда командующий флотилией выскочит!

– Ты лучше думай, что утром в объяснительной мне напишешь. Пойдёмте, тащ адмирал, у нас есть благородный коньячок для укрепления здоровья, чего нам тут стоять!

– А у меня тоже здоровье так себе! Боюсь даже, что комиссуют вот-вот! – запустил пробный шар механик.

– Ну заходи тогда. Нытик.

И вот как это объяснить, тем более – письменно? Ну устно можно что-то промямлить, помяться ногами, виновато в пол посмотреть, с детства своего трудного зайти и сложного семейного положения, повздыхать и сделать вид глубокого раскаяния, похлопать ресницами и пообещать, в конце концов, что больше так не будешь. А письменно? Как мяться письменно? Вот и помощник не знал. Хорошо, что трюмные на войне своих не бросают, а то до сих пор так и сидел бы.

– Ну чо ты, Уася? Чо горюешь-то?

– Да как мне не горевать-то? Такой конфуз вчера вышел! А я и не помню ничего: зачем я это «шило» нёс, куда я его нёс и зачем на палубу лить стал! Вы не в курсе, ребята?

– Не-е-е. Вообще не в курсе, – решили ребята не посвящать помощника в отягчающие обстоятельства его проступка.

– Слушай, так у тебя оргприказов восемьсот двадцать шесть штук! Найди какой-нибудь, по которому положено палубу «шилом» мыть, и на него всё и вали!

– Палубу?

– Палубу.

– «Шилом»?

– «Шилом»!

– Ночью?

– Восемьсот двадцать шесть штук! Кто там в них разберётся! Давай, как папа учил: отринул все сомнения и в бой!

– Вам легко говорить!

– Вот вообще нелегко! Прям вот на душе камень лежит за брата своего! Ты ж как брат нам! Может даже, нам вчера «шило» и нёс! Ты чего завис?

– …так, погоди-те ка, я, кажется, начинаю вспоминать! Эй, куда вы побежали все?!

И помощник понуро повесил голову над белым листом, на котором одиноко синело слово «объяснительная». Стало легче, конечно, от того, что помощник вспомнил, куда он вчера нёс «шило» и зачем. По крайней мере, стало спокойнее на душе, что крыша у него не едет, а даже наоборот – вот какой он молодец, нёс добавку товарищам по оружию. Ведь если посмотреть на ситуацию в этом разрезе, то не принести товарищам добавку – это как съесть бифштекс в приличном обществе при помощи трёхзубой вилки и вовсе без ножа: можно, но смотреть после этого на тебя будут искоса. Как на больного.

«О! Доктор!» – пришла в голову спасительная мысль.

Не знаю, как на гражданских судах, но на военном корабле, если решительно непонятно, как выпутаться из неловкой ситуации, немедленно следует бежать к доктору.

– Паша, спишь? – просунулся помощник в каюту доктора.

Доктор читал книжку, книжка была большая, но в докторовых руках казалась записным блокнотиком.

– А что, похоже, что сплю?

– Да кто вас разберёт, что у вас на что похоже! Слушай, Паша, выручай, а!

Доктор аккуратно закрыл книжку, положил её на стол и, сложив руки на груди, повернулся к помощнику:

– Жалуйтесь, больной!

Помощник вздрогнул. Не от слова «больной», конечно, а от внимательного докторского взгляда. Надо заметить, что вздрагивать было от чего: сам первый раз увидев того доктора, я с трудом подавил в себе желание немедленно вывернуть карманы, отдать ему всё и пообещать сбегать принести ещё, хотя доктор лишь улыбнулся и ласково сказал: «Привет, чувак! Где вашего докторилу найти можно?» И при этом я стоял дежурным по кораблю, был вооружён пистолетом Макарова и матросом с автоматом.

Доктор этот начинал свою карьеру военного врача со срочной службы в морской пехоте. Потом – Академия, и потом уже по какой-то злой шутке кадровиков его не поставили просто стоять на границе и улыбаться в сторону противника (чего хватило бы для удержания от нападения какой-нибудь небольшой страны, типа Польши), а направили в подводный флот. Он был огромен. Нет, не так. Он был ОГРОМЕН: во-от такенные плечи, во-о-о-от такенные банки, шея – как у меня туловище, пальцы – как у меня руки. А лицо такое, знаете, как будто его боженька не руками лепил, а топором, и то – наметил заготовку, отложил дела на потом, не знаю, может, покурить отошёл или кофию поехал испить в какое-нибудь модное заведение, а какой-то чересчур активный архангел подумал: «А, и так сойдёт! Нормальный Паша!» – и выпнул Пашу в наш нелепый мир. Паша и нрава был такого, знаете: не Дед Мороз, но добрый и представлялся нейрохирургом. Хотя там один ноготь на пальце был больше, чем у козы мозг.

Выслушав сбивчивый рассказ помощника, Паша, не раздумывая, ответил:

– Литр.

– В смысле?

– Вот вы, четвертьрослики, любите всё усложнять. В прямом смысле: с тебя литр «шила», и ты спасён!

– Ну Па-а-аша-а-а! Ну откуда у меня? У меня же нет, Паша!

– А кто про канистру сейчас натирал мне ушные раковины?

– Так то на плотики же, Паша!

– А по мне – так хоть на мировую революцию. Или литр мне, или у тебя карьера в говне. Тут уж сам выбирай!

– Ну Па-а-ашечка!

– Аудиенция окончена, не задерживайте очередь! Следующий! – и доктор демонстративно вернулся к книжке.

Тут уж и ежу ясно, что вздыхай, не вздыхай, а литр нести придётся. Отобрал скрепя сердце помощник ещё литр у мичманов из лаборатории по проверке плотиков и понёсся к доктору за спасением.

И вот вы не поверите, но прямо на переходе из пятого в третий его командир и отловил.

– Так, бля, что это такое? Ну-ка, повернись ко мне боком. Так. Теперь спиной. Непонятно. Теперь обратно фронтом. Скажи мне, где в тебе помещается столько наглости, я в толк взять не могу! Ты за вчерашний свой спиртовый поход по кораблю ещё не отчитался, а уже новый затеял? Что «нет»? Где объяснительная? Что ты пишешь? Очередной том мёртвых душ? Покажи, что ты там написал. Та-а-ак. «Объяснительная». Содержательно и главное – всё по сути, всё вот прямо в дырочку! Ну?

– Я это, – неуверенно начал помощник, – к доктору.

– Зачем к доктору, если я ещё не наносил тебе ни телесных, ни душевных повреждений?

– Да нет, я спирт к доктору несу! (Не, ну а что, доктор же обещал отмазать? Обещал!)

– Доктору несешь спирт… с целью?

– Он попросил.

– Угрожал тебе, что ли?

– Да нет, ну как можно! Ему надо, он попросил!

– И вчера доктору?

– И вчера ему.

– Тоже попросил?

– Тоже. Ну как ему откажешь, тащ командир?

– Ну-у-у, не знаю, не знаю. Если бы, для примеру, он предложил мне удалить геморрой, то я наверняка отказался бы. А зачем ему столько «шила»?

– Не знаю, он там что-то про дезинфекцию говорил. Или дезинсекцию – я их всё время путаю.

– Про деаэрацию не говорил он тебе? Нет? А чего он у меня не спросил «шила»?

– Боится, наверное, к вам напрямую-то. Вы же командир!

– Гладко стелешь, как мама в детстве, да завираешься на поворотах. Ладно, пошли к доктору сверять показания!

– Вам рассказать, для чего мне «шило»? – отчего-то даже обрадовался доктор.

– Ну да.

– Наконец-то! Вот они, благодарные слушатели! Вот он, мой шанс почувствовать себя не фельдшером в ебенях, а профессором на кафедре! Не зря, не зря я шесть лет от звонка до звонка! Присаживайтесь, товарищи, поудобнее и расслабьтесь, сейчас вам дядя доктор всё расскажет! В стародавние времена, на заре современной науки «медицина»…

– Не, ну ты не расходись тут, ты это… поскромнее, коротенько, у нас же боевая подготовка не окученная ещё стоит.

– Стерилизация. По плану.

– По какому плану?

– По моему плану, вот ваши подписи, обоих, видите: всё согласовано и утверждено!

– Чувствую, что ты врёшь, но где – не могу понять!

– Как вам не стыдно, а ещё предводитель называетесь, я же клятву давал!

– Гиппократа?

– Советского врача!

– А что в той клятве?

– А она секретна. Только для врачей! Вот вы врач? Нет? Ну вот и всё тогда.

– Так и что, получается, что никто не виноват? И что, мне теперь и наказать некого?

– Да. Ровно так и получается. И два с половиной килограмма мне неплохо было бы вернуть, которые помощник вчера не донёс!

«Вот же хитрая жопа, – думал помощник, топая курить на мостик, – надо же! И выкрутился, и с меня „шило“ получил, и с командира! Ну ты подумай!»

Курилось легко – камень с плеч свалился и жизнь снова налаживалась, и как-то сразу перестали беспокоить даже так рано появившиеся седые волосинки.

На мостик вылезли трюмные:

– Ну чо ты, жыв, что ли?

– Живее всех! И мало того, имею донести до вас планы на вечер! Все идём к доктору после отбоя – у него есть!

– А доктор в курсе?

– Да пофиг: нам главное – его на пол повалить, а там уже запинаем! Не ссыте, я вам говорю!

Даже сорок четыре и шесть десятых килограмма могут быть опаснее, чем небольшая страна (например, Польша), если привести их в ярость или, например, возбудить в них какое-то сильное желание. Опасность же не от внешности исходит, а от адреналина, который бродит где-то по организму и ждёт повода, чтобы всосаться в кровь.

Сватовство старлея

Для начала хочу заметить, что история, рассказанная ниже, абсолютно реальна: так же как Луна, которая висит в небе независимо от того, видите вы её сейчас или нет. Мне история эта представляется удивительной не только своим развитием, но и итогами, к которым она привела людей, в ней участвовавших, но мне показалось несколько странным, что ряд знакомых, которым я эту историю рассказывал, ничего удивительного в ней не находили вообще, хотя на мои требования привести конкретные примеры того, что они называют «сплошь и рядом», впадали в некоторую рассеянность и притворялись забывчивыми на имена. Из чего я позволил сделать себе выводы, что история эта вряд ли тривиальна на самом деле, а скорее, людей привлекает в ней отсутствие необходимости борьбы за личное счастье, и вместо участия в естественном отборе они хотели бы сидеть у Судьбы на голове, свесив ножки, и покуривать, пока водовороты сами не вынесут к их ногам желаемого. Ну кто мы такие, чтобы их осуждать?

При всём моём категорическом нежелании делить людей по половому, национальному, расовому, партийному (за единственным исключением) либо какому-нибудь иному признаку, кроме категорий «человек» и «гондон», и полагая, что любой человек имеет право быть скупым, глупым, вовсе не читать книг и даже носить скверный характер, не выходя из категории «человек», я всё же хочу обратить ваше внимание, что мужчины по отношению к женщинам имеют два условных подвида, которые, впрочем, тоже не выводят их из «человека». Первый подвид женщин не боится: не знаю, заложено ли это в них природой естественным путём либо это какая-то побочная мутация, но чувствуют они себя в межполовых отношениях довольно свободно даже независимо от внешности (которая чаще всего у них не совсем удачная). Успехом у прекрасного пола пользуются не всегда и добиваются своих разнообразных целей с трудом. Впрочем, это нисколько их не удручает, а большинство из них находят в процессе некоторое удовольствие, вне зависимости от того, какой результат он приносит. Чаще всего они неплохо воспитаны, иногда знают, чем ямб отличается от хорея, и не требуют показать грудь у малознакомых лиц противоположного пола непосредственно после знакомства, а то и вовсе до него. Хамят только по необходимости и не выдают отсутствие такта за прямолинейность.

Второй подвид женщин боится панически: то ли это отголоски матриархата, то ли, наоборот, боязнь его возвращения (а возможно, это вообще суровое материнское воспитание) – на это учёные ещё не хотят дать нам ответа. Несмотря на то, что страх – чувство довольно естественное, мужчины показывать его стесняются и, разумеется, старательно скрывают, придумав для него другое название. Называют они себя женоненавистниками, и именно этот подвид мужчин наиболее привлекателен для женщин, что, скорее всего, и явилось поводом рождения русской народной поговорки: «Все бабы – дуры» (не имея достаточной наглости спорить с русским народом, оставим это выражение целиком на его совести). В современном мире мужчин таких называют «мизогинистами», но ярлык этот временный, и концентрироваться на нём нет необходимости – суть понятия от смены названия никоим образом не поменяется.

В общении этот подвид чаще всего груб и чрезмерно прямолинеен, что не говорит напрямую о недостатках в воспитании (хотя именно так и выглядит). Грубость эта вызвана оцепенением от страха осознавания того, что на женщин можно не только смотреть и трогать (что доставляет некоторые удовольствия), а с ними ещё нужно разговаривать. А кому может понравиться тот факт, что предмет, который вы считаете созданным исключительно для удовлетворения своих потребностей, обладает мозгом и способен мыслить? Ну представьте для абстрагирования от высоких, но мутных понятий чувств, что поливаете вы сметанкой пельмени, а они из тарелки требуют не есть их немедленно, а вначале обсудить последний номер модного глянца или сводить в кино: понравится вам это? Если нет, то именно ко второму подвиду мужчин вы и относитесь.

Но не переживайте, одиноким вы не останетесь – герой нашей истории, Толян, был классическим, я бы даже сказал – эталонным представителем этого подвида. Из семьи потомственных военных моряков (три поколения), права выбора своей дальнейшей судьбы Толян не имел с момента своего зачатия в военном городке Видяево. Но судьба не тяготила его: в роли, предназначенной ему предками по мужской линии, он чувствовал себя как рыба в воде. Был органичен и всегда служил примером, но не книжным, а жизненным, так как дело своё знал крепко, а характер имел шебутной и азартный, за что был любим товарищами и начальством. Но в отличие от товарищей начальство ему любовь свою не демонстрировало, вечно на него орало, делало замечания за дерзость и регулярно наказывало за своеволие. Ну все понимали, что военный моряк без дерзости – это не моряк вовсе, но статус кво приходилось соблюдать: ритуал, знаете ли, такой. Именно из-за таких, как Толян, военно-морским курсантам и перестали выдавать палаши в своё время.

Особенное внимание уделял ему командир дивизии, и особенно после того случая, когда Толян нарисовал на крышке ракетной шахты мужской половой хуй и это увидели представители НАТО. Вот как ни придёт на корабль, так и вызывает к себе Толяна, и давай его и в хвост, и в гриву, и по копытам. И песочит, и чесночит, и в бараний рог крутит, но вот как-то видно, что с любовью, как-то чувствуется это даже. Особенно забавно было за этим наблюдать оттого, что оба они краснели одинаково сильно и по малейшему поводу. Оба были невысоки ростом, практически квадратные, с бычьими шеями и насупленными взглядами, но похожи не как отец и сын, а как модели классических «Жигулей» за номером шесть и семь, например, но разного цвета.

Кстати, благодаря бычьей шее Толяна я разжился именным кителем его папы, сшитым из какой-то необычайной шерсти и на заказ в тысяча девятьсот шестьдесят каком-то году: Толяновская шея уже в звании старшего лейтенанта перестала в него пролезать, а я в нём и капитаном третьего ранга спокойно расхаживал (к рассказу это не имеет отношения, но не могу не похвастаться).

– Дураки вы, – говорил, бывало, командир, когда мы принимались вслух за обедом рассуждать, справедливо комдив Толика обидел или нет (а за столом у нас позволены были любые разговоры, несмотря на присутствие командования). – Он же на него планы имеет, поэтому только! Видно же, что холит и лелеет его. К оттенкам надо присматриваться и к интонациям – в них суть!

– Какие планы, тащ командир? – спрашивал к этому моменту уже весь красный Толик.

– А я почём знаю? До меня он их не доводил, а вот до тебя, чувствую, скоро доведёт!

– А к чему готовиться-то хоть?

– А бесполезно всё равно. Расслабься и служи. Отставить. Вернее, служи, не расслабляясь (это командир поправился после возмущённого взгляда старпома на слово «расслабься»).

Ну поговорили и забыли, а планы, как оказалось, действительно были – только не время им ещё было проявляться.

Квартиры собственной Толик, естественно, не имел, так как декларировал себя как закоренелого холостяка и гнёзд вить ни с кем не собирался. А для чего тогда квартиру получать? В ней же надо убираться (хоть изредка), клеить обои (что не обязательно) и покупать различную посуду, что, конечно же, ограничит в свободе передвижений.

– Знаю я, – говорил Толик, – как это бывает! Сначала тарелку себе купил, кастрюлю, потом чайника захочется, пледа и телевизора, и так, неровен час, и женщина в доме заведётся!

Так и ходил он года три до описываемых событий по квартирам друзей и приятелей с чемоданом. И если у женатых, а тем более с детьми, оставаться надолго не получалось (в конечном итоге им надоедало тихонечко целоваться в ванной комнате собственной двухкомнатной квартиры, пока в одной комнате спал ребёнок, а в другой – Толян), то у холостяков вполне можно было жить месяцами. А забредя однажды в квартиру Саши, Толян понял, что нашёл свою пару надолго (не в смысле для чего непотребного, а в смысле для совместного проживания). А что: квартира у Саши была, пусть маленькая, в четырнадцать с половиной квадратов жилплощади, но своя, с Сашей они мало того что дружили, но и служили вместе, чуть не в одном боевом посту, и самое главное обстоятельство – Саша тоже был холост! Вот же везуха, да?

Да, но не для Саши: не сказать, что он был прямо уж бабником (ну да – был), но женщин любил больше, чем группу «Король и Шут», что для питерского интеллигента конца девяностых, согласитесь, о многом говорит!

Чортово воспитание позволяло только деликатно намекать Толяну, что, может, уже пора дальше куда переезжать жить, а то хоть парень он и хороший, но приводимым женщинам не всегда нравится, когда в самый разгар романтического вечера (когда свечи уже зажжены, но до коленок ещё никто не дотрагивается) в омут вздохов и взглядов врывается пьяное тело с бычьим выражением на лице и орёт из туалета: «Кто, блядь, опять бублик не поднял?!» И сразу гаснут свечи, и сразу коленки убегают по срочным делам, и Саша сразу – нет, не плачет, но опять с грустью смотрит на правую руку.

– Толян, – говорит Саша, – мы же договаривались: три часа. А прошло полтора.

– Да я же так, на секундочку, поссать только заскочил! И всё, и убегаю! Ну не на улице же мне?

– А нажрался ты где?

– На улице!

– Толян, давай я договорюсь, и тебе квартиру собственную выдадут, а?

– Ты чё, братан? Зачем нам с тобой отдельные квартиры? Ты же братан мой, как я без тебя, а? А ты без меня? Как?

– Толян, помой сперва руки сходи после гальюна, а потом лезь ко мне обниматься.

И Саша опять включал группу «Король и Шут» и садился на крохотную кухоньку хлебать горький, вязкий чай и грустно смотреть в плотную темноту полярной ночи, по которой именно сейчас куда-то бежали те прекрасные коленки, которые без пяти минут как были в его руках. И так всё время. Ладно ещё был бы Толян свиньёй или неприятным типом, который сморкается на стены и не смывает за собой, – тогда намного проще было бы выгнать его, наконец, из дома, но он таковым не был, а выходки его, хоть и крайне неуместные, были искренними и гнева настоящего не вызывали. Ну и как же в такой непереносимой обстановке наладить собственную половую жизнь, если на одной чаше весов она, а на другой – дружба? А ещё весна скоро начнётся (на дворе уже вовсю апрелило), и вот что? Опять пройдёт впустую?

– Братан, ну чё, я помыл руки! С мылом. На вот – понюхай!

– Толян… вы там всё выпили?

– Нет ишшо!

– Ну так, может, ты пойдёшь, чего там, люди же небось ждут?

– Точняга! Пошли со мной, братан!

– А чего ходить? Веди их сюда уже…

– Ха-ха! А ведь верняк! Баба-то твоя того, кинула тебя опять! Лошара! Да ладно, ладно, чего ты бычишься-то, ну? А зачем я руки мыл? Не помнишь?

А в субботу, когда и начались те самые события, к которым я вас так постепенно подвожу, Саша со штурманёнком Максом собрались съездить в Мурманск. В те времена поездка в Мурманск была довольно важным событием, к которому готовились загодя: наглаживались, брились и даже делали себе стрижки. Два автобуса в день ходили летом, а зимой чаще всего те же два автобуса плюс БМП от морпехов, которая возила людей от последнего длинного и пологого подъёма дороги (с народным названием «тёщин язык») к посёлку – автобусы по нему ни подняться, ни спуститься не могли, если на улице мело, но не откладывать же из-за этого людям поездки?

В субботу с утра строились на ПХД (парко-хозяйственный день): это слабеньким гражданским положено два выходных в неделю, а военным зачем столько отдыхать? Когда они устают, если война не идёт? Что они, у станков стоят или продают комбайны в колхозы оптовыми партиями от трёх штук? Нет, – вот и нечего. Поэтому каждую субботу проводится парко-хозяйственный день, и в описываемые времена демократия уже победила мрак социализма, но только до уровня разрешения, так уж и быть, выходить на ПХД в гражданской форме одежды.

Саша с Максом договорились с помощником, и тот отпустил их в Мурманск, но только после общего построения (вы же не подумали, что, отменив обязательную военную форму, отменили и общие построения?) – а то вдруг кто считать начнёт? Строились на задворках улицы Мира, где за экипажем был закреплён объект в пару гектаров придворовой территории с фрагментом дикой природы. «Строились» в данном случае слово условное, правильнее было бы написать «изображали строй»: военные без формы напрочь теряют все полученные навыки строевой подготовки, их тяга к свободной жизни тем сильнее, чем меньше атрибутики надето на туловищах. Ждали командира дивизии. Он с утра по традиции оббегал весь посёлок, со всеми здоровался и ставил задачи: хотя с одной стороны, понятно, что нужно делать на ПХД (наводить порядок), но с другой, если военному не поставить конкретную задачу (желательно глядя ему прямо в глаза), то единственное, что он будет делать самостоятельно, – это ждать постановки задачи.

– Так, ну-ка! – подал команду помощник, увидев бегущего комдива.

Погодите, не спешите листать словарь командных слов в поисках этой команды – её там нет. Она не то, чтобы секретная, но кому попало пользоваться ею не доверяют: только когда ты достиг такого уровня понимания с коллективом, когда и крикнутую букву «Ы!» все понимают правильно, тебя ею обучают на специальных командирских курсах. Комдив был явно доволен: вместо праздного сидения дома делать обход своей дивизии – что может быть лучше ранним субботним утром?

– Привет, рыбята! – Комдив побежал вдоль строя: кому руку жал, кому кулаком грозил, а кому делал вид, что как даст сейчас по яйцам. Перед Толяном остановился на мгновение и ткнул его пальцем в грудь: – Ко мне приехала племянница. В восемнадцать ноль-ноль прибываешь ко мне домой знакомиться!

И убежал дальше даже быстрее, чем Толян успел покраснеть, а покраснел он быстро и густо, уж поверьте! И было от чего:

– во вторых, очевидно, что «племянница» – это существо женского пола;

– в третьих, дядя же у неё – контр-адмирал и командир дивизии, а от старлея до контр-адмирала, как ни крути, пять ступеней по званию, а по должности так и того больше может быть;

– а во-первых, тут же и сразу отовсюду начали хихикать и шептаться, что вот, мол, как нынче молодёжь карьеру во флоте делает – через постель, а вообще, интересно, с чисто научной точки зрения, кто там кого будет в данном случае: старлей – племянницу адмирала или племянница адмирала – старлея, и всё в таком же духе.

Только Саша стоял и молча улыбался, щурясь от удовольствия, как на солнце, хотя солнца не было: понятно, что не сразу, но Толян от него наконец-то съедет! «Эх, – думал Саша, – а жизнь-то налаживается! Сейчас в Мурманск поедем, потом Толяну чемодан паковать будем!»

Мурманск встречал ласково: пиво «Кольское», непуганые девушки, кинотеатры и прочие прелести большого города были на месте и позволяли собой легко пользоваться. Назад добрались даже без БМП и уже накачанные «Кольским» по самые брови. Естественно, решили усугубить более благородными напитками – времени было без пяти минут восемнадцать, и квартира, по всем подсчётам, уже была свободна. Да ещё и Удача, как всегда лаская смелых, так тепло улыбнулась им, подсунув двух знакомых девчонок, откровенно скучающих на улице. Девушки с радостью согласились принять участие в мероприятии, предварительно уточнив, что Толика дома нет, но сразу же не пошли, сославшись на то, что надо забежать домой переодеться во что поприличнее, и потом они сразу же придут. На уговоры, что да зачем переодеваться, если всё равно потом раздеваться, а тут и повод такой, что раздеться можно прямо сразу у порога, не повелись (что впоследствии спасло их психику), и, для приличия похихикав, убежали. Наша парочка тоже немедленно поскакала домой – надо же было быстро попшикать везде освежителем воздуха и запрятать грязные вещи в шкаф.

Удача улыбалась ровно до дверей квартиры, потому что прямо за ней, в белой рубашке и с красным лицом, перед зеркалом стоял Толян – Удача в ужасе пискнула и зацокала когтями вниз по лестнице, пробуксовывая на площадках. И когда я пишу «в белой рубашке и с красным лицом», то делаю это потому, что это буквально всё, что было надето на Толика, а не оттого, что мне лень описывать весь остальной его гардероб.

– Толян, фубля! Ты чего без трусов?! – закричал непривыкший к Толяновскому голому виду Максим.

– Ты почему дома, удот?! – закричал привыкший Саша.

В соседних квартирах притихли, перестали жарить котлеты и выключили телевизоры.

– Не пойду! – Решительно отрезав, Толян развернулся и ушёл в кухню.

– Блин, – театрально зашептал Максим в Сашино ухо, – сейчас же девчонки подгребут!

– За мной! – решительно скомандовал Саша и ринулся в кухню.

Уж не знаю – били они его там или просто унижали словесно. То, что унижали словесно – это точно, а про «били» Саша утверждает, что нет, но я сомневаюсь. Понятно, что Толян здоровый, но два худых старлея подшофе, у которых срывается романтический вечер, опаснее разъярённых гиппопотамов с любой точки зрения, и я не полез бы на них даже с автоматом и даже сейчас со всей глубиной и шириной своего жизненного опыта.

Через три минуты Саша и Максим надели на Толика парадные штаны, ботинки, потом ботинки сняли, вспомнив, что забыли носки, потом опять надели, но уже на носки, накинули куртку и вытолкали за дверь. Послушав несколько секунд вздохи на площадке, поняли, что придётся самим ковать его счастье. Подхватили Толяна под руки и потащили в адмиральский дом, по пути заскочив на рынок и купив каких-то цветов.

Запинав Толика на четвёртый этаж адмиральского подъезда, позвонили в дверь, погрозили Толику кулаками и, услышав, как открывается замок, метнулись на площадку ниже.

– Здравствуйте! – послышался приятный девичий голос. Толян что-то буркнул в ответ. Парни пожали друг другу руки и пошли на выход. Почти прошли второй этаж, когда сверху заорали Толяновским голосом:

– Пацаны! Заходите! Я договорился!

– Дебил, – констатировал Максим.

– Пошли, куда деваться, у меня выхода нет: я его или женю, или удушу, – вздохнул Саша.

В адмиральской квартире чувствовать себя было приятно, и в основном из-за того, что самого адмирала дома не было, зато был накрыт стол с коньяками, виноградом, салатами, сыром и колбасой. Ну и племянница тоже была, само собой, довольно миловидная девушка с хорошей фигурой (сразу было видать, что дети голодными не останутся в младенческом возрасте) и приятным голосом, хорошо воспитанная и общительная. Неловкость первого знакомства прошла быстро (у всех, кроме Толяна), и завязалась довольно непринуждённая беседа (Толян молча ел зелёный виноград красным лицом).

Девушку звали, например, Маша. Саша с Максимом обсудили общую обстановку в том крае, откуда она приехала, уточнили, как там живётся в плане наличия молока со сметаной в магазинах и культурного досуга, рассказали о своих подвигах (которых ещё не было, но, в принципе, они могли бы быть позже, что для военного моряка одно и то же), похвалили Толяна за хозяйственность, ум и крепкое здоровье, а также уточнили, как её провезли в пограничную зону: оформляли ли документы или, как обычно, завезли по чужому паспорту (ещё иногда завозили в багажниках, но не повезёт же адмирал свою племянницу в багажнике).

Непринуждённая беседа текла, как ручеёк, вместе с коньяком, пока не разбилась об утёс Машиных слов, что как раз через двадцать минут должен прийти дядя, и вот на последний вопрос, а что на горячее, они попросят его приготовить курицу на гриле.

Понимаете, если вы племянница контр-адмирала, то основополагающее понятие тут «племянница», а если вы два старлея, которых, по идее, быть в доме не должно, то вы, конечно, можете попросить командира своей дивизии приготовить вам курицу на гриле, но намного безопаснее для здоровья и дальнейшего продвижения по служебной лестнице будет всё-таки немедленно бежать. Вплоть до того, что даже и через окна.

Саша пнул Максима ногой под столом:

– С сожалением, Мария, но мы с Максом не можем далее оставаться в этом гостеприимном жилище! Наш друг и боевой товарищ Пётр отмечает сегодня день своего рождения, и мы приглашены. Поэтому вынуждены откланяться – было о-о-о-очень приятно познакомиться!

– Я с вами! – буркнул Толян.

– А вас, Анатолий, и не приглашали вовсе!

– А к друзьям приглашения и не нужны!

– Но, тем не менее, Анатолий, вы же сейчас, очевидно, заняты.

– Ой, а давайте и я с вами пойду? Можно? Тут скучно совсем без компании, своих знакомых у меня нет, а к дяде только старики его в гости заходят, а о чём с ними говорить? Да и ходить здесь некуда, а с вами интересно.

Машу стало жалко, даже несмотря на то, что до дня рождения Пети оставалось ещё одиннадцать месяцев и четыре дня. И правда, вот кто в гости ходит к контр-адмиралу в должности командира дивизии? Ну другие контр-адмиралы, ну капразы какие-нибудь. И о чём они говорят в свободное от службы время? О методах преодоления противолодочной системы СОСУС группой подводных лодок? О перспективах развития тактики ВМФ в сложившихся обстоятельствах? Очень, очевидно, интересные темы для девушки из, например, Тамбовской области. Опять же, каковы шансы выдать Толяна за неё замуж, если они ещё и парой слов не обмолвились?

– Пошли, конечно да. Веселее же будет!

– А подарок?

– Да у нас так принято запросто ходить! Главное не подарок же, а внимание! «А ещё у Пети треснула бы рожа опять подарки получать», – подумал, но не сказал вслух Саша.

– Так давайте тогда вот закуски соберём! Это всё для нас же приготовлено!

Так, навскидку, стол был накрыт на пятерых, из чего явно следовало, что планы дяди на Толика более чем решительные.

Собрали в пакеты бутылки и закуску, Маша настояла, чтоб всё ещё сырую курицу взяли тоже – готовит она хорошо и быстро там что-нибудь сообразит. Из подъезда выходили впритык по времени, и чтоб не удивлять командира дивизии полными руками пакетов, двумя лишними пьяненькими старлеями и похищением племянницы, рассказали Маше, что идти надо напрямую – через футбольное поле. Посмотрев на плотный снежный покров в полтора-два метра, уже подёрнутый настом, Маша рассудила, что она пойдёт в обход, по старинке, а потом долго стояла с другой стороны и ждала, пока троица с высоко поднятыми над головами пакетами продиралась по целине напрямки. Поперекрикивалась с подъехавшим дядей, что она с ребятами, вон теми в снегу, идёт на день рождения и у неё всё хорошо. Дядин пристальный взгляд в снежный туннель заставил «ребят» грести ещё сильнее.

Петя уже бывал женат, но брак его продлился недолго и, при разводе лишив Петю почти всего совместно нажитого имущества, всё-таки успел оставить ему привычку ходить дома в штанах.

– Э… что значит с днём рождения? С каким днём рождения? – удивился Петя.

– Да с твоим, чудак ты человек! – Саша подмигивал Пете обоими глазами и носом, а Максим звенел пакетами.

Заглянув в пакеты, Петя обрадовался:

– А-а-а-а-а! С моим! Право, даже неудобно, какой я стал растерянный в последнее время! Надо, видимо, витаминов попить! Точно! День рождения же у меня! Да! Заходите, ребята! Я же так рад, что вы пришли! Так рад!

Пете быстро нашептали тактическую обстановку и приступили к накрытию стола, а так как жил Петя с одной тарелкой, одной ложкой, одной вилкой и тремя ножами, пришлось сбегать в хозтовары и прикупить каких было тарелок, ложек и вилок: ну не есть же курицу прямо со стола? При потенциальной Толиковой невесте, в смысле. Повезло, что в хозтоварах не знали ещё о развале СССР и цены были грошовые на всё. Пока Маша жарила (в прямом смысле этого слова) курицу, зашуршали приборку – Толяна в приборке не задействовали, закрыв его на кухне с Машей. Толян сначала скрёбся в дверь, но потом затих.

Народу набилось человек двадцать, не считая женщин (пока бегали в магазин, людей встречали, и так, случайно, назаходили, а тут на тебе – праздник такой!), все усердно тянули партию Петиного дня рождения, много шутили, громко пели и плясали, а Петя знай только музыку менял да от подарков скромно отнекивался (для Маши, конечно, ввели эти сцены с подарками – потом Петя усердно всем раздавал их обратно). Толяна как бы случайно, но неуклонно сталкивали с Машей – он даже и потанцевал с ней разик (абсолютно игнорируя, как Саша показывал ему на Максиме необходимые поглаживания по спине), но ни слова так и не проронил.

– Хватит жрать, – горячо шептал ему Саша, – расскажи анекдот какой-нибудь! Зажжи!

– Какой анекдот? Про жопу могу или про сифилис.

– Ладно, забей. Жри дальше – так веселее будет.

Правда, в конце, провожая Машу, Толян пробурчал, что было очень приятно познакомиться и до свидания. Маша оставалась у дяди ещё недели три-четыре, и на это время на общем голосовании коллектива было решено переселить Сашу из его квартиры на корабль, потому что резонно предположили, что если Толян и решится на какие-нибудь действия сексуального характера, то уж точно не на квартире у командира дивизии. Скинулись всем экипажем видеокассетами с романтическими фильмами, свечек закупили, провели инструктаж с Толяном, много ему угрожали и диктовали под запись фразы и комплименты для безошибочного попадания в цель. Толян путался, поэтому пришлось рисовать ему блок-схему с алгоритмом выдавания фраз в зависимости от обстановки и заставляли учить её наизусть.

Потом терпеливо ждали, периодически пуская к себе по очереди Сашу, если тому сильно хотелось в посёлок. За процессом следили издалека, вопросов в лоб Толяну не задавали, но о том, что на его форме начали появляться женские волосы, докладывали чуть ли не по громкоговорящей связи всему крейсеру. И знаете, никто ведь ни с кем не сговаривался, типа «ну давайте-ка поженим Толяна!», а как-то всё само логично так протекало.

Проводив Машу, Толян сделался рассеян и отрешён – сразу было заметно рождение в нём тонкой душевной организации, и, не желая её ломать, про результаты знакомства отправили гонца (командира) спрашивать у адмирала. Командир доложил, что адмирал доволен результатами и прогнозирует дальнейшее развитие отношений.

Письма Маше писали, да. Сначала Толян написал сам, но дав его проверить на предмет грамматических ошибок, был укорён в косноязычии и недостаточности душевных порывов, а с грамматикой как раз всё было в порядке, и поэтому потом писал их под диктовку: сначала черновик, потом первую корректуру, потом редактуру, потом, после утверждения, переписывал набело. Ответных писем, естественно, не читал вслух, да и никто не стал бы их слушать: одна сплошная интеллигенция же вокруг – плюнуть не в кого.

Попросился в краткосрочный отпуск на Новый год – отпустили. Попросился в краткосрочный отпуск на Машин день рождения – отпустили. Попросился в нормальный отпуск летом – отпустили. Чтоб не томить дальнейшими своими упражнениями в изящной и не очень словесности, скажу сразу, что в итоге поженились они и живут – двое детишек у них.

По слухам, живут хорошо и даже до сих пор иногда держатся за ручки, когда гуляют по городу, и просто загляденье как хороши.

Ну, начинайте теперь говорить, что сплошь и рядом видели такие случаи в своей жизни, – только не путайте этот случай с наиболее распространённым «родители заставили»: это всё-таки из разных обойм патроны. Машу с Толиком никто и не заставлял – многие этого хотели, да, но не более того. Помогали, конечно, – кто в горнило дул, кто молотом махал, а кто воду свежую подносил: сковать личное Счастье – это вам не просто так.

Любовь – штука важная, кто бы спорил. И естественный отбор с ней на пару, конечно, процессы суровые и неуклонные, но помогать им следует всенепременно, если видите, что объект их воздействия сам не справляется и/или проявляет недостаточную пассионарность на пути к собственному счастью. Он, может быть, просто боится или не в силах победить природную стеснительность, так что теперь: бросать человека на откуп случаю? Нет, ребята, это не наш метод! Мы же эти, как их там, существа разумные. Несмотря на.

Судьба

(рассказ про одну бочку, но с нудными рассуждениями про вообще)

Любой человек, у которого уже вырос мозг, хоть раз в жизни да задумывался о таком предмете философского пространства, как Судьба. Не то чтобы махал в компаниях руками, отстаивая свою точку зрения (это вообще не следует считать за процесс обдумывания), а вот так: присел в беседку с белой чашкой чёрного чая, подул на чай, на волны в кружке посмотрел и задумался: «А вот хорошо-то как, а? А вот если бы я тогда не вот это, а вот то, то было бы сейчас так хорошо? А беседка? Была бы у меня? А я где бы был вообще?»

И всё – чай уже остыл и в нём купаются мухи, шелестят листья винограда, а человек всё вздыхает, глядя вокруг, и думает: «Ну Судьба! Да-а-а…»

В этом разрезе проще людям религиозным – у них всё понятно (не факт, что правильно, но это мы обсуждать не будем), Судьба их написана заранее каким-то дядечкой, и можно даже не дёргаться её изменить, что ни делай – всё одно. Скучно, конечно, но зато всегда есть готовое оправдание своей лени или нерешительности.

Другие люди, которые полагают себя самих кузнецами своего счастья, на самом деле пристально в многовариантность последствий поступков не вдумываются тоже, а если начинают вдумываться, то впадают в оцепенение, и есть от чего! Пошёл направо – попал под машину, пошёл налево – нашёл принцессу. В виде лягушки, например. Поцеловал – и вот тебе полцарства в придачу. А если это не та принцесса? И вот тебе ЗППП с лечением болючими уколами и риском бесплодия. Как тут не оцепенеешь?

А вещи материальные, но не обладающие душой? Например, бочка литола или атеист? Думал кто-нибудь об их судьбах? Как они развиваются и от чего зависят? Что на них влияет и как? Ну не бог же бочке литола Судьбу прописывает, правда? А кто тогда?

Насчет всех бочек судить не возьмусь, а про одну сейчас расскажу.

Если вы родились бочкой литола и попали во флот, то Судьба ваша очень незавидна: вас грубо и без всяких необходимых почестей вскроют (может быть даже топором) и быстро растащат вёдрами, банками и пригоршнями. Хорошо, если не пнут ещё напоследок. Но иногда вам тоже может повезти и вы окажетесь лишней (взятой про запас), или про вас вовсе забудут. И тогда вы постепенно становитесь не просто бочкой, а в некотором роде военно-морской бочкой: ходите в моря, погружаетесь, всплываете, слушаете команды по ГГС и ждёте, когда вас начнёт обдувать морским ветерком из приточной вентиляции. Разве что в курилку не ходите с ребятами, но это и понятно – курить вредно.

Одна такая бочка прижилась у нас в восьмом отсеке – выдали её то ли по ошибке, то ли случайно, то ли просто надо было береговой склад под что-то полезное освободить, но, смазав всё, что можно было смазать, потом смазав всё, что мазать было не нужно, но и не вредно, а потом смазав по второму кругу обильно, что сначала мазали скромно, боясь, что не хватит, обнаружили, что одна бочка всё равно осталась целёхонькой. Ну не выбрасывать же? А куда девать? А если на корабле что-то девать некуда, то по традиции это выдают трюмным.

Командир восьмого долго отнекивался, стеснялся и утверждал, что не заслужил такого высокого доверия, хотя и старается. Но кто будет слушать лейтенанта? Вот тебе бочка, распишись и не гундось.

Будь командир отсека хотя бы старлеем, а уж тем более капитан-лейтенантом, то бочку эту он наверняка сразу бы выбросил за борт и не стал бы возиться, устраивая её будущее и наживая себе геморрой. Но лейтенант – существо ответственное и не умеет ещё сравнивать риски от возможных последствий, поэтому бочку командир восьмого всей группой тащил, загружал и переставлял по отсеку туда-сюда, примеряя, где она будет смотреться органичнее и как бы не нарушить чего из фэн-шуя. В итоге бочку всунули в закуток на верхней палубе восьмого – ну в тот, знаете, в носу, возле перехода в шестой слева, два на метр и непонятно для чего предназначенный конструкторами. А может как раз и для этой самой бочки? А?

Бочка быстро примелькалась, и все к ней привыкли, а привыкнув, позабыли о ней. Помнили только (условный рефлекс), что в том месте можно спрятать мусор, если не успел вынести до конца приборки, или припрятать ещё чего, на время, конечно. Так, может, год жила эта бочка и уже наверняка начала думать, куда бы ей подать заявление о награждении значком «За дальний поход», когда доктору Мише позвонил флагманский врач флотилии.

Вернее, не сам он ему позвонил, а из дивизии передали строгий приказ явиться в штаб флотилии к флагманскому.

Доктор Миша спешить не стал, и не потому, что был лентяй или, того хуже, имел свойство игнорировать приказания старших начальников. А потому, что первое, чему его научили на корабле – это не спешить с выполнением полученного приказания, если точный срок его выполнения не озвучен. Его ведь могут и отменить. Да и из нашей дивизии добраться до штаба флотилии был тот ещё квест! Малоприятный и без сокровищ в финале, но длинный и запутанный.

Повздыхав пару дней, Миша махнул рукой и поехал. Ну как «поехал» – слово это, скорее, условное в данном случае: где пешком, где на попутках, где вброд, где ногами по природе, но к обеду был у флагманского. По дороге перебирал, конечно, в голове, что за надобность такая у флагмана возникла лично его увидеть? Косяков за ним не было ни по службе, ни по врачебным делам, задачу сдавали вот только вот, и медслужба сдала с первого раза с оценкой «удовлетворительно» (что является высшей оценкой в военно-морском флоте). То есть как ни крути, а по всему выходит, что позвали его с целью продвижения по служебной лестнице. Ну и что, что старший лейтенант и года ещё не прослужил? Умный – это раз, семейный – это два и вот: что ещё надо-то?

– А-а-а-а, Михаил! Быстро ты! – обрадовался флагманский подполковник. – Пойдём-ка в курилку, дело есть к тебе!

«Да, блин, вряд ли вот про повышение это дело – и чего тогда я сюда пёрся?»

– Слушай, – флагманский закурил, – дело важное, потому что личное. У тебя в восьмом отсеке стоит бочка литола… Чего глаза лупишь?

«Ну как бы это сказать? Я, конечно, знаю, где восьмой отсек, и понимаю, что такое бочка, и даже, бинт меня побери, догадываюсь, кто такой литол… Но! Откуда он знает, что на корабле в Нерпичьей стоит эта бочка?!»

– …аллё, ну ты отвис? Так вот, мне этого литола нужно ведро. Позарез. Вижу в глазах немой вопрос – ну вот надо, понимаешь? Я уж тебя, Миша, не забуду! Уж ты мне поверь!

«Уж верю, да. А чего по телефону не сказать-то было? Мне же полдня теперь обратно добираться! А впрочем, что я там забыл? Скажу, что у флагманского целый день был».

– …а по телефону, сам понимаешь, такие вещи не говорят. Будешь курить? Не куришь? Молодец! В общем и целом – я через три дня в отпуск, вот ты и подгадай так, чтоб успел я его с собой увезти. Ведро это. На родину свою историческую.

«Вот же куркуль, а. Ну вы посмотрите на него. И что это за родина такая? Куркуляндия? Не к этому готовили меня в академии, совсем не к этому!»

– Ну ладно, побежал я! Делов у меня знаешь – ого-го! Сам понимаешь!

«Да понимаю, пока вспомнишь, у кого на корабле что и где стоит, пока подумаешь, как это всё в машину уместить…»

– …успей только, а то… сам понимаешь! – кричал флагманский уже издалека.

Воровать Мише предстояло первый раз в жизни, и, несмотря на общую приятную адреналиновость мероприятия, факт этот несколько смущал. Как это вообще всё организуется? Ну ведро он найдёт, ладно, а потом? Нужно ли надевать маску и красться в ночи? А ведро смазки потом под видом чего выносить? Анализы, типа, собрал?

Жена (тоже врач) внимательно выслушала (в чём Миша заподозрил больше профессиональную привычку, чем живой интерес), покивала головой, но дельных советов дать не смогла. Так уж вышло, что и ей в жизни до сих пор воровать не приходилось.

Нет, ну как проводить такое мероприятие без предварительной подготовки? Что – просто пойти, взять ведро и набрать в него литола? Так и не решив, Миша решил спросить совета у трюмного Димы (того самого командира восьмого отсека).

– Ведро литола? Да вы, батенька, шалунишка, как я погляжу! Гы! Чо, расскажешь потом, как это у вас, у докторов, делается с ведром-то смазки? Ладно, чего ты сразу глазами вращаешь? Венеролог, а шуток не понимаешь. Да какая разница – венеролог или дерматолог? Короче, бери хоть три ведра – мне этот литол без надобности, мне этой бочки, по усреднённым подсчётам, на тридцать шесть лет хватит. Ну а без ведра – на тридцать два года, выходит. Более чем достаточно. Что кто скажет? Скажи, что я разрешил!

«Тоже ты гусь тут нашёлся! Разрешало то ещё. Авторитетное. Надо у комдива-три спросить – так вернее будет».

– Ведро из той бочки? Заметь, я даже не спрашиваю «зачем» – боюсь узнать ответ. Слушай, у меня к тебе встречное предложение! Ты ведро мне оставь из той бочки, а всё остальное и забирай! Прямо с бочкой! Что значит «как утащу»? Наверх мы тебе поможем, вот я сам лично помогу. А там что – на бок завалил и кати её куда хошь! Она ж круглая, доктор! Эх ты, серота! Ну как не надо? Литол – вещь полезная, а тут такая удача – целая бочка тебе обломилась без ведра! Это, считай, как Дед Мороз тебя в лобик поцеловал! Нет? Точно нет? Не, ну бери, конечно, ведро своё – но про бочку подумай! Обещай мне, что подумаешь! Нет, пообещай!

«Нет, ну как это так? Что за отношение к постсоциалистической собственности такое? У них что, отчётности никакой нет? Как это так это? Это как если бы я таблетки горстями сыпал налево и направо. Что-то тут не так, надо к старпому сходить…»

Старпом – существо самое занятое на любом корабле в прямом смысле этого слова – даже не стал делать вид, что ему интересно, что там зудит Миша.

– Бери. Что хочешь, то и бери. А у тебя от головы нет чего с собой? А для головы? Не, ну я не про таблетки – может, фляжечка какая… Так голова болит, погода, может, или возраст, или это вот всё, – старпом помахал руками вокруг, – железо. Ладно, ты давай это, ступай, некогда мне.

«Видит Хирон, но я этого не хотел! Придётся идти к командиру – право слово, какое это хлопотное дело – воровство, ну кто бы мог предположить?»

– Однако, – командир подпёр лицо рукой и долго смотрел на Мишу, – ну и задаёшь ты задачи. Да при чём тут литол? Я всё понять не могу, чего ты ко мне-то пришёл с этим вопросом? А, к трюмным ходил, к старпому ходил, но всё равно решимости не набрался? Ну да, ну да – за решимостью это ко мне, конечно. Ты, это самое, если что, не стесняйся, конечно, по всякой необходимости сразу ко мне беги! Вот только почувствуешь необходимость – так сразу и беги. Я-то всегда рад тебя видеть. Да. А за литолом – это к трюмным. Литол, понимаешь ли, лежит так далеко за пределами моей пристальности, что даже Монголия ближе находится.

«Хм. То есть вот так вот запросто взять, набрать и нести? И никакой тебе романтики? Ну на разведку-то надо сходить, по-любому!»

Разведка показала, что бочка стоит себе, да. Тяжёлая. На пинки отзывается глухо – точно полная. Как её открыть-то? А какой этот литол? Черпать его надо или что?

– Ты поцелуй её ещё, – посоветовал трюмный Дима, – чего мнёшься? Где твоё ведро? Как это нет ведра? А как ты собрался набрать ведро литола без ведра? Это вас в Академии вашей таким вывертам учат? Не учат? Дык и что тогда – у меня просить будешь? Ну проси, дам конечно, кто я такой, чтоб доктору не дать? Пошли за мной в трюм, пошли, говорю, не ссы! Нет там крокодилов – это байка. Во, норм ведро, смотри – от сердца прямо отрываю! Что значит с дыркой? Забьём чоп – и нет дырки! Что значит кривое? А тебе по нему на коньках ездить? Нет? Ну и чо тогда? Бери, пока дают, я тебе говорю. Как набрать… – берёшь и набираешь! Как нести – рассказать? Ну пошли, наберу, не реви только. Не реви, кому говорю!

Полное литола ведро оказалось неожиданно тяжёлым и грязным.

– Да ладно, не кисни! – подбодрил Дима. – Вот тебе ветошь, бока ему оботри и в пакет поставь какой-нибудь, чтоб вопросов глупых не задавали. А так – скажешь, грибов набрал! Ну и что, что май и тяжёлые, скажешь, в йодной яме собирал, под реактором. Кто там разбираться станет – все в ужасе убегут. Всё, бывай!

Трап на Акуле длинный (ну или высокий, если смотреть сверху), абсолютно вертикальный и относительно широкий – до такой степени относительности, что полный человек проходит по нему, как пыж по дулу, с таким, знаете, чпоканьем, приятным для слуха командира отсека – пыль не надо протирать. Подводники сермяжных специальностей шастают по этому трапу, как форменные сволочи – со свистом, и вынести для них ведро литола наверх не проблема и даже и не затруднение. Не то что для благородного доктора: доктор ведь обычно погрузку-выгрузку всяких грузов осуществляет с помощью матросов, а тут же матросов звать не с руки – вполне могут и срок добавить за группу лиц по предварительному сговору.

Потоптавшись под трапом и проведя теоретические выкладки, Миша полез, волоча ведро чуть сбоку и под собой. Пока лез, жалел, что рук всего две, а вот бы три, или четыре, вот было бы дела. Наверху на трап кто-то цокнул.

– Куда лезешь, крыса! Не видишь, тут люди?!

– Ой, простите! – донеслось сверху голосом командира дивизии. – С разгону что-то я и не заметил! Затормозить не успел!

«Блядь, ну вот как так? И что теперь – спускаться обратно и бежать прятаться? Ай, фиг уже с ним, ну!»

Командир дивизии терпеливо ждал наверху:

– О, доктор! Разрешите вас поприветствовать! Ловко ты адмирала-то крысой обозвал! Что в ведре?

– Грибы из йодной ямы, – ляпнул Миша, не успев сообразить («Дима, с-с-сука!»).

– Из какой? Из левой или из правой?

– В смысле?

– Всё с тобой понятно! Даже пиздеть нормально не научился! Подводник называется!

– Тащ контр-адмирал, так мне подниматься вас встречать или тут подождать, пока вы доктора моего дожуёте? – снизу в люк осторожно заглядывал командир. – А ты знаешь, что у него в ведре?

– Литол!

– В смысле?

– В смысле ведро смазки спиздил наш доктор с подводного крейсера!

– А-а-а-а! А зачем ему столько?

– Да я почём знаю? Он же доктор – я предпочитаю лишнего не спрашивать!

– Логично! Ладно, спускаюсь! Грибы, блядь, из йодной ямы… Ну доктор, ну шельмец!

Доктор постоял ещё минуту и понюхал озон, который остался в воздухе после грозы, так удачно прошедшей вот прямо под его носом.

До посёлка добирался дольше обычного (да что там до посёлка – в дивизию чуть не полчаса шёл) – вот вы, например, пыля на машине, подобрали бы на дороге военврача с тяжёлым ведром? И я тоже не знаю. Но добрые люди нашлись, и недалеко за обедом доктор уже был в городке. «Во флотилию точно не поеду! В пизду его, да простят меня будущие читатели этой истории!»

А куда переть это ведро? Ну в поликлинику, например, можно.

Жена (кто бы мог подумать!) категорически отказала сохранить у себя, поцеловала в щёчку и ласково вытолкала из кабинета.

Начальник поликлиники подозрительно осмотрел ржавое корявое ведро, наполненное субстанцией непонятного цвета, и, подумав, отказал, ссылаясь на то, что в поликлинику заходят гражданские и даже дети, так бы он да, конечно, но вот так вот – нетушки и вот Мише домашний адрес флагманского врача.

Жена флагманского врача сначала удивилась, но потом, обречённо вздохнув, согласилась принять ведро и даже предложила Мише чаю за хлопоты.

«Ну уж нет, тут важнее вовремя сбежать, а чаю я и дома попью!»

Вежливо отказавшись, Миша откланялся и пулей выскочил на улицу. На улице Мишу встретило наглое майское солнце, запах весны и облегчение. Да, кругом ещё лежал снег, но запах… и это облегчение.

«Эх, жаль, что я не пью. Сейчас бы стакан-то хлопнуть – самое то было бы. И покурить. Жаль, что я не курю!»

Захотелось на корабль – отчего, непонятно, но потянуло посидеть с Димой, зайти к комдиву-три и, может, даже старпому поставить капельницу. Жёстко подавив в себе эту сентиментальную волну (а вернее, отложив её на завтра), Миша пошёл домой, дав себе зарок никогда больше не носить вёдра с литолом и не подходить к телефону, когда звонит флагманский врач флотилии.

А бочка так и осталась стоять и, вполне вероятно, стоит там и до сих пор. Никому не известно, как изменилось её ощущение окружающего мира от того, что из неё отчерпнули ведро. Но Судьба создавала её, вполне вероятно, именно для того, чтоб какой-то (не вообще, а в плане Судьбы) Миша отчерпнул из неё это самое ведро и отнёс его флагманскому врачу самой что ни на есть первой флотилии атомных подводных лодок для целей, так и оставшихся неизвестными ни Мише, ни мне, ни, я уверен, и тебе, уважаемый читатель.

Ну и раз мы начали с философии, то давайте ею же и закончим, что ли? Если ты, читатель, не бочка с литолом, то кажется мне, что Судьба твоя вряд ли определена и состоит в вычерпывании из тебя вёдрами твоего содержимого. Перестань уже ждать, пока вычерпают всё, и давай, я не знаю, борись: попробуй (чтя правила приличия и уголовный кодекс!) не стоять в закутке, а двинуться и свернуть не туда, а вдруг тебе именно туда и надо?

Крейсер имени завода

Во времена, которые принято называть «как-то раньше» (правда, в этом случае не настолько раньше, чтоб в реках водилась рыба, но лягушки ещё квакали и деревья уже не были большими, но всё-таки ещё оставались чуть зеленее) случилась вот прямо повальная мода брать шефство над подводными лодками.

Раньше, чем это раньше, ведь как было: атомные подводные лодки были настолько секретными, что у них закрашивали бортовые номера перед выходом в море. Из базы разгоняли остальных полуморяков и моряков (включая подводников-дизелистов), а из проливов шугали рыбаков чуть не ракетами «земля-земля», чтоб только никто не увидел, как же выглядит эта самая подводная лодка с атомным двигателем. Уже потом, когда дизелисты увидели в зарубежных военных справочниках, как они выглядят, такие строгие меры сочли слишком уж усердными и несколько смягчили. Но военно-морскую форму носить вне пределов военных баз строго запрещали. А уже после вот этого вот раньше и произошла эта история.

Началась эта мода, когда оковы социализма пали (недалеко, правда, как показала история, и хозяйственные люди их быстро подняли, подкрасили, подумали: «О, какие оковы – вполне ещё послужат»), и наступила долгожданная демократия со свободой и нищетой. Именно из-за этого последнего фактора понятно, почему радовались шефам экипажи подводных лодок: коричневый импортный крем для чёрных ботинок всё-таки лучше, чем вообще никакого, а подарки детям на Новый год и наборы эмалированной посуды, в которых пища радостно пригорала, несмотря ни на какое количества воды и масла, всё-таки лучше… ну вы поняли, короче. А в перспективе, например, вполне можно было ожидать, что во всех этих Воронежах, Орлах, Архангельсках и Новомосковсках найдутся хоть какие, хоть самые завалящие санатории, в которые можно будет вывезти семьи и накормить детей клубникой хоть раз в году. Не, ну а что – мечтать же не вредно. И про «трудности закаляют» когда выдумывали, то вряд ли имели в виду жён и детей.

Почему со стороны городских администраций пошла такая волна, сказать не могу – сами у них спросите.

Восемнадцатая дивизия долго и безуспешно смотрела на карту Родины и вздыхала: никто не хотел брать себе в подшефные самые большие лодки в мире. Не то стеснялись, не то боялись, что масштабом не потянут. Покорители высоких широт и повелители льдов сначала завидовали-завидовали велосипедным дивизиям, а потом смирились и стали совсем уж как древние японские воины – ронины. То есть делали вид, что им пофиг ну вот абсолютно и не очень-то и хотелось, а вы сами все дураки.

Ну и вот, значит, в одну пятницу на закате девяностых годов, прямо накануне Дня подводника, который тогда уже приказали праздновать, но выходным днём он не был и замполиты свои мохнатые лапки до него ещё не дотянули, превратив в очередной смотр строя и песни, звонят нам на пароход из штаба дивизии и требуют немедленно позвать к трубе лично самого командира. А командир, как назло, ужасно занят самым что ни на есть командирским делом: сидит на срезе пирса и задумчиво смотрит вдаль. Ну не будешь же его отвлекать по всяким пустякам? К трубке прибежал старпом:

– У аппарата! Никак нет, старший помощник! Занят ужасно, просил передать сквозь меня! Ну как «что мы завтра собираемся делать»? День моряка-подводника же! И как назло, суббота – придётся отмечать! Что значит – «хуй нам»? А-а-а-а, это хорошая новость? Из Череповца делегация приехала? И? По флотилии их будете возить? Ну так это, добро, возите. А. К нам тоже? Бли-и-ин, а нельзя подождать, пока из Москвы делегация приедет или из Санкт-Петербурга и тогда уж к нам. А так-то у вас там лодок на флотилии, как простите, говна за баней, довольно богатый выбор. Нет? Нельзя? Что значит, блядь, приберитесь? Я не кипячусь, даже не разогрелся ещё, но у нас всегда прибрано, а сегодня так вообще большая приборка – даже офицеры матрасы свои на пирсе колотят. А я и не ору, если бы я орал, меня без телефона слышно было бы. Ну звезду подкрасим на рубке, да. В смысле – «две»? Так вторую не видать всё равно с пирса. Интенданта? Пошлём, чего не послать. А во сколько? А кто знает? Всё, как обычно, короче, да? Есть! Передам! Так точно! Никак нет! Прошу разрешения!

Старпом бросает трубку:

– Дежурный, не будете ли вы так любезны перестать подслушивать за начальством и не соблаговолите ли пригласить в центральный командира? Соблаговолите? Чудненько.

Командир приходит довольный – сидел долго и, видимо, рассмотрел-таки там что-то хорошее вдали.

– Ну? Чего хотели? На фуршет небось в штаб приглашали?

– Лучше, тащ командир!

– В ДОФ?

– Ещё лучше!

– Да ладно?

– Ага. Сам сначала не поверил, но факт: нам завтра рабочий день объявили!

– Экипажу?

– Не, нам с вами, а остальным – на наше усмотрение.

– Ну логично, а где подводнику встречать День подводника, как не на подводной лодке? Позаботились о нас, вот молодцы-то какие. А формально повод какой?

– Делегация из Череповца прибывает сегодня, и их будут возить по кораблям с целью, чтоб они себе подшефных выбрали.

– Из Череповца?

– Из него, да. Я спросил, можно мы пас в этот раз, но сказали – нет. Ещё, говорят, интенданта срочно на бербазу, там ему выдадут всякого, чтоб, значит, лицом в грязь не сильно.

– Ну отправляй. Не знаю, как ты, но я командиров боевых частей тоже вызвал бы.

– Горячо поддерживаю! А там уж – на их усмотрение, правильно?

– Правильнее правильного!

Выслали интенданта в штаб. Интендант позвонил через минут двадцать и попросил матросов – самому всё не унести. Выслали двух вестовых. Минут через пятнадцать интендант позвонил снова и сказал, что он понимает, что два – это множественное число, но он имел в виду больше матросов. Намного больше. Человек восемь. Наскребли еще шестерых по трюмам, но тут уж даже командир со старпомом не сдержали удивления и полезли наверх смотреть, что же он там будет нести таким стадом. Все девять шли довольно плотно навьюченные.

– Лёня, что это?

– Да чего тут только нет! Вот – ящик коньяка, например, там вон рыба красная, там вон икра, сыр, консервы, тут вот овощи, тут эти, как их, не помню, а у тех двух красивая посуда и чистые скатерти не из простыней.

– Как удивительно в России…

– …по утрам?

– Нет. Перед приездом комиссий и делегаций.

Всё бережно загрузили и выставили караульного. Командир объявил на завтра рабочий день командирам боевых частей и распустил их по домам; командиры боевых частей объявили рабочий день командирам дивизионов и распустили их по домам; командиры дивизионов объявили рабочий день командирам групп и распустили их по домам. Командиры групп пошли домой.

Назавтра собрались в хорошем настроении: выходной же, можно ничего не делать, а если ничего не делать, то почему бы не делать это на подводной лодке? Опять же, в гости ходить недалеко. Если в те времена День подводника приходился на пятницу, например, или четверг, то как подводники его праздновали:

– Привет, Вася! С Днём подводника тебя!

– Привет, Петя! И тебя! Ну что, пошли солярку грузить?

А тут: хочешь – чай пей, хочешь – на диване лежи, хочешь – сходи на пирс покури и опять лежи. Ну как ещё лучше можно встретить праздник? А в том, что надо чего-то ждать, проблемы совсем и не было: подводники умеют ждать, как остальные люди дышать, – вовсе не задумываясь о процессе.

К обеду старпом поднялся на мостик: посмотреть, не едут ли, а там уже командир сидит и смотрит – не едут ли.

– Ну что, тащ командир, не видать Красной Армии?

– Не видать. Как всегда всё…

– Я тут вот что подумал…

– …ничего толком спланировать не могут…

– …сколько там членов будет в этой делегации…

– …нет бы конкретно: в пятнадцать ноль-ноль привезём…

– …ну шесть человек, ну восемь…

– …нет, сидите тут всю субботу, а то вдруг…

– …ну пусть девять. Куда им ящик коньяка?

– …и сиди тут, жди у моря погоды…

– …мы же с ними пить не будем – нам же на службе не положено…

– …бесцельное времяпрепровождение. А жизнь-то проходит. Что говоришь?

– Говорю, может, бутылочку коньячку-то, для настроения? Того?

– Дельная мысль, слушай. И как мне самому в голову не пришло?

– Так а я зачем? Я затем и есть, чтоб мне приходило в голову то, что вам не приходит! Как говорится: одна голова хорошо, а две – лучше! Не зря же молдавские милиционеры на лошадях ездят!

В кают-компании сверкало, бросалось в глаза белыми скатертями с васильками и красивой посудой. Нарезки и холодные закуски стояли в положенных емкостях и были заботливо прикрыты салфеточками.

– Лёня, а батоны где?

– В духовке, тащ командир, чтоб горяченькими подать!

– Молодец, соображаешь! А коньяк где?

– А вот – кок его лично охраняет!

– Это хорошо! Нам бутылочку в салон и закусочки сообрази какой.

– Бокалы?

Командир оглянулся на начищенные до блеска коньячные бокалы, заботливо расставленные ровными пузатыми рядами.

– Да из стаканов попьём. Не сильно-то мы и графья.

Хороший интендант никогда не задаёт вопросов командиру крейсера, кроме уточняющих. Лёня был отличным интендантом и даже уточнял редко.

Бутылка коньяка кончилась быстро.

– Как-то неудобно получилось, – вздохнул старпом.

– Так на диван пересядь.

– Да я не о том: надо было командиров боевых частей позвать.

– На бутылку коньяка?

– Так давайте ещё парочку возьмём! Я думаю, что их там не больше шести будет. Делегатов этих. Бутылка на двоих, ну не напиваться же, итого – двенадцати достаточно.

– Ну так собирай, чего ты мешкаешь? Лёня! Ещё три принеси и прикусить чего!

Третью даже открыть не успели, как прибежал дежурный по кораблю:

– Тащ командир, шушения!

– Говори.

– Дали отбой из штаба! Выбрали они там себе кого-то уже, к нам не поедут!

– Вот и чудненько!

– Объявлять сход?

– Не бежать впереди батьки в пекло! Собирай офицеров в кают-компанию, кроме тех, кто на вахте стоит. Лёня! Зайди!

– Да, тащ командир?

– Лёня, а что тебе сказали сделать со всем этим органолептическим изобилием, если не понадобится?

– Принести обратно!

– А если мы сейчас всё выпьем и съедим?

– Да на здоровье!

– А что тем скажешь?

– Ну скатерти с посудой вы вряд ли съедите, а про остальное скажу, что уронил, пока нёс.

– Поверят?

– Их проблемы меня не касаются!

Собрались быстро: когда из салона командира вкусно пахнет коньяком и туда вызвали командиров боевых частей, остальные офицеры уже надевают рубашки и ждут (большинство из них в седьмом отсеке) – на всякий случай.

Сидели шумно и весело: мало того, что праздник, так ещё все вместе, да ещё и столы вон как накрыты. Коньяка не хватило, принесли что у кого было и почти уже перешли от баек к песням, как опять прибежал дежурный по кораблю.

– Тащ командир, шушения! – сглотнул слюну дежурный. – Опять из штаба звонили! Едут к нам, всё равно хотят посмотреть! Пятое КПП проехали!

– Как это едут?

– Не доложили. На машине, предполагаю!

– Ну ступай, смотри там с мостика. Так. Сколько им до нас? Минут двадцать? Ну пока по пирсу их повожу, пока по кораблю… считай час-полтора. Лёня, что есть у тебя в провизионках?

– Яичный порошок, солёные огурцы, картошка консервированная и ещё там что-то валяется!

– Ага. То, что осталось, тут уложи красиво, следы зубов обрежь и мечи всё на столы: яичный порошок, огурцы, картошку и то, что там у тебя валяется! Доктор. У старпома возьми две банки «шила», да не лыбься ты, размечтался – сделаешь из него коньяк и в бутылки разольёшь! Откуда я знаю как? Я что – доктор? Товарищи офицеры! Перекур и все по боевым постам! Есть жвачка у кого?

Первым примчался командир дивизии. С устойчивым запахом отмечания праздника.

– Командир! Выпивали тут, что ли?

– Тащ контр-адмирал, да что вы такое говорите, как можно?

– А что за запах?

– Так от вас, может?

– Так коньяком пахнет! А я до коньяка ещё не дошёл!

– Ну-у-у не знаю, может, просто коньяка сильно хочется?

– Есть у тебя?

– Для вас? Найдём. О, едут.

Делегация выглядела солидно, не подкопаешься. В сопровождении замполита флотилии и парочки офицеров поменьше калибром хорошо одетые мужчины (не поверите – вот прямо в костюмах и пальто!) шли по пирсу и старались не шататься. Замполит флотилии был явно чем-то раздосадован, офицеры калибром поменьше устали и хотели домой.

Командир с командиром дивизии ждали у трапа и перешёптывались уголками ртов.

– Тащ контр-адмирал, а кто там главный у них?

– Саша, да в душе не ебу! Кто первый заговорит – тот и старший. А вообще, главный тут – ты!

– Вы же главнее.

– Я в дивизии главнее, а на корабле – ты. Твой корабль же?

– Мой.

– Ну дык и всё.

– Ну дык и да.

– Товарищи! – заговорил член делегации, подходя. – Какая же она у вас огромная! Как вы на ней в море ходите?

– Как у боженьки за пазухой! Командир подводной лодки…

– А я знаю вас, да! Видел кино и фотографии в газетах! Вы же тот самый, да?

– Не знаю, про кого вы имеете в виду, что тот самый, но я тот самый, да.

– Товарищи! – обратился главный к остальным. – Вы только посмотрите, а? Представляете? Нет, ну вы представляете? Это же подводная лодка при этом! А сколько металла на неё пошло! Нам можно же спуститься, да?

– Ну конечно! Я вам лично экскурсию проведу. Вот пойдёмте на срез пирса сначала – хвост покажу, а потом уже и вниз.

Как командир и рассчитывал, на экскурсию ушло больше часа: ходили неторопливо, всё осматривали и щупали, внимательно слушали командиров боевых постов, спрашивали, а можно ли тут на что-нибудь понажимать или покрутить, удивлялись, как это тут все ходят постоянно с ПДА, так неудобно (а начхим им всем выдал под роспись в красивом журнале и строго велел держать при себе – это же подводная лодка, нахмурив брови, сказал он, вы же понимаете, опасность на каждом дюйме), и фотографировались в зоне отдыха. Командир предложил вытопить сауну, но делегация с явным сожалением отказалась, с укором посмотрев на замполита флотилии и сказав, что вот если бы сразу, вчера ещё, то они бы да, конечно, с превеликим удовольствием, а сейчас никак: самолёт долго ждать не будет, хотя тут и бассейн. Ну от флотского гостеприимства как хотите, сказал командир, но отказаться я вам не позволю, хоть и самолёт, и пригласил всех в кают-компанию для окончательной фиксации впечатлений.

Лёня, конечно, доказал своё резюме кудесника и столы накрыл на зависть. Из солёных огурцов нарезали розочек и гвоздик, из яичного порошка нажарили омлета и подали его в виде канапе. То, что валялось ещё в провизионке, красиво выложили на тарелки вперемешку с остатками колбасы, сыра и красной рыбы. Икра стояла отдельно – в те годы её мало кто ел из военных моряков: относили жёнам и детям. Как и красную рыбу – она просто в глотку никому не лезла уже. А запах свжевыпаренного хлеба такой стоял, что слюнки начинали течь ещё на верхней палубе седьмого отсека.

Не знаю, что там доктор делал с «шилом», но «коньяк» ушёл, как дети в школу: надо же, какой хороший, а дадите нам с собой бутылочку – коллегам отвезти попробовать? А вот это вот что у вас с колбасой лежит? Такое вкусное, надо же. А батоны какие, слушайте, куда там багеты с круассанами! Дадите нам тоже с собой? Ой, право слово, как замечательно! А вам правда в море вино дают? А воздух вы откуда берёте? А воду? С собой возите? Вас там прошлые товарищи водовозами называли поэтому? Не возите? От зависти называли? А вы их как называете? Никак, просто коллегами? Благородно! Ну надо же, как удивительно! Ой, омлет какой! Домашние яички? Как нет кур? Вообще нет сельского хозяйства? Ого. Сурово тут у вас, да. Картошечка жареная вот просто м-м-м-м-м. А вы давайте с нами! Ну мы понимаем, что нельзя, но символически, три тоста, буквально. Ну просим, просим! За тех кто в море, да? Как у вас принято? А за дам? С третьего до тридцать второй? Экие вы!

На пирсе прощались долго. Замполит флотилии всё мялся с ноги на ногу и поглядывал на часы, а делегация лила и лила восторги: как у нас тут всё грандиозно и как это вообще невозможно представить, пока не увидел, сколько им не рассказывали, но чтоб вот настолько вот и как хорошо, что они настояли, а то их и везти уже сюда не хотели, и люди какие, боже, какие люди приветливые, вы там извинитесь от нас, что в субботу им пришлось работать, нет, ну мы понимаем, что не привыкать, но всё-таки! Извинитесь – ладно? Категорически будем настаивать, чтоб взять шефство над вами! Ка-те-го-ри-чески! Вы не против же, нет? Вот и отлично, вот и замечательно-то как, товарищи, нам пора уже, к сожалению, ну не прощаемся! Увидимся теперь, и не раз! Мы вас уверяем, не смейте даже и сомневаться! И вы к нам в гости! В обязательном порядке! И помощь мы вам любую, любую, только не стесняйтесь, говорите, что нужно!

Командир дивизии и чуть позади него командир со старпомом махали пилотками вслед удаляющейся делегации.

– Тащ командир, – шептал старпом, – так это что мы теперь – «Череповцом» называться будем?

– Наверное.

– Не, ну норм, если подумать. Наконец черепа себе на рубке нарисуем официально! Я уж и место присмотрел: в аккурат за звёздами встанут! Или лучше спереди, на «Приливе», огромный? Да, точно! Лучше спереди.

– А чего череп-то?

– Ну они же – Череповец. Что у них там – лань робкая на гербе изображена?

– Не знаю, но вряд ли череп…

Командир дивизии продолжал сверкать улыбкой и махать, но не выдержал:

– Да хватит уже шептаться мне в спину! Какой, в жопу, Череповец? Вы тупые, что ли?

– Удивительно! Он так говорит, как будто тупые – это плохо, да, тащ командир? – прошептал старпом.

– Вы чем слушаете, когда вам говорят? Жопами? Это делегация с Северстали же.

– С завода, что ли?

– С металлургического комбината.

– Подождите, – и старпом решительно надел пилотку, – так это что теперь: мы будем тяжёлым атомным подводным крейсером стратегического назначения… имени завода?

– Комбината!

– Ну а я что говорю: завода!

Комдив надел пилотку и развернулся:

– Комбината. Крупнейшего металлургического комбината! Чем вы опять недовольны? Саша, хватит махать – они уже уехали.

– А я, может, и не им машу, а лаборанткам с СРБ! А так я-то доволен! Это вот у старпома мечты про Москву или Санкт-Петербург рухнули, а я-то что? Я – ничего. Завод – так завод! Да по мне так хоть и фабрика «Красный пищевик».

– Короче. Где мой коньяк?

– А вон у дежурного. Салага! Снаряд!

Командир дивизии запихал бутылку коньяка (последнюю из настоящих) в карман брюк и, молча попрощавшись, ушёл, издалека начав чем-то возмущаться и бурчать себе под нос.

– Чо он там, – спросил старпом, – про нас, думаете, возмущается?

– Да я вообще об этом не думаю. А хороший праздник вышел, скажи? Душевный такой.

Вечерело. Мартовское солнце ещё не совсем привыкло к тому, что его выпустили из Тартараров на белый свет и светило пока робко, но садиться за горизонт уже отказывалось. Из рубки валил дым: командиры боевых частей, командиры дивизионов и командиры групп постеснялись выходить курить на пирс при такой представительной делегации и массово нарушали запрет курить в ходовой рубке. Праздник подходил к закату, и оставалось только решить вопрос, как теперь добраться до посёлка.

Каша без топора

Кто не знает, что надо для того, чтобы сварить кашу из топора? Ладно, если вдруг кто и не знает, то расскажу: сам топор, голодный солдат и жадная старуха. Рецепт варки отражён в классической литературе, прост и не требует специального обучения. А вот что делать, если каши хочется, а топора-то и нет?

Как показывает практика, если взять голодного солдата, то каша может быть сварена вообще из чего угодно, как угодно и на чём угодно, но выйдет всё равно вполне съедобно и уж точно нажористо. Эта практика легко может быть обобщена до общей теории: «Если взять солдата (независимо от звания и принадлежности к родам войск) и он будет голоден (заинтересован в чём-то), то каша (как метафорическая, так и физическая) может быть сварена из ничего». Тем более что с точки зрения современной науки «ничего» понятие довольно ёмкое и не обозначает полнейшего пространственно-временного вакуума.

Взяв над нами шефство, Северсталь засучила рукава и принялась помогать. Нет, серьёзно, без всяких там делов за то, что мы катали их эмблему на рубке по окиянам и морям, они делали для нас всё что могли. А то, что не могли, как-то хитро переводили в другие плоскости и тоже делали. Например (что не самое важное, но имеет непосредственное отношение к данной истории) у нас сразу же отпала вечная проблема в закупке канцелярщины (которую закупали тоннами) – всё покупали шефы, и растерянный помощник по накату пару месяцев ещё лишал хулиганов премий, для наполнения корабельной кассы, хотя надобности в этом уже не было: бумага, ручки, карандаши, тетрадки, папки и картриджи к принтерам перестали заканчиваться в самый неподходящий момент, как любили делать это раньше, и наступило прямо-таки канцелярское изобилие в отдельно взятой воинской части. Может, людям гражданским факт этот и покажется малозначительным, но на самом деле канцелярщина – это до семидесяти процентов боеготовности в начале нулевых.

– Ну что, – пытали металлурги, – что ещё для вас сделать? Может, ещё чего надобно?

Да надобно-то было много чего, но люди гордые тем и отличаются от остальных, что вечно страдают от невозможности просто попросить, и всё приходится намёками да экивоками контактировать с окружающим миром. И так и сяк им намекали, что вот бы компьютер нам на корабль нормальный, а то наш-то совсем износился, а стоят они нонче дорого, не то что тогда, когда мы первый свой брали.

А сталевары возьми да и пойми намёки: взяли и подарили новенький «писюк» на корабль – прямо с пика технического прогресса его сорвали, с самым что ни на есть четвёртым пентиумом на борту, на котором ещё штампы тайваньские не обсохли. Джифорс два, саундбластер и прочие звери были прописаны в сведениях «О компьютере».

– Ёпт, – сказал помощник, задыхаясь от восторга, – так это же даже «Цивилизацию» последнюю можно запускать!

– Не, дружище, тут можно все их сразу запустить. И «Дьябла» вторая пойдёт, как пить дать! – поправил его комдив три (штатный компьютерный гений, хотя от такого звания он отказывался, ссылаясь на природную скромность, и просил не смущать его и называть просто гением).

– Да ладно?

– Я тебе говорю! Да с таким железом, – и Игорь любовно погладил монитор, – всем миром управлять можно, не выходя за пределы прочного корпуса! Если бы только связь вот к нему присобачить.

– Но играть я никому не позволю! Ишь ты, взяли моду! – внезапно включил строгость помощник, хотя вокруг не было людей, на которых это могло бы произвести хоть какой-то эффект. Правда, за давностью лет и наступающим расслаблением мозга я совсем не могу припомнить, успел он уже к тому времени отрастить себе усы или ещё нет. С усами-то оно, конечно, строже выглядит: их же оттопырить можно.

– Конечно, конечно, – успокоил его комдив три, – а мы за этим строжайшим образом проследим!

И погладил в кармане дубликат ключа от выгородки, которую БЧ-5 предоставила экипажу в качестве рабочего места для компьютера.

На радостях от скорых перспектив управлять всем миром помощник с барского плеча тут же подарил прошлый корабельный компьютер механикам, а то у них старенький совсем был – даже Лексикон на нём иногда притормаживал. Знатно отметив обновку (для них-то корабельный комп был новым с точки зрения вектора времени), механики свой решили просто так не выбрасывать, а похоронить честь по чести, как настоящего моряка: в неимоверно торжественной обстановке сбросить с ходового мостика за борт. Комсомольцу приказали прийти на это мероприятие в белой рубашке и подготовить торжественную речь. «Легко, – ответил комсомолец, – могу даже под попа мимикрировать и молитву прочесть», – но тут мнения разделились.

С одной стороны, старичок был как братом уже – столько раз стоял привязанный к переборке и зеленел от качки вместе с остальным экипажем, что считать его просто бездушной машиной было бы форменной чёрствостью и моветоном. А с другой стороны, кто их там разберёт в этой эзотерике по поводу души, и можно ли вообще так делать, не сильно рассердив морских бого… Не то чтобы это кого-то пугало, но такая тема для попиздеть резко нарисовалась!

– Чо, – спросил механик, вклинившись в спор, – вы тут галдите под каютой, как стадо бакланов? Вы что, уже всё починили? Ну так почините ещё раз сходите, документацию проверьте, поспите, в конце концов. Что вам рассказать? Да похуй вообще, с третьей стороны, вот что я вам скажу сразу, и не надо мне тут ничего аргументировать, на тебе томик работ Ленина, оттуда что-нибудь зачитаешь – беспроигрышный вариант, его все любят. Даже морские боги. Я тебе говорю.

Сказано – сделано. Завернули комп в простыночку беленькую, звездой кверху, написали там на ней всякого и часть даже стихами, вернее, тем, что командир второй трюмной группы считал стихами, хотя лично я сомневаюсь, что «Ты стар, как гора Арарат, спи спокойно, железный наш брат» когда-нибудь внесут в анналы и скрижали и заставят школьников учить наизусть. Торжественно построились в восьмом отсеке и двинулись к мостику со скорбными лицами наперевес. Половину пути ещё не прошли, как процессию перехватил командир БЧ-7 с пистолетом (не то чтобы у нас командирам боевых частей выдавали пистолеты, но когда они стояли дежурными по кораблю, то да).

– Куда это вы идёте нарушать суточный план и зачем на вас такие торжественные лица?

– Да вот, Серёга, брата нашего идём хоронить по морскому обычаю!

– А чего он такой маленький и прямоугольный, брат ваш?

– Дурак ты, Серёга, потому что он – «писюк»!

– Вы чё, механоиды, совсем соляры обнюхались? Вы только посмотрите на них, – обратился Серёга к пустому объёму отсека, – мы тут загибаемся от недостатка вычислительных средств, а они компьютерами разбрасываются!

– А с каких это пор, – удивились механики, – ваши вычислительные мощности назначили нашими проблемами, простите?

– Нет, ну ребята, – развёл руками Серёга, – это же наше всё, вот это вот, коза, так сказать, ностра!

– Да ладно? Как шихту грузить или смазки какие, так не барское это дело. А чуть что, так посмотрите на него: аж слеза голубая на глазу! Не замай, дай пройти!

– Ну ребята, а? Ну пожалуйста!

– Да что надо-то тебе?

– Подарите, а?

Неожиданно так и прямо с ходу выложил козырь командир БЧ7, чем ввёл всех в форменную растерянность: так внезапно, что и в спину поцеловать не посоветуешь.

– Так он старый, зачем он вам?

– Так мы же радиоэлектроники! Нас же учили, мы придумаем что-нибудь!

Ну как можно отказать товарищу и не подарить ему своего товарища, тем более, если товарищ (которому нельзя отказать) – радиоэлектроник? Подарили, с сожалением, но тем не менее.

Радиоэлектроники порадовались подарку всей боевой частью и сели соображать, куда бы его пристроить, чтоб и для дела, но и с личной пользой. Потому что на флоте служебные дела делаются в первую очередь, а личные – немедленно. И не то чтобы у них был большой выбор в плане служебной пользы компьютера – на всю боевую часть приходилось два серьёзных прибора: гидроакустический комплекс и БИУС (боевая информационно-управляющая система). Оба этих прибора были секретные совершенно, но если для дела, то потом как-нибудь отмажемся (подумали бэчэсемовцы). То, что механики сказали про полную непригодность компьютера, в расчёт не брали: это же механики, что они могут смыслить в радиоэлектронике, если в ней не используются пар, гидравлика или атом для выполнения каких-либо функций? В кремнии-то что можно понимать такими заскорузлыми руками?

К БИУСУ подключать не решились: тут же и торпедная стрельба, и расхождение в море… Отгребай потом на всю ширину плеч. А давайте к акустическому комплексу тогда, ну а что? Записывать будем звуки там всякие, анализировать потом, базу создадим, алгоритмы напишем, программу по распознаванию и классификации, и докторскую защитим. Ну ладно, ладно – кандидатскую.

Акустический комплекс поскрипел-поскрипел микросхемами (в данном случае название довольно условное, особенно первый корень «микро») и сказал: ну вы вообще, что ли, от автономок ваших кукушками поехали? Куда вы это мне суёте? Я мало ли что в семидесятых спроектирован, но со шнягой этой работать не буду – у меня мозгов поболе. И гордость военно-морскую, не знаю как у вас, кожаных мешков, а у нас, приборов, никто ещё не отменял – не было таких указаний, до свидания. Обезьяны.

И так и сяк повертев и покрутив наследие механиков, радиоэлектроники поняли, что даже документацию быстрее печатать на корабельном. Конечно, предварительно отстояв к нему очередь, переругавшись с теми, кто лезет без очереди, и поискав по кораблю комдива три (Игорь, ну чо он, а? Я ему это, а он мне – фиг. Не, ну нормально это вообще, ну глянь, будь другом! Ну что ты начинаешь? Ну вот и не начинай!) – и всё равно быстрее, чем на своём. Свой приспособили в акустической рубке под чайный столик, чтоб не получилось, что зря просили, да и успокоились. Ну как, не совсем успокоились, но взяли себе паузу на подумать, а чайный столик в рубке всё равно нужен: не на акустический пульт же стаканы ставить, как делали протоподводники на заре эволюции?

Пауза длилась недолго.

– А ты чего тут топчешься, Серёга? – удивился командир Серёге с дискеткой и пачкой бумаги возле корабельного компьютера. – Вам же механики свой компьютер подарили? Или врут данайцы?

– Нет, тащ командир, не врут, да и какие из них данайцы, почти все женаты же! Но он совсем слаб в плане работать на нём – только если воздух в рубке погреть!

– Вообще непригоден?

– Да есть один вариант, вообще-то…

– Докладывай!

– Процессор если поменять у него, то вполне себе машина получится!

– Сколько?

– Да один процессор у него, смех, конечно, но…

– Денег сколько?

– А, денег. Ну тыщ пять, шесть максимум!

– Скажешь заму, что я разрешил, и покупайте, нечего тут нарушать корабельный устав путём создания толп на проходных палубах!

– Есть покупать!

Живых денег нам шефы, естественно, не слали. Вместо этого заключили договор с одним ипэшником, и тот всё отдавал по безналу, а те оплачивали потом. То есть купить в данном случае означало пойти к ипэшнику и взять, что нужно. Чтоб не было толчеи и неразберихи, а то знаем мы вас! За связь «ипэшник – экипаж» был назначен ответственный человек (замполит), и все сношения происходили через него.

Классическое амплуа замполита на корабле – самый занятой в мире человек. А тот так вжился в роль, что даже и не переодевался, чтоб чуть что сказать: «Товарищи, ну вот абсолютно нет времени, нужно бежать в штаб – вы же видите, я даже и переодет уже!» Бэчесемовцы на это и сделали свой чёрный расчёт: заглянув к нему в каюту, они застали зама сидящего в кресле и пялящегося на плакат «Лучшие люди экипажа по итогам летнего периода обучения». Плакат был прошлогодний, и зам, видимо, решал, стоит ли менять на нём фотографии или просто откорректировать дату и куда тут можно присунуть свою.

– Товарищ капитан второго ранга!

– Заходите, товарищи!

– Да нет, мы на секундочку, с поручением к вам от командира! Командир велел вам купить нам новый процессор в наш старый компьютер, который раньше был не наш, но потом механики нам его подарили и он стал наш. Но процессор в нём всё равно негодный. Это независимо от того, наш он, или обратно механикам отдать. Так что покупать, выходит, как ни крути, а надо!

На слове «поручение» зам собрался в комок, а к слову «процессор» и вовсе покрылся испариной.

– Товарищи, ну мне абсолютно некогда, вы же видите! Ну съездите сами и возьмите там, что вам надо. Я вам записку напишу, ладно? Вернее, вы сами напишите, а я распишусь!

Ладно, сказали радиоэлектроники, которым только того и надо было, и подсунули заму заранее заготовленное письмо с примерным текстом: «Прошу отпустить подателю сего всё, чего бы он ни пожелал – он действует в интересах укрепления обороноспособности Страны и по моему личному указанию, в чём заверяет моя подпись ниже». По привычке, не читая текста, зам расписался и вздохнул с облегчением от того, с какой ловкостью он избавился от этих хлопот.

За железом решили послать самого молодого офицера, логически предположив, что высшее образование у него самое свежее и, возможно, им там уже начали преподавать гражданские компьютеры наравне с военными. Ну да, подтвердил лейтенант, разбираюсь, конечно, у меня даже есть три номера журнала «Хакер. Железо» за прошлый год. Перекрестили на дорожку, вручили вексель от замполита и уселись ждать. Подождали недолго и разбрелись по закоулкам: всё равно главный акустик Саша дежурит по кораблю и все вопросы порешает. Потому что нет таких вопросов, которые не может решить уже начавший седеть капитан-лейтенант, а разбрестись тянуло. А вопросы возникли, да.

– Александр! – взволнованно дышал в трубку лейтенант. – Тут вопросы возникли! Мне нужна помощь! Советом! – добавил он тут же, чтоб не спугнуть Сашу окончанием на слове «помощь».

– Ну говори, помогу, конечно.

– В общем так: оказалось, что процессор новый в нашу материнскую плату не встанет! Надо ещё материнскую плату покупать!

– И?

– И блок питания ещё новый…

– И всё?

– Ещё оперативную память, и тогда всё, да!

– Итого?

– Семнадцать тысяч! А за восемнадцать даже и сидиром будет, Александр, вы не поверите! Записывающий!

Саша почти не думал: а чего тут думать? Компьютер им нужен? Нужен. Вексель без суммы? Без суммы. Слова его к делу не пришьёшь? Не пришьёшь. С лейтенанта спрос какой? Никакого. Логика называется.

– Так бери, чего ты? Тоже мне, нашёл проблему!

– Есть, понял!

На следующий день в акустическую рубку набилась вся боевая часть. Ну не прямо вся, вся-то не влезла бы. Поэтому из дверей рубки в центральный гроздьями торчали жопы тех, у кого влезла только голова.

Аккуратно разглядывали цветные коробки, вертели их и нюхали, восхищались дорогой полиграфией и космическим кораблём (тогда ещё женщин не модно было рисовать на коробках с видеокартами, ужас с точки зрения современного подростка, но компьютеры в те времена были штуками серьёзными).

Распаковывали не дыша и только самые старшие офицеры, потом подсобрали всё, пересобрали заново, но уже правильно, и приставили к корпусу.

– Бля. Не лезет!

– Как так?

– Ну вот – тут шире, тут дырки не там! Бли-и-ин… ну что за косяк, а?

– Не вижу проблем, – успокоил всех акустик Саша, высшее образование которого давно уже скрылось за горизонтом прошлого. – Это же текстолит! Тут напильничком обработаем, тут отверстий насверлим, корпус вот тут вот подогнём. Ну будет торчать, ну и что?

Чтоб не обижать седины, сделали вид, что обсуждают это решение, но, обсудив, категорически отвергли. До вечера, похерив весь суточный план, обсуждали пути выхода из этого цугцванга. Так ничего и не придумав, решили сложить всё аккуратно в пакетик и применить способ прикладывания к проблеме времени. Естественно, никому о проблеме не рассказали, чтоб не расстраивать старших товарищей – это раз – и не выглядеть дураками – это два. А в-третьих – вдруг повезёт и опять кризис, обвал, жопа, гайки и восемнадцать тысяч не такие уж и деньги станут. А если что, то всё можно будет свалить на лейтенанта. На том и порешили.

Прошло какое-то время, и все уже знали наизусть отмазки бэчэсемовцев по поводу стояния их в очереди к корабельному компьютеру, при наличии своего собственного. Как всегда, всё решил господин Случай, то есть метод прикладывания к проблеме времени сработал. Впрочем, он всегда работает, что ещё раз доказывает нам, что все проблемы разрешаются так или иначе, даже если ничего не делать, а просто немного подождать.

На очередном разборе полётов минёра опять склоняли (включая те склонения, которые бы очень удивили Даля) за какие-то ошибки в документации, и минёр покорно терпел-терпел, а потом возьми да скажи: да что такого-то, ну опечатался, сейчас сбегаю к компу и исправлю, всё в лучшем виде будет за двадцать минут!

– А зачем бежать? – удивился командир, – Вон, к акустикам зайди и всё исправь, тут же, под боком, чтоб. А то знаем мы твои «сбегаю» и «всё будет в лучшем виде за двадцать минут», и ищи потом тебя двое суток голодными собаками! А у акустиков компьютер новый теперь… Зам, ты же купил им, что они хотели?

Зам растерянно посмотрел вокруг, но ответил, наудачу, что да, тащ командир, купил конечно же, как не купить, раз вы разрешение им выдали.

– Командир БЧ7, запусти его в рубку под присмотром, чтоб не сломал чего, и пусть исправляет, а мы подождём.

– Не могу, тащ командир, – откровенно смутился Серёга.

– Не можешь пустить в рубку потому, что у него допуска нет?

– Нет. Не могу не заметить, что компьютер наш не совсем чтобы и работает!

– Не понял?

Командир БЧ-7 решил долго сиськи не мять и выложить всё как есть сразу:

– Не работает вообще, тащ командир! Просчитались мы и с корпусом не угадали! Старый не подходит, а новый покупать не решились, без вашего разрешения!

– Правильно сделали! А те шесть тысяч все потратили, зам?

– Все! – уверенно ответил зам.

– Восемнадцать, – добавил командир БЧ-7.

– Как восемнадцать? – Командир повернулся к заму.

Зам понял, что попал в самый что ни на есть просак и из него свили нормальную такую верёвку.

– Как восемнадцать? – спросил зам у кого-то в пространстве.

– Да, – подтвердил командир, – именно это я и спрашиваю у вас. Как восемнадцать и знак вопроса в конце.

И командир нарисовал в воздухе знак вопроса.

Тут следует заметить, что никто не боялся командирского гнева за потраченные деньги: он денег никогда не жалел и на дело выделял их не глядя. А вот за то, что не спросили, мог и покарать – это да.

– Э-э-э-э, – ответил замполит и неловко оглянулся на окружающих. Окружающие с плохо скрываемым интересом смотрели на него в ответ. Естественно, в порядочном обществе так делать не следовало бы, но это же – замполит. Ну вы меня понимаете. Пауза, довольно уместная, например, в спектакле «Три сестры», тут прямо звенела и уже начала скрести по ушам.

– Да там оказалось, что надо ещё докупить к процессору. Всякого, – решил всё-таки выручить зама командир БЧ-7. – А вас как раз и не было на связи, ну мы и подумали…

– Что я не узнаю?

– Что не сильно ругаться будете, когда узнаете.

– А крайнего назначили на случай, если я психану?

– Так точно! Вычислителя нового нашего решили… У нас их всё равно два!

– Ну молодцы, что. Всё предусмотрели. Офицер же не телёнок – должен уметь и сам решения принимать, без папкиной сиськи. Сколько там денег нужно на корпус этот ваш?

– Тыщщи две…

– Или шесть?

– Нет, думаю трёх вполне хватит!

– Зам. Купи им корпус, а то вроде и лыжи есть, а они всё по пояс в снегу барахтаются.

– Есть, – и зам сделал страшные глаза в сторону командира БЧ-7, на что командир БЧ7 не посчитал нужным даже хмыкнуть в ответ.

Наивный зам подумал, что ту самую его записку выбросили, а не запаяли в целлофан и не хранят бережно в сейфе.

Вот уж радости было в радиоэлектронных войсках вы себе не представляете! Новёхонький комп и даже не у ракетчиков, не у связистов и не у штурманов, а у них – повелителей акустических волн и электромагнитных колебаний! А старый заботливо собрали взад и предложили его минёру по дружбе.

– Да на кой он мне? Совсем никуда не годится!

– Во-о-от, – сказал на это механик и многозначительно поднял вверх палец, – именно этим минёрис вульгарис и отличаются от гомо сапиенсов! Им и пример покажешь, и расскажешь, а они всё одно не хотят выше подниматься по лестнице своего развития!

– А чо такова-то? – не понял минёр.

– А ничо такого-то. Ты когда зачёты остальные сдавать ко мне придёшь? Стой, куда побежал, нехристь?! Я тебя всё равно найду! От меня не уйдёшь!

– Вот и отлично! – обрадовался акустик Саша и достал из кармана кружевную салфеточку. – А то я уже начал грустить без своего чайного столика!

И закрылся в акустической рубке. Вместе со столиком (то есть компьютером), и с тех пор его (компьютер, а не Сашу) никто больше и не видел.

Так что помните: если у вас есть какая-то задача, которая кажется вам в принципе неразрешимой, то найдите солдата и заинтересуйте его. А потом заваривайте чай и просто немного подождите. Даже удивительно, что и физики и биологи до сих пор мучаются со своими мультивселенными, квантовыми компьютерами, бесконечностью бесконечностей и сложностью процесса эмбриологии. Что у них – ни одного солдата под рукой нет?

Условный рефлекс

Так как вы читаете сейчас эти строки, то я смело могу предположить, что люди вы хоть как-то, да образованные. А раз вы образованные, то наверняка знаете, что такое условный рефлекс. Благодаря собакам и академику Павлову все мы с вами это знаем, но кто-нибудь из вас задумывался, как это вообще работает? Ладно, перестаньте заламывать руки, сейчас я вам всё объясню, и даже без пальцев.

«При всей глубине наших внутренних миров, при всём многообразии окружающей нас живой природы и при бесконечной вариативности Вселенной вокруг нас безусловно и давно уже следовало бы признать, и мало того признать, но и объявить в газетах, что нет и не может быть ничего вызывающе бесполезнее, нарочитее, показушнее, разнузданнее и грубее, чем это ебучее летнее солнце на этом ебучем Крайнем Севере!» – думал Рома, пытаясь оторвать голову от незнакомой подушки и посмотреть в незнакомое окно.

Мы с вами должны простить Рому за столь витиеватые предложения в самом начале этой истории: мало того, что голова Ромы весила как наковальня, во рту кто-то недавно пас стадо коров, так ещё и это солнце оголтело слепило больные и опухшие от бдений глаза!

Тем более, знаете, а Рома был прав – много есть бесполезных вещей в мире: гольф, например (кёрлинг и женский футбол тогда ещё не были известны). Но мало что из этих вещей сможет встать на одну полку в сравнении с летним солнцем на Севере. Нагло сияя на небе круглые сутки и заглядывая вам то в одно окно, то в другое, то потом в третье с другой стороны квартиры, оно мешает спать и уединяться круглые сутки, но так и не позволит походить в шортах, томно понежиться под своими лучами или искупаться в море даже на спор и пьяным. Ну вот и зачем тогда оно светит, как не просто досаждая глупым людишкам, которые на кой-то хрен поселились там, где раньше жили только мох и олени? А теперь представьте, что вы – Рома, и когда вам наконец удалось бы выглянуть в окно, а потом оглянуться вокруг, то вы имели бы на руках следующий расклад:

а) вы в незнакомом городе;

б) вы в незнакомой квартире;

в) вокруг ходят незнакомые люди и женщины;

г) из воспоминаний в голове только то, что во вторник вы пришли из морей, а в пятницу в восемь вечера у вас следующий выход;

д) какой сегодня день?

ё) вы в форменных брюках, а это означает, что дома вы ещё не были. Со вторника. Блядь, может, сегодня среда? А? Ну пожалуйста!

Ну? Не стали бы вы на месте Ромы размышлять витиеватыми предложениями?

– Ребята! – обратился Рома к подозрительным личностям, шнырявшим вокруг. – А вы кто?

– Рома, ну ты чо! Мы же твои друзья!

– Да? А откуда вы… друзья?

– Мы? Мы со вчера. А ты минералку не видел?

«Если бы я видел минералку, то я бы её уже пил, а не светские беседы вёл тут с вами!»

Рома сел. Штормило баллов на пять. Хотелось сплюнуть, но слюны не было.

«Среда. Ну нет, ну наверняка же среда! Мне нужно в душ и пива».

– Простите, а здесь есть душ? – поинтересовался Рома у проходящей мимо женщины предбальзаковского возраста с фрагментами одежды на пышных телесах.

– Здрасьте! Ты же нас сюда привёл вчера, откуда же мне знать? Огоньку не найдётся, солдатик?

«Разве что в душЕ, на самом дне. Как я мог вас привести, если я с вами абсолютно незнаком и сам здесь впервые?»

Душ отыскался и был свободен. Горячей воды не было (значит это как минимум Мурманская область!), что пришлось довольно кстати: ледяная бодрила намного лучше! Из окна кухни центральная площадь города видна не была (а в основном только по ней и можно определить, в каком из тех городов ты находишься), пива не было (что не удивительно), как и чайника, поэтому кофе пришлось просто жевать, что в общем хуже, чем пить, но лучше, чем вообще ничего. В итоге душа и кофе шторм спал баллов до трёх.

– Братья и сестры! – заорал кто-то от входной двери. – Я пива принёс!

Голос был знаком: ну наконец-то здесь появилось хоть что-то знакомое!

Забросив ещё одну ложку кофе в рот, Рома аккуратно выглянул в коридор, а то мало ли откуда ему знаком этот голос: всякие, знаете ли, знакомства бывают.

– Саша! – обрадовался Рома, что это не всякое знакомство, а самый что ни на есть Ромин однокашник, который после выпуска из училища коптил на дизелях в Екатерининской гавани.

– Ромарио! Ожил! «Кольского» охлаждённого?

– С превеликим!

Бутылка приятно холодила ладонь (даже чувствовалось, как линии судьбы и жизни трутся об неё спинками, и только линия любви продолжала бездушно спать) и манила глубоким зелёным цветом, но офицер на то и офицер, что первым делом дела делает, а не похмеляется, как некоторые.

– Саша, а мы где? – начал проводить разведку Рома.

– В Агнии Барте! У меня дома, Рома, ну ты чо?

«Ага, значит Полярный, что для начала неплохо. Ну в том смысле, что могло бы быть и хуже! Да чего уж там, не раз и бывало. И намного хуже».

– Да я так и думал! А сегодня же у нас среда?

– У вас, может, и среда, а у нас так пятница, например.

Рома даже на секунду перестал поглаживать влажный бутылочный бочок.

– Как пятница?

– Как среда, только на два дня позже, Рома! И эти люди будут мне рассказывать за безопасность атомных реакторов для головного мозга!

– А который сейчас час?

– Пять почти.

– Пять?

– Почти. Без пяти. Пятница без пяти пять, хоть садись стихи сочинять!

– Бля.

– Ну. Видал, как я рифмой могу! А чего ты заметался?

– Где мои вещи? – кричал Рома уже из комнаты. – А рубаха вот, а где галстук? Носки? Ботинки где? Тужурка? Бля, это не моя рубаха, а где моя?!

– Ну возьми мой галстук. Ну Рома, а чего ты подорвался-то?

– Мне надо. На корабль надо. Срочно, у меня выход в восемь! – Прыгая на одной ноге, Рома пытался натянуть ботинок и не упустить из виду бутылку «Кольского». – Как уехать отсюда сейчас?

– В Оленьку-то?

– Да хоть куда!

– Ну-у-у… Сейчас никак. Только если от КП на попутках. Пиво-то не забудь, потом засосёшь! Нашим там поклоны от меня бей! Заезжай ещё, Рома, было круто!

«Не знаю, не знаю, но по вторичным признакам выходит, что даже чрезмерно круто».

Стараясь не сильно беспокоить бутылку пива в сумке на плече и вместе с тем выглядеть солидно, Рома ломанулся к КПП города Полярный. Последний затяжной подъём дался с трудом – тяжело дышалось и стучал в виски мозг, но позволить себя опоздать на выход в море Рома не мог. При любом внешнем распиздяйстве и, может быть, даже внутреннем отвращении к службе у любого офицера есть какие-то вещи, которые он называет святыми. Не проёбывать выходы в море – одна из них.

На КПП скучающий повелитель трёх стихий (в простонародье – морпех) первого года службы (что всегда видно по торчащим ушам, мятой форме и бледности щёк) делал вид, что метёт асфальт. Метлой, как ни странно, хотя что тут странного – было же лето, и это зимой у них черенок от метлы торчал заместо ствола из БМП, что стояла для устрашения нарушителей пропускного режима, а летом они вставляли туда черенок от лопаты. Увидев бегущего офицера, морпех было насторожился, но, разглядев жёлтые просветы на погонах, успокоился. Мало того что успокоился, так и решил ещё послужить матушке Родине по прямому своему предназначению?

– Ваш пропуск!

– Какой, блядь, пропуск?

– В ЗАТО Полярный!

– Я. Иду. Из. Из Полярного. Так не логичнее ли было бы потребовать у меня пропуск из Полярного, а не в Полярный? Русский язык называется. Алоэ, ты завис, что ли?

– Ну так это… пропуск же… нужен же…

– Чтобы выйти из Полярного?

– Чтобы войти…

– Я вхожу?

– Эмммм… нет… (Служить матушке Родине оказалось не так легко, как представлялось вначале). Но вы же как-то вошли.

– Пачку сигарет тебе дал и вошёл, делов-то!

Это был даже не блеф – никакой пачки сигарет Рома на входе не давал, а если и давал, то всё равно не помнил этого, но на всех КПП все морпехи вели себя всегда одинаково (видимо, обучаясь этому во время КМБ) – жалостливо смотрели в глаза и стреляли сигареты. Морпех с готовностью покраснел и потупил глазоньки – крыть было нечем.

– Что тут с машинами? – решил вывести его из неловкого положения Рома. – Есть движение какое?

– Глухо пока, часа через полтора-два начнётся.

«Странно, – подумал Рома, – чего это так?» – Ладно, дай мне сигаретку, и я пошёл!

«Не, ну а чо, – ободрял себя Рома, пыхтя папироской и баюкая заветную бутылочку, – сколько тут? Километров десять? Да как два пальца о косяк! Я же что, офицер! Один раз даже в марш-броске до посёлка Фруктовый участвовал! И обратно! Ноги-то помнят! Дойду вовремя, хули тут! Для бешеной собаки семь вёрст не крюк!»

Очень хотелось пива. Да чего уж там – пива хотелось больше, чем… всего остального на свете, но нет: что за офицер будет идти вдоль оживлённой трассы и лакать пиво прямо из дула?

«Терпеть, Рома, терпеть! Терпение и труд всё перетрут! Будет досуг, когда вон понесут! А не, это же не подходит. Есть терпение – будет и умение, во. Странно, отчего так пустынна эта обычно оживлённая трасса?»

Но в общем-то, знаете что я думаю: когда странностей слишком много и они накапливаются, то наименее странные странности мозг отмечает как ничего особенного и относит на третий план, чтоб не перегружать себя работой. Поэтому и не удивительно, что пустая трасса просто проскочила по краешку сознания, не пустив в нём корни сомнений.

Вскоре идти стало жарко – как ни бесполезно летнее солнце, а черную тужурку нагревает оно прилично. Сняв её и аккуратно скатав в сумку к пиву, Рома красиво подвернул рукава на рубашке и позволил себе пару минут полюбоваться на открывающиеся виды. Не то чтобы до захватывания духа, но бухта города Полярного и правда красива. На самом деле называется она губа Пала, но позвольте я для красоты слога буду называть её бухтой? Сами вот попробуйте произнести вслух слово «бухта»: слышите? Сразу заскрипели ванты и запахло смолой и ромом, так ведь? А теперь скажите вслух «губа» – никакой романтики, правда?

И как ни надоела мне серостью и беспросветностью жизнь в этих мелких городах (то одном, то другом), но тут я с Ромой вынужден полностью согласиться. С сопки, на которой дорога делает петлю в сторону Снежногорска, бухта открывается взгляду полностью и лежит внизу, бесстыдно раскинувшись от берега до берега. Почти всегда спокойная вода (сейчас как зеркало), с двух сторон запертая пологими сопками и выходящая прямо в Кольский залив третьей (самой дальней сейчас от вас) стороной. Маленькие островки то там, то тут, плавдоки и остовы ржавых кораблей, щедрой рукой разбросанные по водной глади. А что может лучше напомнить о бренности бытия, чем ржавый, торчащий боком из воды корпус некогда гордого (пусть и маленького) покорителя морей? А что может быть лучше в растрёпанном состоянии духа, чем вспомнить о бренности бытия? Будете в тех краях – обязательно проверьте и убедитесь, что я (опять) прав.

«Чем, вот интересно было бы ещё узнать, занимается в это время спортивная медицина? Думает ли она о том, как человеку открывать второе дыхание по своей собственной надобности, а не по капризу организма? Вот бы мне сейчас это знание ох как и пригодилось бы!» – думал между тем Рома, преодолевая затяжные подъёмы и спуски дороги. А в тех местах сопки срывать не стали (не то деньги закончились, не то ещё что), и дорога, петляя слева направо, ещё всё время петляет сверху вниз и обратно, прямо как лента у профессиональной гимнастки, выходя на более-менее прямой отрезок только у развилки на Оленью Губу.

«С одной стороны, ползти в гору уныло и тяжело, это да, но с другой стороны, как потом приятно катиться вниз! А всё время вниз катиться нельзя же, правильно? Конечно, правильно, если идти всё время вниз, то и в ад притопать недолго. То есть если тебе нравится идти вниз, потому что это легче и приятнее, но в ад ты прийти не планируешь, а хочешь попасть на свой пароход, то вынужден мириться и с подъёмами вверх. Надо же, и тут дуализм работает, ну ты подумай! Ну Декарт, ну сукин же сын, а? Да?»

А вот, кстати, и развилка на Оленью, и первое транспортное средство (автобус) ползёт от неё навстречу уже прихрамывающему Роме. И чьё-то подозрительно знакомое лицо даже машет Роме из автобуса кулаком и вращает глазами.

«Надо же, командир мой родненький! Признал блудного сына своего – вон как радуется, только что из форточки не вываливается от удовольствия меня видеть. И куда это он шпилит за час до выхода?»

На КПП в Оленью Губу морпехов не хватило и несли на ней вахту матросы откуда ни попадя – где ни отловят матроса, так сразу же на КПП его и поставят. Родину, так сказать, стеречь от несанкционированных проникновений внутрь её интимных мест.

– Ваш пропуск, товарищ старший лейтенант! – поздоровался матрос с Ромой.

– Изыди, чорт. – Уставший от марш-броска и уже чующий запах родного борта, Рома не стал даже миндальничать: не, ну ту пару сотен человек, которая служит в Оленьей Губе, ну можно же и в лицо узнавать!

Перекрестив матроса двумя крупными мазками, а потом сообразив, что не в ту сторону, перекрестив ещё раз, но уже в ту (или всё-таки не в ту? как у них там: зеркально отображается или нет?). Рома, уже сбавив темп, двинул по полупустынной Оленьке (что не было удивительным: в те годы она уже была такой всегда) в сторону родненького пирса. Точно уже успевал, куда спешить? Сесть вот тут на лавочку и наконец утолить душевную жажду пивом? Ну так оно тёплое уже, а кто в здравом уме станет утолять жажду тёплым пивом? Разве что безумец, но совсем уж откровенных безумцев от флота отсеивали медкомиссиями в те времена.

Родной пирс был странно пуст: ни швартовых команд, ни береговых искрожопых на снятие концов питания, ни оркестра – только один верхний вахтенный уныло дремал у трапа. Две чайки лениво прохаживались по корме, сетуя на Дарвина за то, что не отрастили себе рук и приходится ждать, что кто-нибудь из двуногих догадается вытащить им краболовку.

– Не спи – замёрзнешь!

– Я не сплю, я вас видел, тащ!

– Ага, видел, как же. Кто дежурным стоит?

– Штурман. Вы не докладывайте ему, тащ, что я спал, а? Тем более, что я и не спал же.

– Разберёмся. Не спал он. Смотри у меня!

«Вот какой же я молодец и ответственный воин. – Спускаясь в центральный, Рома вспомнил, что сегодня ещё ни за что себя не хвалил. – Хотел ведь узнать, что за царство подозрительного спокойствия, а вместо этого воспитательную работу среди матроса провёл!»

Штурман, почему-то в военной форме, а не в РБ, нервно сидел в центральном на краешке кресла механика и нервно крутил обороты турбине.

– Что, карандаш, зависть к судьбе механической гложет?

– Рома! Рома, блядь! Как я рад тебя видеть, брат! Кто бы мог подумать! На вот, держи: вот тебе пистолет, вот тебе повязка, давай додежурь тут за меня по кораблю. Мне очень срочно надо! – орал он уже от трапа.

– Погодь-ка, штурмания! А выход в море-то! А? Что тут вообще происходит?!

– В двадцать ноль-ноль же, я успею!

– Так уже без пятнадцати же!

Штурман даже спустился вниз, несмотря на то, что так ужасно торопился.

– Рома. Вот отчего вы, механики, такие небрежные к деталям? А?

– В смысле?

– И без смысла тоже. Выход в двадцать ноль-ноль, а сейчас семь часов и сорок пять минут. Ты разницы не улавливаешь? Нет?

И тут всё встало на свои места: все осколки калейдоскопа с головокружительной скоростью сложились в чёткую и ясную картину Роминого ротозейства, и хотя картина засияла во всей своей нелепой красе, Рома не выдержал и спросил:

– Так сейчас утро? Что ли?

– Рома. А когда ещё может быть семь часов и сорок пять минут? В обед, может, или поздно ночью? Как вы мне все дороги. Нет, однозначно надо комиссоваться, пока не поздно: вдруг это окажется заразным?

«Надо же, как бывает в жизни, ну ты подумай, – рассуждал Рома, переодеваясь, – торопишься, спешишь и думаешь, что всё пропало, а в итоге мало того, что не пропало, так вот ещё и штурмана выручил, и здоровью пользу принёс марш-броском! Механик, правда, строго наказывал всем в четверг вечером явиться, но это мелочи – самого, как пить дать, ночью на корабль принесли!»

А механик, надо сказать, был у Ромы самый старый не то что в бригаде или на флоте, но, пожалуй, и во всей советской армии. Много раз он пытался уволиться и убыть на свою географическую родину к высоким берёзам и червивым грибам, но его всё время уговаривали потерпеть ещё годик, ещё один, а потом ещё и ещё, и ну вот в последний раз, ну вот до начала зимнего периода обучения, ну вот некем вас заменить, понимаете, настолько вы ценный специалист и все мы к вам так сильно прикипели. И от невыносимой этой любви к своей персоне выработалась у него некоторая апатия к выполнению служебного долга и привела за собой периодические запои с полной потерей ориентации в пространстве и времени. Это у Ромы описываемый случай был впервые, а механика даже пару раз на партсобраниях уже песочили. Ну как песочили, для галочки в основном – профессиональной хватки-то он не терял и позволял себе алкоголические коматозы только в базе и на выведенной ГЭУ.

Механик появился в центральном к десяти, в аккурат перед началом ввода ГЭУ, с явными следами тяжёлого похмелья и только что прошедшего умывания.

– Что, Аркадий Семёнович, дождь? – решил подколоть механика Рома и тем самым перехватить инициативу.

– И дождь, и ветер, а ещё я штаны обоссал! – Механик был так стар, что подколоть его можно было только диэлектрическим ломом. – Я когда сказал на корабль явиться, а?

– Аркадий Семёнович, ну честное благородное, ну вы же видите, что я одет в пистолет и повязку «РЦЫ», ну когда, по-вашему, я явился на корабль, судя по этим признакам?

– Вчера, что ли?

– Ну нет, Аркадий Семёнович, сегодня в семь сорок пять пришёл и дежурным по кораблю заступил, так, что ли, по-вашему, у нас в экипаже относятся к несению дежурно-вахтенной службы и исполнению корабельного устава?

– Что-то это больно подозрительно. Ну ладно, смотри у меня! Чтоб в последний раз!.. Знаю я вас! – добавил механик уже с пульта по ГГС.

– Есть! – ответил Рома туда же, потому что не так важно, что сказал тебе начальник, а также прав он или нет, главное – вовремя ответить «есть!».

«Интересно, а достаточно ли охладилась от длительного путешествия моя бутылочка пива? Думаю, что как раз самое время сходить и проверить. Надо же хоть чем-то себя утешить после такого косяка, в котором, главное, и обвинить-то некого, кроме себя самого!»

Так вот к чему я: если вы когда-нибудь замечали и задавались вопросом, отчего подводники говорят «шестнадцать сорок пять», а не «без пятнадцати пять», или «девятнадцать ноль ноль» вместо «семь вечера», то теперь вы точно знаете ответ на этот свой вопрос: вот именно поэтому так и говорят. Это и называется «условный рефлекс», и, собственно, так он и работает. Видите: как обещал, так и объяснил, а руки-то вот они!

Цель

Как всё-таки хорошо, что мировая лёгкая, тяжёлая и средняя промышленности учитывают разнообразие форм живой жизни на нашей планете и выпускают как товары для богатых, так товары и для бедных. Ну посудите сами, какое форменное безобразие творилось бы без их трепетного отношения к классу ниже среднего: нет у тебя денег на «БМВ» или там «Лексус» – ходи, как дурачок, пешком или и того хуже, – езди на общественном транспорте! А так что: купил себе «Жигули» или китайскою коробчонку какую, и уже почти как парень – на машине в пробках стоишь…

…Накануне тех суток, которые станут фоном для нашего рассказа, мы с Игорем узнали о существовании слова «прокрастинация» и теперь не просто тянули время и колупались в носах, а гордо и торжественно прокрастинировали. Вместо того, чтоб бежать в пятнадцатый отсек и разбираться с захандрившей системой охлаждения компрессора, мы разложили её принципиальные и монтажные схемы и с важным видом гоняли чаи, ожидая, когда на нас снизойдёт озарение. Ну кому в базе нужен компрессор в пятнадцатом отсеке?

– Как говаривали классики, – учил меня жизни Игорь, – лучше два дня над схемами просидеть, а потом за пять минут всё сделать, чем два дня в трюме по трубам ползать!

– Так по времени одно и то же выходит!

– Абсолютно справедливое замечание, коллега! Но. Приятнее дуть в чашку с чаем, чем геморрой на холодных трубах зарабатывать! А время что? – время понятие относительное, что в каюте сиди, что в говне: всё одно умирать.

– Разве это относится к понятию относительности?

– А то! Только это к нему и относится! Возьми телефон, а то у меня руки заняты.

– Аллё! Алёны, вам тут звонят! – Дежурный по кораблю, штурман, всё пытался придумать нам прозвище пообиднее, но чем можно обидеть человека, в заведовании которого находится фановая система корабля?

– Кому нам?

– Вам обоим!

– Каким обоям? Тут только пластик у нас негорючий!

– Короче! – и штурман дал отбой.

Экий хам, даже беседу светскую поддержать не в состоянии.

– Пошли, Игорь, нас вызывают, надеюсь, наконец из Центра!

– Наконец-то дождались! Бежим!

…Или вот, например, одежда: сколько нужно было бы открыть фабрик и заводов бедным Дольче с Габаной, чтобы удовлетворить всех жаждущих их рубах или трусов? А если заводов много, то получается, рубах всем хватает, они дешёвые, и на что тогда шикарно жить, при таком раскрученном имени? Вот то-то и оно. И тут опять на выручку приходят китайцы и мастерские индпошива (или как они там сейчас называются?), и бедняки, так же, как и люди из высшего общества, гордо могут спускать джинсы, чтоб из-под них торчала резинка от трусов с какой-нибудь надписью. И какая разница с какой? Вы их читаете? Вот и я нет, а все довольны: и Дольче с Габаной, и модники в количестве от миллиарда и выше…

Попихав трубку берегового телефона друг другу (а вдруг там не из Центра, а из дивизии с каким-нибудь нелепым поручением), решили отвечать вдвоём. Штурман протирал свой перископ и крутил пальцем у виска, глядя на нас.

– Алле! Спецназ БЧ-5 у аппарата!

– Ребята! Ребята! Привеееет! Привет, ребята! Ха-ха-ха! Гы!

– Вы кто, мужчина, и отчего так рады нас слышать?

– Это Макс же, ну!

– Какой Макс? Тимохин? (Младшенький штурман Макс Тимохин выглянул из штурманской и тоже покрутил у виска.)

– Да нет же! Ну что, неужели не узнали? Это Кузьмин Макс! Из Гадюкино!

Макс был моим одноклассником по училищу – заядлым ботаном и отчаянным служакой, за что его ожидаемо не очень любили товарищи и начальство, но у него как-то хватало нервов всё это терпеть и оставаться почти нормальным парнем, что странно. Чтоб вы поняли, насколько нормальным – его бить один раз всего собирались за пять лет: когда он со своим подельником пошел жаловаться в учебный отдел училища имени Феликса Эдмундовича на то, что нас отправляют в двойной летний отпуск вместо того, чтобы послать на практику на Севера, а мы, хоть и из «Галоши», но отнюдь не люди второго сорта, чтоб отдыхать всё лето. Ну ладно, вздохнул учебный отдел, мы не планировали, но раз вы настаиваете… Вот мы потом изумились, а у многих уже были собраны чемоданы и даны телеграммы на родину с просьбой готовиться к встрече. По ботанским делам они с Игорем и пересекались в училище.

– Макс! Из Гадюкино! Фигасе! А как ты нам дозвонился из своего Гадюкино-то? (Хотелось, конечно, спросить и зачем, собственно, но мы же не штурмана – умеем вести светские беседы.)

– Да я не из Гадюкино! Мы у вас, на техпирсе стоим! Зашли на два дня! Круто, да?

– А ну-ка! – Игорь мягко, но настойчиво отстранил штурмана от перископа и заворочал его (перископ, не штурмана) из стороны в сторону. Штурман прошептал что-то непечатное про то, как некоторым не стыдно мешать ему проводить ППО и ППР матчасти, и обречённо понурил плечи.

– Эдик, репетуй, я их не вижу!

– Алле, Макс, не видим вас, зачем ты врёшь?

– Да стоим мы тут, стоим! Просто из-за пирса нас не видать! Мы под пирсом вообще!

– Игорь, он утверждает, что стоят!

– Штурман! Почему зум не работает? Что за безобразие!

– Идите в жопу.

– А, да! Вижу какую-то тряпочку над пирсом! Видимо, флаг ихний! Передай, что выдвигаемся, пусть выходит! Штурман. Благодарю за службу! Продолжить ППО и ППР матчасти! И зум мне почините, – я проверю! Бля, ты посмотри на него – ещё тряпками в людей кидается!

В Нерпичьей, кроме трёх основных пирсов, был ещё и четвёртый – технический. Стоял он чуть бочком, на отшибе, возле берегового судоремонтного завода и строился, естественно, тоже для «Акул» с целью, чтоб завод мог их ловчее ремонтировать. В девяностых завод работал уже чисто номинально, то есть не работал совсем, и пирс обычно пустовал. Мухобойку 971 проекта и правда было не видать из-под него – трап, неожиданно для нас с Игорем, смотрел не снизу вверх, а сверху вниз: над пирсом только флагшток и торчал. На палубе (чуть не написал – «ракетной») стоял Максим и приветливо махал верхними конечностями:

– Спускайтесь! Экскурсию проведу!

С сомнениям посмотрев на хиленький трап, висевший чуть ли не вертикально вниз, на тощие бока зверя (не то «Вепря», не то «Пантеры») и маленький ходовой мостик мы с Игорем сдержанно и почти вежливо отказались, сославшись на идиосинкразию к тесным пространствам. Выдвинули контрпредложение провести экскурсию Максиму на нормальной подводной лодке здорового человека, а не на его лодке курильщика.

– Это мы всегда с удовольствием! Сейчас дружбанов позову!

В дружбанах у Максима оказалась почти вся боевая часть пять (численностью как раз с дивизион живучести у нас) и ещё парочка люксов.

– А кто у вас за введённой установкой смотрит? – поинтересовался ответственный до безобразия Игорь.

– А чего за ней смотреть? Мы двери закрыли – никуда не убежит! – успокоил его механик. – Пошли уже!

Любой подводник трепетно и нежно гордится своей подводной лодкой. Это машину свою можно любить или не любить – она же не роскошь, а подводная лодка это как дом, обитель и последний рубеж между твоей тушкой и ядерным хаосом на планете со всеми вытекающими. Зверские механики шли, тихо переговариваясь, и прищуривались к нашим лодкам издалека. По дороге мы с Игорем решили разделить их на две условные группы, чтобы ускорить процесс экскурсии и сделать его более эффективным за счёт уменьшения количества слушателей на лектора. На пирсе их механик не выдержал:

– Ребята, да как вы на ней служите? Бутылку из-под пива даже с пирса за борт не перекинешь же!

– У нас для этого мусорные баки на пирсах предусмотрены, а окружающую среду мы приучены беречь для потомков, которым удастся не сгореть в огнях ядерных пожарищ! – парировал Игорь.

Не первые же гости – знаем, как оно у них происходит: сначала ты идёшь такой с третьего поколения или с бомбовозов второго, а чем ближе приближаешься, тем отчётливее понимаешь, что не так уж далеко ушёл от «щук» или «эсок». И вот то, что уже не спишь на торпедах и ешь первое со вторым из разных тарелок, оно, конечно, хорошо, но вот же как оно бывает-то. Оказывается.

Штурман встретил почти радушно:

– Мало нам своих косолапых, так они ещё вон: привели посторонний прайд маслопупов!

– А штурман-то у вас, да? – уточнил зверский механик.

– Да, не скрою. Дерзок. Но умён и точен в расчётах – за это ему всё и прощаем!

И Игорь ласково потрепал штурмана по плечику…

…Или вот с общением, смотрите: где набрать на всех желающих пообщаться гольф-клубов, рестораций и театральных премьер? Да негде: нет столько места на планете Земля, а Марс пока ещё освоят – жди, а общаться-то хочется сейчас. Вот и придумали для бедных соцсети всякие, а что? Бесплатно практически, сколько хочешь и на любые темы. При этом, что необычайно удобно, не надо наглаживать рубаху, штопать носки, начищать ботинки и чистить зубы. Да что там – даже образование получать нет необходимости, а отсутствие такта и прорехи в воспитании всегда можно выдать за прямоту, что даже модно (потому что низка вероятность получить по роже). Опять же, решается проблема чем занять себя в свободное время: не то что свободное, но и время рабочее и время сна соцсети глотают с удовольствием и ловкостью индийского факира в третьем поколении…

Экскурсия прошла на «ура», что было ожидаемо. Понимаете, даже если вы служите механиком на лодке, которая почти что автомат, и на ней даже, что удивительно (но допустим), всё работает в штатном режиме, то вы всё равно должны периодически чистить какие-то фильтры, менять какие-то подшипники, что-то смазывать, что-то разбирать и потом собирать обратно. И всё это в таких замысловатых позах, что греческая буква «кси» краснеет от зависти. А тут: «Что значит – вот это и есть трюм?», «Это что у вас: устройство для крепления тали?», «К ДУКу можно втроём подойти?», «Нет, пожалуйста, не ведите нас в зону отдыха! Позовите нам лучше врача с корвалолом!», «В смысле – „курилка“? В которой прямо можно курить и под водой? Я требую политического убежища на вашем корабле!».

Как радушные хозяева мы отпросили Макса на вечер к себе домой, механик махнул рукой – мол, какая ему разница где Максим напьётся, на корабле или в городе Заозёрске. Макс возразил, что он не пьёт и пьющих презирает. «Вот за это я тебя и не люблю, – буркнул механик, – со всеми не пьёшь, значит наверняка стучишь, а если и не стучишь, то ставишь себя выше коллектива, и неизвестно ещё, что хуже».

Вечером словили попутку – повезло (нет, как оказалось потом). Заседать решили у меня, так как у Игоря дети, а у меня диван на кухне и вдруг мы начнём песни петь – как детям спать в таком безудержном веселье?

Чем, вот как вы думаете, спонтанная встреча друзей мужского пола отличается от заранее спланированной и подготовленной пьянки? Да ничем – только временем, затраченным на подготовку. Из недавно полученного пайка мы быстренько соорудили пиццу (тесто, тушёнка, солёные огурцы и капуста вместо сыра), нажарили селёдки, достали с антресолей «шило», которое настаивалось по специальному рецепту на перегородках от греческих орехов и должно было стоять там, облагораживаясь полной темнотой и йодом, три месяца, но раз такое дело, то и пяти дней хватит.

Макс и правда сначала отказывался пить: мол, и повод-то пустяшный, мы же тут рядышком, небось увидимся ещё, и не раз, да и вот если бы коньяку, то он, возможно, фужерчик и пригубил бы, а «шило» он как-то не очень. Конечно-конечно, сказал ему Игорь, о чём тут речь вести? Кто же будет заставлять? Но вот благородную закуску в банальную еду в нашем непростом экономическом состоянии превращать тогда не следует – во избежание. Эдик, сделай ему чаю, не сидеть же дорогому гостю просто так!

Шантаж – вообще мой любимый метод достижения цели: просто, быстро, эффективно и не тратишь много слов. Посмотрев, как мы лихо закидываем рюмки, кряхтим и чавкаем квашеной капустой, хватая её из банки прямо пальцами, Макс не выдержал:

– Ну давайте, что ли, парочку…

– Минимум три – не на поминках же!

А после третьей оказалось, что Маска и не остановить. И с локтя он может, и с плеча, и одними зубами – гусар херов.

– Ты это – следи за собой! Будь осторожен! – попытался притормозить его Игорь.

– Да ну! Что тут! Давайте! Я же вообще! Не пьянею! Что мне! Ух! Только кровь по венам пошла! – Макс уже с трудом связывал слова в предложения и поэтому расставлял к месту и не к месту восклицательные знаки. Ну совершеннолетний, что – пожали мы с Игорем плечами и дали ещё. Под разговор-то оно плавно идёт, почти незаметно, – вот мы с Игорем и не заметили, когда Макса совсем развезло: тоже же, понимаете, усугубляли.

Дойдя до кондиции, организм Максима (зачем-то) включил ответственность.

– Ребята, – спотыкаясь языком о буквы, выдал Макс, – мне на корабль. Надо.

– Конечно, конечно! – взялся его успокаивать Игорь. – И нам надо на корабль. А как же? Мы же на нём служим, понимаешь ли! Вот к восьми утра и пойдём: хочешь – попутку словим, а хочешь – экскурсию по сопкам проведём. У нас тут красота какая – знаешь? Не то что у вас в Гадюкино – тут, понимаешь! Природа!

– Нет, – мотал головой Макс, – мне сейчас надо. Я чувствую. Ответственность стучит в моё сердце!

– Макс, ты же киповец! Какая ответственность в базе? За что?

– За дело. Надо мне.

– Макс, так ночь уже на дворе – транспорта ноль целых и ноль десятых грамма! Как ты в Нерпичью попадёшь? Ложись вон у Эдика на диване спать, а утром – в путь! Да, Эдик? Вот видишь, какой радушный хозяин, как весело головой кивает!

– По сопкам пойду! Вы же сами говорили, что у вас есть тут путь!

– Так это для нас – путь, а для тебя это жопа! Ночь же, темно, и ты дороги не знаешь! Как ты дойдёшь? Блядь, да что его вести в базу сейчас, а? Эдик?

– Не знаю, как ты, Игорь, а я не готов пьяным в темноте ноги себе ломать. Нет такого желания у меня, сколько вот я в себе ни копаюсь.

– Ой, ребята, да успокойтесь вы! Я же с детства турист, ну! Значок у меня – ГТО и всё такое. Да я вообще ориентируюсь даже в незнакомых местах! На раз! Талант у меня такой – вижу цель и не вижу препятствий! Географическая гениальность! Чутьё! В голове – что твой компас! Что вы тут! Давайте ещё по одной да на начало тропы меня поставьте! Я вам говорю!

Проявив ещё немного вялого сопротивления, мы с Игорем сдались – ну большой мальчик, ну не связывать же его, в конце концов (хотя такое предложение обсуждалось).

Выставив Максима на начало тропы (которое было аккурат за моим домом), мы долго и нудно объясняли направления, азимуты и ориентиры. Тыкали пальцами в звёзды и рассказывали, где они должны находиться на протяжении всего маршрута, объясняли, где и какого вида озёра будут попадаться. А вообще (говорили мы), тропа – вот она, вытоптана во мху, а вокруг дикая природа, грибы и брусника, так вот – идти надо по тому, что вытоптано, а по грибам и бруснике – не ходить категорически. Понял?

Макс всё понимал, кивал, уточнял и даже что-то записывал в блокнотик. И вот это его внимательное отношение к инструктажу окончательно и усыпило нашу воинскую бдительность. Что вы думаете, всему голова – хлеб? Ну уж нет, всему голова – инструктаж. А когда инструктируемый проявляет живой интерес, уточняет, да ещё и записывает… Ребята, да это приятнее, чем сметана к пельменям: вот что я вам скажу!

Мы постояли и посмотрели Максу вслед, пока он поднялся на первую высокую сопку – она ярко чернела на чистом звёздном небе и одинокая фигурка в белой фуражке смотрелась на ней так вызывающе печально, что Игорь не выдержал и вздохнул:

– Эх… хорошо идёт, да?

– Ага. Почти не шатается даже, кто бы мог подумать! Ну что – по домам?

– А что, там ничего не осталось у тебя?

– Не, есть ещё на донышке…

– Так что: слёзы тебе в доме оставим?

– …трёхлитровой банки… ну-у-у… нет, чего их оставлять. Пошли уничтожим.

Тут надо сказать, что это не означает того, что мы выпили три литра разведённого спирта (то есть без восьмидесяти пяти дней коньяка) на троих. Любой солдат хоть и любит приврать по поводу своего героизма, успеха у женщин и устойчивости к алкоголю, но не до такой же степени! До этого же мы тоже пробы снимали – контролировали процесс настаивания. Химические процессы, как любил говорить Игорь, что твои матросы – требуют к себе постоянного и пристального внимания с неусыпным контролем, а иначе начинают разбредаться и творить всякие непотребности.

Утром следующего дня, сразу после подъёма флага, мы с Игорем, подталкиваемые любопытством, немедленно побежали к техпирсу.

– А нет Кузьмина, – ответил нам хмурый и помятый дежурный по кораблю, – ушёл вчера к друганам своим в посёлок и не вернулся.

– Спорим, что это – минёр? – шепнул мне в ухо Игорь.

– Так а чего тут спорить? – шепнул я ему в ответ. – Кто может быть до такой степени хмур в восемь ноль пять, как не минёр? А скажем ему, что это мы те самые друганы?

– Ты дурак? Минёру выдавать секретную информацию?

Сели прямо там же на кнехты – держать совет. Покурили. Помолчали. С тоской посмотрели в сопки. Ну надо идти, что тут думать?

Сопки встречали радостной осенней краснотой, вкусным запахом грибов и абсолютным отсутствием следов Максима. Прочесав редкой цепью из двух человек тропу до посёлка и обратно, нам не удалось обнаружить ровным счётом ни одного трупа, ни одного следа пиршества диких животных и ни одного брошенного атрибута формы одежды.

– Как в воду канул! – резюмировал Игорь.

– Да ну. Не полез бы он купаться – не настолько был разогрет.

– Да я же образно. Типун мне на язык. Пошли к механику его – будем думать, что дальше делать.

– А-а-а-а! Акулисты! Здорово, здорово! Да пришёл ваш алч! А чего это он мой? Он со мной не пьёт же – значит ваш! Приполз минут десять назад – в тряпках сейчас отлёживается. Да заходите сами спрашивайте – мне делать нечего в его личную половую жизнь залезать!

В тёмненькой узенькой каютке Макса нашли не сразу – свернувшись калачиком, он спал, укутавшись в одеялко, на верхней койке.

– Упырь! – неожиданно заорал обычно спокойный Игорь. – Подъём!

…Плохо только то, что, разбалованные лёгкой, тяжёлой и средней промышленностями, обыватели хотят себе теперь не только дешёвых штанов и туши для ресниц, а и дешёвых способов лечения своей нервной системы и мотивации к поступкам. Ну зачем при каких-то проблемах тратить много времени и сил, изучая науку психологию и способы её действия, если можно полистать быстренько какие-то группы (или страницы подруг) с советами для бедных? Там слов мало, всё понятно и ещё фон красивый у любого дельного совета: хочешь – пурпурный, а хочешь – и вовсе розовый с прожилками или аквамарин. Ну как можно не поверить фразе, написанной на аквамарине?..

– Ребята, не знаю как это вышло… – Через пять минут Максим сидел между нами на диване и рассказывал. Мы пили кофе, а он морщился от того, как громко мы стучим зубами по кружкам.

– Я же на раз ориентируюсь, понимаете? Нет? Ну всё равно. Смотрите: иду я. Всё помню. С блокнотом сверяюсь, на звёзды смотрю, а потом раз – и просыпаюсь. Лежу в кустах. Босой. Чего, думаю, я босой-то? Главное, что в кустах – так вроде и ничего, а вот чего я босой-то? Вылезаю из кустов осторожно: ну мало ли, правильно? Ага. Вот они, носки мои, на ветках развешаны. Сушатся, значит. Ботиночки неподалёку стоят – аккуратненько так. Фуражка на них лежит, комары по ней гуляют. Я же к порядку приучен, думаю, всё логично. Осматриваюсь. Замёрз, зубы стучат. Ага – внизу пирсы, лодки, вроде флаги андреевские плещут. Успокоился. Сколько тут у вас до Норвегии? Километров сорок? Мне-то на раз – я же, знаете, матёрый турист! Лось! А тут, раз андреевские – то сразу камень с души. Спускаюсь аккуратненько. Знобит, конечности вялые. Отлавливаю военных. Где, спрашиваю, у вас тут «Акулы» стоят? А они глазами на меня лупают – не стоят, говорят, у нас «Акулы», они в Нерпечьей же. Здравствуйте, говорю, вам ещё раз, а мы, по-вашему, где? А мы, отвечают, по-нашему, в самой что ни на есть губе Лопаткина, а ты откудова тут взялся такой странный, может давай мы тебя в особый отдел отведём – там тебя чаем напоют и обогреют и на «Акулы» отвезут. Обязательно. Ну я им рассказал, что вообще я из Гадюкино и на техпирсе в Нерпичьей сейчас стоит мой пароход, а я вот от друзей вчера ушёл зачем-то ночью из посёлка, по зову долга, и вот оно как вышло. Ну да, говорят, видали вчера мухобойку вашу на траверзе и легенда твоя звучит вполне правдоподобно. Так что там насчёт чая всё-таки? Нет, отмахиваюсь, при всём моём глубоком уважении к вашему гостеприимству, но как мне дойти до Нерпичьей? Ну… отвечают, быстрее всего, конечно, отсюда доплыть непосредственно по морю, а дойти-то они и не знают как, вот как я сюда дошёл? Странные вы люди, недоумеваю я, ну если бы я помнил, как я сюда дошёл, то зачем бы и спрашивал тогда: просто пошёл бы обратно! Посоветовали они мне бабушку не лохматить, а ловить попутку до посёлка от во-о-он того КПП, а там уж, с площади, а лучше с улицы Колышкина ловить попутку до Нерпичьей. И что обидно, на шпиона ты, говорят, не похож – больно квёлый какой-то и субтильный! Не, ну что я – субтильный? Ой, ну вас. Вот так вот и добрался я до корабля – на попутках…

– А всё отчего? – резюмировал Игорь. – А всё оттого, что не послушался ты более опытных товарищей! Всегда у вас, ботанов, так – умнее всех же вы, а жизни сермяжной как хлебнёте полной ложкой, так сразу и давитесь!

– Прошу пардону, господа и товарищ Кузьмин, – в каюту заглянул механик, – у нас выход через час. Вы с нами? Если да, чему я категорически за, так давайте я вам занятие какое найду – мне трюмные во как нужны!

– Нет уж, – отвечаем, раскланиваясь, – уж лучше вы к нам!

…И вот на каждое практически глубочайшее философское изречение для бедных у меня всплывает в голове какая-нибудь такая история. Как только увидите, например: «Если у тебя есть цель, то ты не собьёшься с пути!» (на любом цветовом фоне), то сразу вот Максима и вспоминайте. Потому что чем хороша психология (как и философия) для бедных – тем, что она проста в усвоении, легко глотается и не портит зубов. Но только учтите, что есть махонький такой нюансик: не всегда она срабатывает. Ой и не всегда.

Без пяти минут князь

– Да нормальное место, я тебе говорю: мы тут обедаем частенько, когда времени нет в более приличное ехать. Кормят неплохо – ни одного зафиксированного случая смертельного отравления о чём-то да говорит, согласись? Да ладно, шучу я, шучу. Девушка! Девушка! Скатерть нам поменяйте, будьте добры! И это что за цветы из полиэтилена – поминки тут у вас? Нет? Уберите тогда, потом поставите, раз клиентам нравится, вы же видите, что мы довольно интеллигентные люди, чтоб есть среди отходов производства ацетона и олифы! Да, давайте меню, конечно.

Вот, смотри, лобио у них, очень рекомендую, прямо мимо желудка сразу в душу заходит! Пельмени? Нет, пельмени не пробовал, у меня строгая диета, а жена ещё строже, поэтому пельменей как от меня запах учует, так, знаешь, о-го-го! Да нет, телесные наказания у нас в семье запрещены: бабочку прячет мою, чтоб я в галстуке ходил и страдал от этого. Так что: пельмени? А есть что будешь? Ну чахохбили возьми ещё, я тебе говорю – тарелку облизывать будешь! Девушка! Девушка, мы готовы заказать. Значит так, смотрите, мне харчо, аджапсандали, сациви и пхали, нет, лепёшки не буду, а молодому человеку… Что значит «какому»: вот этому дядечке – суп из пельменей, как он у вас там называется? Ага, его и чахохбили. Так, что ещё… так, так, а! Минералочки мне принесите. «Боржом», «Архыз», что там у вас есть? Отлично. Что говоришь? Хачапури? Братан, ну ты это, следи за собой – куда тебе хачапури-то? Уверен? Как скажешь. Девушка, хачапури ещё. Ага. Что? «Фанту»? Ты нормальный вообще? Зря я цветы пластмассовые попросил убрать, ох и зря – чувствую, быстрее пригодятся, чем я предполагал. Да, девушка, всё, если что – мы позовём. Девушка! Девушка! А почему вы не спросили – по готовности нам блюда подавать или всё сразу? Ну у вас же на дверях слово «ресторан» написано, ну в самом-то деле, элементарные вещи же надо знать даже у нас, в Азии. Ладно, всё с вами понятно – позорите тут меня перед дорогим гостем из Европы.

Слушай, ну так вот, я же тебе историю рассказать хотел, как в кино, только ещё лучше, просто Эйзенштейн плакал бы от такого сюжета! Ты напишешь потом, все аплодировать будут стоя, вот увидишь!

Дело так было: загнали нас как-то в базу на один день посреди задачи, сломалось там что-то, и решили, не выводя реакторы, быстренько починить и дальше в моря, как будто ничего и не было. Ну всё, как мы любим. Слушай, что сломалось – не помню уже, но помню, что шли под одним винтом и хвостиком себе подмахивали – циркуляцию гасили. Медленно шли, конечно, нудно, болтало всё время, все блюют, я всех успокаиваю и лечу: кого по голове поглажу, кого к груди прижму, кому сахара толчёного в капсулах выдам, как новую разработку клинической медицины в области борьбы с укачиванием. В общем, как вол пашу, не смыкая глазниц. Приходи ко мне лечиться и минёр, и связист, и секретчица! Нет, не с турбиной, у электриков что-то. А что, турбина и турбогенератор – это не одно и то же? Надо же. А кто там кого крутит: турбина турбогенератор или турбогенератор турбину? Вообще не так? Ну ты подумай. Ленточный тормоз – это устройство такое? Надо же, а я думал, что это кличка у мичманов турбинных, удивительно, конечно, чего только не напридумывают! Ну ты там напиши потом как-нибудь так, что, знаешь, будто я во всём этом разбираюсь не хуже, чем в венерических заболеваниях. Ну вроде как я и не просто доктор, а доктор-механик такой, улавливаешь? Второй случай по Союзу. Да, именно так чтоб вышло, и не одного ордена, как назло! Молчаливый, гениальный и скромный герой чтоб вышел. Скромный – обязательно. Девушка, нет, ему пельмени, а мне харчо, нет, и хачапури ему. Вы вот записывали для чего?

Ну так вот. На чём я там остановился? На какой скромности? А, вспомнил! Догребли кое-как до пирса, там уже всё со второго корпуса скрутили, на пирсе сложили и ждут нас распрострев… распостряв… распахнув, в общем, объятия. Злые все, но вида не показывают. Мол, ну с кем не бывает, но я-то – доктор, я-то вижу! Слушай, а хачапури аппетитно выглядит, да? Вкусный? Ну дай-ка кусочек, я пробу сниму, по старой памяти. Об этом же и рассказ мой, кстати. А хачапури нормальный, можешь есть, да. Что пельмени? Нет, пельмени пробовать не буду – у меня же диета, помнишь?

Там же мало того что всё это случилось, так и плиты на камбузе не работали: то ли из-за того же, зачем в базу пришли, то ли так просто случайно повезло, но и плиты решили поменять, и, значит, чтоб кормить свой полк, командир решил обед и ужин прямо на борт заказать. Нет, ну а что, в «Северном сиянии» и предложил командиру дивизии осуществить такую уникальную войсковую операцию. Конечно-конечно, с радостью согласился командир дивизии, а чего вы так скромно-то, при всей своей героичности? Может, и кордебалет из Комеди Франсез подвезти, чтоб антрекоты в глотки ловчее проскакивали? Нет, не нужно? Ну смотрите, а то скажите потом, что я для вас не всей шириной своих возможностей стараюсь, но раз кордебалет не нужен, то у меня встречное предложение: обед и ужин вам продовольственная служба дивизии обеспечит с нашего берегового камбуза, с пылу, так сказать, с жару, и отработаются, наконец, по прямому своему назначению и отвлекутся от мыслей, как в пайках мясо на яичный порошок заменить без нарушений приказов. Согласны? Ну вот и чудненько, на том и порешим. Вкусные пельмени-то? Да? Ну дай один попробую. Слушай, а да – ничего такие. Дай-ка ещё один, а то не распробовал, мелкие какие-то. Как ты эту фанту пьёшь? Откуда в тебе столько бесшабашности, не пойму – с виду и не скажешь.

Ну и вот. Пришли мы со с ранья с самого, только флаги подняли в дивизии, и пока там то да сё, швартовка, погрузка, выгрузка, дело к обеду и подошло, к этому самому, который нам бербаза привезти должна. И я прилягу, думаю, а то умаялся с суетой этой всей… В смысле «отчего умаялся», если не участвую? Ну да, не участвую, но волнуюсь же, сижу, знаешь, мало ли что. Я же за экипаж переживать должен, а кто, если не я? Прилягу, думаю, книжку пока по специальности почитаю, уровень свой повышу… А? Ну да, понятно, что под подушку книжку положил, а как ещё лёжа читать-то, без вреда для глаз? Только вот глазки зажмурил, не поверишь, вот этот самый момент, знаешь, когда ещё в сознании, но уже почти нет, и сон так тебя мягко приобнимает, как мама, и ты такой начинаешь глупо улыбаться, лапками подрыгивать и слюноотделение не контролируешь… ой, пардоньте, прямо зевать потянуло, надо же, как я гениально рассказываю! Ну так вот: только-только – и звонит телефон! Ты только не пиши, что я подумал: «Ну какого хера и ёпта?!. и так далее». А то ты там размахнёшься, а я же доктор, я же интеллигент, ты понимаешь, во втором поколении, лекции по всему Евросоюзу и в Армении читаю, я так не могу думать. А то что читатель твой подумает – что доктора вот так вот думают? Нет, это неправильно! Не напишешь? Молодец какой!

Ну вот, я думаю, ну какого хера, ну ёпта, ну! Хватаю трубку одной рукой, второй сон придерживаю, чтоб далеко не уходил, ну мало ли – ошиблись! Алло, реву в трубку, чтоб, значит, желание общаться со мной сразу пропало. А там интендант наш, Лёня. Ну ты Лёню знаешь, он же вкрадчивый такой, как патока, даже когда красться и не надо, но он на всякий случай всегда крадётся. Алло, говорит Лёня, я дико и безудержно извиняюсь, но не могли бы вы подойти на камбуз? Что, говорю, случилось? А вы подойдите, говорит, я тут, на месте, всё и покажу. Эх, ну что делать, надо идти же – не отстанет явно. Отпускаю сон, иду, по дороге успокаиваюсь, переборками не хлопаю, понимаю же, что Лёня не от скуки и надо ему, раз так настойчиво просит. Девушка! Девушка, минералочки ещё, будьте добры! Может, кофе возьмём? Ну и что, что ноль часов, у меня две истории ещё, спать не скоро ляжем. Девушка! Девушка, два кофе, будьте так любезны!

Прихожу на камбуз, Лёня стоит среди бачков этих с обедом, вокруг коки, вестовые, все какие-то напряжённые. Ну, думаю, дизентерии мне только не хватало на заре карьеры! Хотя должен признать, что опыт был бы интересный! Но нет, судя по журналу проверки качества пищи, который Лёня прижимает к груди, до дизентерии дело ещё не дошло. Пока. Нет, ну мы всегда пробы снимаем ходим, это понятно, особенно в морях, долг же, сам понимаешь. А тут я думаю – ну есть же дежурный врач в дивизии, да и Лёня служит, сколько я и не жил ещё, чего там проверять-то? А Лёня смотрит так, жалобно даже – меня, говорит, терзают смутные сомнения, что этим стоит кормить экипаж, и не мог бы я, как безусловный для него авторитет в вопросах качества приготовленной пищи, опровергнуть их либо подтвердить. Сомнения его, конечно. И то и друге – письменно. И, значит, журнал мне этот протягивает. Мороженого, может, возьмём? Точно не хочешь? Ну смотри, а я, пожалуй, возьму: такие, знаешь, воспоминания горячие!

Понимаешь же, что раз даже Лёня засомневался в качестве пищи, то, вероятнее всего, её уже и фашистам выдавать нельзя из соображений гуманности. Нюхаю, значит, один бачок, другой – ну да, явно всё в активной стадии протухания. Но, блин, я же врач, я же должен на собственной шкуре, понимаешь? А вдруг я ошибусь и расстреляют кого-то по моему недосмотру? Беру ложку, черпаю ну и пробую. Ну да – и перцу туда насыпали, и чесноку надавили, а оно тухлое. Значит что? А, вот моё мороженое! Точно не будешь?

Значит, беру журнал и пишу, что выдачу пищи запрещаю категорически по результатам органолептической проверки. Дата, время, роспись. Печать. Лёня мне стопочку подаёт, для дезинфекции, говорит, и смелости, вам же сейчас, Михаил, командиру докладывать, а потом наверняка в дивизию, а экипаж-то вон он – голодный по проходной палубе уже дефилирует в кремовых рубахах! Отвергаю алкоголь категорически – я же на службе! Иду к командиру, а там и правда первая смена уже толпится, ну им заступать и они справедливо ожидают обеда. Режим опять же – и слюна у них уже готова и сок желудочный. Отчего, спрашивают, обед не объявляют и не я ли случайно в этом виноват. Я, говорю, но не виноват, а наоборот. И советую им пойти пока покурить на свежий воздух, вместо того чтобы нарушать корабельный устав столпотворением на проходной палубе. Здравствуйте, говорят мне представители первой смены, доктор – и советует покурить: где это видано?! Не знают они, видишь, что даже покурить в данном конкретном случае полезнее, чем тот обед, которого они ждут. Но молчу пока, причин не раскрываю, иду к командиру и всё ему докладываю. Вкусное мороженое, слушай, точно не будешь? Ну возьми ложку – попробуй хоть!

Командир, знаешь, повеселел даже. Не, ну а что, в базе-то скучно ему, и заняться нечем, и с корабля не уйдёшь, а тут такое! Это же сейчас начнётся! Звони, говорит, в дивизию и докладывай флагманскому своему. А, погоди – и от меня передай в центральный, пусть меняют смену, а то пока мы тут разбираться будем, то третья до второй достоит, а то и до самой себя. Ну что, берём счёт? Или ещё чего будешь? Девушка! Девушка, счёт будьте добры! Братан, да перестань, я угощаю, нет – я настаиваю! А кто тебе мешал больше заказывать? Вот потому сразу и не сказал, чтоб ты тут цыган с медведями в меню не искал.

На семнадцатый нам, жми. И вот. Прихожу я в центропост, даю команду на смену вахты, ну да, – передаю и звоню флагманскому своему. Докладываю ему всё как есть и рассказываю о принятых мной мерах. Он доволен. Молодец, говорит, Михуил, но готовься, что сейчас тебя всё начальство дивизии склонять будет! Я говорю, что всегда готов и не то, что к склонениям, но и к падежным окончаниям. В центральный командир приходит. Довольный. Сейчас, говорит, всё равно начнут звонить все, так я уж тут, на боевом посту встречу этот шквал эмоций. И сам звонит командиру дивизии. Так и так, говорит, Виталий Михайлович, нашёл я досадный недочёт в сборнике донесений между мной с вами! Не хватает в сборнике сигнала, что на корабле начался бунт… ага… ага… Ну конечно кровавый, а какой же ещё? Так вот – предлагаю сигнал «Князь», чтоб никто не догадался. Именно Таврический, да, одобряете? Ну вы-то умный, вот и догадались, а враги-то ни в жизнь же. Ну так вот, передаю вам сигнал «Без пяти минут князь»! Повторяю: «Без пяти минут князь!» Как слышно меня, приём! Флагманский врач пришёл? Ну так я повишу, да, он по моему сигналу и пришёл. Командир кладёт трубку на живот и блаженно улыбается. Сейчас, говорит, начнётся. Ну ты же помнишь Виталия Михайловича? Ну да, как его забудешь, это да, это верно – какой человек был, да? Ох и душевный, слушай, без этого всего наносного. Нет, Домнина не помню, я же позже пришёл. Да жаль, конечно, жаль. Какой душ, погоди, сейчас доскажу уже.

Минуты, может, две или три проходит, и из трубки начинают реветь раненным в жопу бизоном. Командир прислушивается издалека – трубку к уху не подносит. Про тебя, говорит, в основном орёт. Надо же, какие подробности про тебя знает! Ну ты подумай, с кем я служу, это же ужас! Как тебя вообще из того места выпустили? В трубке затихает, и командир аккуратненько, двумя пальчиками подносит её к уху, держит на отлёте. Да, говорит, тащ контр-адмирал, я уверен. В каждом уверен, а уж в докторе и подавно не вижу причин сомневаться! Хорошо, ждём. Сейчас, говорит, прискачет. Сам, говорит, лично обедал только что и всё замечательно и не может же быть, что бербаза до такой степени охуела, что тухлый обед подводникам прислала. Не может быть, да и наверняка это ты, доктор, виноват, правда, в чём, он пока не знает и сейчас приедет лично разбираться. Ты это, тампоны в уши вставь какие, а то сейчас децибел тут будет – «Нирване» твоей и не снилось!

Ого, а это что у тебя? Вискарик десятилетний читатели подарили? Односолодовый? Ну ты смотри, какие замечательные люди! Нет, не буду, я после лекций сегодня – у меня и так язык заплетается.

Объявил командир по трансляции, что обед задерживается по техническим причинам, вызвал Лёню и приказал готовить сухпай, на всякий случай, а он уверен, что этот случай именно всякий и есть. Сидим, ждём. Минуты три, может, прошло, по воде он прямо бежал, что ли? Врывается в центральный, глазами вращает – где, кричит, эта ваша трубка клистирная? Пойдёмте, говорит, командир, сразу на камбуз, там его и будем бить, чтоб без свидетелей. Приходим, там Лёня с бачками нас уже ждёт, весь в белом, как невеста на свадьбе, и торжественный, как пленум ВЦСПС. Нюхает комдив корм и говорит: да не может быть, оно же, блядь, натуральным образом тухлое! Я торжественно молчу, командир весело молчит, Лёня горестно вздыхает. А это что, спрашивает комдив, вообще было, пока не протухло? Рыбный суп? Странно, рассольник сегодня на обед был, а ну-ка дайте мне пипку! Приказывает вахтенному офицеру немедленно устроить ангажемент его именем на борт начальника бербазы, начальника продовольственной службы, начальника берегового камбуза, начальника штаба дивизии и всех его, командира дивизии, заместителей, кроме НЭМСа. А Лёне приказывает накрыть командирский стол на всех этих персон и приготовиться к выдаче вот именно этого вот обеда. Меня поставил возле раздаточной с журналом проверки качества пищи и посетовал на то, что мне так повезло сегодня, а то уж он собирался тут рвать меня и метать, а командиру приказал выдать ему немедленно стакан «шила», а второй держать в готовности до окончания спектакля, который он сейчас тут устроит. Э, братан, не спать! Сейчас же апофеоз уже будет!

Приезжают все на корабль. Ну наши-то что, а бербазовские – ты бы видел – они же первый раз в жизни своей на подводную лодку попали, такие удивлённые, ого, типа, а тут ещё и подводные лодки есть? И в них внутрь надо спускаться? Как глубже центрального? А это безопасно вообще? А может, костюмы какие надеть надо, для безопасности? Прививки сделать? А точно комдив их там, внизу ждёт? Приводят их в кают-компанию. Там командир во главе стола сидит и в стакан чая задумчиво смотрит. По правую руку от него командир дивизии со стаканом «шила» внутри и я с журналом в окошке торчу. Ну вестовые, понятное дело, возле бачков. Садитесь, говорит командир дивизии, товарищи офицеры, обедать будем. Ну наши-то – чего бы и не пообедать, хоть и по второму кругу? А бербазовские стесняются, мол, да мы вот только что отобедали и аппетит у нас отсутствует через это. Странно, говорит командир дивизии вслух и как бы командиру нашему, что они настолько тупые, что не видят его красного лица и бешеных глаз и настолько не могут проинтуичить ситуацию, что не понимают, что если они не станут жрать сами ложками, то он сейчас будет кормить их клизмами и не нежными докторскими руками, а вот этими вот личными своими корягами. И руками своими потряс.

Расселись они, вестовые всем суп подносят. Всем, кроме командира. Вонь, Эд, ты не представляешь, с чумичек у вестовых слизь висит и с любопытством смотрит на всю эту вакханалию. Командир дивизии берёт перечницу, сыпет себе в тарелку половину её содержимого, смотрит на меня, я отрицательно качаю головой и делаю страшные глаза, но он берёт ложку и начинает есть то, что когда-то было рыбным супом. Остальные в шоке и дрожат руками. Ну и хули, говорит, вы на меня смотрите? Жрите, говорит, животные, немедленно, а кто не будет жрать, того я лично… И тут начинается! Эд. Я тебе говорю! Тремя пальцами скручивает ложку в тугой комок и кааак жахнет её о палубу! Я, говорит, знаете чему удивляюсь больше всего? Тому, что у нас в дивизии один боевой экипаж остался, на спинах которого все мы существуем в роли дивизии, и первый раз за хуй знает сколько лет этот экипаж попросил покормить его обедом на борту. Первый раз! Первый! Раз! Обедом! Блять, просто обедом! Ничего такого, герои скромны, как и полагается героям! Ну просто супу там какого сварите нам, говорят, ну каши ложку, ну макарон. Нет, компот не нужен! От компота даже отказались! Сука, стоики! И вся, вся, блядь, дивизия – что? И вся эта блядская дивизия посылает им на борт тухлый обед с позавчерашнего дня! Так что жрите, товарищи офицеры, жрите, а потом я кое-кого из вас буду бить и всех, я подчёркиваю, всех здесь лишаю премий, доплат и стимулирующих надбавок! Всех! Командир бербазы! НСС! Начальник продовольственной службы! НСС! Начальник берегового камбуза! НСС! Вестовой! Второе подавай! Да плесени побольше положи, хоть так во Франции побываю! Жрите, я сказал, хули вы на меня глазами лупаете! Накал страстей, я тебе доложу, Эд, нешуточный был. Ну представляешь же? Ну.

В итоге все плачут, все клянутся мамами друг друга, что случайно так вышло и никто не виноват, ну матрос какой-то бачки перепутал, уж они его найдут и уж по полной программе! И сейчас, говорят, мы всё исправим и новый обед обожаемым подводникам привезём, и ужин ещё лучше, чем обед, и завтрак ещё в дорогу им дадим в котомке! Нет уж, увольте, говорит командир, отводя взгляд от чая, от вашего настолько повышенного внимания мы лучше на сухпае посидим, а к вечеру мои электрики плиты уже поменяют. Потом, конечно, ночь спать не будут и ремонтом заниматься, но что уж поделаешь, вдруг абиссус абиссум инвокат опять сработает, а рисковать здоровьем экипажа он намерений не имеет. А у комдива уже, понимаешь, не то что шея – волосы уже покраснели. И командир мне такой глазами знак делает: ступай, Михаил, ступай, ты, безусловно, молодец и в том тебе мой командирский поклон, но роль твоя уже сыграна, а то, что дальше твориться будет, – тому тебе лучше не быть свидетелем.

Ну пошёл. Конечно, любопытно было, но как ты командирского взгляда ослушаешься? Ну так и я о чём. Иду, и взрывная волна меня прямо подталкивает от ора комдивовского, а Лёня – когда он успел? Паёк уже всем раздал, и все там ходят с тушёнкой и батонами. Что, спрашивают, за концерт такой дают и нет ли у меня на него контрамарок? Не концерт, отвечаю, а драматический спектакль под названием «Без пяти минут князь!». А, так ты же тоже тогда с нами был! Видишь, а подноготной-то и не знал! Вот она – докторская сила!

Такая вот история была. Не спать! Не спать! Держаться! Час ночи всего – время детское! А чего ты не записываешь? Забудешь же всё, записывай давай, я проверю – покажешь, что там записал. Ладно, сходи в душ, а потом я тебе ещё про бочку с литолом историю расскажу и ещё одну, – потом поспишь, часа полтора вполне достаточно, с точки зрения научной медицины.

Последний поход

По моему убеждению, главной предпосылкой для них (катастроф атомных ПЛ. – Прим. авт.) явились грубейшие нарушения четких регламентов ввода в постоянную боевую готовность экипажей подводных лодок, невыполнение обязательных мероприятий для поддержания линейных экипажей в боеготовом состоянии, превышение предельных сроков перерыва в плавании и превышение норм допустимой замены штатного личного состава. В условиях действия этих предпосылок конкретные причины аварий не замедлят явиться, а перерастание аварии в катастрофу – тем реальнее, чем грубее изначальная предпосылка.

Из письма Героя Советского Союза вице-адмирала в отставке Е. Д. Чернова

Председателю Президиума Верховного Суда РФ В. М. Лебедеву

Эти слова вице-адмирала Чернова касаются периода 1983–1989 годов, но, прочитав весь нижеследующий текст, вы поймёте, почему я взял их в качестве эпиграфа.

Описывая события и хронологию катастрофы АПЛ «Курск», я буду пользоваться только известными мне фактами, а также фактами из книги вице-адмирала В. Рязанцева «В кильватерном строю за смертью» или другими сведениями, полученными мной из открытых источников, которые не вызывают лично у меня сомнения. Всё, что здесь описано, является моим личным субъективным взглядом и не претендует на звание истины. Всё, чего я хочу – это подтолкнуть заинтересованных читателей к поиску информации, критическому её анализу и составлению собственного мнения по данному вопросу.

Также, если вы хотите более детально изучить этот вопрос, то я рекомендую вам прочитать книги Е. Д. Чернова «Тайны подводных катастроф» и В. Д. Рязанцева «В кильватерном строю за смертью».

Успешное и безаварийное выполнение задач в море на подводной лодке критически зависит от двух основополагающих параметров:

– подготовленности экипажа;

– исправности и готовность и технических средств корабля, которые обеспечиваются как грамотными проектными решениями, так и поддержанием их состояния в процессе эксплуатации.

По моему убеждению, подготовленность экипажа не являлась критическим параметром в развитии аварии в катастрофу на АПЛ «Курск», за исключением одного нюанса, который мы рассмотрим ниже, но в целях освещения общей обстановки на флоте в те годы я приведу вам некоторые сведения о ней.

В середине 1999 года АПЛ «Курск» провела поход в Средиземное море, окончив его в конце октября. Предпоходовая подготовка экипажа в учебном центре в связи с недостаточностью средств на Северном флоте была значительно сокращена в нарушение приказа Главнокомандующего ВМФ, и в заключительном акте проверки подготовки командование учебного центра ВМФ отметило тот факт, что экипаж К-141 из-за малых сроков обучения не прошёл в полном объёме подготовку по вопросам борьбы за живучесть, практического применения торпедного оружия и мерам безопасности при проведении практических упражнений в море.

Кроме того, ни в 1998, ни в 1999 годах экипаж не проводил практических торпедных стрельб в море. Экипаж К-141 никогда не производил практических стрельб парогазовой торпедой 65–76 А, никогда не готовился к её эксплуатации и никогда не грузил её на борт. На борту не было даже эксплуатационных документов завода-изготовителя по эксплуатации торпед такого типа.

И если недостатки по теоретической подготовке в вопросах борьбы за живучесть, слаженности действий экипажа в море были стократ компенсированы (в чём я абсолютно уверен) практическими отработками во время похода в Средиземное море, то недостатки по торпедной подготовке и явно неудачным конструкторским решениям экипаж не мог компенсировать ничем и никаким образом.

В середине декабря 1999 года подводники К-141 убыли в отпуск за 1999 год. Прибыв из отпуска, экипаж в связи с планами на 2000 год тут же убывает в отпуск за 2000 год, из которого возвращается к 25 мая. А 26 мая, минуя все необходимые оргмероприятия, экипаж начинает принимать К-141 от второго экипажа. То есть люди, знакомые с организацией службы на флоте, к этому моменту уже понимают, что экипажем К-141 по воле командования были пропущены два организационных периода: в декабре 1999 года и в мае 2000-го.

К 22 июня 2000 года, экипаж сдаёт первую курсовую задачу и без предоставления ему времени на устранение недостатков начинает планово-предупредительный ремонт корабля. Рапорт командира АПЛ «Курск» об устранении замечаний, выявленных в ходе проверки первой курсовой задачи, датирован тем же 22 июня, то есть все замечания экипаж якобы устранил в тот же день.

Подпись командира К-141 на этом рапорте вызывает сомнения в своей подлинности, как и подписи ряда других должностных лиц во многих документах, которые были предоставлены следствию, но графологической экспертизы члены Государственной комиссии не назначают. Я вижу тому две причины:

– экономят государственные средства, считая это неважным;

– покрывают должностных лиц, приказавших изготовить эти документы и изготовивших их.

Если кто-то из военных моряков читает эти строки, ответьте мне, пожалуйста, исходя из своего личного опыта: возможно ли менее чем за месяц подготовиться к сдаче первой курсовой задачи и сдать её, имея такой перерыв в службе? Я не спрашиваю вас, делали ли вы так, я подчёркиваю – считаете ли вы возможным сделать это качественно?

К чему такая спешка, возможно, в данный момент думает читатель, который не знаком с особенностями боевой подготовки флота. А это легко объяснить, зная один из главных показателей боеготовности флота: количество экипажей первой линии. Экипаж первой линии – это экипаж, который имеет право выходить в море, говоря простым языком. Экипаж однозначно теряет свою перволинейность при перерыве в плавании 9 месяцев и начинает заново отрабатывать весь курс подготовки, включая теоретическую подготовку в учебных центрах ВМФ. Помня о том, как проходил подготовку экипаж К-141 перед походом в Средиземное море, и зная о состоянии (в первую очередь материальном) Северного флота в девяностых годах, не сложно предположить, что командование Северного флота не могло допустить потерю линейности экипажем «Курска», поставив на карту их жизни против своего спокойного существования.

Я ничуть не преувеличиваю сейчас. Если вы обладаете хоть толикой логического мышления и здравого смысла, то ответьте мне на вопрос: сильно ли отличаются уровень подготовки экипажа, не ходившего в море 9 месяцев, и экипажа, не ходившего в море 8 месяцев и 21 день (перерыв в плавании у экипажа К-141 с 19 октября 1999 года по 11 июля 2000 года, причём в этот период экипаж дважды побывал в отпуске, то есть не проводил даже теоретической подготовки). Если бы экипажу на сдачу первой курсовой задачи отвели не менее двух положенных месяцев, то он однозначно потерял бы свою линейность и все 118 человек остались бы живы, но Северный флот ухудшил бы свои показатели в глазах Москвы.

Окончив планово-предупредительный ремонт с многочисленными нарушениями его регламента (выходы в море, проверки), экипаж К-141 готовится к участию в сбор-походе кораблей Северного флота в августе 2000 года.

Сбор-поход кораблей является одним из видов боевой подготовки на флоте. И даже человеку, далёкому от флота вообще, понятно, что это очень сложный и потенциально опасный вид боевой подготовки – он предполагает нахождение в полигонах большого количества надводных кораблей и подводных лодок со сложными задачами по маневрированию и взаимодействию и, безусловно, требует тщательной и детальной подготовки к проведению каждого его этапа.

Всё, что вам нужно (достаточно) знать про подготовку к сбор-походу кораблей Северного флота в августе 2000 года, это то, что в ходе подготовки к нему не были не то что проведены, но даже не разрабатывались учения спасательных сил флота и спасательных сил ВМФ. Командир единственного на Северном флоте спасательного судна «М. Рудницкий» даже не получал задач для подготовки к учениям флота. Спасательные аппараты АС-32, АС-34 и АС-36 также не готовились к использованию.

Вот подумайте логически. Если проводится какое-нибудь мероприятие с потенциальной опасностью – митинг, салют, детский утренник, etc – готовятся ли заранее какие-нибудь силы и средства для обеспечения безопасности людей? Ну конечно же готовятся – это и полиция для охраны порядка, и пожарные со спасателями для оказания помощи, и бригады «Скорой помощи». Посмотрите внимательно вокруг себя на любом массовом мероприятии, и вы обязательно увидите их: они будут находиться рядом в готовности оказать помощь населению, не так ли? А теперь скажите: посчитаете ли вы потенциально опасным мероприятие, когда практически весь Северный флот находится в море и воюет сам с собой? Да? А теперь вот вам перечень сил и средств, которые были назначены для оказания помощи директивой штаба флота:

– спасательный буксир;

– противопожарное судно;

– водолазный катер (на флоте нет ни одного глубоководного водолаза);

– килектор.

Всё. Согласитесь, это могло бы вызвать бурный смех, если бы не окончилось трагедией.

Подводная лодка К-141 в ходе подготовки к сбор-походу кораблей и выполнению поставленных ей задач в ходе учений в июле загружает на борт боевые торпеды 65-76А и практическую торпеду 65–67 ПВ (точная копия 65-67А без взрывчатого вещества), которая была загружена позже, в начале августа. Погрузкой руководил командир минно-торпедной боевой части, прибывший в экипаж в день погрузки с лодки другого проекта, который даже не был допущен к самостоятельному управлению боевой частью (он так и остался не допущенным на момент выхода лодки в море, что категорически запрещено).

Понимаете, в чём тут основной момент, который гложет меня и не даёт покоя: на каждого боевого моряка на флоте существует не один десяток офицеров вышестоящих штабов, в обязанности которых, по моему личному убеждению, должно входить следующее:

– обучение моряка высокой степени владения своей специальностью;

– обеспечение его всем необходимым для профессиональной подготовки;

– создание условий (в том числе и морально-этического характера) для несения им службы на должном уровне;

– контролирование уровня его готовности к выполнению задач;

– личная ответственность за выполняемые функции и достигнутые результаты.

Но в случае с К-141 вышло так, что единственным человеком, который спросил моряков «Курска», готовы ли они к эксплуатации торпед данного класса, явился старшина команды торпедистов, матрос контрактной службы с соседнего корабля, которого торпедисты «Курска» позвали, чтоб он показал им, как подключить эти торпеды к системе контроля окислителя.

Плохо, когда предпосылки гнездятся в среде людей штабных – пришедший от них вирус неорганизованности, безответственности или безграмотности может поразить экипажи кораблей. Тут и до беды недалеко, если плохая работа конкретных офицеров штаба не будет своевременно замечена и исправлена людьми, командующими корабельными соединениями… Но самый опасный случай, когда безграмотность и безответственность, обострённые волюнтаризмом и уверенностью в безнаказанности любых своих решений и действий, становится нормой служебной деятельности флагманов Флота.

Е. Д. Чернов

10 августа 2000 года атомная подводная лодка «Курск» вышла в свой последний поход. 12 августа по плану практических стрельб АПЛ «Курск» с 11.40 до 13.40 должна была произвести практический пуск торпеды 65–67 ПВ в назначенном полигоне (а вы же помните, что на борту не было даже документации по эксплуатации этих систем). Последний доклад о выполнении учебной ракетной атаки по плану поступил от командира АПЛ в 8.45.

После 10 часов подводная лодка всплывает на перископную глубину для определения ордера надводных кораблей с помощью РЛС, по которым она должна будет произвести стрельбу.

В 11.20 гидроакустики «Петра Великого» фиксируют активное излучение ГАС «Курска».

В 11 часов 28 минут 32 секунды в торпедном аппарате № 4 взрывается торпеда 65–76 ПВ (мощность взрыва эквивалентна 150–200 килограммам тротила). Взрывом вырывает переднюю и заднюю крышки торпедного аппарата, разрушается часть лёгкого корпуса, давление в первом отсеке подводной лодки повышается ударной волной до 5–8 кг/см^2, весь личный состав первого отсека мгновенно погибает.

Система стрельбы подводных лодок данного проекта сконструирована так, что при залповой стрельбе (более одной) торпедами в целях снятия избыточного давления с первого отсека переборочные захлопки системы вентиляции во второй отсек должны быть открыты согласно инструкции завода-изготовителя.

Трудно, а вернее, невозможно себе представить, чем было мотивировано такое техническое решение.

Главным параметром устойчивости боевого корабля в море является его непотопляемость, и достигается она в том числе герметичностью его отсеков, о чём знают даже полуграмотные (в вопросах подводного флота) редакторы Первого канала.

Не скажу о надводных кораблях, но все подводные лодки конструируются и строятся из расчёта, что при полном затоплении одного отсека и прилегающих к его борту с одной стороны ЦГБ корабль остаётся на плаву и не опрокидывается. Все, кроме проекта 949А, очевидно, потому как во время выполнения основного своего предназначения – применения оружия – корабль остаётся негерметичным. Причём негерметичны 1 и 2 отсеки – те, в которых по боевой тревоге находятся примерно 60–70 % всего экипажа, в районе которых находится аккумуляторная батарея и торпедо-ракетное вооружение корабля. И да, 2 отсек – это ГКП (главный командный пункт) корабля, то есть все люди, которые управляют кораблём, находятся в нём. Пиздец как грамотно, да, если по-нашему, по рабочее-крестьянскому? И это тем ещё удивительно, что конструировал эту лодку ЦКБ «Рубин», который на 941, например, проекте разместил ГКП отдельно (выше) от других отсеков, снабдив его переборками повышенной прочности. То есть нельзя сказать, что конструктора не понимали всей важности этого участка на ПЛ – явно понимали же.

Кажется, чего проще понимание того, что плавучесть и остойчивость корабля обеспечиваются целостью и водонепроницаемостью его борта и палуб, а между тем множество кораблей погибло из-за непонимания этого принципа.

Академик А. Н. Крылов, «Мои воспоминания»

Переборочная дверь между 1 и 2 отсеками рассчитана на давление 10 кг/см^2, и она, безусловно, выдержала бы этот взрыв, но давление через открытые переборочные захлопки системы вентиляции ударило и во второй. Давление, конечно, отчасти погасилось, но для сведения хочу вам заметить, что при моментальном повышении давления на 1–2 кг/см^2 на тело человека человек получает тяжёлые травмы и скорее всего погибает. Допустим, давление ослабло до 3 кг/см^2 – с уверенностью можно предположить, что весь состав ГКП был моментально выведен из строя, получив увечья и контузии. Скорее всего, в этот момент некоторые ещё оставались живы, но об их работоспособности говорить не приходится ни при каком допущении. В первый, а впоследствии и во второй отсеки начинает поступать забортная вода. Лодка теряет ход и движется по инерции, практически моментально начиная дифферентоваться на нос и погружаться, так как на перископной глубине она удифферентована «тяжела-тяжёл нос» (для того, чтобы не «выпрыгнуть» на волне, что даже на учениях моветон) и «висит» только за счёт хода и рулей, а носовые рули после взрыва в первом отсеке перестают работать. Подводники с 3 отсека в корму живы, но не понимают, что происходит, не получают команд с ГКП, аварийная тревога не объявлена.

В этот момент подводную лодку и оставшийся экипаж ещё можно спасти: на любой подводной лодке помимо ГКП есть ещё ЗКП (запасной командный пункт), с которого можно продуть цистерны главного балласта и всплыть в надводное положение. Цистерны главного балласта можно также продуть вручную или дистанционно с клапанов, которые находятся в отсеках, но все манипуляции на подводных лодках строго регламентированы и имеют незыблемую систему иерархии приказов на выполнение каких-либо действий. Основной документ по борьбе за живучесть РБЖ-ПЛ (который подводники учат наизусть) определяет следующий порядок перевода управления с ГКП на ЗКП:

при отсутствии связи с ГКП ЗКП принимает на себя руководство по борьбе за живучесть, а при отсутствии связи с ГКП и ЗКП решения по борьбе за живучесть принимает на себя командир отсека самостоятельно.

Находился ли на ЗКП его командир? Вероятнее всего, нет.

Знаете, сколько у командира отсека было времени на то, чтобы действовать согласно РБЖ, то есть определить, что ГКП и ЗКП вышли из строя либо с ними потеряна связь, и, приняв решение, приказать продуть главный балласт? В случае с К-141 – чуть более двух минут. При этом вы должны понимать, что на лодке начал резко расти дифферент и в момент столкновения с грунтом, то есть менее чем через три минуты, мог достигать 40 градусов, что внутри подводной лодки ощущается почти «вертикально». Ощущается – я подчёркиваю это слово. Кроме этого командир отсека, безусловно, знал, что одной из причин разрастания аварии на К-429 было именно самостоятельное продувание цистерн главного балласта личным составом первого отсека. Воздух высокого давления на ПЛ во время нахождения в подводном положении – единственный, причём невосполнимый, ресурс, способный спасти лодку от затопления.

АПЛ ударилась носом о грунт на глубине 108 метров и по инерции двигалась по грунту ещё несколько метров, при этом метацентрическая высота (возвышение метацентра над центром тяжести) её стремилась к нолю, то есть никакой поперечной остойчивостью лодка не обладала (продольная оставалась из-за точки контакта с дном), то есть крен подводной лодки менялся с борта на борт как угодно и очень быстро, и нет ничего удивительного в царапинах на её борту и в пробоине, которую приписывают то иностранной торпеде, то нашей же собственной противокорабельной ракете.

При ударе о дно в 11.30 сдетонировал боезапас, который находился в первом отсеке, и взрывную волну остановила только переборочная дверь повышенной прочности реакторного отсека. Все подводники, находившиеся в носу до реакторного отсека, погибли – они были смяты давлением либо расплющены и переломаны сорванными с креплений оборудованием, механизмами и приборами.

Оставшиеся в живых к этому моменту, 23 человека, собрались в кормовом девятом отсеке подводной лодки. Подводная лодка без движения лежала на глубине 108 метров в собственном полигоне военно-морских сил Северного флота (это важно для дальнейшего понимания развития ситуации). На подводной лодке отсутствовало освещение (свет мог быть только от аварийных переносных аккумуляторных фонарей).

При покидании своего отсека каждый подводник должен нести с собой в отсек-убежище свой спасательный комплект ССП (гидрокомбинезон СГПК и дыхательный аппарат ИДА-59М), а также средства регенерации воздуха (РДУ). Но следует понимать, что все эти люди к этому моменту были травмированы и получили увечья различной степени тяжести, а ССП даже здоровому человеку в нормальной обстановке тащить не просто, потому что он тяжёлый и объёмный. Поэтому со стопроцентной уверенностью я могу утверждать, что средств для самостоятельного выхода на всех людей, находившихся в девятом отсеке, не было, а имевшиеся в наличии, вероятнее всего, могли оказаться частично некомплектными. В них можно было выйти в первые несколько минут после аварии методом свободного всплытия, убив тех своих товарищей, на которых не хватило комплектов, либо позже с использованием буй-вьюшки, соблюдая режим декомпрессии.

На самом деле, как вы увидите из дальнейшей хронологии событий, эти 23 человека уже были обречены, хотя сами они об этом ещё не знали.

Люди, знакомые с водолазным делом, подтвердят мои слова: выходить самостоятельно из подводной лодки с глубины 100 метров – пиздец как страшно, и физически это на грани возможности человеческого организма. Я хочу, чтобы вы это понимали. Даже при выходе с глубины 40 метров двое подводников К-429 погибли. Кроме того, я хочу чтобы вы понимали, что человек не может находиться бесконечно на поверхности Баренцева моря даже в августе (температура воды не выше 8 градусов) и даже в ССП – он умрёт от переохлаждения в зависимости от внутренних резервов своего организма в течение нескольких часов либо в течение суток в случае чуда. Не знаю, как вы, а я уверен, что чудес не бывает.

Кроме того, я хочу, чтобы вы чётко уяснили себе, что каждый из 23 человек знал, что они находятся в своём полигоне боевой подготовки, в котором также находятся десятки кораблей и подводных лодок Северного флота. А на борту «Петра Великого» находится командующий Северным флотом – офицер, в теории обладающий несгибаемой волей и решительностью в принятии решений, который не боится взять на себя ответственность и, опираясь на недюжинный багаж знаний и умений, ринется их спасать, а иначе как бы его назначили командующим целым флотом? Да ещё Северным. Даже если весь флот проебал первый взрыв на борту подводной лодки, то уж второй, который зафиксировали даже норвежские сейсмические станции, он точно не мог проебать! Ладно, даже если мог, то лодка после выполнения задачи должна всплыть на сеанс связи, а она же не всплывёт, а это ЧП – ну без вариантов же! Казалось бы…

В той ситуации, в которой оказались моряки, и зная то, что знали они, я не уверен, что кто-то принял бы решение о самостоятельном выходе из ПЛ. Ну откуда им было знать, что во время проведения учения такого масштаба единственное спасательное судно Северного флота «М. Рудницкий» стояло у пирса и находилось в повседневном режиме (готовность к выходу в море – 4 часа), то есть его даже никто в режим повышенной готовности не приводил. Как такое может быть – спросите вы? А я не знаю, я тоже думал, что не может. Но теперь вы, так же как и я, знаете. А в дальнейшем узнаете, что и не такое ещё может быть.

В 11.30 моряки атомного крейсера «Пётр Великий» почувствовали содрогание корпуса корабля, а гидроакустики зафиксировали сильный сигнал, похожий на подводный взрыв по пеленгу нахождения АПЛ «Курск», – никто из командования не обращает внимания на доклад гидроакустиков и содрогания корабля.

Через семнадцать минут отряд кораблей, по которым должен был стрелять практической торпедой «Курск», вошёл в полигон; время начала стрельбы – через три минуты.

12.30 минут – командующий Северным флотом на корабельном вертолёте покидает полигон и отправляется в штаб флота в Североморск.

То есть человек, который мало того что руководит масштабными учениями (ладно, хер с ними), но и является ещё ответственным за действия спасательных сил и безопасность, покидает место проведения учений. Я честно не понимаю, как это можно объяснить – прошёл час с момента подводного взрыва, 50 минут с момента начала практических стрельб «Курском», а стрельбы нет.

Но я и не должен этого объяснять, к счастью для меня.

13.40 – время окончания торпедной стрельбы. Надводные корабли не наблюдают атаки, подводная лодка «Курск» не всплывает для передачи радиодонесения.

Я вот честно не понимаю, с какой силой нужно ссать за свои погоны и сытую жизнь, чтоб, имея на руках эти три события, не сложить один и один и не начинать трубить во все каналы связи, включая СМИ, что, похоже, пиздец какой-то приключился, и не сворачивать учения, начиная поиски подводной лодки. Ну ладно, нашли бы потом подводную лодку, и оказалось бы, что все живы и здоровы, просто уснули и проспали всё, но это же не война – хрен с ними, с учениями; командира наказали за разгильдяйство, учения продолжили и с помпой завершили, пришив себе на тужурки очередные орденские планки.

14.15 – ордер надводных кораблей покидает район и направляется на обеспечение торпедных стрельб других лодок. «Пётр Великий» остаётся на кромке полигона, ожидая всплытия «Курска».

14.40 – с «Петра Великого» взрывными сигналами подана команда на всплытие подводной лодки. Эти сигналы невозможно не услышать, и нет ни единой причины, по которой командир подводной лодки имеет право их проигнорировать. Ни единой – он обязан немедленно выполнить манёвр «всплытие».

Подводная лодка не всплывает, о чём докладывают командующему флотом. Кроме того, согласно руководящим документам, время 14.40 является временем объявления тревоги на флоте по потере лодки, которая не всплыла на сеанс связи в 13.40. Ну уж сейчас-то забили тревогу, подумаете вы. Нет. Не забили.

15.40 – время, в которое руководство флота должно было объявить тревогу по потере лодки, не выполнившей сигнал на всплытие. Ну уж сейчас-то да, подумаете вы. Нет.

17.30 – оперативный дежурный Северного флота переводит «М. Рудницкого» в режим часовой готовности к выходу в море.

18.30 – развёрнут поисково-спасательный пост на КП Северного флота. Тревога по-прежнему не объявляется.

19.00 – на поиск подводной лодки вылетает морская авиация.

22.00 – подводная лодка не обнаружена – самолёты возвращаются на аэродром.

Ну уж сейчас-то точно забили тревогу, подумаете вы. Не-а. И сейчас не забили.

Вот этот момент, примерно 19.30–21.30, и был бы моментом обнаружения (не спасения я подчёркиваю, а обнаружения) подводников, если бы они начали покидать подводную лодку сразу после аварии в 11.35–11.40. То есть к этому моменту люди провели бы в воде с температурой менее 10 градусов от 8 до 10 часов. Возможно, но маловероятно, кто-то из них ещё не умер бы от переохлаждения.

23.30 – на Северном флоте объявлена аварийная тревога в связи с аварией на АПЛ «Курск».

С момента аварии прошло двенадцать часов.

23.40 – надводные корабли прекратили учения и приступили к поиску подводной лодки «Курск».

00.30 13 августа – «М. Рудницкий» вышел к месту аварии «Курска», имея на борту два спасательных аппарата АС-32 и АС-34.

Аппарат АС-32, отмечу для понимания, не предназначен для проведения спасательных операций, его назначение – поиск подводной лодки и присоединения шлангов ЭПРОН для подачи на подводную лодку воздуха.

На некоторых проектах, но не на проекте 949А – на нём выгородками ЭПРОН могут управлять только водолазы вручную. Глубоководных водолазов на Северном флоте нет ни одного. На флоте есть более новый спасательный аппарат АС-36, но я так понимаю, что о нём просто забыли на текущий момент, а вспомнили только 14 августа и более трёх суток тащили к месту аварии «Курска» плавкраном и буксиром. В итоге доставили его к месту аварии 17 августа, повредив на нём при транспортировке системы гидравлики, наведения, погружения-всплытия и аккумуляторную батарею. Первый раз спуститься к подводной лодке ему удалось только 19 августа.

11.00–13.00 13 августа – командующий СФ адмирал В. Попов дает интервью представителям СМИ и высоко оценивает результаты учений, мастерство моряков и состояние боевой техники. (!)

Для примера я приведу вам действия другого офицера Военно-морского флота, начальника АСС ЧФ кап. 1 ранга Жбанова, в момент аварии на БПК «Отважный» в 1974 году:

«В тот день я находился в штабе флота и на пост прибыл через 3 минуты после объявления тревоги… ситуация с самого начала сложилась непонятной, и я попросил разрешения у ВРИО командующего флотом вице-адмирала В. А. Самойлова убыть в район аварии.

Разрешение я получил мгновенно. Обгоняя на быстроходном ракетном катере суда спасательного отряда, идущие самым полным ходом в район аварии, я принял доклады их командиров о готовности к проведению спасательных работ, отдал необходимые распоряжения. На борту дежурного ракетного катера, управляемого капитан-лейтенантом В. Исаковым, на котором я прибыл в район аварии, находились боевые ракеты, и ему от имени В. Х. Саакян, было запрещено подходить к аварийному кораблю, на котором продолжал в пламени пожаров взрываться боезапас. Я был вынужден прыгнуть в море и вплавь добираться до ошвартованного к борту „Отважного“ противопожарного судна, экипаж которого под руководством командира старшего лейтенанта И. X. Нагервадзе сдерживал распространение пожара в носовую часть аварийного корабля».

И так далее. Вы можете найти его рассказ в Сети и почитать для того, чтобы сравнить его действия с действиями командных сил Северного флота в 2000 году. Благодаря решительности и настойчивости Жбанова, его способности быстро принимать решения и настаивать на их выполнении часть экипажа «Отважного» была спасена, но по результатам разбора он получил строгий выговор «за недостаточную инициативу».

Я не буду подробно разбирать действия спасателей «М. Рудницкого». Я и так и сяк рассматривал этот вопрос, читал разные интервью и источники и могу сказать лишь одно – люди работали почти неделю не покладая рук. И я не усматриваю их личной вины в том, что работали они на технически неподготовленных аппаратах и с тем уровнем профессиональной подготовки, который у них был. Кроме того, я хочу, чтобы вы понимали, что они лишь исполнители так называемой спасательной операции, а не творцы её. А творцы её, при критическом рассмотрении данного вопроса, вообще не понимали, что делают. Самое подходящее слово для описания спасательной операции – хаос.

Зайдите в любую пожарную часть вашего города, каким бы маленьким и захолустным он ни был, и спросите любого РТП, который в данный момент дежурит, что нужно делать в первую очередь при поступлении сигнала об аварии (в случае с РТП – пожара, но это – частность) и какие первичные мероприятия проводятся, а потом сравните с тем, что делали руководители спасательной операции К-141. Если вам лень идти или вы верите мне на слово, то я отвечу вам, что первое мероприятие, которое проводится всегда и без исключений, – это разведка.

Определяются источники аварии, её размер, а также количество и местонахождение выживших или терпящих бедствие людей. А теперь прочитайте хронологию действий спасателей «М. Рудницкого» (в данном случае я имею в виду не моряков этого судна, а руководителей операции) и да, сравните их действия с действиями норвежских спасательных судов «Нормонд Пионер» и «Сивей Игл».

Первый спуск аппарат АС-34 попытался осуществить в 17.30 13 августа. К этому времени даже с момента объявления тревоги уже прошло восемнадцать часов, и единственным шансом спасения моряков «Курска» уже в этот момент были подача воздуха и тепла в отсек-убежище (либо другой отсек, где могли находиться выжившие, что и должна была установить разведка) – температура на глубине 100 метров, а следовательно и в отсеках ПЛ, около ноля градусов, запас средств регенерации воздуха ограничен. Вместо этого аппараты бесконечно продолжают пытаться пристыковываться к люку 9 отсека. А им больше и ничего не остаётся делать – глубоководных водолазов (которые могут работать на глубинах более 60 метров) на флоте нет ни одного, выгородками ЭПРОН 949А проекта может управлять только глубоководный водолаз.

Глубоководные водолазы, сокращённые за ненадобностью и из-за недостатка средств для поддержания их готовности, в это время штурмуют штабы ВМФ в Москве и Санкт-Петербурге, требуя отправить их к месту аварии и выражая готовность рисковать своими жизнями для спасения моряков, терпящих бедствие. ВМФ откровенно врёт и отвечает им, что в их услугах он не нуждается и у него всё есть для проведения спасательной операции.

Я думаю, что уже в этот день решение о том, что спасать никого не будут, принято, и главной задачей полагается делать хорошую мину при плохой игре.

14 августа (по другой версии 16 августа) спасатели доложили о том, что их действия затруднены из-за ухудшившейся метеообстановки. Командующий СФ доложил президенту о том, что спасательная операция невозможна. Президент дал распоряжение принять помощь иностранных государств. Двое суток ушло на согласование каких-то моментов по принятию этой помощи. Двое суток на согласование, подумайте об этом, может, у вас получится это как-то логически объяснить.

19 августа и 20 августа в район аварии прибывают норвежские суда «Нормонд Пионер» и «Сивей Игл» с английским спасательным аппаратом LR-5 на борту. К часу дня «Сивей Игл», прибывший на место аварии в восемь утра этого же дня, заканчивает обследование затонувшей подводной лодки автономным подводным аппаратом (то есть производит разведку) и докладывает о готовности к спуску LR-5.

Норвежские и английские спасатели не поставлены в известность о повреждении люка 9 отсека, которые якобы имеют место быть, но отмечают, что для аппарата LR-5 это не имеет никакого значения – он может пристыковаться к люку с любыми повреждениями и организует его «сухое» вскрытие. Использование аппарата LR-5 не одобряется российской стороной (хотя накануне ВМФ ртом своего представителя клятвенно заверял, что промедления с использованием LR-5 не будет).

Давайте отойдём от политики, потому что наверняка этот текст будут читать люди с разными взглядами на внутреннюю политику государства, и попробуем найти хоть один здравый и логичный повод не попытаться спустить LR-5, вскрыть люк 9 отсека «сухим» способом и достать тела подводников для определения причины их смерти. А вдруг там и живой кто-то остался к этому времени? Нет, это невероятно, конечно, но всё-таки. Я лично нахожу только две причины:

– это дорого, а у государства совсем нет денег;

– 9 отсек должен быть гарантированно затоплен при его вскрытии для сохранения чьих-то интересов.

Какие ещё причины вы можете предложить?

Не получив разрешения на использование LR-5, «Нормонд Пионер» спускает для обследования корпуса подводной лодки глубоководных водолазов. Норвежские водолазы не знают устройства спасательного люка 9 отсека АПЛ «Курск» и не владеют информацией о нюансах его эксплуатации в море, как и руководители спасательной операции с российской стороны, видимо. По вторичным признакам они предполагают, что люк 9 отсека затоплен.

Другая группа водолазов вечером того же дня убывает на вертолёте в Видяево для обследования люков аналогичного проекта и обучения работе с ним. Они работают всю ночь и возвращаются утром 21 августа, тут же начиная погружение и вскрытие люка 9 отсека.

Отчего же, возможно сейчас возникнет мысль у читателей, в районе катастрофы не оказалось аналогичной подводной лодки, чтоб не терять время на полёты водолазов в Видяево и обратно? Тем более же и время было – только использование иностранной помощи согласовывали двое суток.

А никто не даст вам ответа на этот вопрос. Просто так вот была организована спасательная операция, что ни один её момент не был продуман в деталях. Главное было делать что-нибудь, а вдруг бы что-то и получилось бы – это моё мнение, а не официальная версия, конечно же.

К 12.25 21 августа норвежские водолазы вскрывают спасательный люк 9 отсека, при этом на поверхности моря наблюдается «бурление воды», то есть из отсека выходит воздух. Водолазы докладывают, что живых в отсеке не обнаружено, отсек затоплен (что неудивительно, ведь они же открыли его люк на глубине ста метров). Командующий СФ докладывает о гибели всего экипажа АПЛ «Курск».

На всю спасательную операцию у норвежских спасателей уходит менее двух суток, с учётом восьмичасового перелёта в Видяево и обратно. При использовании аппарата LR-5 на всю операцию ушло бы менее 12 часов, что нетрудно подсчитать:

08.00 «Сивей Игл» прибывает на место аварии;

13.15 «Сивей Игл» заканчивает обследование «Курска»;

14.30 «Сивей Игл» готов спускать LR-5.

Понятно, как любит говорить наш президент, что если бы у бабушки был хуй, то она была бы дедушкой. Но давайте пофантазируем о том, что «Сивей Игл» с LR-5 на борту был бы в составе Северного флота и не стоял бы у пирса, как «М. Рудницкий», а, как положено по здравому смыслу, находился бы в районе учений. Ладно, не был бы в составе флота, а просто командующий флотом взял бы и доложил бы Главкому ВМФ, что такое судно ему нужно для обеспечения учений и, может, арендовать его на всякий случай у норвегов да поставить на кромке полигонов, а? А Главком ВМФ взял бы и доложил об этом президенту, а президент такой: конечно, ребята, о чём речь, ну не война же, ёпта, чего жизнями-то рисковать понапрасну? А давайте ещё и водолазов туда глубоководных посадим для подстраховки, ну чего тут: плюс-минус рубль на общем фоне!

Хотя сам факт упорного необращения за помощь не нов: так же было и в истории с «Комсомольцем», и норвежским кораблём береговой охраны «Andenes».

Я не сторонник обожествления норвежцев, хочу, чтобы вы правильно меня понимали, но они всегда чётко придерживаются многосторонней Конвенции об охране человеческой жизни на море и никогда не шутят и не показывают пренебрежение этим вопросом независимо от политических течений где бы то ни было.

Непринятие определённого решения, как и его принятие, требует предварительного взвешивания возможных его последствий. Как командующий флотом, так и Главком ВМФ имеют высокие воинские звания, хорошие оклады денежного содержания и выслуги лет, которые близки к их физическому возрасту (в случае службы в подплаве). В случае «неугодности» и неприятных докладов и требований самые «тяжёлые» последствия, которые их ожидают, – увольнение в запас с предоставлением жилья и назначением очень даже приличной пенсии. То есть на одной чаше весов всего лишь служебная карьера, а на другой – жизни сотен и тысяч людей.

Но жизненная нить экипажа К-141 «Курск», сплетенная из 118 волокон – судеб подводников, уже находилась в руке грозной богини судьбы. Она приготовилась к тому, чтобы эту нить безжалостно оборвать. Помешать богине исполнить чудовищный и несправедливый приговор могли адмиралы ВМФ и Северного флота, но они этого не сделали. Жизнями моряков экипажа АПЛ «Курск» вскоре распорядится богиня судьбы.

В. Д. Рязанцев

Фантазировать мы можем сколько угодно, но фактов этим не изменим. В мирное время в своём полигоне погибли 118 человек, и истинная причина их гибели так и не была названа. Всё, о чём мы можем говорить – это только о версиях с более или менее большими их вероятностями.

В состав следственных групп были включены представители Северного флота, которые потенциально могли нести на себе какую-то степень вины за гибель «Курска» (как и в случаях с расследованиями катастроф подводных лодок К-429, К-219 и К-278). Кроме того, ряд должностных лиц получил новые назначения (например, в Совет Федерации) ещё до окончания следствия. Начиная с этого момента не имеет смысла говорить о какой-нибудь беспристрастности следствия и желании его установить истинные причины и истинных виновников. Следствием не проведён даже следственный эксперимент по установлению причин взрыва торпеды 65-76ПВ, хотя у членов комиссии сложились разные версии причин этого взрыва. Более удобную причину просто приняли на веру. Кроме того, как уже отмечалось выше, графологические тесты, или как там это называется, для выявления поддельных документов, предоставленных следствию, тоже не проводились. Рабочую версию гибели «Курска» выдвинул Генпрокурор Устинов задолго до окончания следствия – она и была озвучена в итоге вместе с формулировкой «за отсутствием состава преступления». То есть всё произошло как бы само собой и никто, в общем, не виноват.

В аналогичной ситуации с подводной лодкой «Комсомолец» следствие было проведено с такой же скоростью и прекращено, но вмешательство общественности, офицеров ВМФ и группы депутатов Верховного Совета заставили Военную прокуратуру уголовное дело возобновить. В общем, следствие по факту АПЛ «Комсомолец» продолжалось почти девять лет. Оно тоже в итоге было приостановлено и не доведено до суда, но многочисленные экспертные группы и в итоге правительственная комиссия выдали ряд рекомендаций ВМФ, одной из которых была рекомендация по совершенствованию средств спасения и спасательных сил флота. Да, виновные не понесли наказания, но хотя бы причины и предпосылки были вскрыты и озвучены – оставалось только сделать выводы.

Не знаю, возможно, кому-то всё это покажется несущественным, но лично я утверждаю, что следствие по факту катастрофы атомной подводной лодки «Курск» не проведено должным образом, причины не установлены и виновные не понесли заслуженного наказания. Я понимаю, что правосудие и месть – это разные понятия, но мне жаль, что концепция ада, вероятнее всего, выдумана и никто не ждёт там людей, тем или иным способом виновных в гибели 118 моряков, чтобы вечно там плющить их давлением, топить в воде, душить угарным газом и заставлять умирать от переохлаждения снова и снова. Понятно, что это не вернёт отцов, сыновей и мужей, но как же хотя бы Справедливость?

Я выражаю свои глубочайшие соболезнования отцам, матерям, жёнам и детям погибших на «Курске» людей. Я не могу помочь им облегчить их горе, но я могу сказать им, что я помню о гибели их родных и пока могу, буду рассказывать об этом одному, десяти, сотне, тысяче человек – чтобы и они тоже помнили.

Мне очень интересна позиция главных редакторов, редакторов, директоров и владельцев российских издательств по поводу их отказа издавать книгу В. Рязанцева «В кильватерном строю за смертью». Мы же все взрослые люди и понимаем, что даже если книга в чём-то кажется кому-то клеветой, то ответственность за все предоставленные в ней сведения вы можете возложить на автора, оформив с ним юридический договор, и избежать тем самым судебных тяжб в свой адрес. Так отчего же никто из вас не хочет исполнить свой гражданский долг и издать эту книгу? Пусть против неё выступают, пусть спорят, пусть докажут, что Рязанцев не прав, пусть хоть на шаг приблизятся к установлению истины – кому от этого станет хуже? Ну уж точно не морякам «Курска», а на остальных – плевать: они ходят по земле, дышат воздухом и ежедневно получают удовольствия от жизни. Так пусть хоть немножко посуетятся, почему бы нет? Так почему не издаёте? Депутатов у нас нет, офицеров и общественность никто не слушает – только на вас надежда.

Вот отрывок из книги Рязанцева «В кильватерном строю за смертью»:

«Гибель АПЛ – это результат лжи и обмана, очковтирательства и самовосхваления, существующие в высших структурах управления ВПК и ВМФ…

Если бы из множества начальников в Главном штабе ВМФ, в штабе и управлениях Северного флота, 1-й флотилии, 7-й дивизии подводных лодок хотя бы один адмирал или офицер профессионально выполнил свои служебные обязанности во время подготовки кораблей Северного флота к выходу в море 10 августа 2000 года, трагедии удалось бы избежать. Если бы в составе многочисленных комиссий, которые проверяли К-141 „Курск“ и экипаж, хотя бы один адмирал или офицер был бы профессионалом своего дела, катастрофы подводной лодки не произошло бы, даже при наличии конструктивных недостатков АПЛ и торпедного оружия, недостаточной подготовке экипажа».

Я добавлю от себя – ни один из тех, кого Рязанцев называет виновным в трагедии, не взял на себя хотя бы часть вины за гибель моряков. Ни один из них не пустил себе пулю в лоб, не повесился или хотя бы не уехал жить в глухую тайгу, чтоб не попадаться людям на глаза. Наверное, все они и каждый из них считает себя полностью невиновные и уровень зубастости их совести позволяет им и дальше спокойно существовать. А иначе как это можно объяснить?

И интересно вот ещё что: насколько продвинулся Вячеслав Алексеевич в выполнении своего обещания посвятить всю оставшуюся жизнь тому, чтобы найти виновного и взглянуть ему в глаза? Я бы в его годы уже не тянул с этим вопросом.

Сразу отвечу на ряд вопросов, которые мне беспрерывно задают:

1. Подводная лодка НАТО. Столкновение или торпедирование «Курска».

Само собой разумеется, что подводная лодка НАТО (и не одна) находилась в Баренцевом море – это и есть их основная функция в мирное время – следить за силами вероятного противника. Но предполагать, что подводная лодка, а конкретно «Мемфис», как самый популярный вариант, находилась именно в том же полигоне, что и «Курск» с ОУГ надводных кораблей СФ, да ещё и на такой близости, – это полагать, что американские подводники напрочь лишены здравого смысла. Я не готов делать такие допущения, даже в теории. Полагать, что американские подводники перепутали звук взорвавшейся торпеды 65–76 ПВ на борту «Курска» со звуком выстрела и стрельнули в ответ, это значит предполагать, что кроме отсутствия здравого смысла американские подводники ещё имеют низкую профессиональную подготовку. Я не готов делать такие предположения, даже теоретически. То, что подводная лодка «Мемфис» столкнулась с «Курском», после чего «Курск» затонул, а «Мемфис» своим ходом дошёл до базы в Норвегии, – это вообще не поддаётся никаким законам не то что здравого смысла, но даже и физики. «Мемфис» имеет водоизмещение в 6 000 тонн против 24 000 тонн у «Курска» и обладает запасом плавучести в два раза меньшим (18 % против 30). Если «Курск» так разворотило после столкновения, то что же должно было произойти с «Мемфисом»? У меня богатое воображение, но я не могу себе представить, что «ГАЗель» после столкновения с «ЗиЛом» сама доехала до СТО, а «ЗИЛ» – в хлам. А вы можете себе это представить? Но был ведь буй иностранной лодки! Нет, не было. Если бы он был, то он и по сей день плавал бы там на поверхности моря.

2. Люк и/или комингс-площадка 9 отсека были повреждены. Это просто враньё – и люк, и комингс-площадка были абсолютно целыми.

3. Все остальные версии о столкновении с надводным кораблём или поражение «Курска» ракетой «земля-земля» не имеют ни единого (даже косвенного) подтверждения и являются крайне несостоятельными хотя бы из-за того, что, работая РЛС в активном режиме, «Курск» не мог не увидеть опасного сближения, уж не говоря о том, что корабли ОУГ вошли в полигон позже первого взрыва. Ровно с той же степенью вероятности можно предположить, что в аварии виноват НЛО.

4. Причины взрыва торпеды 65–76 ПВ мне не известны, я лишь могу рассматривать вероятности, опираясь на знание химии, физики и зная лишь некоторые особенности конструкции как торпедных аппаратов, так и подводных лодок вообще. Именно в связи с этим мне кажется более достоверной версия Рязанцева против версии Спасского.

5. Меня всё равно спросят, поэтому отвечу сразу – действия Путина я не могу оценивать, так как не знаю ни его мотивов при принятии тех или иных решений, ни степени доверия, которыми он наделил своих подчинённых на тот момент. Должен ли был он покинуть Сочи? Вообще не принципиально и не имеет никакого отношения к описываемым событиям, и скорее всего он бы просто «мешал» проведению спасательной операции, находясь в месте её проведения. Врал ли он в интервью Ларри Кингу? Конечно врал, но было ли это его враньё или враньё, навязанное ему подчинёнными, я не знаю. По тому, как он путается в некоторых терминах, понятно, что от морского дела он далёк и вряд ли все его слова рождены в его голове. Почему он улыбнулся, когда ответил «Она утонула»? – да не почему, он просто не испытывал чувства горя и тяжесть утраты, так чего бы и не улыбаться? Конечно, некоторые, традиционно скажут, что это Ларри Кинг виноват – он ловко запутал Путина, и тот улыбается непроизвольно, но я в отличие от этих людей смотрел это интервью полностью. Вопрос про «Курск» был задан третьим по счёту на второй минуте после вопросов, удивило ли состояние дел при вступлении в президентскую должность и нравится ли быть президентом, и Ларри Кинг при этом не смеялся, не улыбался и никоим образом не провоцировал Путина на улыбку. Посмотрите сами. И Путин не был «ещё молодым и наивным, не умел давать интервью» – за первые пять минут он демонстрирует нам знание эристики (в ответ на вопрос «Так что же всё-таки случилось с подводной лодкой „Курск“?») и софистики (в ответ на вопрос «Почему вы сразу же не обратились за помощью к другим странам?»).

6. Почему не всплыл аварийно-спасательный буй К-141? Потому что он находился на заводских стопорах. Все годы лодка так и плавала с застопоренным буем, что, в принципе, можно понять со стороны подводников, но никак не поддаётся пониманию со стороны многочисленных проверяющих, которые обязаны были проверять его состояние перед каждым выходом в море. Минимум человек десять из вышестоящих штабов должны были это сделать. Уж не говоря о том, что на флоте есть даже специальное управление, вся функция которого и заключается в проверках готовности средств спасения на ПЛ.

7. Перестукивание и установка связи с выжившими подводники в 9 отсеке – очередное враньё, никто с ними связь не устанавливал, так как не имел такой физической возможности.

8. Такие серьёзные последствия от детонации боезапаса произошли, потому что «Курск» воткнулся в дно вертикально. Здесь нечего обсуждать вообще – длина проекта 949А – 150 метров, глубина моря – 108 метров. Кроме того, посмотрите на расположение торпедных аппаратов на лодках данного проекта.

9. Кто виноват? Степень вины неравномерным слоем размазана на многих, но тяжесть вины может определять только суд. Я составил для себя своё субъективное мнение и предлагаю каждому из вас составить своё.

10. Я давно не отвечаю на вопросы по поводу личностных и служебных характеристик Рязанцева/Кузнецова/Спасского и кого-либо ещё. Я не знаком с этими людьми ни лично, ни заочно, и их интересы, так же как и мотивы, мне не известны и, мало того, абсолютно меня не волнуют. Я полагаю главной целью в обсуждении катастрофы с подводной лодкой «Курск» дать ответы на три вопроса:

– Проведено ли следствие в полном объёме?

– Названы ли лица, прямо или косвенно виновные в катастрофе?

– Сделаны ли надлежащие организационные выводы для предотвращения подобных катастроф в будущем?

Пока у меня один ответ на эти три вопроса: нет. А всё остальное – стандартные приёмы для увода дискуссии в сторону и/или перевода её на обсуждение косвенных вопосов, не относящихся прямо к интересующим меня. Вот когда ответ на три эти вопросы изменится на «да», я охотно примусь за обсуждение личностей людей, так или иначе освещающих эти события.

Предпосылки к этой катастрофе и её последствия очень сильно напоминают катастрофу К-278 «Комсомолец», и честное, открытое расследование, без покрывания чьих-либо интересов, в первую очередь важно для того, чтоб эти причины были, наконец, вскрыты и оглашены, ошибки признаны, и из них сделаны соответствующие выводы в целях недопущения повторения подобных событий в будущем.

…описание бывших аварий, критический разбор их причин, широкое и правдивое о них оповещение могут способствовать предотвращению аварий или, по крайней мере, способствовать устранению повторения аварий, уже бывших ранее.

Академик А. Н. Крылов, «Мои воспоминания»

…катастрофа – это чудовищный, но уникальный эксперимент, поставленный судьбой и природой, который никогда и никем не может быть запланирован и воспроизведён. И раз уж такое случилось, все невольные участники этого эксперимента – оставшиеся в живых члены экипажа, прямые и вышестоящие начальники, пославшие корабль и экипаж в море, проектанты, строители и учёные – должны выполнить свой долг: неуклонно, принципиально и профессионально исследовать все обстоятельства и причины катастрофы, в какой бы области – военно-технической, социальной, нравственной или правовой – они ни находились.

Герой Советского Союза вице-адмирал Е. Д. Чернов

Примечания

1

КИП – контрольно-измерительные приборы; ГЭУ – главная энергетическая установка.

2

ДУК – дистанционное удаление контейнеров.

3

САУ – система активного управления.

4

ПЗРК – переносной зенитный ракетный комплекс.

5

ПДСС – подводные диверсионные силы и средства.

6

РБ – радиационная безопасность.

7

МППСС – Международные правила предупреждений столкновений судов в море.

8

БП – боевая подготовка.

9

НЭМС – начальник электромеханической службы.

10

ИДА – индивидуальный дыхательный аппарат.

11

ЖБП – журнал боевой подготовки.

12

ПУРО – пульт управления ракетным оружием.

13

КРС – колоколо-ревунная сигнализация.

14

ВИМ – вахтенный инженер-механик.

15

ОКС – общекорабельные системы.

16

НХС – начальник химической службы (в простонародье – «дуст»).

Content

Эдуард Овечкин
Акулы из стали
Последний поход

Торт на блюде

Писатель-прозаик. Отчасти даже маринист

ДСП

Намотать на винт

«Дуст»

Книга о вкусной и здоровой пище

Амба

Крайне положительный образ

…и бутылка рома!

Красная пуля

Мелодии бленкеров и крейцкопфов

Пиджак по имени Вова

Опыт, сын ошибок трудных…

Планы на вечер

Новенький минёр

Чёрная полоса

Яйца

Буй Чрезвычайно трагичная пьеса в трёх актах

Доктор Саша и Казбек

Сорок четыре и шесть десятых килограмма

Сватовство старлея

Судьба (рассказ про одну бочку, но с нудными рассуждениями про вообще)

Крейсер имени завода

Каша без топора

Условный рефлекс

Цель

Без пяти минут князь

Последний поход

Примечания