Серж Жонкур

Опасная связь

Serge Joncour

REPOSE TOI SUR MOI

© Editions Flammarion, Paris, 2016

© Ефимов Л., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

1

Прежде чем нажать на копку звонка, Людовик всегда делает глубокий вдох, ускоряя свой сердечный ритм, чтобы приготовиться к внезапной вспышке враждебности или к ледяному приему. После чего, решительно выпрямившись во весь свой немалый рост и выпятив грудь, застывает столбом, ожидая, когда откроется дверь. Но тут, завидев на крыльце обшарпанного пригородного домика маленькую старушку, понимает, что на сей раз уготованное ему испытание будет заключаться в другом: не разжалобиться.

В гостиной Людовик выбирает большое кресло по другую сторону журнального столика, а пожилая дама безумно долго устраивается в своем. Он еще думает про себя, что та наверняка переигрывает (впрочем, возможно, у нее и в самом деле болит спина, ноги, да, очевидно, и все остальное), а сам тем временем достает документы из папки, которую принес с собой. Но старушка уже поднимается и с трудом шаркает в сторону коридора, заявив, что пошла за очками, только вот не помнит, куда их подевала.

Прошло три минуты, а она все еще не вернулась. Чудовищная пауза затягивается, время течет ужасно медленно. Как часто бывает в таких случаях, Людовику становится не по себе, он чувствует себя чертовски глупо, он терпеть не может такие вот затишья и предпочитает, чтобы все шло своим чередом, но быстро, даже с риском повышения градуса и дальнейшего воспламенения. Во время визитов бывает, что обстановка накаляется, дело доходит до криков, некоторые даже откровенно хватаются за нож, как было на прошлой неделе, но сегодня все совсем наоборот. Людовик не подает вида, но он вовсе не горд своей профессией. Эта старушка напоминает ему собственную мать – она примерно в том же возрасте, и ей так же трудно ходить. Еще только заметив ее на крыльце, когда она вышла открывать ему калитку, он был застигнут врасплох этим сходством. В таких случаях он ограничивается своей представительностью, которой обычно хватает, чтобы не прибегать к другим средствам: метр девяносто пять на сто два кило; если напустить на себя вид посуровее, то он умеет произвести впечатление. Хотя единственное, чего он добивается, это не напугать, а всего лишь внушить мысль, что он не тот тип, которого можно разжалобить или растрогать. И, как правило, ему это хорошо удается. Однако до чего неприятно и утомительно все сразу понимать о других, все немедленно в них чувствовать. Едва оказавшись здесь, в Севране, и пройдя за хозяйкой по зацементированной дорожке, а потом по коридору ее домика, он уже обо всем догадался. Наверняка эта старушка, которая ходит с трудом, прожила здесь бо́льшую часть своей жизни, он обнаружил тут все симптомы застарелых привычек: давным-давно пустующая собачья будка, сад, за которым перестали ухаживать, мужнина обувь возле буфета, а самого мужа, похоже, здесь нет, или спит, или в больнице… Людовик еще не знает, что там случилось с жизнью этой маленькой дамы, этой славной, залезшей в долги бабули. Хотя ее домик вовсе не безобразен, все здесь отдает неудачей и увядшей судьбой.

В кухонных запахах, которые плавали по всему дому, он тут же различил: сливочное масло, на котором неоднократно жарили, размораживающиеся стейки на слишком жирной сковородке, брюссельскую капусту, хранившуюся не в холодильнике, – да, ароматы старой школы, классическую картину дополняли радиоприемник на батарейках, стоящий на комоде, да шеренга войлочных тапочек. Но все же самое характерное – этот немного прогорклый душок приготовленной вчера пищи, он часто с ним сталкивается, неожиданно заявляясь к людям; так пахнет у тех, кто плохо питается, ест жирное, да еще и выпивает, быть может. Как и всякий раз, его поражает обстановка в целом; это из-за того, что ему приходится крайне бестактно сваливаться на голову совершенно незнакомым людям, не предупредив их заранее о своем визите. Едва увидев сине-бело-красный логотип на заполненном бланке, который он протянул ей поверх калитки, старушка сразу же впустила его, вежливо и без малейших колебаний. По всей видимости, она даже не попытается отвертеться, да и это его огорчило бы. Его особенно. Всегда неприятно разруливать ситуации, где противоположная сторона с самого начала ведет себя непорядочно, отравляя все своим вероломством и бессовестностью. Но такое он всегда предчувствует. Редко бывает, чтобы ему не хватило слов и пришлось прибегать к помощи рук, обычно такое случается только с молодыми и не слишком уравновешенными парами, чаще всего обремененными мелюзгой, которая в самом разгаре беседы принимается вопить, чем еще больше наэлектризовывает обстановку.

Пожилая дама возвращается со своими очками, спрашивает, не хочет ли он выпить чего-нибудь, пива или портвейна, но он недвусмысленно отказывается – было бы опасно превратить это посещение в визит вежливости, тональность разговора вполне может стать сочувственной. А при взыскании долгов это настоящий риск: стоит дать им смутить себя, поддаться хотя бы раз, и впредь уже будешь постоянно их оправдывать. Бросив взгляд в досье, чтобы освежить в памяти подробности дела, он вдруг осознает что старушка-то на самом деле не так уж и стара, ей всего семьдесят шесть лет, о чем можно судить по дате рождения в платежных ведомостях, хотя с головой у нее явно не все в порядке, или же она прикидывается, потому что уже наливает ему рюмку портвейна, не обделив и себя – две маленькие, полные до краев рюмочки, которые осторожно ставит на журнальный столик. Людовик подчеркнуто отодвигает свою и пользуется этим широким жестом, чтобы занять как можно больше места, раскладывая принесенные с собой документы. Очутившись вдруг перед целым ворохом официальных бланков, пожилая женщина встает; Людовик чувствует, что ее наконец проняло. Ей трудно сдержать удар при виде копий всех тех бумаг, которые она уже получала, согласно которым она должна денег, однако вот он, этот чертов долг, перед ней – в конце концов настиг ее, став реальностью.

– Знаете, мадам Салама́, чем дольше тянутся такие истории, тем только хуже. Я говорю это ради вас, мадам Салама. И напоминаю, что я пришел сюда лишь для того, чтобы все уладить и вернуть на свои места. Понимаете, моя работа как раз в том и состоит, чтобы не давать делу портиться еще больше. Понимаете?..

Для каждой встречи он запасается папкой – не офисной и не для рисунков, а простой картонной папкой с фамилией должника, написанной на самом виду, чтобы подчеркнуть исключительность своего демарша, дать ему понять, что прибыл сюда нарочно ради него. Только для того, чтобы увидеться с тем, чья фамилия написана черным фломастером на красной папке. Это досье немного напоминает историю болезни, довольно пухлую историю, потому он на 90 % набивает ее совершенно посторонними бумагами, чтобы выглядело повнушительнее. Занимаясь этим ремеслом вот уже два года, Людовик по крайней мере уверен в одном: толстое досье производит гораздо большее впечатление, чем его сто два килограмма.

– О, знаете, я никогда ничего не понимала во всех этих бумажках, все эти заказные письма…

– Вот именно, мадам Салама, вам лучше присесть, я вам сейчас все подробно объясню.

Он чувствует, что дама довольно сильно встревожена, поэтому немного меняет тон, внося в него человеческие нотки.

– Не волнуйтесь так, маленькие задолженности у всякого могут случиться. Я вам скажу, в наше время это даже стало правилом: люди влезают в долги, чтобы купить что-нибудь, получают то, что хотели, но забывают при этом, что в конце концов надо за это заплатить, так уж все устроено…

– Понимаете, это не для нас, а для внучки.

– Кольцо это для вашей внучки?

– Да, на ее свадьбу.

– Ладно, но если я правильно понял, она вышла замуж два года назад, а за кольцо до сих пор не заплачено. Два года – это многовато, вы не находите? И вообще после задатка была всего одна выплата, да к тому же неполная, верно?

– Она с тех пор развелась. Бедняжка, это все любовь, она не очень-то помогла ей в жизни, но я вас прошу поверить, это была девчоночья любовь.

– Я уверен в этом, мадам Салама, но поймите и вы меня, я пришел не для того, чтобы говорить о вашей внучке, нас интересует это кольцо…

– А он ее вдруг бросил одну с двумя детьми, ни с того ни с сего…

– Ладно, но, судя по тому, что я вижу в досье, муж вашей внучки тут совершенно ни при чем, его фамилия в деле не значится. Мадам Салама, это ведь вы купили то кольцо, разве не так? Вы хотели дать ему в долг?

– О, я уже не помню, это муж заполнял все бумаги, он всегда такие бумаги заполнял.

– Ладно, а где сейчас мсье Салама?

– В больнице.

Вот и подтверждается дурное предчувствие, возникшее у него перед тем, как задать этот простейший вопрос; и вот тут ни в коем случае нельзя дрогнуть, позволить себе разжалобиться.

– Ладно, но ведь это ваша подпись на первом чеке, верно?

– Это наша общая чековая книжка, но вообще-то я уже ничего не помню, вы мне говорите об этом через три года, а я вам говорю, что они с тех пор развелись.

– Нет, через два года. В таком случае, где теперь это кольцо?

Делая вид, будто роется в досье, Людовик заранее прикидывает, что будет, если попытаться забрать кольцо у внучки, которая наверняка его давно продала: два вопящих карапуза, молодая женщина, которая теряет самообладание, паникует или выходит из себя. А если у нее завелся новый мужик, да еще и с криминальными наклонностями, то придется разбираться заодно с мужиком, изо всех сил стараться сохранять хладнокровие, ступая по раскаленной лаве… Уж лучше малость сблефовать.

– Мадам Салама, вы уже разок помогли вашей внучке, и знаете, что мы сейчас сделаем? Мы снова ей поможем, на этот раз окончательно, не то, если вы ничего не сделаете, вся эта история свалится на нее и это ей придется ее расхлебывать, заплатить семьсот евро!

– О, но я вовсе не хочу, чтобы у нее были проблемы… Господи боже, надо же, чтобы это случилось со мной, вот уж не повезло, как подумаю, что вы устроите ей проблемы…

– Я здесь как раз для того, чтобы не было проблем. Послушайте меня хорошенько, я тут всего лишь посредник, занимаюсь примирением сторон, вот и все… и я представляю ювелира из Ливри-Гаргана, у которого вы купили кольцо, это честный ремесленник, только в последнее время у него много неприятностей из-за тех, кто ему не платит. Получается, что он выдает товар авансом, чтобы люди вовремя получили свои кольца, а взамен получает неприятности, потому что ему не платят, понимаете? Надо же ему получить назад свои деньги, а не то ему придется закрыть лавочку, понимаете?

– Все ювелиры ворюги…

– Не этот, мадам Салама, не этот, поверьте мне. Тогда для начала мы сделаем одну совсем малюсенькую простенькую вещь: мы составим график выплат на двадцать месяцев, если хотите, чтобы вы были спокойны… Вы мне выпишете двадцать чеков по тридцать пять евро, которые ювелир будет обналичивать месяц за месяцем, и так мы избежим неприятных процедур, приставов и так далее, я вам обещаю, что не будет никаких судебных мер, никаких проблем, ничего…

– Не хватало еще, чтобы меня по судам таскали, в моем-то возрасте, пусть только попробуют, вот еще, им мало не покажется!

– Не сердитесь, я здесь как раз для того, чтобы вам не досаждали, чтобы мы с вами спокойно потолковали, понимаете? Значит, мы двинемся потихоньку-полегоньку, месяц за месяцем, вы следите за моей мыслью, мадам Салама, потихоньку-полегоньку, знаете что, доверьтесь мне, вот увидите, мы все уладим, и так, благодаря вам, все останутся довольны, и ваша внучка избежит неприятностей. Вот… Ну что, давайте, чокнемся?

– О нет, этого я не хочу!

– Да чего же?

– Чтобы у малышки были неприятности.

Когда она достает из ящика комода старую, совсем затрепанную чековую книжку, его вдруг охватывают сомнения, он молится, чтобы она не подсунула ему пачку необеспеченных чеков. Потому что он уже представляет себе, как возвращается сюда через неделю, уже в другом расположении духа, и тогда придется ему говорить по-иному с этой семидесятишестилетней женщиной, повышать на нее голос, переходить в совсем другой регистр. Людовик скрещивает пальцы, только бы она его не подставила, только бы сыграла честно. Но когда старушка опрокидывает одним духом свою рюмку портвейна и наливает себе вторую, которую выдувает так же лихо, у него снова появляются сомнения. С первого чека она жалуется, что у нее ничего не выходит, ручка не работает и вообще тут недостаточно света, после чего поднимается и говорит ему, чтобы он сам их заполнил. Дескать, она решает довериться ему. Он в некотором смысле тоже вынужден ей поверить. Так что оба доверяются друг другу. Только вот в силу опыта он обладает верным нюхом, а потому чует неприятности, когда замечает, что последний чек был выписан три года назад, а еще замечает на ее ногах две пары носков поверх чулок и то, что в доме и правда холодно… в общем, он предчувствует, что история на этом не закончится.

Вокруг Авроры полно народа, даже слишком, быть может. Компьютерный сбой парализовал все кассы. Каждый ждет в своей очереди с наполненной корзинкой или тележкой, отсюда никуда не денешься, разве что все бросить и уйти, но тогда что есть сегодня вечером? Аврора бросает взгляд на свой телефон: сеть-то он тут ловит, но это ничем не может ей помочь. Пауза затягивается, кассирши застывают, сбитые с толку этим непривычным затишьем. С тех пор как зависли все кассовые аппараты, больше не слышно попискиваний, раздававшихся со всех сторон, ни движения транспортерной ленты, вообще ни малейшего звука. Люди смотрят друг на друга без всякой реакции. Менеджер говорит, что через три-четыре минуты все наладится; он держит в одной руке портативную рацию, а в другой коробку шоколадных конфет, которыми угощает покупателей, чтобы скрасить им ожидание. Аврора задается вопросом, будут ли эти три-четыре минуты безвозвратно потеряны и во что они могли бы превратиться в масштабе ее жизни. Ее прошибает пот, но она не нервничает, хотя и с трудом выносит, что у нее крадут время, которое ей еще понадобится, чтобы собрать покупки, потом вернуться на холод и пересечь свой двор. Опять пересечь этот двор.

Инцидент в магазине – словно иллюстрация ее жизни в последнее время. С сентября все дни состоят из украденного у нее времени, времени, которое ей больше не принадлежит. Часов, которые отнимают у нее на работе. Минут, что она теряет в переходах метро. И даже двое ее собственных детей видятся ей маленькими эгоистичными воришками. В придачу еще и Виктор – ее пасынок, который бывает здесь только десять дней каждый месяц и по возможности держится на втором плане (правда, насупившись, что в конечном счете еще хуже), тоже крадет у нее время. Крадет, даже не спрашивая, просто находясь здесь, не делая ничего, не убирая постель, не готовя уроки, только валяясь со своей игровой приставкой на том белом диване, где она и сама мечтает как-нибудь прилечь. Прилечь всего на один вечер – бросить вещи при входе и устроиться на белой приятной коже, и чтобы все делалось без нее.

Попискивания возобновляются, жизнь возвращается. Когда она выходит из супермаркета «Монопри» на улицу, там уже черным-черно. Сегодня 20 октября, девятнадцать тридцать, и день стал еще короче. Ручки пакетов с покупками врезаются ей в ладони. Из-за этого холода люди шагают быстрее, словно чего-то боятся. Углубляясь в маленькие улочки, она встречает все меньше и меньше людей, машин, магазинчиков и вскоре слышит только стук собственных каблуков по тротуару. Иногда у нее возникает чувство, будто и сама она превращается в этот дробный перестук убегающего времени, в механический отзвук торопливой поступи, затухающий с наступлением вечера. Хотя она добилась всего, чего хотела, у нее есть ответственная работа, прекрасная квартира, семья… Но только с сентября все пошло наперекосяк.

Она набирает код на входе, толкает дверь ногой и обнаруживает свой двор погруженным в темноту. В конечном счете это единственный момент за день, когда она остается одна, потому-то она так и нуждается в одиночестве. Пока здесь не обосновались вóроны, минуты, проведенные в этом дворе, были настоящей передышкой, глотком воздуха, благом, которое она чувствовала всякий раз, проскальзывая в вестибюль, и надо сказать, что, когда она направлялась в сторону двора, весь город вокруг стирался. Эта густая тишина, это ощущение безмятежности исходит от двух огромных деревьев, чьи кроны простираются над крышами, словно вторая кровля, создавая тут совершенно особый, дикий и девственный мир. Трава растет в щелях между камнями брусчатки, кусты прямо под деревьями образуют посреди двора настоящие заросли; природа здесь слишком явно отвоевывает свою территорию у города.

В этом старом частном особняке только внешний, выходящий на улицу фасад заново оштукатурен – там-то Аврора и обитает. Здания в глубине двора более древние, в них последние ремонтные работы проводились много десятилетий назад, электрические провода тянутся там по трехвековым балкам, это словно другой мир, куда она никогда не заглядывает. Аврора идет сквозь запахи пригородного леса, угадывая в потемках очертания двора, потому что с сентября, с тех пор как здесь обосновалась пара во́ронов, она перестала зажигать свет. Она знает, что стоит ей включить дежурную лампочку, как те раскаркаются, и с вершин деревьев понесутся оглушительные, леденящие душу вопли, от одной только мысли о которых у нее холодок бежит по спине. Ей всегда было не по себе с птицами, ее даже голуби пугают, когда подбираются слишком близко, что уж говорить о вóронах.

Впервые она толкнула эту дверь восемь лет назад, когда пришла сюда вместе с Ричардом посмотреть квартиру, и стоило ей наткнуться на зелень, это место показалось ей деревенским уголком посреди Парижа, укрытым от июльской жары. Воздух под большими деревьями был прохладным, словно кондиционированным, и она сразу же поняла, что именно здесь будет жить, поняла еще до того, как увидела квартиру, все из-за этого двора – настоящей шлюзовой камеры, коридора между домом и остальным миром.

Она зажигает тусклый светильник в помещении на первом этаже, отведенном для почтовых ящиков, а заодно и для мусорных бачков. Старая лампочка заливает его янтарным светом. Аврора выбрасывает рекламные проспекты и оставляет счета. Выйдя оттуда, она поднимает голову: колышется листва на ветру, однако сегодня вечером вóронов она не видит. Что не успокаивает ее дурные предчувствия.

Оказавшись на лестнице, она решает не зажигать свет. Они мерещатся ей на каждом этаже, и порой она боится наткнуться на них даже здесь, на лестничной площадке. Она твердит себе, что однажды вечером ей не удастся совладать со своим страхом, он настолько парализует ее, что не позволит вернуться к себе домой. Ричард каждый раз втолковывает ей: «Аврора, это всего лишь птицы, если уж на то пошло, они сами тебя боятся». Но она знает, что это неправда, эти вороны, даже когда до них остается меньше метра, не шевелятся, наблюдают за вами или дразнят. Эта пара воронов – олицетворение всех тех страхов, которые сейчас обступили ее, всего того, что разладилось в ее жизни: накопившиеся долги, ее компаньон, который не разговаривает с ней с сентября, все способствует тому, чтобы окончательно выбить ее из колеи.

В городе тратят свою жизнь на то, чтобы произвести первое впечатление. В течение дня встречаешь тысячи взглядов, соприкасаешься вплотную со столькими людьми, едва замечая некоторых, а других даже не видя. В Людовике всех сразу же поражает его стать. Такое телосложение налагает отпечаток и на характер, определяет его отношение к другим, а кроме того, обязывает к некоей осторожности, как сегодня вечером в этом переполненном автобусе: он чувствует, что при малейшем нарушении равновесия может причинить кому-нибудь боль, так что цепляется крепче за поручень, особенно когда нервный водитель встряхивает своих пассажиров. Три старушки, сидящие прямо под Людовиком, кажутся совсем крошечными, несколько мужчин выглядят не больше. Он не уверен, что женщины присматриваются к нему, зато мужчины точно бросают взгляды, завидуя его комплекции, в обезличенной толпе она выглядит незаслуженным преимуществом.

Входит молодая женщина с детской коляской, люди пробуют потесниться, но ничего не получается, магнитофонный голос просит пассажиров «пройти в глубь салона», водитель встает и добавляет к словам жест, все ужимаются, внутри становится невозможно дышать, и тогда Людовик выдирается вон из этого зараженного нетерпением автобуса. У него проблемы с толпой, с этой городской манией сбиваться в кучу. Он оказывается на бульваре, но тут тоже самое, люди бегут, опустив голову. Отвести плечо, сделать шаг в сторону, чтобы избежать столкновения – здесь все это делают не раздумывая, в то время как он пробует сосредоточиться, возвышаясь над толпой. Наверняка надо долго прожить в Париже, чтобы инстинктивно лавировать в столь плотном и спешащем множестве, сливаться с ним, даже не обращая на него внимания.

Прежде ему не случалось ощущать то, что он выделяется своей массой в толпе. Когда он шагал у себя в долине Селе по тропинкам среди высоких скал или в чистом поле, окружающему миру было плевать на его габариты, а здесь он постоянно вынужден от чего-нибудь уворачиваться.

Оказавшись на Национальном мосту, он поворачивает налево, чтобы пройтись по набережным. Здесь широко открывается не стиснутый ничем вид. В городе только река способна вот так раскрыть небо, даже ночью, по крайней мере его тут видно. Сена здесь – единственная умиротворенная, единственная женская стихия. Помимо нее все остальное, что он видит вокруг себя, это вечно раздраженный жесткий, придуманный мужчинами город, чьи монументы и здания возведены мужчинами, скверы, машины и проспекты нарисованы мужчинами, улицы подметены мужчинами, и даже тут, в скейт-парке, через который он тащится по холоду, как недавно под линией надземного метро, тоже одни только мужчины… Идя по набережной вдоль реки, он вполне сознает, что мужики на него смотрят. Смотрят, потому что и он на них смотрит. И этой браваде, этим вызывающим взглядам нет конца. Такое с ним уже случалось, как в тот раз, после напряженной встречи в Иври с одной парочкой, которая целый час изводила его своим криводушием с таким упорством, что он чуть не сорвался… Но сдержал себя. Он срывался два раза в таких же обстоятельствах, два раза другие так доставали его, что он слетал с катушек. Но больше это не повторится, он знает, что больше это не повторится. Рано или поздно благоразумие берет верх у всех. Но, несмотря на это, визиты на дом остаются не самым приятным занятием. Явиться к людям без предупреждения и сразу же довольно резко предъявить им счет, это привносит в отношения нервозность. Он по-настоящему раздражался всего два раза. Два срыва за два года – это, конечно, мало, «но и один может оказаться лишним». Это слова Кубресака, его босса, который поначалу не слишком хотел, чтобы Людовик ходил по домам. Кубресак давно с ним знаком, по регби, видел, как он играл на задней линии в федеральном дивизионе, и знает, что за пределами поля он мухи не обидит, хотя в игре восьмым номером был даже немного жестковат и склонен скорее снести противника, чем искать проход между игроками.

Мало со стороны казаться сильным, надо еще и решиться быть таковым. В свои сорок шесть он выглядит крепким малым, которого ничем не проймешь. Хотя на самом деле чувствует себя совершенно подавленным этим городом. Он и в Париж-то перебрался лишь из чувства долга. А иначе по-прежнему жил бы в долине Селе, несмотря на то что земля не приносит дохода, несмотря на слухи, от которых так и не отделался, несмотря на смерть жены, которую убили химикаты, и несостоявшуюся попытку привлечь их производителей к ответу. Да, он и сегодня еще жил бы сельским хозяйством – наверняка из атавизма, но прежде всего по призванию. Только вот кроме блуждающего воспоминания о Матильде есть еще кое-что, сегодня уже невозможно прокормиться впятером с сорока гектаров лугов, да и то заходящих порой на чужие участки. Уже большая удача, что семье хватает на жизнь, сестра, родители – они справляются, не делая лишних уступок. В конце концов, единственное, чем Людовик может гордиться, это тем, что пожертвовал собой ради сестры и племянников, хотя ему и пришлось оставить свое место зятю. По крайней мере, теперь он уверен, что родители окончат свои дни спокойно, не ломая голову из-за дележа наследства.

Всегда трудно покидать свою землю, особенно когда ты владеешь ею по-настоящему, но после смерти Матильды и всего, что люди об этом болтали, он больше не мог там оставаться. И как только ему подвернулась эта работа в Париже, согласился на нее, словно принимая вызов. Старший из Кубресаков искал переговорщиков для парижского региона, ему были нужны надежные ребята, без особого опыта, но на которых можно положиться. Кубресак владел компанией по производству сельскохозяйственного инвентаря и был давним спонсором нескольких регбийных клубов региона, в том числе Сен-Совёра и Гурдона. Когда Людовик играл среди юниоров, а потом в федеральном дивизионе, имя Кубресака было вписано золотыми буквами на панно спонсоров при входе на стадион. Тридцать лет назад старший из Кубресаков обосновался в Париже, чтобы заняться недвижимостью, но очень быстро столкнулся с проблемой непогашенных задолженностей, масштаб которой натолкнул его на мысль, что во времена кризиса взыскание долгов станет выгодным делом. Факты подтвердили его правоту: сегодня недоимки во Франции составляют шестьсот миллиардов евро в год, в стране, где первый государственный бюджет посвящен погашению долга. И это весьма явный признак того, что мир погряз в долгах, и тут уж либо ты заставляешь платить, либо сам платишь, что должен. Затем Кубресак в 1990-х годах объединился с одним юристом, и они занялись взысканием долгов с большим размахом. Вначале они сами были единственными переговорщиками, теперь используют для этого более сорока сотрудников. Но только трое из них ходят по домам, остальные сидят на телефоне. Коллекторская деятельность требует такта и умения убеждать. После двух месяцев юридической подготовки Людо сделал первые шаги на новом поприще. Чтобы отдалиться от дома, Париж был гораздо более радикальной мерой, чем Лимож или Тулуза, но шок все-таки оказался слишком сильным. И, хотя кажется, будто эта работа как раз по нему, он-то знает, что долго на ней протянуть не сможет. Прошло всего два года, а он уже не выдерживает. Его достали как честные должники-неудачники, загоняющие себя в западню кредитами, так и прохиндеи, которые отказываются платить – два противоположных образа действия ради одного и того же результата: не сегодня так завтра с них спросят деньги.

Но он по крайней мере предпочитает смотреть должникам в лицо, считает это более человечным, потому что заниматься взысканием долгов по телефону, просиживая по восемь часов в день в конторе и неделями изводить людей, все время талдыча им противным голосом одни и те же заученные фразы, – это совсем не для него. Он и визиты на дом выбрал, потому что по большей части его работа сводится к нажатию на кнопку звонка с указанием фамилии, на которую он довольно спокойно давит, и обычно это даже не квартира, а пригородный домик. Тогда как взыскание долгов по телефону часто оборачивается своего рода псовой охотой, неустанной травлей, цель которой – посеять в должнике панику, беспрестанно звоня ему в любое время, и утром, и вечером, звоня всему его окружению, семье и даже на работу, сообщая всем и каждому, что он должен деньги, клея ему на лоб ярлык «должник» и не ослабляя хватку до тех пор, пока он не сломается. Это гнусно.

Людовик знает, что визиты на дом дают наилучшие результаты, поскольку улаживают дела гораздо эффективнее. В любом случае он ни за что не смог бы целыми днями висеть на телефоне, хотя бы потому, что не любит звонить и никогда не звонит даже своим близким, но в первую очередь потому, что ему надо двигаться, бывать на воздухе, а не сидеть сиднем. Движение для него – необходимость.

Еще только приступая к этой работе, он готовился к неприятным стычкам, к напряженным ситуациям чуть ли не с уголовниками. Но оказалось, что чаще всего приходится иметь дело с побежденными: с малообеспеченными людьми или с теми, кто недавно потерял работу, но не удержался от желания потреблять. Иногда он натыкается также на не слишком смышленых старичков, которые дали себя околпачить или оказались не очень-то предусмотрительными. Разумеется, наряду с этими попадаются и мошенники, которые ловко надувают коммерсанта, не платят квартирохозяину или мастеру за бытовые услуги, но увы, таковых не слишком много, а то ему было бы гораздо легче. Когда сталкиваешься в подобных обстоятельствах с паршивцами – меньше мучает совесть, да и больше мотивация работать.

Это не та профессия, которой хвастаются. Однако Людовик не чувствует себя наемником крупного капитала, хотя также не хочет принимать и сторону тех, кого преследует. Реальность не настолько бинарна: по отношению к должникам он представляет отнюдь не всесильных кредиторов, а скорее ремесленников, мелких предпринимателей, представителей свободных профессий от ювелира до дантиста, от водопроводчика до торговца мебелью, от каменщика до архитектора – то есть всевозможных налогоплательщиков, которые не справляются со своими должниками и у них накапливаются недоимки. Потому выбивание денег и стало профессией. Честные труженики рискуют обанкротиться. Главная причина разорений во Франции – это невыплаты по задолженностям, из-за чего каждый год исчезают десятки тысяч рабочих мест. А треть этих недоимок связана с переменой адреса, произведенной более-менее умышленно, и в этих случаях кредиторы совсем лишаются своих денег, если только не пускаются в бесконечные юридические разбирательства, притом что эта волокита обходится дорого, а благоприятный исход не гарантирован. Что касается крупных фирм, то они содержат собственные коллекторские службы, которые имеют преимущество перед судебными приставами, не имея их прав, однако форменное заказное письмо на бланке службы судебных приставов обычно производит впечатление, хотя и не всегда решает проблему, отнюдь нет.

Как раз поэтому Людо и отказывается называть свою работу «выбиванием долгов», она ему представляется скорее «восстановлением справедливости», по крайней мере, так он говорит себе, потому что постоянно чувствует потребность оправдываться. Лучше всего было бы вообще никогда не упоминать о ней, о своей работе. В любом случае у него нет привычки откровенничать с кем-либо.

За те два года, что он живет в Париже, он не завел себе ни друзей, ни знакомых и почти ни с кем не видится. Он достаточно независим от рабочего расписания, ходит три раза в месяц в свою контору на собрания по разбору полетов, но в остальные дни предоставлен самому себе. По большому счету он общается только с теми, кому «наносит визиты», с клиентами, в каком-то смысле они и составляют круг его общения. Его единственное наваждение – это наткнуться на классическую семейную картину: родители с детьми, мать с младенцем на руках, маленькие братишки и сестренки, путающиеся под ногами, отец, который остается на заднем плане… Когда ему подсовывают карапузов, выставляют их как щит, чтобы внушить ему чувство вины «вы же не поступите так со мной, ну да, у меня долги, но мне надо кормить четверых детей, вы же не сделаете такое с нами», его это обижает. Потому что он думает о детях, которых у них с Матильдой никогда не будет, и развернутое представление вместо того, чтобы растрогать, приводит его в бешенство. Он опасается, что однажды и в самом деле сорвется, но не из-за резкого слова или неосторожного жеста, а из-за этой низости, из-за отвратительной попытки разжалобить его, тронуть образом полной семьи – как раз того, чего в его жизни никогда не будет. В любом случае всякий раз, становясь перед чужой дверью, нажимая на кнопку звонка, он ожидает подвоха. Но, наученный горьким опытом, сейчас постоянно держит себя в состоянии неустанной бдительности, и, что бы ни случилось, что бы ему ни сказали или противопоставили в качестве довода, он больше всего следит только за одним: за тем, чтобы избежать третьей вспышки, третьего приступа ярости.

Раньше на высоких ветвях жила пара горлиц, в погожие дни их воркование разносилось по всему двору, смешиваясь с посвистом дроздов, с прочим разрозненным чириканьем, и это было так свежо и так приятно слушать. Только вот, вернувшись из последнего отпуска, Аврора обнаружила кучки рассеянных под деревьями бежевых перьев, а подняв глаза, наткнулась на пару черных птиц, на двух огромных, блестящих, как металл, воронов. И с того дня больше не было слышно воркования горлиц, они их прогнали. Или сожрали.

– Но в конце концов, Аврора, это ведь всего лишь птицы!..

Когда доверяешься подруге, ждешь, что она с тобой согласится, все поймет с полуслова, но с Андреа явно не тот случай. Андреа уже третий год живет в Индии. Под предлогом того, что ее линия одежды провалилась, она изменила свою жизнь, обосновалась где-то в окрестностях Мадраса и зажила так называемой аутентичной жизнью, гораздо более близкой к истинной жизни. Она приезжает в Париж всего два раза в год, и тогда подруги снова видятся. В каждый приезд Аврора находит ее чуть более чокнутой, чуть более просветленной и совершенно разучившейся слушать.

– Жизнь – это приближение к тому, что мы есть на самом деле, а ты, Аврора, кто угодно, но не деловая женщина. Для тебя это слишком жестоко, с моего места мне лучше видно, бизнес – это когда ты пожираешь других или когда тебя пожирают…

Возвращаясь на работу, Аврора решила, что будет лучше больше ни с кем не говорить об этих птичьих историях, из-за которых ее в конце концов примут за сумасшедшую. Однако сегодня вечером ей еще предстоит пересечь двор, открыть окна в страхе обнаружить воронов прямо перед собой, потому что, даже когда она хлопает в ладоши, те не улетают – ну разве нормально сносить такое? Покопавшись в Интернете, она выяснила, что в Париже одни представители фауны заменяют других, что из-за изменений климата птицы будут становиться все больше и больше. Люди уже привыкли к разным видам чаек, а теперь вот появились вороны, и все они разгоняют воробьев и ласточек, можно подумать, что у природы нет других забот, кроме как демонстрировать право сильнейшего.

На каком-то научном сайте она также прочитала, что вороны числятся среди самых умных живых существ, по своим способностям они превосходят даже приматов, потому что умеют пользоваться разными уловками и хитростями. В Японии наблюдали, как они кладут наиболее крепкие орехи на дорогу и ждут, когда по ним проедет машина, а потом подбирают кусочки мякоти среди раздавленных скорлупок. Такое хитроумие ужаснуло ее, быть может, из-за этого образа, из-за этих раздавленных орехов на дороге. Она не раз искала на форумах способы прогнать птиц, но единственное, что ей попадалось, это более-менее фантастические или совсем бредовые сообщения всяких доброхотов. В которых пересказывались всевозможные суеверия и верования о том, что вороны приносят несчастье, что, если они поселились рядом, это всегда не к добру, и все это подкреплялось кучей рассказов о том, что эти твари живут на земле, чтобы предавать человека. Ведь первой птицей, выпущенной Ноем на разведку в конце потопа, был именно ворон, который так и не вернулся и не рассказал, что мир освобожден, потому что был слишком занят пожиранием исторгнутых водой трупов.

Но сейчас все находит в ней странный отклик, отдается эхом, все это ее тревожит уже с сентября. Уже два больших заказа аннулировала «Галерея Лафайет», а затем эта поставка в Азию – тысяча двести платьев, костюмов и бюстье загадочно испарилась, и о них нет ни слуху ни духу. Три настоящие неприятности, влекущие за собой крупные финансовые потери. В следующем месяце не хватит свободных денег на зарплату ее работникам, а банк грозится прекратить финансовую поддержку, как это сделали бы и все прочие банки; им больше неинтересно ссужать деньги, наоборот, сегодня они сами их ищут, они нуждаются в собственных средствах, чтобы играть на фондовых рынках, так что теперь, когда она просит о продлении срока, у нее возникает чувство, что она клянчит милостыню. Но самое худшее во всем этом – поведение Фабиана, ее компаньона, который остается до странности спокойным; иногда она даже задумывается: а не заинтересован ли он каким-либо образом в этих неудачах? Хотя Фабиан не только компаньон, но ее давний друг, с которым она познакомилась еще в «Эсмоде»[1]. Тогда-то они и сблизились, а потом вместе пустились в эту авантюру, основав собственную компанию. И правда, восемь лет все шло хорошо: он был коммерческим директором, она стилистом, восемь лет тянула лямку второго пилота, обеспечивая две коллекции в год и умножая количество продаж, – совершенное сотрудничество. Но в последнее время она как-то перестала чувствовать Фабиана, уже не узнает его: он вбил себе в голову перейти на высшую скорость, говорит о больших объемах и снижении издержек, убежденный в том, что для удержания рынка «надо расти, причем быстро». С тех пор как он два раза съездил в Гонконг и встретился там с людьми (она не знает, с какими именно), его новой целью стало выйти на новые рынки, опираясь на какую-нибудь крупную группу, искать возможности для роста в других местах и воспользоваться имиджевым капиталом, чтобы диверсифицировать продукцию. Он даже говорил о том, чтобы создавать сумочки, по крайней мере попытаться, или духи. Фабиан отчасти напоминает Андреа, тоже стал совсем другим, резко изменился с годами.

Мир моды Авроре хорошо знаком, ей известно, на какое количество компромиссов надо идти, чтобы добиться успеха, и что порой приходится жертвовать прекрасными намерениями (из-за которых все и затевалось) ради того, чтобы получить хорошую рентабельность. В мире моды недостаточно создавать прекрасные модели, нужно также уметь их продавать, находить места для сбыта, маневрировать, чтобы войти в тот или иной круг, уметь договариваться, чтобы заполучить корнеры[2] и отзывы в прессе. Чтобы стилисту преуспеть, одного таланта мало, нужны также обширные связи и умение обхаживать своего пиарщика, насчет этого она никогда не была наивной: «Чем больше ты говоришь людям, что любишь их, тем больше они притворяются, будто любят тебя…» Но только вот Фабиан теперь хочет уже не модой заниматься, а зашибать деньгу. Из-за чего ей приходится также как-то управляться со своими шестью сотрудницами, а они прекрасно видят, что между партнерами что-то не ладится и что Аврора все больше и больше встревожена.

Вот почему так хорошо возвращаться домой, в последнее время она постоянно ждет наступления выходных. Но в прошлый воскресный вечер во́роны уселись на балконном ящике для цветов всего в нескольких сантиметрах от окна ванной и не улетели, даже когда она его открыла. От страха ее охватила паника, нервы сдали, она закричала, стуча по стеклу, чтобы произвести как можно больше шума, но один во́рон перелетел на ветку чуть дальше от окна, примерно на метр, замер и стал пристально смотреть на Аврору. В дверь постучал Ричард, спросил ее, все ли у нее хорошо. Да, все хорошо, если не считать, что тем самым вечером она поклялась себе выжить отсюда этих птиц, даже если придется воспользоваться отпугивателями или чем-то еще, она больше не хочет терпеть их здесь. Она цеплялась за этот план, словно это могло все уладить, вернуть прежний порядок ее жизни. Однако Аврору мучили сомнения: даже если ей удастся их прогнать, как быть уверенной, что они не вернутся, как быть уверенной, что они улетят по-настоящему и больше ничто в ее жизни не разладится? Как избавиться от птиц навсегда, неужели придется их убить?

В конце концов, Людовику пришлось вернуться к мадам Салама. Еще на прошлой неделе, видя, как она достала старую растрепанную чековую книжку, он почувствовал подвох – и угадал, потому что подписанные ею чеки, которые он сам заполнил один за другим, оказалась необеспеченными. И вообще ее счет в банке «Креди мютюель» был закрыт еще два года назад. Сильно. Вот почему сегодня вечером, выходя от нее, он чувствует себя подавленным, ему противно из-за того, что пришлось перегнуть палку, накричать на старуху, которая прикидывалась, будто ничего не понимает. Противно из-за того, что пришлось запугивать ее, даже требовать, чтобы она показала ему ящики комода, чтобы покончить с этим, потому что был уверен, там найдутся наличные. Его собственная бабушка прятала завернутые в целлофан деньги в самой глубине ящика, и мамаша Салама пользовалась той же хитростью. Там у нее обнаружились аж четыре бумажки по пятьдесят евро, только она непременно хотела оставить их себе, наличные ей были нужны, чтобы ездить в больницу. А поскольку поездки на автобусе ее изматывали, она три раза в неделю позволяла себе такси. Так что Людовик не посмел прикоснуться к ее деньгам, они были для нее все равно что билеты на транспорт, чтобы повидать своего старикана, этого мужа, который никогда больше не вернется сюда, никогда не переступит порог своего милого домика, никогда-никогда, так что пускай эти поездки на такси продолжаются как можно дольше, годами, если возможно, для этого мамаше Салама и нужны эти рыжеватые купюры.

Столкнувшись со всем этим, Людовик рухнул своим весом в глубокое кресло перед журнальным столиком, вздохнул, потер лицо руками и ради установления более тесного контакта даже попросил рюмку портвейна. Затем от безнадежности перевернул ситуацию с ног на голову – поменялся со старушкой ролями, попросив у нее помощи.

– Анриетта, вы должны мне помочь, я вас умоляю, помогите мне, потому что иначе нас не ждет ничего хорошего. Послушайте, Анриетта, у вас ведь непременно где-то есть другой счет, я уверен, сберегательная книжка или счет в Почтовом банке, наверняка. Так я ошибаюсь или нет?

Вот потому-то сегодня вечером, выйдя от нее, он больше, чем когда-либо, нуждается в том, чтобы пройтись. И, покинув зону пригородной застройки, шагает через предместье по длинному проспекту, по одной из тех широких городских дорог, которые упираются в те или иные ворота Парижа. Людовика обгоняет автобус, на который ему следовало бы сесть, но он продолжает идти пешком через эти унылые, не блещущие жизнелюбием пространства с редкими жилыми кварталами. Мимо зданий без магазинов, мимо заброшенных фабрик. Он вдруг чувствует себя так далеко от долины Селе, так далеко от своей прежней жизни. Неужели все это существует в одном и том же мире? Он вспоминает о тишине, о том, что там можно часами шагать, никого не встретив. В конце концов, старушка достала-таки чековую книжку Почтового банка, и он снова начал выписывать чеки. На этот раз десять чеков по семьдесят евро (эту пилюлю будет горше проглотить) заполнил он один за другим. А мадам Салама подписала, но уже без единого слова. Будто вдруг поняла, что так проще, по крайней мере ей больше не будут напоминать об этой истории. У нее и без того хватает драм в жизни, так что надо уладить хотя бы эту. Когда он встал, чтобы уйти, старушка не захотела проводить его до двери, осталась молча сидеть в гостиной, даже не посмотрела ему вслед. В этот момент больше, чем когда-либо, она напомнила ему мать. Он почувствовал себя грязным из-за того, что устроил этой пожилой женщине такое кровопускание – семьсот евро, капля за каплей. Людовик ругает себя, быстро шагая, говорит с собой так, как никто с ним говорить не будет – его единственное преимущество, что он выше других на целую голову и весит больше центнера, – ему никогда не делают замечаний, даже когда он их заслуживает. Впрочем, если он начнет все себе позволять и воспользуется этим преимуществом как несправедливо полученной льготой, это станет опасно.

Двигаясь по большим магистралям, он старается вызвать в себе ощущение, которое переполняло его перед матчами – когда идешь в бутсах по коридорам раздевалок, слыша металлический стук своих шагов, чувствуя себя облаченным в броню, непробиваемым, полностью сосредоточенным на себе. Но все без толку: его по-прежнему настигает чей-нибудь взгляд, ощущение экзотичной скорби у женщины в бубу[3], оклик продавца из торговых рядов, который заманивает покупателей, в этих не имеющих четкой границы городах человечность настолько утеряна, что простая улыбка либо приводит его в отчаяние, либо потрясает до глубины души. Париж – одна из самых маленьких столиц мира, закольцованная и почти совершенно круглая, но она превращается в бесконечную с тех пор, как пригороды начали зажимать ее со всех сторон – океан коммун без конца и края… Только после часа ходьбы он садится в один из тех автобусов, что обгоняли его с самого начала. Внутри шумно, здесь резвятся, переругиваются и задирают друг друга подростки; в том, как бузит эта мелюзга, есть даже какое-то буйство, какая-то неистовая агрессивность, но даже не умышленная, это просто желание взорваться, выпустить пар, которое он и сам испытывал в их возрасте. Но у него-то были места, поглощавшие все эти рывки и толчки, тропинки для горного велосипеда, пустынные дороги, долины, которые не охватить взглядом, так что окружающие не страдали от их подростковых кризисов. А здесь им некуда деться, вот они и донимают друг друга, беспрестанно обмениваясь тумаками. Ему неуютно стоять среди этой ватаги школьников, устроивших в автобусе бардак, потому что замкнутое пространство давит на них. Никто ничего не говорит, нейтрализовать их можно только юмором, словом, но сегодня у него нет желания, не хочется даже прикрикнуть на них, они это воспримут как провокацию и завопят еще громче. Хотя он знает, что достаточно сграбастать одного и изолировать от стаи, например вот этого маленького придурка прямо перед ним, который, повиснув на поручне как на турнике, вертится и пинает остальных, однако никто не реагирует и они все действуют ему на нервы…

– Прекрати!

Они смотрят на него как на психа, как на старого козла, который корчит из себя ковбоя, чувствует, что они колеблются, выдерживают его взгляд, этим все и ограничивается.

С этого момента он цепляется за одну цель: вернуться к реке, потому что он совершенно потерян в этой метрополии, в которой ничего не понимает, а Сена – его единственное убежище, единственный островок свободной природы, она и сама постоянно стремится покинуть Париж.

Когда целый день мотаешься из одного пригорода в другой, пересаживаясь с метро на RER[4], потом на автобус или электричку, осознаешь, что на самом деле город безграничен. За Парижем следует Нуази, за Вильмомблем и Ганьи – Ножан. Проще всего всякий раз проезжать через Париж – ось центрифуги, центр всего. Из-за стольких разъездов он к вечеру так пресыщается улицами и зданиями, перекрестками и домами, что ему требуется непременно выйти к Сене, чтобы вновь обрести свою территорию, место, где он бросил якорь. Присутствие этой реки прямо рядом с его домом дает ему чувство, что он не совсем отрезан от естественного порядка вещей. В городе река – единственная природная стихия, которая заставляет безусловно признать себя, от которой не отмахнешься, которая определяет все. В городе все начинается с реки, все к ней же и возвращается; подобно реке в сельской местности, это самый исток выбранных для жизни мест. К тому же квартал Арсенала – словно отдельный мирок посреди Парижа. Мирок старых камней и спокойных улиц, ни кафе, ни магазинов, вечером тут так же спокойно, как и в провинциальном городке. Тут он не чувствует себя слишком оторванным от родных мест, словно эта обветшалость сводит на нет витающий в центре Парижа спесивый шик. Он обнаружил, что парижане тоже отождествляют себя с определенной территорией, обычно привязанной к какой-нибудь улице или станции метро. В Париже люди говорят про себя, что живут в таком-то или сяком-то квартале, как сказали бы в деревне. Дом, в котором он живет, со стороны улицы полностью отреставрирован. И наоборот, во флигелях, которые расположены в глубине двора, совсем другая атмосфера: обшарпанные фасады и протекающие водостоки, а жильцы тяжело дышат на крутых лестницах; в этом мирке плата за жилье осталась на уровне 1948 года. На третьем этаже с начала Второй мировой войны живет армянка, над ней – старая дева семидесяти восьми лет, которая рядом с ней выглядит почти молодой, и маленькая старушка с двумя кошками. На третьем живет еще одна женщина, такая незаметная, что никогда не знаешь наверняка, дома она или нет, а в студии два студента – двадцатилетние парни, которые громко включают музыку. Время от времени Людовик покрикивает на них, чтобы успокоить старичков, особенно девяностолетнюю парочку со второго, они уже не слишком в форме, но все еще скрипят себе потихоньку, еще держатся за жизнь, чтобы не покидать свое жилище.

Самое поразительное в квартале – все эти пустующие квартиры, окна без света, настоящая странность в Париже, где не хватает жилья. В отремонтированной части дома четыре большие квартиры, две из которых сдаются понедельно, но, поскольку там нет ни кондиционеров, ни лифта, они не пользуются большим спросом и часто пустуют. Время от времени там проводят по нескольку дней туристы; когда они вселяются или съезжают, слышны звуки, которые издают их чемоданы и сумки на колесиках; но это мнимые соседи, исчезающие так же быстро, как и появились, а потом неделями опять ничего. В левом крыле квартиры даже не сдаются, они все необитаемы, их владельцы абстрактно блуждают по разным сайтам, сравнивая стоимость квадратного метра и все ожидая, когда вновь начнется рост и цены поползут вверх. Преимущество этого дома в том, что он спокойный. Насчет остального Людовик не задает слишком много вопросов, эти инвестиционные игры на квадратных метрах, которые стоят в десять раз дороже, чем гектар жирной земли, выше его понимания, как и многое здесь, в Париже.

Окна на его лестнице плохо закрываются, ступеньки скрипят. Чтобы сделать свою квартиру пригодной для жизни, он произвел минимум работ: подлатал трубы центрального отопления и поставил новую душевую кабинку, поскольку в прежней лилось из всех щелей. Порой кто-нибудь из соседей по лестнице «С» зовет его на выручку, потому что все видели, как он что-то мастерит и что у него даже есть сундучок с инструментами, которыми он умеет пользоваться. Людовик уже не раз выступал в роли спасителя, то закрепляя разболтавшуюся раковину у одного, то прочищая сифон у другого, а у маленькой старушки, живущей рядом, даже заменил все розетки, хотя терпеть не может возиться с электричеством. Неоднократно выручал соседей, зная, что в Париже любая поломка воспринимается как драма: простой засор раковины умывальника, протечка, переставшая открываться дверь здесь сразу же принимают гигантский и неизбежно разорительный масштаб. Хотя это всего лишь часть жизни. Вещи ломаются, чинятся, одно вытекает из другого. В фермерском хозяйстве вечно приходится что-то чинить, мастерить, ко всему прикладывать руки, в деревне он даже постоянно этим занимался.

Свою двухкомнатную квартирку он снимает за шестьсот евро, на его взгляд, это непомерно дорого, хотя на самом деле ему здорово повезло. Это жилье нашел ему сам босс – при взыскании долгов есть немало способов улаживать дела. Когда его спрашивают, чем он занимается, он говорит, что юридическими консультациями. В любом случае он от природы не болтлив, да к тому же глубоко комплексует из-за парижан. Они дают ему почувствовать, что он нездешний. Пригороды в этом отношении не лучше, даже если со временем он чуть больше узнал о них, там в ходу совсем другие условности и правила, в которых он тоже ничего не смыслит. Хотя Людовик довольно быстро догадался, нанося свои визиты, что его частенько принимают за легавого – из-за кедов. Уже не раз задохлики в едва прикрывающих задницу штанах устраивали себе игру, задирая его, просто потому, что сбиваются в стаю, это он тоже сразу же сообразил, а стайные рефлексы заразительны как в зоне пригородной застройки, так и в городах, где быстро замечают чужака, даже быстрее, чем в деревне. Никогда бы ему не пришло в голову, что на окраинах большого города непрошеного гостя засекают так же быстро, как и в убогой деревушке, но в обоих случаях проявляют одну и ту же подозрительность. Иногда, едва сойдя с электрички или пригородного автобуса, он уже знает, что за ним наблюдают, как за незнакомцем, который прогуливался бы вечером по берегам Селе. Он вполне это чувствует, ведь там, куда идешь, оказываешься в другом месте, а значит, приходится быть вечным чужаком.

Аврора толкает дверь дома в девять часов вечера. Из-за бесконечных объяснений с экспертом-бухгалтером ей пришлось поздно уйти с работы, она устала до изнеможения и уже готова нырнуть в темноту своего двора, но тут ее неожиданно со всех сторон заливает светом, потому что горят все наличные лампы: та, что над входом, и другая, у решетки, и даже дальняя, что в глубине двора. Никогда еще все дежурные лампочки не зажигались одновременно. Однако хуже всего карканье, которое становится все громче по мере того, как она идет по вестибюлю – яростное, оголтелое, словно пернатые совершенно обезумели. «Если вороны дерутся, это предвестие великих бедствий», – прорицали то ли римляне, то ли греки, она уже не помнит, потому что гвалт стоит такой, что дальше некуда, птицы возбуждены даже больше, чем когда-либо, совсем сошли с ума из-за кутерьмы, переполошившей весь двор. Она резко толкает решетчатую дверь вестибюля, возмущенная этим столпотворением, и натыкается на невероятную сцену: разросшиеся вокруг деревьев кусты ходят ходуном, словно там мечутся, колебля покрывающий стволы плющ, какие-то ополоумевшие животные, она слышит их завывания, зловещие вопли, которые удесятеряются карканьем воронов, и конца этому не предвидится… Тогда она бросается вперед и, превозмогая страх, лупит изо всей силы сумочкой по листве, желая прогнать этих обезумевших тварей, устроивших там драку, но вдруг посреди кустов выпрямляется какой-то мужчина. Для нее это полнейшая неожиданность, все равно что столкнуться нос к носу с грабителем. Листья отчасти закрывают ему лицо, но она узнает соседа, с которым не любит встречаться, и этот тип пялится на нее с ухмылкой – столь же леденящей, как истошные крики воронов наверху.

– Какого черта вы тут делаете?

Не желая поддерживать разговор в таком тоне, Людовик хранит совершенное хладнокровие. Для того, кто грубо на вас нападает, нет ничего хуже спокойствия противника. На верхних ветвях деревьев вороны орут как оглашенные, негодуя, что их потревожили, карканье становится все истеричнее и ощутимо пронзительнее. Людовик крутит плечами, выбираясь из кустов, чьи ветки переплетены так густо, словно это живая изгородь, и вылезает оттуда, весь в листьях плюща и веточках, зацепившихся за свитер, потом перешагивает низенький заборчик, который опоясывает эти маленькие джунгли, и поднимает руки, чтобы продемонстрировать пару кошек, которых держит за шкирку. Бедные животные висят, как два вредителя, угодившие в ловушку. Он поднимает их довольно высоко и приближается к Авроре.

– О нет, только не держите их так! Вы же делаете им больно.

– Не беспокойтесь за них.

Мяуканье кошек, карканье воронов и этот тип, топчущий ее цветы, – все это чересчур для нее… Она взрывается:

– Вам тут нечего делать, тут полно цветов, которые я посадила…

– Да не трогаю я вовсе ваши цветы, я всего лишь кошек отсюда забираю, они удрали от мадемуазель Мерсье, маленькой дамы с четвертого, она аж заболела, когда они пропали. Только надо полагать, никуда бы они не делись, кошки вообще-то трусоваты.

Не слушая его, Аврора осматривает края клумбы, проверяя, уцелели или нет ее гиацинты, кустики петрушки, шалфея и базилика, она так зла на этого вандала, что дрожит. Людовик наблюдает за ней, по-прежнему держа кошек в руках.

– Вам бы тут проредить все это надо, не стоит сажать другие растения так близко к самшиту, это губит корни, знаете, самшит ведь ядовитый…

– Что вы в этом смыслите?

– Я что хочу сказать, вам стоит его подстричь, даже деревьям ветви подрезают, когда они до крыши достают, а то греха не оберешься, случись ветер посильнее…

– Вы что, тут хозяин?

– Нет, но в деревьях неплохо разбираюсь.

Он ответил ей с раздражающей улыбкой. Так улыбается тип, который ничем не смущается и бесит своей самоуверенностью. Самым возмутительным для Авроры были эти кошки, которые извивались в вытянутых руках, пытаясь его оцарапать, две бедные зверюшки, угодившие в лапы к этому извергу, а еще эти непрекращающиеся карканья наверху, такие же оскорбительные, как ухмылка этого человека, можно подумать, что между ними есть что-то общее. Она впервые видит вблизи своего соседа и понимает теперь, почему до сих пор никогда с ним не здоровалась.

Людовик поднимает голову в сторону птиц и бросает словно в шутку:

– Похоже, вы их раздражаете.

– Раньше здесь не было воронов.

– Когда раньше?

– Раньше… Можно подумать, что вам нравится их дразнить.

– Да нет, я, знаете, люблю природу. И вот доказательство, – сказал он, кивнув на кошек, – все что мяукает, кричит, каркает – это жизнь!

Аврора снова берется за пакеты из магазина, возмущенная тем, что приходится терпеть такую пытку в своем дворе. Эти вопли, этот тип, эти мяуканья… сегодня вечером собственный двор ее совершенно затерроризировал.

– Держите их как следует, вы же делаете им больно, я вам уже говорила.

– Не беспокойтесь за них, я с кошками умею обращаться…

– Вы всегда такой всезнайка?

– Похоже, до вас мне далеко.

Аврора повернулась, чтобы устремиться к лестнице «А», но он успел-таки ее спросить:

– А вы уверены, что это вороны? Я бы сказал, что это скорее черные воро́ны. Хотя ладно, воро́ны еще хуже, они плотоядные и нападают…

Аврора нырнула в освещенный подъезд и взбежала по лестнице, по всем шестидесяти восьми ступенькам, если считать и пять первых, относящихся к крыльцу. Взлетела, клокоча от гнева, убежденная, что на сей раз она больше не в безопасности, не ограждена ни от чего, раз насилие настигло ее даже в собственном дворе, в единственном месте, где она чувствовала себя защищенной, вплоть до сегодняшнего вечера. В конце концов, говорит она себе, придется купить тот баллончик со слезоточивым газом, который она видела в Интернете, на этот раз ей нужен предмет, который внушит ей уверенность, пусть даже придется опрыскать из него хоть самих воронов, как и все то, что проявляет агрессивность, на этот раз она готова уничтожить их всех, перестать защищаться и начать нападать.

Ричард вернулся раньше нее. Всякий раз это становится у него поводом для гордости, что немного раздражает Аврору. Она бросила пакеты возле барной стойки, словно желая поскорее отделаться от безумия, захлестнувшего ее прямо в собственном дворе. Прежде чем снять пальто, она немного перевела дух, чтобы покончить с этим скотским безобразием. Близнецы играли с Вани. Вечером, даже если Ричард приходил первым, Вани оставалась присматривать за детьми, пока не вернется Аврора. Близнецы были как-то особенно возбуждены: сегодня здесь присутствовал Виктор, их старший брат, сводный, проводивший здесь лишь часть времени. Развалившись на диване, он играл со своим планшетом, который близнецы постоянно пытались стянуть у него. Ричард опять был полностью погружен в телефонный разговор по беспроводной гарнитуре, так что, по всей видимости, никто здесь не слышал ничего, что творилось во дворе. Тоненький проводок от наушника совершенно терялся в волосах мужа, и из-за этого могло показаться, будто он говорил сам с собой. Ричард часто висел на телефоне, по большей части говоря по-английски и расхаживая взад-вперед по комнате, словно его собеседник тоже находится вместе с ним, просто не виден. В общем, Ричард, явно пребывая здесь, на самом деле был в совершенно другом месте. А поскольку телефон он всегда держал при себе, часто забывая снять наушник, то это создавало раздражающую двусмысленность: несмотря на свое очевидное присутствие, он, вполне вероятно, витал в какой-то другой сфере, наверняка поглощенный гораздо более захватывающей реальностью.

Не прерывая свой разговор, он подошел к Авроре, чмокнул ее, потом уселся на ковре в гостиной; должно быть, он обсуждал что-то с собеседником из Соединенных Штатов, судя по времени на часах, это скорее была Америка, чем Азия. Как это часто бывало, когда ему приходилось подробно излагать тот или иной свой проект, он жонглировал миллионами долларов, в то время как ей самой не удавалось добиться от своего банка увеличения кредита. Ричард по происхождению американец и говорил по телефону по-английски, но даже если бы он изъяснялся по-французски, это не стало бы яснее, поскольку профессиональный жаргон делал его речь совершенно невразумительной и недоступной для понимания непосвященных из-за того, что были напичканы загадочными оборотами бизнес-ангелов[5].

Вани нашла в телевизоре мультфильм, чтобы отвлечь внимание малышей. Те смеялись, рассеянно следя за действием, но при этом не переставали надоедать своему сводному брату, который постоянно отгонял их от себя. И все эти звуки создавали жуткую какофонию: смешение разных языков, акцентов, детских и взрослых голосов, шумов и музыки из мультика… И хотя в этой квартире было шесть комнат, почему всем непременно надо было набиваться в эту? У Авроры все еще отдавалось в ушах душераздирающее карканье, оглашавшее двор, наверняка оно до сих пор там звучит. Снимая пальто, она глянула в окно, желая проверить, горит ли там еще свет, но он уже погас, да и тот псих наверняка уже убрался вместе со своими кошками. Для уверенности она открыла окно и даже наклонилась – до ветвей, которые колебал ветер, было рукой подать. Листья еще не опали, японские лаковые деревья сохранят их до поздней осени, их листва долго останется густой, только будет менять окраску, переходя от зеленого к желтому. По крайней мере, вороны больше не каркали, мяуканье стихло, свет погас, спокойствие вернулось. Глядя сквозь ветви, она искала глазами освещенные окна, пытаясь определить, где живет этот тип, на что прежде никогда не обращала внимания, но это было не так-то легко, потому что верхние окна загораживали деревья, а на немногих видимых нижних висели шторы или занавески, что создавало впечатление мрачного мира с остановившимся временем. Аврора озябла и поспешила закрыть окно. Испугавшись вдруг, что этот тип сейчас наблюдает за ней из темноты своей квартиры, она бросила взгляд сквозь стекло, но не увидела ничего, кроме колеблемых ветром ветвей да запекшейся по ту сторону стекла ночи, и пришла к выводу, что у того окна непременно выходят во двор, но вот в какой именно? Тут к ней со спины подошел Ричард.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Ты меня напугал, – солгала она.

Они вскользь обменялись поцелуем, нежным и привычным до автоматизма, Ричард все-таки улыбнулся ей той прекрасной улыбкой, перед которой, как ему было известно, никто не мог устоять, потом вернулся в гостиную и продолжил разговор со своим заокеанским собеседником.

Вани ушла сразу после девяти, рассерженная, что задержалась, но не осмелилась это сказать. Они все впятером направились к столу. Ричард был красив, часто морщил лоб, и это выражение сосредоточенности на его лице выдавало человека, который по-настоящему никогда не расстается с работой. Он регулярно уходил в свои мысли, хватался за трубку, даже не звоня, и был всегда настолько поглощен своими проектами, настолько сконцентрирован на своей идее или на телефонном звонке, который ему предстояло сделать, что в каком-то смысле это было оправданно. Его контора беспрестанно завоевывала все новые позиции, а он демонстрировал спокойное высокомерие американских инженеров, которые словно созданы для преуспевания, щеголял той прекрасной англосаксонской непринужденностью, которой Аврора всегда в нем восхищалась. Не отрываясь от еды, он задавал детям вопросы, выслушивал их ответы и при этом просматривал одним глазом полученные сообщения. Она завидовала ловкости, с какой он переходил от одной темы к другой, но больше всего завидовала спокойствию, которое он сохранял в любых обстоятельствах. Ричард никогда не нервничал, она даже задавалась вопросом, не было ли это подлинной пружиной его успеха – просто никогда не нервничать. Ему было тридцать восемь лет и, став вице-президентом компании «Фаундпроджект», он обзавелся блистательным, хотя изрядно сбивающим с толку качеством: чем больше он взваливал на себя ответственности, тем ярче лучился своеобразной легкостью, даже его жесты приобрели текучесть. Аврора первой радовалась его успеху, однако знала, к чему приведет жизнь с мужчиной, который беспрестанно карабкается вверх, беспрерывно стремится к все более высоким должностям и мечтает о том, чтобы жить между Францией и Соединенными Штатами – все это однажды заставит его смотреть на нее свысока. И правда, вот уже несколько месяцев она чувствовала, что Ричард больше не так рвется звонить ей по телефону и отвечать на ее звонки, а иногда вечерами признается, что даже не заметил ее сообщение. Хотя оно было отправлено ему еще в полдень, просто затерялось в общем потоке посланий, которыми он, по его словам, завален. И хотя это всего лишь мелочь, но вдруг осознать, что человек, с которым живешь, перестал замечать твои эсэмэски, больно задевает.

Хороший признак, когда тебя осаждают просьбами, это в тысячу раз завиднее, чем самому быть просителем, уж кто-кто, а Аврора-то хорошо это знает. Предприятие, которое Ричард основал со своими партнерами, недавно слилось с одной американской группой, они числятся среди лидеров по размещению стартапов в Европе, так что человек, с которым она прожила восемь лет, это тот же самый, только в тысячу раз более востребованный.

Тем не менее он всегда сполна играл свою роль отца, тем более что сегодня вечером его первый сын тоже был здесь, сегодня вечером с ним за столом были все трое детей, настоящая семья, и это переполняло его тем большей отцовской гордостью, что она проявлялась все реже. В мире, где всякий дрожит за свое будущее, где страх с каждым днем подкрадывается все ближе, Ричард был чудом, заражающим своими успехами. Но опасность состояла в том, что просьбы, с которыми к нему обращались, нисколько его не меняли: на прошлой неделе он на два дня укатил ради заключения какого-то соглашения, на следующей неделе улетит на три дня в Сан-Франциско. Хотя Аврора никогда об этом не говорила, в ней жила крепкая убежденность, что Ричард был ей верен. К тому же этого красивого, успешного, постоянно веселого мужчину с ясной улыбкой было невозможно застать врасплох и в чем-либо уличить.

Сегодня вечером Авроре хочется поговорить с мужем. Спросить, что бы он сделал на ее месте, столкнувшись с тем, что выплаты за поставленный товар все чаще задерживают, а заказы куда-то улетучиваются, но главное, что он сделал бы, если бы компаньон перестал с ним разговаривать… Только вот стоит ей поделиться своими сомнениями, как она переполошит всю свою семью, и внезапно Ричард будет видеть в ней только женщину с проблемами, мамашу, теряющую почву под ногами. Она не могла поговорить с ним. Он был из тех мужчин, которым нужно, чтобы его окружали преуспевающие люди, и она знала, что, стоит ей показать хоть малейшую слабость, пожаловаться, он уже наверняка не будет смотреть на нее как прежде.

– А ты знаешь, в чем разница между во́роном и воро́ной?

– Аврора, ты опять за свое…

– Так знаешь или нет?

Со временем Людовик вжился в роль. Часто играя невозмутимого, уравновешенного парня, который держит себя в руках, он чувствовал, что и обязан быть таким. Однако постоянно выдавать себя за хорошего малого довольно утомительно. Ему было прекрасно известно, что того человека, которым он старался быть, на самом деле не существует. Особенно сейчас. Париж сбивал его с толку. Сбивал с тех пор, как он поселился здесь, исподтишка, как ни в чем не бывало. Дни, проведенные в Париже, сжимали его как пружину, вплоть до того, что порой, возвращаясь вечером, он был готов сорваться, врезать кому-нибудь по-настоящему. Эта тупая работа, эти люди, которые окружали его всегда и повсюду, машины и снующие во все стороны пешеходы, постоянные толчки в толпе, раздраженность – все это держало его в напряжении. Вот почему пройтись и глотнуть воздуха было для него благом.

В долину Селе Людовик возвращался каждые пять недель, проделывал шестьсот километров и проводил там два-три дня, не больше. Ездил туда главным образом, чтобы повидать свою мать. По крайней мере, хотя бы он ею занимался. Остальным было не до этого: его сестре, племянникам, его зятю. Они работали по семьдесят два часа в неделю, были постоянно под давлением банков, цен на говядину, метеопрогнозов и кучи задержанных бумажек. И так из года в год, держать ферму становилось все труднее, ни у кого больше не было времени заниматься матерью. Тем более что еще два года назад именно она готовила им еду и делала все по дому. По возвращении с работы всем оставалось только поставить ноги под стол, еда была приготовлена, постели тоже, но теперь, когда мать уже на это не способна, она стала для них обузой, еще одним мертвым грузом. Вот почему Людо продолжал ездить туда так часто, как только возможно, – чтобы не потерять контакт; семья это как сад, если им не занимаешься, все начинает расти вкривь и вкось, дичает и гибнет от заброшенности.

Что касается ведения дел на ферме, то Людовик ничего не говорил, не мешал им взвалить на себя кредиты (за новый трактор и хлев), сам бы он не стал этого делать, но они уверяли, что у них не было выбора. Если ты на земле предприниматель, а не хозяин, то ты уже не возделываешь землю, а эксплуатируешь ее. Его многое расстраивает, только он заставил себя не делать никаких замечаний, никаких упреков по поводу этой фермы, которая должна была принадлежать, конечно, ему. Семья – утлое суденышко, особенно на захолустной изолированной ферме в пяти километрах от ближайшей деревни, где несколько поколений живут бок о бок. Поэтому надо, чтобы кто-нибудь один, не подавая вида и сохраняя некоторую дистанцию, равномерно распределил обязанности, а иначе все пустятся кто в лес, кто по дрова и уже не выберутся. Несмотря на шестьсот километров пути, в Сен-Совёре он спал только две ночи, никогда не задерживался дольше, чтобы не быть семье в тягость, и до сих пор ему это удавалось. Вечерами он ложился позже них. Как только все оказывались в своих постелях, оставив его одного, он выходил покурить во двор. Снаружи все время звучала одна и та же партитура – неясыть и сверчки, но сегодня не было луны, а стало быть, и никакого пейзажа, но он мысленно представлял его себе на двадцать километров вокруг, потому что знал тут все тропинки, все укромные уголки… Все-таки странное ощущение – знать почти до миллиметра свое окружение, хотя в Париже он едва различал квартиры напротив, например, квартиру той нервной красотки, раздражительной брюнетки, которую он видел курящей во дворе, она ходила вокруг деревьев примерно так же, как и он сам это делал. Было уже за полночь, все давно легли. В то время, когда он тут жил, он ложился раньше, не торчал перед телевизором, не делал ничего такого, ложился, по-настоящему с нетерпением ожидая завтрашнего дня, по-настоящему желая, чтобы поскорее наступило утро. Больше он уже ничего не делает как члены его семьи.

Всякий раз, приезжая сюда, он чувствовал, что мать становится все более отсутствующей, все более замкнувшейся в своем собственном мире, она вечно сидела в гостиной и вела себя так, будто время остановилось. Он каждый раз уводил ее на прогулку, только с ним она соглашалась пройтись по двору и даже выйти за его пределы. Мать так и не поняла по-настоящему, что Людовика здесь больше нет, что он не живет в Сен-Совёре. Завидев его в дверном проеме, она поднимала голову и смотрела так, будто он всего лишь утром вышел из дома, будто он по-прежнему работает здесь. Спрашивала его, как он провел утро, что делал, хотя не видела его неделями.

У нее отказывала голова, ее настоящее превратилось в день без контуров, где часы топтались на месте. Тем не менее были в ней и другие часы, которые продолжали исправно работать – те, что управляют ритмом времен года и полевых работ. Впору было подумать, что эта форма времени глубоко укоренилась в ней, это был своего рода неистребимый инстинкт, благодаря которому она точно знала, когда надо сеять, загонять животных, убирать сено и готовиться к грозе.

Когда он уводил ее на прогулку, они проходили по мосту и шли вдоль реки. Мать вцеплялась в его руку, и так он выгуливал ее больше часа, не быстро, но довольно далеко, по их собственной земле. Территория фермы занимала всю глубину долины, больше сорока пяти гектаров, это была целая полоса плодородной земли, довольно извилистая, повторявшая все извивы Селе. То тут, то там наружу выходили скалы, поднимая рельеф выше ста метров, и узкую долину обрамляли два отрога, превращая ее в настоящий каньон. Летом западный склон крал у них солнце и вечер тут наступал на два часа раньше, чем у других. А утром, поскольку гора на востоке была ниже и шире, солнце свободно взмывало вверх, и заря здесь занималась в те же часы, что и в остальных местах.

Целью каждой прогулки было дойти до бывшей чесальни. Старое здание, где раньше чесали шерсть, все еще стояло. Огромное, заброшенное лет пятьдесят назад. В свое время мать купила его единственно ради земли, на которой оно было построено, и все эти пятьдесят лет они с отцом собирались что-нибудь сделать с этой хороминой. Какое-то время там держали сено и пиломатериалы. Людовик поклялся Матильде, что однажды они там откроют гостевой дом – гостиницу для агротуристов. «Зеленый» туризм в здешних краях имеет перспективы, это было бы чем-то вроде деревенской турбазы с прокатом каноэ, чтобы плавать по реке. Охотников заняться здесь «зеленым» туризмом было много, неожиданно размножились и те, кто был не прочь выкупить у матери бывшую чесальню, но только продавать она не захотела. Людовик всегда убеждал себя, что осуществит эту затею, которую они задумали вместе с Матильдой, – трудностей много, и работы предстоит немало, но бывают такие проекты, которые хранишь про себя, потому что они помогают жить.

Возвращаясь на ферму после настоящей долгой ходьбы, он фактически поддерживал свою мать, чуть не нес ее на руках, а она висела на нем всем своим весом, словно сломанная кукла. Прильнув подмышкой к предплечью своего сына, она цеплялась за него и что-то говорила себе немыми фразами, но что именно – никто не знал. Быть может, она и сделала своего Людовика таким внушительным, чтобы виснуть на нем, как марионетка.

Вернувшись на ферму и все еще не отпуская руку своего сына, Жизель неловко надевала свои мягкие домашние тапочки. Этим утром они прошагали больше часа, обошли всю чесальню вокруг, хотя обычно с дочерью или зятем она едва соглашалась сделать три шага по двору. Уже два года она проводила дни в своем кресле, глядя в окно, уставившись туда как во включенный телевизор. Все-таки это было нечто: проводить вот так целые дни, испарявшиеся в полном молчании. Иногда она принималась говорить, говорила, что какая-то корова спаслась, или воскрешала бог знает кого, папашу Торьяка, например, который был их ближайшим соседом, жил от них всего в трех километрах, или почтальона на мопеде с вечной сигаретой во рту, не заезжавшего к ним уже тридцать пять лет. Днем ей обычно включали телевизор, начиная с тринадцатичасовых новостей. Это ее привлекало, тринадцатичасовые новости были чем-то вроде прогулки за пределы кантона, туда, где росли такие же цветы, что и здесь, но экзотика состояла в том, что там другие пейзажи, другие крыши у домов. Только по окончании новостей она всегда отворачивалась от экрана и ее взгляд терялся в настоящих окнах. Надо сказать, что в большой комнате шесть окон, откуда видны почти все владения фермы, кроме юга, потому что южную сторону закрывает стена кухни с камином, но зато видны возделанные поля на западе, огороды на востоке, видна также отчасти река и высокие скалы, если поднять голову. Таким образом, невидимой оставалась только южная сторона с хлевами, но по звукам, доносящимся оттуда, можно было догадаться обо всем. Коров они держали не больше пятнадцати, вечером те сами смирно возвращались, как дрессированные, будто Людовик, которого они слушались, по-прежнему был здесь, хотя он оставил все это уже два года назад, оставил с горечью человека, вынужденного покинуть родные места. Ему было больно видеть, как молчит его мать, но, когда она принималась говорить, становилось еще мучительнее.

– Знаешь, это счастье, что ты здесь, потому что твоя сестра с Жилем хоть и храбрятся, да все попусту, без тебя им не справиться.

– Мама, ну что ты такое говоришь… Ведь папа же им помогает, верно?

– К счастью, ты здесь.

На этом Людо всякий раз прерывал разговор, никогда не зная, должен ли он проявить инфантильность, повести себя с матерью как мальчишка, который ничегошеньки не понимает, и в сотый раз сказать ей, что больше здесь не живет, что его сестра с мужем не так уж плохо справляются, снова сказать ей, что отец, несмотря на свои восемьдесят два года, встает с рассветом, занимается и телятами, и овощами, и водит трактор, как никто другой… Слыша, как она несет вздор, он не знал, какую позицию ему занять: должен ли он огорчить ее, сказав, что завтра уедет, потому что живет в Париже, повторить, что в любом случае им здесь всем вместе уже не прожить, оттого что доходы со временем все больше снижаются, что кончились времена ферм, устроенных на старинный лад, где занимались всем понемногу… Но как втолковать ей, что все эти схемы, работавшие тысячелетиями, сегодня больше не годятся? Она не сможет это понять.

Но больнее всего мать делала ему, спрашивая о Матильде: «А почему Матильду не видно?», «Матильда сердится?», в то время как та уже три года лежала на кладбище.

Аврора застряла на этом бесконечном ужине, с которого ей никак не удавалось вырваться, у нее даже возникло ощущение, что она угодила в ловушку среди всех этих громко говоривших мужчин. После аперитива она решила, что ничего не выйдет. Она украдкой скосила глаза на свой телефон: никаких вызовов, никаких сообщений. Она чувствовала себя далеко, очень далеко от своего дома – три часа езды на поезде плюс час на машине, целый час по автостраде вдоль нефтехимических комплексов долины Роны, она целый час смотрела, как мимо проплывают чередой промышленные объекты с султанами странных дымов, и заводы не такие уж призрачные, поскольку все еще дымят, но в стиле конца эпохи. Этим вечером больше, чем когда-либо, она чувствовала себя несчастной, выброшенной на дождливый холод в самом центре города Анноне.

Ее экспресс ушел сегодня утром в семь часов из Парижа с Лионского вокзала. Встала она в пять. Это целая проблема – создать кутюрные модели из новых фибровых материалов, создать изысканный сплав стильного рисунка и технического текстиля, тут требуется проявить всю свою индивидуальность, но при этом не терять бдительности. Чтобы присматривать за всем, она хотела организовать пошив исключительно во Франции и как можно ближе к Парижу, насчет этого правила она не собиралась уступать. Это было для нее даже больше, чем делом принципа: она хотела иметь доступ к производственным линиям, контролировать процесс от начала и до конца, а не ждать по три недели, пока готовый товар доставят в контейнерах с другого конца света. А главное, она по-человечески не представляла себе, как можно доверить изготовление своих моделей измученным девчушкам, которых заставляют работать по семьдесят часов в неделю. И напрасно Фабиан демонстрировал ей всевозможные цифры, она так и не отказалась от своего первоначального намерения наладить производство во Франции. Раньше партнер всегда за ней следовал, был согласен во всем, но в последние полгода пытается вести двойную игру с новым партнером, дистрибьютором, который утвердился одной ногой в Европе, а другой в Азии и убедил его, что им просто жизненно необходимо перенести производство за границу. Так что Фабиан предоставил Авроре самой разбираться с этими разъездами, наверняка ожидая, что она сядет в лужу, допустит промах. Как здесь, на этом ужине со специалистами по хай-тековому фибротекстилю, с представителями коммерческих отделов, которые привыкли тоннами поставлять свою продукцию изготовителям спортивной и рабочей одежды, с профессионалами, обладающими уникальным опытом в изготовлении тканей для парапланов, лыжных комбинезонов и спасательных покрывал, но отнюдь не для изящных бюстье или запашны́х жилетов. Однако она хотела как раз этого: все время быть новатором, вводить в моду новшества, неизвестные доселе материалы, рискнуть с новыми фибровыми тканями, например. Со своей стороны, и поставщики нашли бы в этом свой интерес: работать над небольшими партиями моделей, делать изысканные и элегантные вещи на основе их ультрасовременных полиэстеров могло бы стать настоящим призом для них, внести разнообразие в их огромные механические заказы на десятки тысяч штук; некоторым образом это стало бы их новым достижением – производить дорогие, утонченные и изысканные модели… Впрочем, они слушали ее с самого полудня, отнеслись с уважением, и она хорошо чувствовала, что они были готовы работать с ней. Она ни секунды не сомневалась в их мотивации, но только чем дольше длился день, тем больше у нее создавалось впечатление, что все не так просто. Несмотря на добрую волю, от них многое ускользало. Они плохо представляли себе дизайн тканей, которые были у нее в голове, и их раскрой, да к тому же ее за этим столом по-прежнему окружали шестеро мужчин, только их бухгалтер была женщиной, но еще более резкой, чем они, гораздо более подозрительной и закрытой. Терпя этот нескончаемый обед, Аврора убеждала себя, что если они такие шумные и так громко говорят, то в конце концов это из-за их работы, ведь эти люди выпускают километры фибровой ткани, невесомой, конечно, но на машинах настолько чудовищных и громыхающих, что и сами отчасти стали похожими на них. Ведь они целыми днями видят только это: ткацкие станки, которые весят тонны и грохочут как забивающий сваи копёр. Это потрясающе, наблюдать, как начиная с нити толщиной в несколько микрон в цехах площадью сорок тысяч квадратных метров с лишним развертывается колоссальная и оглушительная производственная цепь, вытягивающая из дымящихся автоклавов катушки более двух метров высоты. Прекрасная иллюстрация парадокса, ставшего их неотъемлемой принадлежностью: примирять легкое с тяжелым, создавать гиперпрочное из наитончайшего. А поскольку она была стилистом, то это ее очень интересовало.

В общем, после целого дня, посвященного тому, чтобы быть услышанной, вечером ей пришлось еще и бороться с шумом за столом, где смешивались между собой три параллельные беседы и раздавался смех. Аврора все твердила себе, что у нее не получится, и снова, больше чем когда-либо, чувствовала непонимание, которое испытывает всякий дизайнер перед этими промышленниками, и эту добрую волю, которая необходима, чтобы они сблизились. Временами это ее выматывало, потому что все приходилось делать конкретным. Ведь так легко нарисовать модель на белом листке, платье податливо, пока оно всего лишь набросок на бумаге, проблемы начинаются только потом. Теперь, когда она должна противостоять всему этому в одиночку, уверенно выбирать, не ошибаться, торговаться за расценки с каждым поставщиком, сражаться с каждым клиентом стало еще сложнее. И так будет до тех пор, пока она не сломается, не рухнет или не скажет Фабиану: «Ладно, принимай эстафету, будем производить в Болгарии, в Китае, где хочешь, но я так больше не могу…» Откуп за свою независимость – это было конкретное давление, физически тяготившее ее плечи, фирма лежала в основном на ее плечах и на протяжении полугода она тащила ее на себе совсем одна: создание, производство, все проблемы… Бывали вечера, когда она чувствовала, что уже изнемогает.

– А почему вы не хотите поделиться с ними своими идеями?

– Простите?

– Ну да, вы же прямо-таки кишите идеями, мадам Десаж, надо бы вам кое-что из этого им предложить.

– Я вас не понимаю, кому им?

– Да производителям лыжных комбинезонов! Или «Эртексу»: ткани для парапланов, расписанные Авророй Десаж, чертовски взлетели бы в цене, а значит, стали бы еще легче!

Они засмеялись. Всю вторую половину дня она говорила им о скромных костюмах из эластичной саржи, а они ее отсылали к своему «целевому ядру», то есть к клиентам, составлявшим основу их бизнеса, которые заказывали ткани километрами. А чувствовали они себя такими сильными, потому что техническая фибра в одиночку несла на себе всю текстильную отрасль Франции и побеждала при экспорте, что уже не удавалось классическим ткацким фабрикам, которые все позакрывались.

Перед десертом они захотели сыра. Крутили тяжелый поднос с широким ассортиментом, и у нее возникло впечатление, будто все давало ей понять, что ей тут нечего делать, что все ее осуждало, что она должна быть скорее дома. Хотя бы потому, что сегодня вечером Ричард в Лондоне, а Вани все меньше и меньше нравится оставаться в квартире после восьми часов вечера и одной проводить ночь с детьми. Она говорит, что ей страшно в этом старом полупустом доме посреди Парижа, она дрожит в этих старых камнях из-за грабителей, из-за призраков. А с тех пор как она увидела там воронов, стало еще хуже, няня утверждала, что нехорошо спать рядом с их гнездом. «В Шри-Ланке этих «джунглевых воронов» не любят и боятся, как чумы, у них когти длинные, как клюв…» Если бы остальные жильцы дома ее слышали, она бы их всех переполошила, только Ричарду удавалось посмеяться над нянькиным вздором, он ее нарочно подначивал, зная, что она обязательно хватит через край: «А еще они болезнь могут накликать, вот сами увидите, когда у малышей понос случится, точно вам говорю…»

Вчера, оказавшись между нянькой с ее страхами, своим ускользающим компаньоном и Ричардом, который не ночевал дома, Авроре пришлось проявить твердость, чтобы не отменить эту поездку, найти силы, чтобы узаконить свое право. Ее работа ничуть не менее важна, чем работа Ричарда, а в некотором смысле даже более необходима. Он сделал свою карьеру в большой группе, в структуре, где полномочия равномерно распределены среди сотрудников, тогда как под началом Авроры было шесть непосредственно зависевших от нее работников и все лежало на ее плечах. Всякий раз при посещении какого-нибудь завода она была вынуждена уезжать на целые сутки, но это было очень важно – посещать поставщиков, видеть ткани на месте, все досконально объяснять изготовителям, ради уверенности, что ее хорошо поняли.

После десерта пришлось еще взять кофе и две водки. Ее посадили в конце стола, рядом с инженерами и генеральным директором, но, хотя они и относились к ней как к важному клиенту, всем было прекрасно известно, что она предлагает им работать с ничтожными объемами. Тогда, чтобы набить себе цену, ей пришлось убеждать их, здесь и сейчас, с рюмкой сливовой водки в руке, что для них было бы весьма лестно щегольнуть образчиками кутюрной одежды в своем каталоге, это повысило бы их до ранга поставщиков престижных товаров, да и в делах они тоже нашли бы свою выгоду. Только в отношении расценок они оказались несговорчивы и даже после двух часов за столом стояли на своем, говорили с ней так же, как в течение года торговались с клиентами, делающими многокилометровые заказы, так что ее доводы не достигали цели. Чем больше все это затягивалось, чем больше выпивалось рюмок под кофе, тем увереннее они брали над ней верх. У Авроры возникло чувство, что их смех подавляет ее, это было то же самое чувство, которое донимало ее вот уже два месяца – ощущение, будто над ней нависают. И это приводило ее в полную растерянность, даже сегодня вечером за этим столом ей с трудом удавалось скрыть свое смятение, ведь по сравнению со страхом, который беспрестанно растет в тебе, ты становишься такой маленькой. Иногда, всего лишь отступив назад, она прекрасно чувствовала, как хрупки все части ее жизни: компания, близнецы, брак с Ричардом, который все чаще бывает в разъездах и поднимается по карьерной лестнице все выше, он уже так высоко, что становится недоступным. И она сама, рвущая себе жилы, чтобы дело продвигалось, чтобы стрясти деньги с клиентов и заплатить работникам. Рвущая себе жилы ради того, чтобы вновь мотивировать своего компаньона, подозревая, что тот готовит ей подлый удар в спину. Рвущая себе жилы, чтобы успокоить других, продолжая создавать модели и снижая издержки… Да, иметь свой бренд – прекрасное приключение, но в нем нет ни малейшей легкости.

Она вышла на крыльцо покурить, блуждая взглядом по этой большой, погруженной в темноту площади, где только иней высвечивал асфальт. Не считая нескольких машин, ресторанная стоянка была совершенно пуста. Аврора озябла, и тут вместе с холодом к ней пришла догадка: в ее жизни что-то разладилось, она перешла от одной эпохи к другой, к неудаче, которая вдруг приняла черты этого зловещего декора. Да, в последнее время что-то перевернулось, словно настала пора расплачиваться за те годы, когда все шло гладко. Она опять вспомнила о кошках, висевших в руках недавнего колосса, о невыносимой улыбке этого мужчины, уверенного в своей силе. Он как те мужчины, с которыми она сегодня ужинала. Потом воспоминание об этом типе смешалось с образами заводов, которые весь день давили ей на психику, словно вся ее будущая жизнь будет состоять из одних лишь унылых поездок, унижений, пустынных автостоянок и обезлюдевших городов, и всякий раз люди будут говорить с ней только о цифрах, безработице, тревожном будущем…

– Мадам Десаж, вы идете?..

Ее гостиница была далеко. После того как они высадили ее перед входом, в этом нагоняющем тоску центре города, где покинутые магазины казались дуплистыми зубами, она сначала выкурила сигарету, потом направилась к двери без света, но не нашла код для входа. Ночного портье не было, по телефону никто не отвечал. Ей пришлось просить у пьянчуг, таскавшихся к закрытому бистро, чтобы те нашли ей номер телефона хозяина гостиницы или кого угодно, кто знал бы этот чертов код. Так что теперь, проникнув наконец в свой номер и отойдя от испуга, что придется провести ночь на улице, ей вдруг захотелось позвонить кому-нибудь, она не знала кому, ей просто хотелось услышать чей-нибудь голос, который ответил бы ей, успокоил ее, голос, который сумел бы найти слова, даже после полуночи, голос, который сделал бы ей этот невероятный подарок – все выслушал и на расстоянии сумел бы ее утешить, сказать ей, что она хорошо заснет в этой холодной постели. Она подумала, не позвонить ли Ричарду. Но этим вечером он был на показе, который спонсировала его компания, а она не чувствовала себя вправе мешать ему своим телефонным звонком, чтобы жаловаться и просить о помощи, да и что бы он мог для нее сделать из Лондона? Порой на маленьких неожиданных перекрестках жизни обнаруживаешь, что уже изрядное время двигаешься вперед по натянутой проволоке. Годами идешь не останавливаясь, без страховки, без всякой уверенности, что внизу и в самом деле есть что-нибудь или кто-нибудь понадежнее абсолютной пустоты. И тогда вдруг осознаешь, что идешь дальше скорее ради других, которые ничего не делают для тебя, только ждут от тебя всего. Дети в этом бывают особенно ненасытными и жадными, вечно чего-нибудь требуют без малейшей благодарности. Хотя, в конце концов, это ведь нормально тащить детей на себе. Но Аврора подумала также и о тех, перед кем она никогда не должна показывать свои слабые места, потому что иначе они ударят точно по ним. Редко встречаются те, кто по-настоящему дают, по-настоящему слушают.

Сегодня вечером Аврора ушла с работы последней. Перед уходом ей еще захотелось распечатать расценки завода в Анноне, однако, зайдя в помещение для оргтехники, чтобы их забрать, она обнаружила, что из принтера не вышла ни одна страница и все сигнальные лампочки мигают красным. А подняв крышку, увидела испачканный чернилами скомканный листок, застрявший в самой глубине аппарата. Она вытащила его. На нем криво отпечаталась одна-единственная строчка с обрывком фразы: «…предлагаю на конфиденциальных переговорах в рамках prepack cession[6] выдвинуть условие, чтобы период ОБ не превышал два месяца и чтобы покупатели убыточного предприятия…»

Аврора предположила, что ОБ означает «объявление банкротства» и сразу же подумала о Фабиане. Но об объявлении банкротства речь у них никогда не заходила, а о «покупателях убыточного предприятия» и того меньше. Держа в руках этот клочок бумаги, она недоумевала, поскольку не знала толком, действительно ли напечатанная фраза принадлежит Фабиану, или, быть может, все это вообще не имеет никакого отношения к их компании. Она закрыла крышку, но, ожидая, пока перезапустится принтер, издавая свои странные пощелкивания, она поискала на своем смартфоне, что такое prepack cession, и тут с первого же примера, не теряя головы, похоже все поняла.

Уже полмесяца как они с Фабианом не обменялись ни словом. На прошлой неделе его тут не было, а на предыдущей оба дулись друг на друга. А теперь вот этот клочок бумаги по-настоящему их касался, и это было хуже чем предательство. Самым подлым тут была эта форма множественного числа: «покупатели убыточного предприятия», это означало, что он вступил с кем-то в сговор, чтобы провернуть эту махинацию, что он неделями, если не месяцами, готовил сделку у нее за спиной – нет, она не хотела этому верить. Как бы ему удалось надуть ее, да так, чтобы она ничего не заподозрила, неужели и в самом деле возможно настолько заморочить голову партнерше? Об этом она не имела понятия, в деловом мире многое было выше ее понимания, она с самого начала доверяла ему, никогда не читала полностью договоры, а главное – это никогда не было ее обязанностью.

Как только она оказалась в метро, к ней вернулось ощущение полной потерянности, охватившее ее в гостиничном номере, то же чувство, будто ее все бросили. И даже спустя три дня оно все еще не покидало ее. Опять возникло желание позвонить кому-нибудь, кому угодно, чтобы ее успокоили, но она никого не хотела беспокоить. Тем более что это так унизительно, звать на помощь и подразумевать при этом, что от нее ускользает собственная лавочка, что она в ней ничем не управляет, это было бы почти позором. К счастью, были все эти люди вокруг нее. Жизнь в Париже Аврору успокаивала, убеждала, что здесь она находится в центре всего, постоянно окружена жизнью. Ей нравилось слышать разные языки мира, видеть людей, приехавших сюда со всего света из одного только желания посетить этот город, пройтись по нему пешком, проехаться на велосипеде, в автобусе и даже на рикше. Она чувствовала себя настоящей среди этого столпотворения восхищенных чужестранцев. Да и всех прочих, кто выбрал жизнь здесь, кто грезил об этом городе и ухватился за него как за мечту, за этот идеальный Париж, созданный иллюзией некоего вселенского притяжения. И для нее было необходимо ощущать, что она находится в средоточии всей этой энергии. В том, что касается моды, Париж действительно центр мира. Несмотря на кризисы и страхи, Париж всегда будет эмблемой творчества, колыбелью высокой моды. Аврора чувствовала, как ее подпитывает это возбуждение при одной только мысли, что величайшие кутюрье, ювелиры и кожевенники съезжались сюда, чтобы устраивать показы своих новых коллекций, что именно в Париже проводились самые престижные, самые прекрасные дефиле во время Fashion Weeks[7] и что объединяла, скрепляла все это именно жизненная сила этого города.

Однако сегодня вечером в ней по-прежнему преобладал страх – страх, что однажды она больше не сможет создавать свои коллекции, не сможет устраивать дефиле, и эта невозможность казалась ей изгнанием. У ее бренда уже были проблемы, но на этот раз беда пришла изнутри. Она снова достала этот клочок бумаги из кармана. Объявить о банкротстве – о таком она никогда даже не думала. Потерять фирму, которая носит ее имя, было все равно что потерять собственную личность. Она не представляла себе, как сказать своим шести работникам, что она сюда больше не придет, что они сюда больше не придут. Как бросить их всех после того, как тысячу раз сама просила их поработать допоздна. Как сказать, глядя в глаза Айше, Лоре, Саиду, Сандрине, Маэве и Рикардо, что на сей раз они все останавливают и расстаются. Как бросить их всех? Она ни за что не сможет.

В переполненном вагоне метро Аврора решила, что ей непременно надо поговорить с Фабианом, прямо сейчас. Сразу после третьего гудка включился его автоответчик. Оставить ему сообщение было все равно что предупредить его, а она хотела застать своего компаньона врасплох, огорошить, внезапно заговорив об этом странном клочке бумаги, чтобы посмотреть на его реакцию. Сейчас же она видела только то, что, очевидно, больше не будет ни эйфории их дебюта, ни бессонницы перед дефиле, когда они работали ночами напролет, но весело и с музыкой. Больше всего ее бесила мысль о той энергии, которую она потратила, чтобы создать именной бренд, потому что сегодня ей не хватило бы сил снова проделать весь этот путь. Чтобы создать свою фирму во Франции, надо быть либо безумцем, либо иметь очень хорошее окружение. Окружена-то она была, и поклонниками ее творчества, и льстецами, и теми, кто готов был оказать ей помощь, поскольку считалась многообещающим модельером. Но она знала, поскольку видела это вокруг себя множество раз: стоит тебе облажаться, и ты уже не поднимаешься. В Париже провал – это пожизненный приговор.

Трудно не отводить глаза при встрече с неприятностями, но она не скрывала от себя, что банк может до декабря прекратить финансовую поддержку, так что оставалось еще два месяца, чтобы наверстать задержку с выплатами и закрыть отчетный год, а иначе они попадут в разряд неплательщиков.

Резкое торможение бросило стоявших пассажиров друг на друга. Она вцепилась в поручень. Поезд был забит и ехал медленно, должно быть, случилась какая-то манифестация или визит главы какого-нибудь государства. Но два человека утверждали, что тревога поднята из-за подозрительного свертка на четвертой линии, другие поправляли их, дескать, это не на четвертой, а на второй, и говорили об этом так, словно бомба – просто какое-то неудобство, помеха. В результате все перешли на первую линию, толкались, утрамбовывались, тела прижимались друг к другу так тесно, что лиц нельзя было рассмотреть, и она предчувствовала, что скоро будет вся в поту. По счастью, первая линия автоматическая, значит, эффективная, совершенно лишенная человечности, но вполне эффективная. Тут нет машиниста, следовательно, нет и задержек: остановка, звуковой сигнал, отправление – радикальная продуктивность, похожая на высчитанные до миллиметра циклы производственного агрегата, и ей снова вспомнились эти гигантские ткацкие станки, чей грохот до сих пор стоял у нее в ушах, словно она была внутри них. На каждой остановке происходил круговорот пассажиров, коридоры извергали из себя потоки опаздывающих, все перемешивались между собой, люди лезли отовсюду, толкались, ужимались в не слишком счастливую толпу, и, отчетливей чем когда-либо, у нее снова возникло ощущение потерянности. У Авроры вся спина была в поту, ноги подгибались, словно ее охватила лихорадка, но это был лишь иррациональный приступ беспомощности. В свое время Ричард оставил свою предыдущую жену ради Авроры, и вдруг ни с того ни с сего она в течение восьми лет испытала чувство вины из-за этого разрыва, словно была в ответе за горе той женщины. Она убедила себя, что однажды Ричард сделает с ней то же самое. Только это произойдет не так резко, он будет отдаляться от нее миллиметр за миллиметром, будет оставаться с ней все меньше и меньше, все больше поглощенный своей карьерой.

Поезд прибыл на станцию Сен-Поль. Она позволила эскалатору поднять себя наверх, словно к выходу из преисподней, и вернулась на свежий воздух, даже не поднявшись ни на одну ступеньку, совершенно без сил, с расстегнутой блузкой, осаждаемая отравленными мыслями.

Вернувшись к себе во двор, она осмотрела все выходившие в него окна: лишь очень немногие были освещены, в некоторых свет затемняли тяжелые шторы, и только шесть ее собственных сверкали наверху без штор и тюлевых занавесей. Воронов не было слышно, и она насладилась тишиной, сделав несколько шагов по обомшелым камням. Ничего не заметив, склонилась к гиацинтам, которые посадила весной, к своим трехлетним гортензиям, и только теперь рассмотрела, что этот тип здесь натворил. Она нагнулась к кустам, поискала стебли базилика, надеясь, что те уцелели. Шалфей уже выпрямился, зато вся петрушка была вытоптана, и вдруг птицы вылетели из кустов, стремительно, словно тарелки для стендовой стрельбы: первый ворон с карканьем пронесся всего в десяти сантиметрах от ее уха, второй вырвался из зарослей, хлопая своими большими крыльями, и, задев ее, взвился в воздух. Прикосновение этих крыльев было так омерзительно, что она опрокинулась навзничь. Надо же, а ведь сегодня вечером она и впрямь поверила, что они улетели… Или же они сделали это нарочно, играли с ней? Аврора сидела на земле, ягодицами на ледяных камнях двора, настолько ошеломленная, что ее била дрожь.

– Ну как дела, лучше?..

Уязвленная тем, что была застигнута врасплох, она не ответила ему, продолжала делать вид, будто его здесь нет.

Особенно ей был невыносим тон, с которым этот мужчина обратился к ней, спрашивая, как ее дела, словно они были знакомы. Этим утром ее все задерживало, все раздражало, хотя тут, в помещении с почтовыми ящиками, она хотела всего лишь приклеить скотчем объявление, чтобы его все увидели. Но клейкая лента никак не прилипала к старой штукатурке, пришлось переклеивать на доску в глубине, над мусорными бачками, что вынудило ее переписать объявление на листочек размером побольше и принимать необычные позы, прикрепляя его, из-за чего она опаздывала еще сильнее. Тип у нее за спиной говорил о кошках и клялся, что они больше не сбегут, подразумевая, быть может, что проследил за ними. Хвастун. Обернувшись, она обнаружила его в дверном проеме. Он был в блейзере, хотя элегантности ему это не добавило, и говорил с ней нарочито жизнерадостным тоном соседа, который хочет быть любезным. Она наклонилась к своему почтовому ящику, пройдя перед ним, но не взглянув на него по-настоящему. В этом черном блейзере, надетом поверх белой футболки, да еще и с этими кедами он смахивал на деревенщину.

– Кстати, хотел вам сказать, я засек ваших врагов там, наверху…

При этих словах она выпрямилась и, не говоря ни слова, бросила на него пристальный взгляд. Напряженности этого взгляда он понять не мог, но в нем смешивались удивление, благодарность и при этом нескрываемое отвращение к его блейзеру и кедам. Однако Аврора испытала невероятное чувство: ее услышали. В конечном счете она все равно не знала, что сказать этому типу, но он продолжил, роясь, как и она, в почтовом ящике:

– Эти твари такие гнусные, что вокруг них пусто становится, а хуже всего, что, если они поселятся где-нибудь, их уже не вывести…

– Похоже, так и есть.

Аврора вытащила из своего кучу бумажек: реклама, карточки первой помощи.

– Вам-то особенно не повезло – хорошего мало, видеть их прямо напротив…

– Что вы об этом знаете…

– Вы ведь на четвертом живете?

– Да нет, что вы о воронах знаете?

– Мой отец велел нам их отстреливать. Эти твари жрут все что ни попадя, если вы одного убьете, остальные слетятся и будут его жрать. Представляете, друг друга жрут, стервятники…

Не переставая говорить, он смял в комок проспекты, которые выгреб из почтового ящика; Аврора смотрела, как его большие руки уминают их в настоящий шар – эти же самые руки, в которых тем вечером болтались кошки, и на все это накладывался образ воронов, копавшихся во внутренностях. Решительно, от всего, что было в этом человеке, ей становилось не по себе. Притом что он ей широко улыбался.

– Что там, в вашем объявлении?

– Мой пасынок празднует день рождения, соберется много детей, предупреждаю соседей, чтобы не было проблем.

С той же выводящей из себя улыбкой он ответил:

– С соседями? Здесь только глухие старики остались да пустые квартиры, так что вряд ли это кого-нибудь побеспокоит…

– Ну, в таком случае это чтобы вас предупредить.

– Обо мне не беспокойтесь… Меня ничем не проймешь!

Он забросил увесистый бумажный шар в приоткрытый мусорный бачок и зашагал прочь, сказав ей всего лишь «до свидания». Аврора подождала в закутке, давая ему возможность обогнать ее. В метро у нее все еще звучало в ушах это утверждение: «меня ничем не проймешь». Ну как можно сказать такое, «меня ничем не проймешь»? Тем не менее он это заявил с настоящей уверенностью в себе, с искренностью, которая вынуждала поверить, что его действительно ничто и никто не может пронять, он никогда не жалуется. Она попыталась представить себе это, зная тем не менее, что такого не может быть, что любой человек страдает, любой человек скрывает свои страхи и слабости, вот только в нем ничего такого не было заметно, или же он действительно был такой непробиваемый, словно бронированный. Аврора вновь представила себе его улыбку, с чуть различимой провокацией, улыбку и его габариты, потому что он занимал все свободное место, стоя в дверном проеме, застилая ей свет.

«Меня ничем не проймешь». За этими словами она услышала: «Меня ничто не задевает, ничто не трогает, ничто не пугает». Вдруг она показалась себе нелепой со всеми своими страхами – страхом, что уже опоздала, страхом в очередной раз встретиться с экспертом-бухгалтером, который будет тыкать в красные ячейки на своих таблицах Excel, где их становится все больше и больше. Но главное, ей придется встретиться лицом к лицу с Фабианом, заставить его поклясться, что он не имеет никакого отношения к этой бумажке, или же сделать вид, будто ничего не видела, и шпионить за его электронной почтой в надежде понять, до какой степени предательства он способен дойти. Между тем ей придется также успокоить людей в ателье, поскольку все прекрасно понимают, что следующая коллекция тает, как снег на солнце, и никакого дефиле весной не будет, а им скоро нечего будет делать… Сегодня утром ее ожидало множество испытаний, не говоря о мелких страхах текущей жизни, которые охватывали ее временами: опасения, не случилось ли что-нибудь с детьми, стресс из-за своего пасынка с его хаотичным вторжением в пору отрочества, который прятал «дурь» в шкафах, или из-за участившихся во время каникул приступов астмы у Айрис, слабенькой девочки шести лет с ангельским личиком, чья бледность наводила на мысль скорее о хрупкости, нежели о грации… Всеми этими материнскими страхами она не должна заражать себя как главу предприятия, а других и подавно, однако ее страхи никуда не исчезали, оставались при ней, таились в глубине ее существа и сопровождали ее день за днем…

«Меня ничем не проймешь» – эти слова вертелись у нее в голове, и это ее раздражало, тем более что по дороге к метро ей все мешало: дождь, пешеходы, которые и сами себе мешали своими зонтами, застывшие потоки машин и скутеры, которые неожиданно откуда-то выскакивали. А затем в метро все мешало ей еще больше, эти вымокшие люди, тела, слишком тесно жавшиеся друг к другу, липкая сырость бледного рода человеческого, распространявшего запах мокрой псины. Все сегодня утром было безобразным, все было крайне далеко от парижского очарования, сегодня утром все заражали зловонием плохо просохшую линию метро, и у нее было довольно сильное ощущение, что все люди грязны, унылы и очень сильно подпорчены этим концом октября.

«Меня ничем не проймешь» – возможно, это знак некоего высшего безразличия, возможно, на этого человека и в самом деле ничто не производит впечатления, потому что ему наплевать на все. Он наделен полнейшим эгоизмом, и он один на свете. С тех пор как он поселился здесь, у него не было замечено ни женщины, ни друзей. Значит, он и вправду жил один. Она ничего об этом не знала и раньше не обращала никакого внимания на этого типа, он для нее не существовал. Аврора подозревала, что он жил, наверное, на верхних этажах флигеля в глубине двора, но их квартиру от фасада напротив отделяла стена деревьев, и вся эта масса листвы между ними некоторым образом защищала ее.

В последующие дни она неоднократно ловила себя на том, что пытается рассмотреть окна на другой стороне двора. По мере того как опадали листья, мало-помалу сквозь ветви становилось кое-что видно, во всяком случае ночью можно было различить, горит там свет или нет. У одного из окон виднелась жардиньерка с белой геранью, но она плохо представляла себе этого человека сажающим белую герань в ящичек площадью двадцать квадратных сантиметров. Как-то вечером, когда они пили чай, она ни с того ни с сего спросила у Ричарда, знает ли он типа, который живет в доме напротив, того здоровенного верзилу…

– С чего ты вдруг о нем заговорила?

– Да так, чтобы знать. Тебе с ним уже случалось говорить?

– Ну да, здрасьте – до свиданья. That’s a big guy[8], как говорится. Но он странный.

– Странный? Почему?

– Потому что на лестнице «С» все странное. Видимо, самовольно вселился к какой-нибудь старушке или пришил ее…

– Перестань, я тебе серьезно говорю.

– Но я тоже серьезно говорю, разве ты не видишь, что их гнилые подвалы и чердаки привлекают всех мышей и птиц в округе, я уверен, что там и крысы есть, мне помощник управдома сказал, что если на лестнице «С» люди держат кошек, то не потому, что любят животных, а потому что кошки ловят мышей. Там все такое старое…

И уж совсем ни на что не было похоже, когда она поймала себя на том, что подстерегает его. Несколько дней подряд, доставая корреспонденцию в маленьком закутке с почтовыми ящиками, она задерживалась на несколько секунд, ей казалось, что она слышит шаги на лестнице «С», ей хотелось, чтобы он рассказал, как они в детстве убивали этих воронов, видимо, их можно было убивать, раз он упомянул это радикальное решение, даже если ей самой это казалось немыслимым и такой разговор был ей заранее противен. Сегодня утром, когда она открывала свой ящик, ей послышались шаги, тогда она стала выжидать, просматривая почту на месте, тем более что сегодня ее расписание омрачали два мероприятия: утром встреча в банке насчет задолженности по социальному обеспечению, а затем обед с работниками ателье – два ожидаемых события, и на обоих, как она заранее знала, ей изрядно достанется. Она хотела всего лишь снова увидеть этого мужчину, которого ничем не проймешь, пусть всего лишь ради того, чтобы почувствовать себя вооруженной для этого дня, чтобы выстоять во время этих двух встреч с той же самоуверенностью и безразличием, как у этого человека, которого ничем не проймешь. Она всего лишь хотела снова увидеть эту выводящую из себя улыбку, только чтобы вновь услышать уверения этого до странности уравновешенного существа, этого человека-громоотвода, чей вид и повадки предполагали, что он ничего не боится. Но он не появился.

Выйдя из закутка, она медленно раскрыла свой зонтик. Осень неуклонно суровела, ей было плохо от этого дождя, который наглухо закрывает тела, препятствуя всякому удобству, закупоривает Париж нерастворимыми дорожными пробками и усложняет все. Шаги на лестнице «С» стали явственнее, она дошла до середины двора, но это оказался не он, а ошибившийся лестницей курьер из «FedEx», который вручил ей пакет, и это вдруг вернуло ее к рабочему дню, к ожидавшим ее делам и встречам, так что она повесила свою большую сумку на плечо, пересекла двор и вошла в вестибюль, не закрывая зонтик. Из-за скользкого пола ей не хватило опоры, чтобы потянуть на себя тяжелую входную дверь, но та внезапно распахнулась сама собой, и он появился перед ней, вернулся после пробежки. Увидев ее, он посторонился, уступая проход, предложил все с той же немного чрезмерной улыбкой залитую потоками воды улицу. А она смотрела на него, не выражая ни малейшего удивления, настолько ее ошеломило то, что он выходил бегать во время этого потопа, к тому же в одних шортах и ветровке, у которой даже не поднял капюшон, у него от этого все лицо было в каплях. Но этим его было не пронять, еще раз не пронять.

Она почти злилась на него за то, что он не страдает от этого дождя. В каком-то смысле он никак не мог ее понять, человек, который утром бросается с непокрытой головой под этот ливень, совершенно противоположен тому, чем была она сама со своим раскрытым зонтиком и скользкой обувью. Однако сейчас ей хотелось обнять его покрепче, чтобы взять хоть немного его силы, обнять, вот и все. Чтобы не выдать себя, Аврора снизошла до как можно более нейтрального «спасибо» и, прежде чем пройти мимо, приняла ледяной вид. И тут он произнес за ее спиной всего одно слово с возможной иронией: «Мужайтесь…»

Она обернулась, чтобы взглянуть, смотрит ли он, как она уходит, но он уже вошел в дом, и она подумала обо всех тех матчах, которые Ричард с детьми смотрел по телевизору, о мужчинах, которые дерутся за мяч под дождем, здоровенные голоногие дебилы, пихающие друг друга в грязи. А эта черная ветровка с радужным рисунком (она особо не присматривалась, но все-таки успела заметить изображение радуги), он шляется под дождем с голыми ногами, непокрытой головой и радугой на туловище! Она подумала, что этот тип словно освободился от всего – от дождя, от холода, от самого мира; что он, быть может, свободное существо или совершенный эгоист. Все вокруг нее шли в этой промозглой сырости, опустив голову, кутаясь в одежду, прячась под большими зонтами, а ему хватало только шортов и ветровки. Среди этого балета спешивших пешеходов, которые пересекались друг с другом по всем направлениям, у нее возник образ целой кучи лишних, загромождающих ее жизнь вещей – мелочности и угроз. И на их фоне образ этого мужчины завораживал ее, просто блистая своей ископаемой, природной, грубой насыщенностью.

Он всякий раз никак не мог прийти в себя от того вида, который она напускала, от той дистанции, которую сохраняла. Людовик думал, что он или не нравится ей, или же он пугает ее; он знал, что порой может напугать, но при этом нельзя сказать, что игры с этим запугиванием были ему неприятны. Он удержался, не стал смотреть ей вслед, поскольку прекрасно видел, что она держится настороже – когда они столкнулись в дверях, даже попятилась немного. Не будучи параноиком, он решил, что эта женщина остерегается его. Ждал ли он чего-то от нее? Скорее нет, он ни на что не рассчитывал. А если и заговаривал с ней, глядя прямо в глаза, то это было всего лишь провокацией, хотел, чтобы ей стало не по себе, он ведь не забыл тот вечер, когда она наорала на него. Он тогда прежде всего подумал, что ей не хватает веры в себя. Хотя, может, она просто старалась дать ему почувствовать, с кем он говорит, с жительницей шикарной части дома, на лестнице «А» с квартирами за два миллиона евро. Не на лестнице «С».

Он не обернулся еще и потому, что ему осточертело попадаться в ловушку из-за этого рефлекса горожанина. С тех пор как он стал жить в Париже, он часто ловил себя на том, что провожает женщин глазами, любуется их ногами, которые меряют тротуары, рассматривает какую-нибудь пассажирку в автобусе, не намеренно, но липшим к ней взглядом. Ему претило это желание смотреть, он устал от постоянного присутствия всех этих людей, это неестественно, постоянно жить на глазах у других, у себя в долине чужое любопытство его не беспокоило, тем более что это даже и любопытством-то не было. А вот в Париже смотрят только на то, к чему вожделеют, на что зарятся, а остальное не видят, игнорируют или притворяются, будто не замечают. Музыкантов, например, играющих в метро, скопище цыган, галдящих в коридорах станции «Конкорд», вопящих громче, чем их инструменты, и все проходят мимо, как перед афишей, или этих добровольных немых, которые тянут руку, клянчат милостыню, пусть даже всего лишь взглядом, их тоже никто не видит. Но он-то смотрел, смотрел даже на тех, кого не стоит видеть, на приставучих, ненормальных, буйных, одержимых, которые заглядывают вам в глаза и пристально смотрят, ожидая вашей реакции, эти провокации его даже пьянили… В метро из-за взгляда можно подраться.

Как только он оделся и принял душ, настал его черед быть актером массовки, и он двинулся под упорным дождем к станции «Сен-Поль». Позади застекленной автобусной остановки лицом к церкви сидела на картонке молодая румынка – привалившись к стеклу и не совсем в укрытии, она прятала своего малыша под импровизированным навесом из натянутой полы собственного плаща. Ее звали то ли Янна, то ли Илеана, в тот день, когда он спросил ее имя, а дело было еще летом, ей пришлось повторить его несколько раз, она даже чертила буквы на своей ладони указательным пальцем, но он так толком и не понял, быть может, потому что она не умела писать свое имя. Дальше этого их разговоры не продвинулись, так что каждое утро он говорил ей «Здравствуй, Янна», но не потому, что она ему нравилась, и еще меньше из благотворительности, а просто потому, что она была там. Денег он ей не давал, только обменивался рукопожатием, да и то не каждый день, иначе это продолжалось бы до бесконечности. Она была красива: в тени скул блестели черные глаза, да и робкая промокшая улыбка была привлекательной, никто ее не замечал, никто не улыбался в ответ. Все ненавидели это, вот если бы она была кошкой, прохожие наклонялись бы, чтобы ее погладить, как-нибудь назвать, но эта девушка никогда не видела, чтобы кто-нибудь из них заговорил с ней, улыбнулся или посмотрел на нее. Например, эта соседка, буржуазная дама, которая смерила его пренебрежительным взглядом, мещанка, которая считает, что у нее больше прав со своими жалкими пятнадцатью квадратными метрами сада, тогда как у него были целые гектары земли. Он решил, что однажды припугнет эту задаваку как следует, нагонит на нее страху, просто так, всего лишь забавы ради.

Прежде чем спуститься в метро, он зашел выпить кофе и купить пачку сигарет – ежедневный ритуал.

– Здравствуйте!

Сегодня утром опять никакого ответа. Он подошел к бару, но вместо того, чтобы заказать себе крепкий кофе, непроизвольно произнес совсем другую фразу:

– Я с тобой здороваюсь, в ответ ты со мной здороваешься. О’кей?

Сбитый с толку официант повернулся к другим клиентам, словно хотел призвать их в свидетели. Хозяин, стоявший в конце стойки за кассой, направился к ним:

– Что для вас?

– Когда я захожу, я здороваюсь, в ответ со мной здороваются.

– Здравствуйте. Кроме этого еще что-нибудь?

– Кофе покрепче.

Он почувствовал вокруг себя неловкость, даже в зале повисла смущенная тишина, которую нарушала лишь нервная песня группы «Coldplay». Ему хотелось проглотить этот кофе одним духом, но тот был слишком горячим, в общем, он повел себя как дурак и сам удивлялся, что вспылил, это все из-за той мещанки, которая вывела его из себя, а он даже не сразу понял. Проглотив-таки кофе залпом и сразу же запив ожог стаканом воды, он брякнул монету в один евро на стойку и вышел.

Когда он толкал дверь, официант сказал ему «до свидания», довольно громко, наверняка в насмешку, хотя, может быть, и нет, он обернулся к нему, подумав, что однажды слетит с катушек и схватит одного наугад, кого угодно, первого встречного, и тот получит сполна за всех остальных.

Приезжая в Сен-Совёр, он всегда шел прогуляться к виноградникам, посмотреть, что стало с имением Матильды: его купил один малый из Борделе, который возделывал виноградники совсем по-другому и не пожалел денег, чтобы на скорую руку обновить все постройки. По таким вот оплеухам, по таким вот необратимо перевернутым страницам он и замечал, что прошло чертовски много времени. Другую оплеуху он получал при виде своей матери. Прежде чем отправиться туда, он всякий раз задавался вопросом: как далеко все зашло и сможет ли она еще выйти с ним на прогулку вдоль реки? В крайнем случае он собирался взять напрокат инвалидное кресло, видел такие в витрине аптеки, в городе, хотя раньше их даже не замечал. Его мать в те времена, когда была полна сил и энергии, святостью никогда не отличалась. И хотя он всегда был ее любимчиком, виделся ей самым большим, самым сильным, ему не забыть, какую жесткость она могла проявлять. Потому что была суровой женщиной, работала по шестнадцать часов в день как по дому, так и на ферме, что не улучшило ее характер, тяжелый, как мельничный жернов, в общем, его матери лучше было не перечить. Он не забыл, что Матильда ей никогда не нравилась, потому что «происходила от лозы» – ее родители владели виноградниками, а собственники виноградников всегда были люди особые, у них были большие поместья, земли которые орошались химикатами. Чтобы опрыскивать их по весне, они одевались как космонавты, а некоторые привлекали даже авиацию для распыления, одномоторный самолет на один час, чтобы поливать растения всей этой гадостью, впрочем, Матильда наверняка от этого и умерла. Не стоило о таком говорить вслух ни в больших имениях, ни на фермах, по крайней мере эти табу у них были общими. Все молчали, но прекрасно видели, что фитосанитарные химикаты убивают пчел, так почему не людей?

Если его мать не любила Матильду, то также потому, что Людовик сделал свой выбор, стал работать в ее имении. Надо полагать, что виноделие воодушевляло его больше, чем многоотраслевое хозяйство на старинный лад. Однако, чтобы удовлетворить всех, он каждый день в течение четырех лет приходил на родительскую ферму, вкалывал там тоже. Надо быть сумасшедшим, чтобы делать такое, но также и слабаком. Вот почему он в глубине души прекрасно знал, что вовсе не так уж силен, а правда была в том, что он никого не хотел обидеть. Между его фермой и Матильдиным имением было всего-то восемь километров, и тем не менее это два совершенно разных мира, соседних, но несоприкасающихся. Ему повезло, что работники его уважали, семья Матильды тоже, он не раз служил им примером. Занимаясь обрезкой по много часов подряд, обрабатывая ряд за рядом и даже не отдыхая ни минуты в своем грузовичке, а это было тяжело, тем более что высокий рост при работе в винограднике вовсе не преимущество. Зимой все делается всего в шестидесяти сантиметрах над землей, у него постоянно случались прострелы в спине из-за работы под дождем, на холоде, часовых сидений в маленьких тракторах на полсотни лошадиных сил без кабины, без ветрового стекла и непродуваемой куртки. Он мог бы корчить из себя начальника или пойти работать на винный склад, вот только, ведя себя так, будто получил это место по блату, он чувствовал бы себя ничтожеством. Может, быть виноделом и благороднее, чем просто земледельцем, но ему на это было плевать, он всего лишь любил Матильду, и работа с ней прежде всего позволяла ему быть с ней.

Обходя виноградники, он снова думал обо всем, что осталось невысказанным, об этой напряженности, об этих конфликтах, и почти сожалел о них. И хотя они не были женаты, Матильда была его женой. Он снова подумал об этих проклятых месяцах, об этом длинном туннеле, каковым является болезнь. Если проигрываешь это сражение, значит, ты не так уж силен. О раке своей жены он никогда ничего не скажет, да и с кем ему об этом говорить? Он только хранил в памяти эти маленькие походы, которые они проделывали оба по коридорам больницы, от ее палаты до кофейного автомата. Под конец ей стало трудно подниматься, это казалось ему сверхчеловеческим усилием, заставлять себя пройти две сотни метров, но она это делала. Вплоть до того дня, когда он в одиночку пошел за стаканчиком горячего, крепкого и сладкого кофе, как она любила, вплоть до того дня, когда она даже не заговорила о том, чтобы выпить кофе, вплоть до того дня, когда она совсем перестала говорить. Никогда больше он не сочтет себя сильным, он будет всего лишь делать вид и позволит этой видимости говорить вместо себя: метр девяносто пять и сто два кило – это тело, в котором он прячется. И он знал также, что больше никого не полюбит, никогда больше не отважится. Даже если это отсутствие любви было в нем словно пропасть, словно высохшее до дна озеро. Людовик прекрасно знал, что теперь ему надо будет обходиться без жизненной силы, которую обретают в том, чтобы кого-то любить, желать, целовать. И он точно не рассчитывал встретить в Париже кого-нибудь.

Вечером из школы вернулись племянники, и они поужинали всемером, это было приятно, все были счастливы. Людовику всегда оставляли место в конце стола, впрочем, они делали это каждый вечер, даже когда его тут не было. Оба племянника были зачарованы тем, что он живет в Париже, и в свои восемь и одиннадцать лет мечтали взглянуть на столицу, побывать там хотя бы на выходных. Он отвечал, что у него только одна кровать, и им придется спать на полу или в палатке во дворе, поскольку у него там все очень маленькое. А они думали, что он шутит… Этот дядюшка был для них самым большим и сильным, так что у них с трудом укладывалось в голове, что он не живет, пусть даже в Париже, в огромном доме. Родители всякий раз отделывались от них, говоря, что они еще успеют побывать в Париже и что большой магазин «Фнак» найдется и в Лиможе или в Тулузе.

– Вам же сказали, у вашего дяди нет места, так что кончайте его этим донимать…

– Ну, знаешь, я все-таки не в шкафу живу, пускай приезжают, когда захотят, потеснимся малость, вот и все.

Всякий раз, проводя два дня на ферме, он хорошо чувствовал, что им из-за его присутствия становится не по себе. Сестра была смущена тем, что собиралась как ни в чем не бывало завладеть наследством и тем самым показать всем и каждому, что место естественного наследника, собственного брата, занял ее муж. Что касается отца, то он прежде всего не хотел скандалов на эту тему. Да, Людо ему немного не хватало (может, потому что Жиль, его зять, не охотился, даже слышать не хотел об охоте), а внукам, сказать по правде, ферма и даром была не нужна, они мечтали о большом городе, но отец ничего не говорил, не хотел никаких историй.

Людовик тоже не делал никаких замечаний, хотя отлично видел, что крыша сарая протекает, выгребная яма не чищена, колеи на дороге стали еще шире, живые изгороди давно не подстригали – накопились целые кучи мелких недоделок, которые он сам уже давно исправил бы, если бы жил здесь. В конце ужина Людовик вышел покурить вместе с Жилем. Как и всегда, они направились к сараю. Покосившись на инвентарь, Людовик постарался разговорить своего зятя, задавая ему в лоб вопросы, на которые ожидал откровенных ответов. Он хотел понять, все ли хорошо и оставалась ли у них хоть какая-нибудь прибыль в конце месяца, пробовал догадаться, чем сам мог бы им помочь, ненавязчиво дать совет. Людовика тут точно никто не задевал, уже хотя бы потому, что он был здоровяк, да к тому же после смерти жены его берегли, как раненого. К ним присоединился отец, чтобы сообщить, что уже девять часов и он отправляется спать, он ежедневно уходил в это время. Людовик похлопал его по плечу, как боксер подзадоривает своего противника.

– Да ты, похоже, еще хоть куда!

– Восемьдесят четыре… Поглядим на тебя, когда хотя бы половину проживешь…

– Уже прожил, папа, и даже с гаком…

Отношения между ними всегда были немного нервными, особенно когда Людовик, работая здесь, предлагал новые идеи, а отец продолжал все делать на свой лад. Они не раз орали друг на друга, но так уж отец и сын были устроены, их стычки происходили из-за того, что оба были крайне откровенны, говорили в лицо всякое и неизбежно сцеплялись, хотя только на словах. И даже теперь, в их нынешнем возрасте, когда Людовик говорил с отцом, обоим требовалось провоцировать друг друга, задирать. Людовик изображал боксерские удары, а отец, опуская плечи, закрывался, чтобы парировать. Из-за разлуки между ними появилась некоторая скованность, все-таки они не виделись неделями, узы от этого немного слабели, так что им требовалось поскорее заполнить эту пустоту, восстановить былое сообщничество, и это происходило между ними на телесном уровне: они подкрепляли слова жестами, поддразнивали друг друга и шутили.

– Слушай, старик, не дашь мне ключ от стенного шкафа?

– Опять какую-нибудь глупость затеваешь?

– Хочу мелкашку у тебя позаимствовать.

– Не будешь же ты стрелять по мишени в такое время?

– Нет, просто позаимствую, и все. Глушитель к ней все еще у тебя?

– Ну ты даешь… Разобраться с кем-то решил, что ли?

– Вот именно.

– Знаешь, если ты своего зятя собрался прикончить, то он меньше чем в двух шагах и целиться незачем, я его подержу, если хочешь.

Продолжая шутку, отец схватил Жиля, чтобы обездвижить его.

Жилю эта шутка совсем не понравилась, он высвободился из объятий тестя и сказал, что идет спать, после чего вернулся на ферму, оставив их вдвоем. Перед тем как толкнуть дверь, он бросил на них взгляд: оба дурачились, как мальчишки. Каждый раз, когда он видел это сообщничество Людовика со своим отцом, он чувствовал себя незаконным сыном, узурпатором, надоедливым зятем, и ему казалось, что он всем мешает или занимает чужое место. Однако Людовик никогда и ни в чем того не упрекал. Этого Людовика было трудно не любить, потому что он невольно внушал симпатию и уважение, а также производил впечатление надежного парня. Однако это не избавляло от некоторых опасений на его счет, потому что вопреки его собственной воле было в нем и что-то пугающее, как, например, эта блажь – на ночь глядя бросить в свой багажник карабин, чтобы поехать с ним завтра в Париж.

Они редко собирались все вместе в большом зале, но сегодня был экстренный случай. Айша только что приняла телефонный звонок с завода в Труа, и ей сообщили, что испорчена целая серия – три сотни моделей. Три сотни сошедших с конвейера трубчатых платьев не соответствовали размерам и странным образом потеряли эластичность, оказавшись растянутыми, неплотными и мешковатыми. Фабиан не упустил возможности подлить масла в огонь и постарался перед всеми обвинить в этом Аврору. И чтобы корчить из себя провидца, у него были все козыри на руках. Он же с самого начала говорил, что лучше изготавливать эти трикотажные вещи на фабрике в Пьемонте или в Болгарии, потому что они обе укомплектованы машинами Штолль последней модели с компьютерным моделированием. А теперь ей придется как-то выкручиваться из-за своей якобы «безупречной» французской фабрики. «Это они накосячили, я ведь тебе говорил, что будет катастрофа, у них же ни в руководстве, ни среди спецов нет никого моложе сорока лет!»

Но горевать было некогда, Авроре необходимо действовать быстро. Однако при этом она находила странным, что на фабрике не предупредили их сразу же, а дождались конца рабочего дня понедельника. Зачем надо было ждать, чтобы прошли выходные, ведь не смогли же они выпустить все эти платья сегодня, тут явно что-то не сходилось. Она должна взять себя в руки и немедленно найти решение. Нельзя допустить, чтобы эти три сотни бракованных моделей зависли у них на руках. «Галерея Лафайет» хотела получить их к февралю, но Фабиану удалось договориться о поставке в ноябре, чтобы за них заплатили на три месяца раньше. Да, этот заказ оторвал Фабиан и полгода им гордился. Так что у него была удобная позиция, чтобы обвинить Аврору перед портнихами, заявив ей, что она не только дизайнер, но прежде всего начальница, и ради заказа такой важности могла бы побыть на фабрике в момент выпуска продукции и все проверить, даже если бы пришлось провести там целый день. И он не лишил себя удовольствия добавить, мол, вот оно, доказательство, что упрямое нежелание Авроры размещать производство за границей ради возможности следить за производством от начала и до конца, не избавляет от проколов… Вдруг он стал пыжиться, стоя среди смущенных работников, распускать хвост, изображая из себя трезвого руководителя, здравомыслящего управленца, отбрасывая Аврору к роли отсталого дизайнера, который не справляется с ситуацией. И вместо того чтобы терпеть все это, всех их у себя под носом, Аврора вышла из конференц-зала и отправилась в свой кабинет, чтобы запереться там и позвонить на фабрику.

Это предприятие она взяла на заметку два года назад, прежде ей довелось всего два раза работать с ними, над простейшими рубашками поло, но она была уверена в этой команде, у них было авторитетное начальство, машины с компьютерным управлением для шитья трикотажа. И, хотя персонал был и в самом деле не очень молодой, это странным образом успокаивало ее и внушало доверие, когда она видела этих трикотажниц в халатах по старинке, которые, склонившись над своими машинами, беспрестанно контролировали спицы. Только вот реальность такова, что сегодня они запороли три сотни платьев, можно сказать, что весь заказ на сорок тысяч евро отправился псу под хвост. И все из-за нескольких микрон, они использовали нить не той толщины, слишком тонкую, так что ткань джерси поредела, потеряла эластичность. Она видела на коротком видео из прикрепленного файла, что все модели стали на два размера больше и не имели никакой плотности. Такие незадачи обычно никогда не случаются, тем более что она послала им эталон-прототип через срочную службу доставки, и этот опытный образец был у них перед глазами, когда они приступили к работе, со всеми размерами и пояснениями… и вот, хватило простой человеческой ошибки, чтобы все пустить по ветру. Она не хотела в это верить. Потом она подумала, что ошибка, быть может, случилась из-за нее самой, потому что, если они ткали на ультрасовременных станках, да еще и с поддувом, при 4 % эластана натяжение нитей могло оказаться слабее… но это могли предусмотреть Сандрина или Айша и даже их программист. А может, и нет. Она уже не знала. Единственное, в чем она была уверена: ей нужно было быть на месте, когда началось производство, это была единственная возможность избежать катастрофы. Если бы она была там, сразу бы заметила проблемы. Или же она не смогла объяснить, какими должны быть эти модели. Ткань должна быть плотной, упругой, обтягивающей. Аврора хотела, чтобы платья были страстные, пламенные, которые облегают тело, подчеркивают формы, крепко поддерживают бедра и бюст. А главное, чтобы в моделях не было никакой дряблости и уж точно никакой бесформенной ткани. Да, это именно так, она разучилась объяснять, и ее больше не понимали – верный признак того, что она явно не лидер. У нее нет той маниакальной недоверчивости, которая требуется на этом посту. Уже много раз она чувствовала страх – оказаться не на высоте, но раньше она его всегда скрывала, его никогда не было видно. Однако сегодня другое дело. У нее было ощущение, что все видели в ней только страх, и правда была в том, что она больше не владела ситуацией.

Единственным способом исправить положение было поехать на завод. Аврора просмотрела расписание поездов, отменила три назначенные на следующий день встречи, одна из которых – обед с представителем банка. После чего позвонила на фабрику Волькеру, чтобы сообщить ему, что будет там завтра. Заставила себя сделать это, поскольку знала, что должна будет лично обвинить их. Уже после первых проб они должны были сообразить, что их изделие не похоже на присланный эталон-прототип. Волькер холодно ей возразил, что она должна была взять другую нить или присутствовать на производстве. Он тоже придерживался своей позиции, пытался сбросить с себя ответственность, ему совершенно не хотелось брать расходы на себя.

– Мадам Десаж, я же сказал вам, что вы должны были или сами приехать, или послать к нам кого-нибудь…

– Но… но вы же предупреждаете меня только сейчас, в понедельник, в шесть часов вечера!

– Вам звонили в пятницу, старший мастер лично вам звонил. Вы лучше должны знать, как передается информация в вашей команде, а меня это не касается.

Иногда только ты сам можешь помочь утешить себя. Сидя в кабинете и обхватив голову руками, Аврора старалась убедить себя в том, что была права, и в самой себе искала слова ободрения, которые больше никто не мог ей сказать. Ее целью всегда было делать только высококлассные вещи, работать с небольшими объемами и все производить во Франции. Ни за что в другом месте. Единственные уступки, на которые она когда-либо соглашалась, это заказывать в Португалии и в Италии набивные ткани и кожу. Тут не было сомнений в верности ее решения, поскольку Аврора умела предугадывать потребности рынка, она уже давно предчувствовала, что «этичность» входит в моду, даже несмотря на то, что такие вещи наверняка будут стоить дороже. Для нее это было четкой позицией: изготавливать честно, достойно и гуманно. Когда она еще только начинала работать, ей трижды довелось побывать в Китае, и она поклялась никогда больше не видеть пригороды Шэньчжэня или Гуанчжоу, больше не добавлять аммиака в каналы Шаосина. А также не хотела эксплуатировать девочек в Бангладеш или Болгарии, работниц, которым платят еще меньше, чем в Китае, готовых работать по триста часов в месяц. Она не хотела рисовать платье, зная, что пятнадцатилетние подростки будут рисковать своей жизнью, чтобы придать ему форму. С точки зрения нравственности для Авроры это было неприемлемо.

Ей никак не удавалось выйти из своего кабинета, она не хотела вновь встречаться с Фабианом. Из коридоров (сейчас он точно был там) доносился его голос, почти веселый, словно эта катастрофа его забавляла. Но совсем невыносимо стало, когда она услышала его смех этажом ниже, в ателье. Он смеялся среди ее сотрудниц, можно было подумать, что все эти месяцы он только и ждал, чтобы она облажалась, и смеялся теперь. Он только что подловил ее на глазах у всех, а она, ни о чем не подозревая, угодила в его западню. Он ведь месяцами ждал, надеясь, что она допустит серьезный промах, и на этот раз он, по крайней мере, получил нечто конкретное, на этот раз у него развязаны руки, чтобы подготовить свой удар. Он готов вышвырнуть ее отсюда, обвинив в некомпетентности или профессиональной ошибке, чтобы заполучить полный контроль над компанией и вести ее туда, куда захочет… Она больше не могла слышать этот смех, так что вышла из кабинета и спустилась вниз.

– Слушай, – бросила она Фабиану, – неужели тебя так забавляет подставлять меня? Ведь ты же знал это с пятницы, они тебе позвонили, и ты с пятницы знал, что есть прокол, так во что ты играешь, давай, скажи это, потому что сейчас все здесь, скажи, какую подлость ты задумал, хочешь избавиться от нас всех?..

Фабиан попятился, неприятно удивленный тем, что видит ее в таком состоянии, однако взял себя в руки и, приняв непринужденный вид, широким жестом призвал всех в свидетели:

– Как видите, ваша начальница просто образец хладнокровия!

Он ею манипулировал. На этот раз она была в этом уверена, он нарочно подстроил, чтобы все были здесь, когда позвонят с завода, она даже подумала: а может, он умышленно изменил характеристики изделия, чтобы случилась катастрофа? Она не могла в это поверить, но думала об этом. После того эпизода с револьверами в Турции ее уже ничто не удивляло. В тот день Фабиан чувствовал себя перед ней таким жалким, таким униженным, что наверняка только об одном и мечтал – взять реванш. Все это было невыносимо. Она поднялась в кабинет забрать свои вещи и ушла, решила отправиться домой, а поскольку мимо проезжало такси, она прыгнула в него – пускай поездка займет в три раза больше времени, чем на метро, но сегодня ей необходимо было спокойно посидеть, ничего не решать.

Она вспомнила, как два года назад ехала в таком же такси вместе с Фабианом в аэропорт. Именно тогда он вбил себе в голову, что ради сокращения издержек надо перенести производство за границу. В то время между ними еще все было хорошо, они оставались сообщниками, друзьями, и он убедил ее попробовать для начала производить трикотажные вещи. Аврора поддалась на его уговоры, и вот так в разгаре лета они оба отправились на фабрику в пригороде Стамбула. Фабиан все распланировал, начиная со знакомства с семейством Дорюмека, крупного фабриканта, и кончая тем, что нашел великолепные помещения цехов с новыми станками, где трудилось более тысячи квалифицированных работников. Среди руководящего состава оказались трое управленцев, сносно говоривших по-французски, они были улыбчивы и не слишком заняты. И правда, при посещении производственных линий все казалось идеальным, выглядело просторным, опрятным, профессиональным и, хотя ритм работы был довольно напряженным, ничто не указывало ни на закабаленность, ни на чрезмерную эксплуатацию работников. Чтобы окончательно убедить Аврору, Фабиан предложил заказать на той фабрике несколько вещей для следующей коллекции, только чтобы посмотреть, как турки справятся. Аврора была готова согласиться. Она думала, что Фабиан, быть может, прав, что думает о цифрах, что одержим безусловной необходимостью иметь сильные резервы, чтобы убедить новых инвесторов. Пускай будет Турция, в каком-то смысле он выиграл, поэтому, как только они завершат посещение фабрики, она хотела дать согласие.

Затем, естественно, поступило предложение выпить по бокальчику за будущее в большом кабинете хозяина. В этом огромном помещении кондиционер работал на полную мощность, так что окна были закрыты, а поскольку всем захотелось выкурить под шампанское кто сигарету, кто сигару, то все вышли на гигантскую крышу-террасу, которая возвышалась над Босфором. На этой террасе было очень жарко, потому что тут, разумеется, не было кондиционера, и хозяева один за другим стали снимать свои пиджаки. А как только они остались в одних рубашках, Аврора и Фабиан вдруг сообразили, что все эти начальники производственных участков, эти три обаятельных человека, которые с самого утра водили их по фабрике и все показывали, давая им пожать руку той или иной работнице, эти кроткие и радушные хозяева, оказывается, разгуливали с револьвером на поясе, дескать, тут это обычное дело. По крайней мере так они ответили, когда совершенно потрясенная Аврора задала им вопрос: «А зачем револьверы?»

Они не понимали причин ее смятения. Оружие помогает пресечь любую попытку воровства. Порой у них бывали проблемы, случалось, что работницы расхищали вещи, то тут, то там. «Но сейчас такого уже нет…» – сказали они, доставая свои стволы.

Гостей бросило в озноб. Переглянувшись, Аврора и Фабиан обменялись ошеломленными взглядами, обоим стало дурно, им вовсе не улыбалось оказаться в компании людей с оружием, и Фабиан, который все сделал, чтобы организовать этот визит, сам похолодел при виде их пушек. Тем более что остальные начальники, которые к ним присоединились и с кем они вместе завтракали, а в полдень обедали, тоже были вооружены. Сами того не зная, они тут с утра были окружены вооруженными людьми и восприняли это как предательство.

По возвращении Фабиан чувствовал себя виноватым и униженным, потому что его приняли за лоха. У Авроры были все основания, чтобы сказать ему: «Ну что, ты этого хотел, чтобы мы стали сообщниками этих негодяев, потому что в Индии или Китае будет еще хуже, и надо, чтобы ты усвоил, производить по этим ценам значит сделаться эксплуататорами, тебе не хуже меня известно, что решение удешевить производство до 60 %, это все равно что сделка с дьяволом, а ты сам знаешь, такие сделки могут и до смерти довести, так что это без меня!»

После турецкого эпизода Фабиан стал меньше доставать ее своим навязчивым желанием перенести производство за границу, однако совсем эту идею не оставил и в некотором смысле целых два года готовил свой реванш. Но отсюда до порчи целой партии заказанных изделий, только чтобы обвинить Аврору в серьезной ошибке, все-таки было далеко. Раньше она никогда бы не поверила, что однажды будет вынуждена всерьез рассматривать такую возможность. Вернувшись из Стамбула, они опять взяли такси, из аэропорта в город, но на этот раз шел дождь. Как и сегодня вечером. Она достала из сумочки обрывок бумажки, который ей все не удавалось выбросить. Prepack cession – может, это она и есть, та западня, которую он ей расставил? И в то же время Аврора не представляла себе, как спросить его в лоб: «Скажи-ка, Фабиан, это и есть тот нож, который ты вонзаешь мне в спину, ведь ты наверняка задумал отдать нашу фирму стервятникам, разве не так?» Она предпочла дать ему возможность прийти самому, дождаться, когда он выйдет из леса.

Вечером за ужином у Авроры в кои-то веки возникло желание выговориться, захотелось, чтобы ее семья поняла, что ей сейчас не так уж легко, как кажется со стороны. Ее дети были уже в том возрасте, чтобы слышать такого рода вещи, теперь она хотела, чтобы они поняли, почему некоторыми вечерами их мать совершенно без сил, почему она часто возвращается такой усталой. Дети ничего не осмелились сказать, даже ее пасынок, а Ричард вместо ответа сделал всего лишь жест, но этот жест был хуже слов, потому что означал: «Не бери в голову» – жест холодной снисходительности, который ее глубоко задел, подразумевавший, что в любом случае его собственное положение всех страхует, и по большому счету ей незачем волноваться за свою крохотную фирму с шестью работниками.

Она тут же упрекнула себя за то, что им доверилась. В то же время должна же она была объяснить, зачем ей завтра нужно поехать в Труа и наверняка остаться там на ночь, и еще ей хотелось, чтобы в этот раз ей посочувствовали. Хотя, с другой стороны, ей было известно, что будь она хорошим боссом, то была бы уже там, в Труа. Только Аврора не пожелала бросать их четверых за этим столом, уезжать, не предупредив, поскольку в этом случае она оказалась бы и плохой матерью, и плохой супругой. Как бы то ни было, завтрашний вечер им придется провести без Авроры. Ричард и трое детей смотрели на нее так, словно она тонула в стакане воды. Этим четверым самым близким к ней существам, несмотря на всю любовь, которую они к ней питали, ни на секунду не удавалось понять ее, а еще меньше – поставить себя на ее место. Больно обнаружить такое.

Прежде чем лечь, она чмокнула Ричарда, развалившегося на диване во всю длину, попросив его сделать потише звук баскетбольного матча, который он смотрел, потом, не пытаясь завязать разговор, спросила его всего лишь: доводилось ли ему уже слышать о prepack cession? Он ответил сквозь вопли болельщиков и гудение их рожков, что да, в общих чертах, это такая новая судебная процедура, что-то вроде go-fast, чтобы отжать бизнес, когда менеджера отстраняют с санкции коммерческого суда. Рейдерский захват по большому счету. «Во всяком случае, странные у вас во Франции законы…»

Недвусмысленность его ответа заинтриговала Аврору, она захотела понять: можно ли этот тип процедуры применить к такому маленькому предприятию, как у нее, и кто мог бы это затеять?

– Чтобы провернуть такое, надо быть большим ловкачом или конченым подонком. А еще лучше – и тем, и другим.

Ночью она не сомкнула глаз, но утром решила не паниковать, а наоборот, сесть на одиннадцатичасовой поезд вместо восьмичасового. Ричард отвел детей в школу – в каком-то смысле сделал свое ежедневное ДД, Доброе Дело, как и положено скауту. Вани предстояло прийти только после полудня. Так что этим утром Аврора осталась дома совсем одна, что было редкостью, целых два часа исключительно для себя, два часа свободы. Она не стала снова ложиться в постель, не стала валяться на большом белом диване, а просто провела это время без всякой спешки. Сегодня она растягивала удовольствие, обычно все слишком торопливо следовало одно за другим, но тут обычный душ превратился в ванну, на добрых двадцать минут, без радио, без шума, без какого-либо стука в дверь – верх блаженства. Она напустила столько пара, что, выходя из воды, была вынуждена приоткрыть окно, чтобы хоть немного его рассеять. Ванную настолько заволокло туманом, что сквозь это марево почти ничего не было видно, настоящий хамам, в парах которого потерялось даже зеркало.

Обернув банное полотенце вокруг талии, она максимально растянула интимный ритуал: нанесла на кожу нежное миндальное масло, проверила ногти, не спеша расчесала волосы. Это долгое расчесывание напомнило Авроре детство. Все это время за ее спиной было приоткрыто окно. Холодный воздух потихоньку остудил помещение, пар испарился. Ее поезд только через час. Надо будет вызвать такси. Она не была уверена, что собрала все документы. Зато взяла главное – заполненный бланк заказа с указанием эталонных характеристик. Разговор все равно рисковал быть напряженным, ей придется проявить твердость. Она едет туда не для того, чтобы выслушивать их объяснения, а чтобы исправить ситуацию. Пускай выкручиваются как хотят, но она получит свои платья. В худшем случае пускай переберут их одно за другим, делая исправления и подрубая края вручную, даже если им придется привлечь к этому добавочных портних. Аврора поклялась себе, что вернет свои платья к жизни.

Настигнутая этим днем, в который ей предстояло броситься, она совершенно забыла об открытом за ее спиной окне и спохватилась, только когда озябла. Рефлекторно захлопнула его, но потом вдруг передумала. Снова открыла с сомнением и не поверила своим ушам, даже высунула голову наружу. Сначала была долгая тишина, а потом вдруг снова послышалось «кру-кру…» – это точно было кроткое и неторопливое воркованье горлиц. И никакого воронова карканья.

Это было невероятно, уже хотя бы потому, что стояла середина ноября, но главное – потому что эта знакомая песня так надолго пропала. И все-таки снова зазвучавшая во дворе песня горлиц, этот столь утешительный и нежный звук, который она потеряла на месяцы, был зна́ком того, что они вернулись. Несмотря на холод, Аврора раскрыла окно настежь и наклонилась, чтобы взглянуть на деревья, чьи верхние ветви возвышались над ней, широко раскинувшись над замкнутым пространством двора. В этом переплетении почти оголившихся ветвей она искала птичек, все еще опасаясь наткнуться на следы черных призраков, но нет, ей не почудилось, это точно были две горлицы, сидевшие на суку, чуть потряхивая головками, словно снова робко входили во владение территорией.

Она какое-то время наблюдала за ними, дрожа от холода в обмотанном вокруг тела влажном полотенце. Благодаря тому, что они вернулись, у нее такой камень с души свалился, что она увидела в этом добрый знак, послание судьбы, которое на пороге этого трудного дня почти развеселило ее.

На сей раз она вовсе не торопилась. Спускаясь по лестнице, тщательно осматривала деревья из окон на каждой площадке, желая удостовериться, что вороны нигде не спрятались под ними в засаде. Во дворе обошла кусты, смотрела вверх, задрав голову как ребенок, ищущий в небе летучего змея, а заметив наконец двух птиц кремового оттенка, ощутила настоящую радость. И чуть не забыла, что ей надо успеть на поезд.

Она поспешно открыла свой почтовый ящик, вслепую просунула руку в холодный металлический зев и вдруг стремительно отдернула ее, словно угодив в змеиное гнездо, в ужасе от того, на что наткнулась кончиками пальцев. Ее рука все еще дрожала от этого жуткого прикосновения. Тогда она наклонилась, чтобы рассмотреть ужаснувший ее предмет, и увидела пучок жестких черных перьев, плотный букетик, перевязанный красной ленточкой. И не было ни записки, ни какого-либо пояснения. Она с испугом догадалась, что это от типа, живущего в том же дворе, который либо провоцирует ее, либо угрожает.

Она брезгливо взяла перьевую метелку кончиками пальцев – это оказались точно вороновы перья, увязанные в некое подобие охотничьего трофея, и заподозрила, что в послании таится нечто иное, нежели угроза. Видимо, он сделал это, чтобы извиниться, или хуже того, объявить ей о своей пламенной страсти, что было бы ужасно докучливо, учитывая, что он живет в доме напротив.

В поезде Аврора, поскольку не купила газету, а ее телефон здесь не ловил, достала из сумочки странную метелку из перьев, которую в конце концов взяла с собой, и стала внимательно рассматривать. Вскоре она должна будет явиться на решающую встречу, собрать в кулак весь свой гнев, чтобы выяснить все лицом к лицу с этим фабрикантом, из-за которого очутилась в тяжелейшем положении, сделать над собой усилие, чтобы убедить себя, что совершенно и неоспоримо права. Иногда с легкостью приходишь к сомнению в себе, особенно когда речь идет о том, чтобы твердо заставить кого-либо считаться с тобой. Она посмотрела на пейзаж, задаваясь вопросом, где ей найти силы, чтобы проявить жесткость, принудить их немедленно все исправить, удастся ли ей сказать им с надлежащей убедительностью, что они были просто обязаны позвонить раньше, и как можно тверже спросить у них: как им удалось ни разу не усомниться насчет толщины нити? Она со вчерашнего дня пыталась представить себе, какую уловку они припасли, чтобы свалить вину на нее. Хотя им в свое оправдание будет довольно сказать, что ей всего лишь надо было присутствовать здесь в день запуска производства. Так они и скажут. Она чувствовала себя совершенно потерянной в этом полупустом междугородном поезде и машинально проводила перьями по своему лицу, рассеянно поигрывала этой метелкой, сделанной из «скальпов» своих врагов. Еще одних коварных врагов, но эти все-таки были побеждены, по крайней мере ликвидированы, она была уверена в одном: тот тип прикончил их, и это казалось ей одновременно ужасным и приятным. Это было иррационально, она даже не знала этого человека, однако он упорствовал, никуда не хотел уходить из ее головы, по меньшей мере так же, как раньше вороны. Она запрещала себе думать о нем, отказывала ему в праве на существование в ее мыслях, но вместе с тем он ее интриговал. Есть такие люди, чье присутствие явственно ощущаешь в себе, даже если не знаешь их, даже если тебе от этого плохо, ты инстинктивно чувствуешь, что как-то связан с ними. Быть может, такое и впрямь существует – какой-нибудь человек, который придает вам мужества, незнакомец, который поддерживает вас, когда даже вашим близким не приходит в голову это сделать, а вы сами не хотите об этом просить. Было бы невообразимо сделать его своим союзником, и того меньше другом или кем-нибудь еще, и тем не менее присутствие этого человека в ее жизни успокаивало, в этой поездке он будто сопровождал ее. Аврора вновь увидела его в то утро, когда он толкнул дверь и неожиданно появился прямо перед ней: он повсеместно существовал, занимал все пространство. И производил это необъяснимое ощущение, что с ним ничто не может быть серьезным, что все уладится. Она смотрела, как за стеклом проплывал пейзаж, которому задавали ритм опоры контактной сети, убежденная в том, что непременно почувствовала бы себя более сильной, если бы он был рядом. Даже вороны, похоже, его боялись, в тот вечер, когда он ловил кошек под деревьями, они совершенно потеряли голову. Быть может, он из тех людей, что всегда готовы оказать услугу, под этим предлогом она могла узнать его получше, сблизиться с ним. Только связать себя хоть близко, хоть далеко с человеком, который живет в том же доме, что и она, прямо на другом конце двора, было невозможно, по целому ряду причин это было невозможно.

Теребя в руках «скальп» из перьев, она хотела видеть в этом некий знак. Месяцами эти приносившие несчастье твари, эти гнусные вороны, ставшие в конце концов ее наваждением, издевались над ней – и вот теперь она держала их в своих руках, делала с этим олицетворением своего страха все, что хотела, эти зловещие птицы уже никогда не напугают ее, наоборот, это она забавлялась теперь с бывшим страхом, и так же ей надо научиться поступать с целой кучей вещей в своей жизни.

Обстановка была напряженной. Они удивлялись метелке из черных перьев, которую Аврора крутила в руках, будто это веер или авторучка, но никто не осмелился ничего ей сказать.

Чтобы показать ей партию изделий на складе, Волькер провел ее через весь завод. Они тут были только вдвоем, старший мастер не захотел встревать. Аврора знала, что Волькер нарочно вел ее через огромные цеха, словно работающие станки, все это оборудование, крутившееся в полную силу, должно было произвести на нее какое-то впечатление. С его стороны это было демонстрацией силы, он совал ей под нос свои громыхающие механизмы, чтобы дать сполна прочувствовать, что они гораздо сильнее, что ей с ее претензиями мелкой клиентки не стоит с ними тягаться.

Они толкнули двустворчатую железную дверь, она последовала за ним через лабиринт коридоров и лестниц, где было холодно, он шел впереди, не говоря ни слова, и в этом длинном коридоре она пыталась собрать воедино все свои роли. Начиная с этой минуты она должна стать жесткой хозяйкой и в то же время потерявшим голову дизайнером, а также матерью, которую беспокоит, сможет ли она вернуться сегодня или завтра; женой, которая не знает, проведет ли Ричард эту ночь в Париже или нет; и клиенткой, которой подсунули балласт, а еще обеспокоенным предпринимателем – она была всеми этими женщинами одновременно. И только когда перед ней оказались три сотни расфасованных платьев, три сотни уже доведенных до кондиции вещей, под пленкой, в прозрачной пластмассовой упаковке, которую она сама же и разработала, с ее фамилией перламутровыми буквами, она вновь стала Авророй Десаж, вновь стала брендом, брендом, который пытаются задушить.

Увидев воочию масштаб катастрофы, она подавила накативший на нее приступ паники. Взяла первый попавшийся пакет, достала оттуда платье, освободив его от упаковки, и подняла на кончиках пальцев. Безнадежно. Ткань в ее руках была дряблой, не имела никакой упругости, и Авроре показалось, что в этом платье, о котором ей так мечталось на бумаге, она узнала саму себя. И осознание того, что все три сотни находятся в таком же состоянии, причиняло чертовскую боль, ранило в самое сердце. Тогда, сдержав гнев, она показала лишь необходимый минимум раздражения, чтобы придать себе достаточную воинственность, и, глядя Волькеру прямо в глаза, холодно бросила, что все это ему предстоит исправить. Что с этой минуты он должен полностью остановить остальное производство и мобилизовать все свои бригады. Оплатить кучу сверхурочных часов, если понадобится. Она не уйдет отсюда, пока они не начнут переделывать эти бракованные платья одно за другим, да, все, либо подрубая лишнее, либо заново делая резинки на краях, технически все можно исправить. Стоя перед ним лицом к лицу, Аврора нашла в себе твердость заявить ему, что он должен взять всю ответственность на себя. Пускай выкручивается как хочет, пускай просит своих работниц или обращается в центр реадаптации инвалидов, чтобы те взялись все распаковать, все развернуть, все распороть и все исправить вручную, все платья, одно за другим – вот что она потребовала от него. Напомнив, что отправила ему по электронной почте все разъяснения, все чертежи, а также эталон-прототип курьерской службой, чтобы он постоянно был у них перед глазами. Им следовало убедиться, что все совпадает. Если бы они со своим программистом сделали работу как надо, то сразу увидели бы, что что-то идет не так. И вместо того чтобы запускать в производство всю партию, остановили бы станки и попытались разобраться, откуда взялась проблема, а главное, спросили бы себя, не нужно ли изменить толщину нити, или хотя бы дозвонились до нее, прежде чем все начинать.

Волькера это явно проняло. Он не ожидал, что она потребует от него переделать всю партию вручную. Чувствуя, что вывела его из равновесия, Аврора окончательно забила гвоздь, судорожно сжав рукой трофей из перьев побежденных воронов, и выплеснула на него весь свой гнев. Гнев, который постепенно закипал в ней в течение целых трех месяцев. Слишком много людей перестали ее уважать, отдалялись от нее. Она существовала в унисон со своими детьми, а те росли, уже хотели самостоятельно ходить в школу. Ричард все серьезнее говорил ей о возможности жить на два дома, в Париже и в Штатах, снимать там квартиру, полмесяца тут, полмесяца там, словно Париж стал слишком мал для его грандиозной судьбы. И к тому же, видите ли, ему надоело иметь дело с французской системой социального обеспечения. Хотя, когда его на вертолете доставили в отделение скорой помощи после падения в горах во время альпинистского восхождения в сложных условиях, без банковской карты, без ничего, он очень удивился, что о нем так позаботились, наложили на ногу гипс, и в тот день он решил, что во Франции все гениально устроено. Только с тех пор пор он беспрестанно менял мнение, упоенный полной свободой действий, которой обладают те, для кого возможно все – вложить десятки тысяч евро в незнакомца, как ни в чем не бывало переселиться за сутки в другую страну. Не очень-то он помогал ей, этот муж, не очень-то он способствовал поддержанию равновесия. Он никогда не перестанет расти. И Фабиан, который ее предавал. И Айша, одна из портних, и все остальные сотрудники, которые даже перестали извиняться, опаздывая по утрам. И Гаэль, пиар-менеджер, заявившая, что лучше будет работать из дома. Авроре казалось, что все от нее отдаляются или вовсе исчезают, а теперь она поняла, что, должно быть, так оно и есть. Мало-помалу мир от вас ускользает, люди один за другим отделяются, покидают вас, и в один прекрасный день оказываешься в одиночестве, не имея малейшей власти ни над чем, не имея никакой возможности повлиять на ход вещей.

Волькер в глубине складского помещения кому-то названивал, до него дошло наконец, что она не уйдет, пока не найдет решение. И наверняка останется здесь на эту ночь, будет часами пахать вместе с ними. Столкнется за ужином с генеральным директором, поскольку тот вдруг неожиданно материализовался поблизости, хотя еще совсем недавно был якобы за границей. Она запаслась всем необходимым, чтобы провести тут ночь, и уедет из Труа только завтра, сделав все, чтобы посильнее надавить на них. Если немного повезет, сегодня после полудня они уже начнут распаковывать платья и придавать им форму, возвращать к жизни одно за другим, целые кипы безнадежно испорченных платьев.

2

На эту лестницу Аврора ступила ногой впервые. И удивилась, обнаружив, что она такая тесная и темная и так отличается от ее собственной. Ступени тут были такие узкие, что на них с трудом помещалась нога. Уже начинало темнеть, но она не стала включать свет. На втором этаже выглянула в окно. Двор, открывшийся с этой точки, выглядел совсем по-другому, он отличался от того, что она видела из собственной квартиры, простое изменение перспективы – и все становится неузнаваемым. Прямо напротив она узнала ту часть дома, где жила сама, широкий белый фасад из тесаного камня, недавно отремонтированный, в отличном состоянии, а с этой стороны маленькие окна, ступени без возраста, скрипучий паркет. Больше всего она удивилась, обнаружив всего в нескольких метрах от своей квартиры совсем другую обстановку; в Париже легче посетить другой конец света, чем лестницу напротив. Отсюда ей были видны все свои окна, везде было темно.

Ее поезд прибыл на Восточный вокзал в семнадцать часов. После суток, проведенных в Труа, целых суток напряженной работы и стресса, она чувствовала себя легкой, совершенно обессиленной, но легкой. Толкнув дверь во двор, она вновь увидела горлиц, пару бежево-розовых птиц, сидевших на одной ветке близко к стволу. Всю обратную дорогу она изводила себя мыслью: там ли они до сих пор, не привиделось ли это ей, в самом ли деле этот человек убил воронов и зачем это сделал. Она пообещала себе увидеться с ним по возвращении, но в то же время это ее немного пугало, ведь чтобы совершить такой радикальный поступок, как пристрелить двух птиц в самом сердце Парижа, надо быть психом. Однако помешать себе восхищаться этим преступлением она не могла.

Поднявшись до середины лестницы, она наклонилась, чтобы сверху заглянуть в самую гущу ветвей; у нее закружилась голова, она почти не спала, но одержала верх: сегодня утром с пяти часов утра на фабрике начали одно за другим переделывать платья, сначала перекраивать, потом (опять же одно за другим) поправлять на станке. На это уйдет три дня, но платья будут спасены.

Окна на третьем этаже были грязными и отсырели так, что с трудом открывались, ей пришлось дернуть посильнее, и створки наконец поддались с ужасным скрипом. Она высунулась. Последний этаж здесь был немного ниже, чем в доме напротив, сквозь ветви она различила части своей квартиры, угадала гостиную, кухню, деревья заслоняли ванную – она впервые видела свое жилище со стороны, впервые оказалась наблюдательницей своего мирка. Очевидно, Вани еще не привела детей из школы, Виктор не вернулся, дома никого не было, и вдруг ей захотелось там оказаться, воспользоваться этим затишьем, чтобы раскинуться одной на диване или принять ванну, она зайдет поблагодарить этого типа в другой раз, подождет, пока снова встретится с ним, это не срочно. Тем более что ей тут не по себе, сейчас, когда Аврора всего в нескольких метрах от собственной квартиры, она уже не чувствует в себе желания пойти к нему, ей страшно. Обе горлицы были прямо здесь, она отметила, что ветви здесь дотягивались до самого дома, некоторые его даже касались. Когда она захотела закрыть окно, старое дерево рамы взвизгнуло, как раненый зверь, и, даже хлопнув по нему как следует, ей не удалось с ним справиться. Створки не возвращались на свои места, и тогда она стукнула еще сильнее, но делать было нечего, она почувствовала себя угодившей в ловушку на этой чертовой лестничной площадке…

– Что вы тут делаете?

Справа от нее посреди коридора приоткрылась дверь, из-за которой на нее смотрела какая-то женщина.

– Простите, я живу тут напротив, на другой стороне двора, моя фамилия Десаж, вы меня знаете, мы несколько раз встречались.

– Может быть… мне послышался какой-то шум… Вы кого-нибудь ищете?

Аврора подошла поближе к маленькой даме, которая до сих пор не сняла дверную цепочку, и еще раз попросила извинить ее, повторила, что живет напротив, а сюда поднялась всего лишь ради того, чтобы посмотреть на горлиц вблизи… Тут дама неожиданно разулыбалась и открыла дверь.

– Так вы видели… Он их прогнал!

– Кого?

– Да воронов же! Какая гадость, мои кошки из-за них с ума сходили.

Аврора успокоилась, найдя превосходный предлог, чтобы оправдать свое присутствие здесь, а заодно узнать, что кто-то другой тоже страдал от зловредных тварей, но к этому чувству примешивалось и некоторое разочарование: она подумала, что если этот тип и убил во́ронов, то на самом деле ради старой дамы с ее кошками.

– Это тот высокий мсье… это он их?..

– Да, Людовик, я зову его Людо, к счастью для нас, он здесь живет.

Аврора снова подумала о букетике из перьев в своей сумочке, об этом адресованном ей знаке, хотя, быть может, он просто хотел пустить ей пыль в глаза, похвастаться, что прикончил их.

– Послушайте, когда вы снова его увидите, вы не могли бы передать ему от меня спасибо, поблагодарить его…

– Очень хорошо, но за что поблагодарить?

– Он поймет.

– Хорошо, он в любом случае приносит мне хлеб каждый вечер, так что я его непременно увижу. Но скажите, вы ведь та молодая женщина, которая живет напротив с детьми? Надо вам сказать, что иногда они высовываются из вашего мансардного окна, там наверху, а однажды вечером даже пытались перелезть на дерево…

Аврора отреагировала на это как мать, то есть пришла в ужас, представив себе эту сцену: Айрис и Ной исподтишка выбираются на крышу, а с ними за компанию и их сводный брат…

– Вы уверены? Из какого окна вы это видели?..

– Заходите, я вам покажу.

У этой старушки нашлось много чего порассказать, Аврора заметила над звонком ее фамилию, м-ль Мерсье, она и раньше ее видела на почтовом ящике, но не знала, кому принадлежит. Не переставая слушать, она подумала, что в последнее время все реже и реже сталкивалась с этой довольно шустрой маленькой дамой как на улице, так и во дворе, наверняка из-за зимы или из-за этой слишком крутой лестницы, для нее это должно быть настоящее мученье, подниматься на четыре этажа по крутым ступеням. Обе кошки, которых она видела тем вечером, лежали одна подле другой в корзине с подушкой и не шевелились, лишь изредка лениво приподнимали головы, смотрели на Аврору и снова засыпали. Она задалась вопросом, есть ли у этой женщины дети, друзья, но быстро поняла, что та одна на свете, у нее есть только этот телевизор, включенный без звука на новостном канале, единственные, кто ее навещает, это соцработник два раза в день да этот Людовик. Аврора почувствовала себя виноватой – виноватой в том, что никогда не говорила с ней, только здрасьте – до свиданья, никогда не спрашивала, на каком этаже та живет и кто она. А старушка была словоохотлива, ей слишком много хотелось ей рассказать, и еще она жаловалась на все эти пустующие квартиры, которые в крайнем случае сдают туристам, жаловалась на всех этих собственников, которые никогда тут не бывают, дом стал таким угрюмым. «Раньше тут было очень оживленно, дети играли во дворе, было людно, а теперь стало так уныло». Но самым худшим для нее была поденная сдача квартир. «Они либо заняты, и там шумно, либо пустуют целыми неделями, и там тихо, как в гробу…»

– Надо запретить, чтобы квартиры сдавали как номера в гостинице, понимаете, ведь это же не настоящие соседи, не настоящие люди, и к тому же сейчас их там вообще нет!

– Но, мадемуазель Мерсье, это ведь время от времени, и к тому же, знаете, люди приезжают с другого конца света, чтобы побывать в Париже, а это скорее хороший знак!

– Вот как… но вы-то сами не собираетесь тоже это делать, туристам жилье сдавать?

– Нет, я живу с мужем и детьми, мы там постоянно и никуда не денемся!

Аврора почувствовала все смятение этой женщины, от которой ускользал мир, тот мир, который суетился прямо у нее за спиной, отдавался эхом во всем доме, мир, который менялся без нее…

– А вы давно здесь живете?

Маленькая дама не удержалась и прыснула со смеху, прежде чем ответить с улыбкой:

– Еще бы, я ведь прямо здесь и родилась. В 1934-м!

Автора сделала быстрый подсчет, поражаясь, как такое вообще возможно: прожить все это время в одной и той же квартире, это было совершенно невообразимо, поразительное домоседство, и вместе с тем такое печальное, но как раз в этот миг в дверь постучали – послышалась серия коротких размеренных ударов, и лицо маленькой старушки просияло.

– Ну, что я вам говорила…

М-ль Мерсье пошла открывать, на этот раз не накинув цепочку. На пороге стоял Людовик, он сразу же заметил Аврору, но наклонился, чтобы чмокнуть в обе щеки маленькую даму, затем вручил ей половину багета. Обе кошки были уже у его ног, крутились возле лодыжек, терлись головами о его ботинки, но он не обращал на них никакого внимания, не сделал ради них ни малейшего жеста.

– Да я гляжу, у вас гости… Одетта, милая, я вас не побеспокою…

Аврора подошла к двери, чтобы пожать ему руку, не очень-то зная, что сказать, но он сам продолжил разговор, все с той же улыбкой, которую ничто не могло смутить.

– Так вы нашли мой подарочек?

– Да, верно, я хотела вас поблагодарить… зашла по дороге.

Она явно преуменьшала событие, словно речь шла о том, что он ей просто подмигнул, почти забывая, по какой причине он убил этих воронов и кому хотел доставить удовольствие. Потом, с трудом подавляя отвращение, задала свой вопрос:

– Могу я спросить у вас кое-что? Как вы это сделали?

– Э, поосторожнее, тут есть чувствительные натуры, а мне бы не хотелось никого пугать.

И он с высоты своего роста посмотрел на кошек, тершихся о его ноги.

Ее раздражала эта самоуверенность, свойственная тем, кто считает себя выше других. Ей не нравился его тон, слишком легкий, тон человека, который без выкрутасов не выражается и во всем видит повод для юмора.

– Так вы их убили или нет?

– Да, и даже сделал это нарочно для вас, когда увидел, как они портят вам жизнь. Решил, что не могу позволить вам и дальше так мучиться…

Теперь она уже не знала: может, все-таки следует считать его прямым, искренним, даже доброжелательным?

– Ах, вот как, – встряла маленькая дама, – а я-то думала, что ты избавился от этих гадких тварей из-за моих кошечек…

– Милая Одетта, ваши кошечки вполне могут сами постоять за себя…

Аврора почувствовала глубокое сообщничество между ними. Старушка наконец впустила здоровяка в квартиру, цепляясь за его руку, словно это был кто-то близкий, восхищенная и оживившаяся из-за присутствия этого посланного ей провидением приемного сына, этого покладистого и уживчивого соседа. Людовик увлек маленькую даму к окну, Аврора последовала за ними. Он объяснил, откуда стрелял по воронам, куда они упали и как он исхитрился подстрелить одного так, чтобы не спугнуть другого, что было довольно трудно. Он заявил им, что раньше охотился, когда еще жил в деревне, не предполагая, что это может их шокировать, рассказывал о себе с приводящей в замешательство откровенностью, не блефовал, но и никого не старался щадить, быть может, даже наоборот.

– Вы хотите сказать, с настоящим охотничьим ружьем?

– Нет, с карабином, с мелкашкой.

Аврора снова осознала, как ужасно далек от нее этот мужчина, который считал естественным просто так стрелять по птицам и которого это даже не смущало. Он говорил об этом дворе как о каком-то имении, как о лесе, где был сторожем охотничьих угодий, и когда он делал жест, чтобы указать на него, впечатление было такое, будто он объемлет им целую область.

– Ладно, послушайте, я не знаю, как вас отблагодарить.

– Ну, простого спасибо мне хватит.

Людовик был доволен, что вынудил-таки эту женщину сказать ему спасибо лицом к лицу.

Аврора подошла к Людовику, и они обменялись рукопожатием. Взглянув в окно, она заметила, что в ее квартире появился свет, видимо, дети вернулись после спортивных занятий, и ее взгляд, как магнитом, притягивало к этому необычному для нее зрелищу, к этой картине собственной повседневности, впервые увиденной со стороны. Ее квартира оживала в то время, когда ее самой там не было. И это стало для Авроры неожиданностью: живущий без нее дом и эта рука, которая не выпускала ее собственную, но про которую она уже забыла. Людовик обернулся и проследил направление ее взгляда.

– Понимаю, вам это, должно быть, кажется странным…

– Да.

Людовик стоял перед ней как вкопанный, в каком-то смысле он смущал ее. Посторонившись, он поманил ее подойти к окну поближе, и вдруг она обнаружила, что отсюда ее квартира со всем этим зажженным светом видна как на ладони; пока на деревьях еще оставались листья, но стоит им облететь, и будет по-настоящему видно все. У нее выходило во двор шесть окон, да еще было три мансардных окошка наверху, так что она задалась вопросом: не случалось ли уже этому человеку наблюдать за ними, шпионить за ней? Она искоса взглянула на него, он тоже пристально смотрел на противоположную сторону двора.

– Да уж, зимой отсюда много чего видно… Похоже, вас это удивляет!

Аврора ответила только, что это вызывает странное ощущение. Ей было трудно оторвать взгляд от своей квартиры, это было по-настоящему увлекательно, она была бы не прочь дождаться возвращения Ричарда или увидеть саму себя, идущую по коридору… И вдруг это стало сильнее ее – она не смогла удержаться и спросила Людовика:

– А из вашей квартиры тоже это видно?

– У меня прямо перед окнами стволы деревьев торчат, так что приходится сильно нагибаться, хотя да, вашу квартиру видно немного… но я вообще-то не подглядываю.

Аврора разозлилась на себя за этот вопрос и отошла от окна, но не Людовик, крутивший головой, пытаясь уследить за обоими детьми, которые бегали туда-сюда по этой большой квартире. И она спросила себя: чего он хочет от нее, что ожидает? Ничего, быть может.

– Похоже, у вас там просторно.

– Ладно, мне надо идти.

Она сказала им это так, словно ей предстояло пройти много километров, словно она жила очень далеко, словно она была совсем не отсюда, совсем не из этой части дома. Во всяком случае, она хотела всего-навсего уйти, чтобы оказаться там, на другой стороне двора, где чисто и полно жизни. Она попрощалась с ними обоими, мадемуазель Мерсье заставила ее пообещать, что она вернется, и Аврора согласилась, не слишком убедительно, не слишком уверенная в самой себе, без желания делать это. Она пожала руку Людовику, чтобы попрощаться, но он сказал ей, что хочет кое-что показать во дворе, так что стал спускаться вместе с ней, не попрощавшись с маленькой Одеттой. Аврора крепко держалась за перила лестницы, чтобы не угодить в западню, подстроенную этими коварными ступенями. Людовик посоветовал ей цепляться как следует, быть может, как раз поэтому он и шел впереди.

Выйдя вместе с Людовиком во двор, Аврора почувствовала себя виноватой, словно очутиться здесь с этим мужчиной было предосудительным, словно она боялась, что их тут кто-нибудь застанет. Людовик шел впереди, прямо к кустам, но, прежде чем нырнуть в заросли, обернулся и посмотрел на нее с серьезным видом.

– О том, что я вам здесь покажу, должны знать только вы и я, больше никто, потому что это запрещено, да, серьезно, если об этом узнают, у меня могут быть неприятности.

И он пригласил ее за собой в этот крохотный лес. Аврора вздрагивала как в детской игре, идя вслед за типом, который забирался все глубже в густые заросли, ей почти хотелось поблагодарить его за этот прыжок назад в детство. Она находила этот серьезный вид, который он вдруг напустил на себя, совершенно смехотворным, нелепым, но трогательным, и при этом она немного боялась обнаружить то, что он собирался ей показать. Пока же они прошли не больше трех метров в этом переплетении лавролистной калины, рододендронов и бузины, но этот садик казался им таким же глубоким, как настоящие джунгли. Там, в самой чаще, они оба были так надежно скрыты листвой, что казалось, исчезли с поверхности земли, к тому же уже темнело, а дежурная лампочка вот-вот погаснет. Людовик сначала показал Авроре два маленьких веночка из перьев, прицепленных к деревьям, потом все с тем же серьезным видом перевел взгляд на влажную рыхлую землю и сказал ей, что вороны закопаны здесь. Потом пояснил, что не хотел выбрасывать их в мусорный бак, в первую очередь для устрашения остальных воронов, чтобы отогнать их от этого дерева, в общем, это должно послужить пугалом для их сородичей, поскольку, заметив эти перья сверху, они решат, что тут орудуют хищники. Аврора не ответила. Мысль о том, что обе птицы находятся здесь, под землей, была ей отвратительна. Но в то же время, подняв глаза кверху, она заметила над головой пару чудесных легкокрылых горлиц, в противоположность черным воронам под ее ногами. И между светлым и темным, между этими двумя символами было лицо мужчины, такого же сильного, как дерево, на которое он опирался. И, казалось, он на самом деле не понимал, до какой степени тронул ее. Аврора была по-прежнему удивлена, что этот тип угадал ее желание, понял без единого слова с ее стороны. И этот совершенный незнакомец тотчас же стал для нее близким, единственным из всех, кто в последнее время слушал ее по-настоящему, единственным, кто ее услышал и уразумел. Ей хотелось поблагодарить его, благословить за его интуицию, но, окруженная этой сырой и холодной природой, в этом необычном положении, в этой откровенно неприятной ситуации она никак не могла подобрать слова. Но особенно она страшилась, что их тут застанут врасплох. А потом дежурная лампочка погасла, и стало совсем ничего не видно, она по-прежнему не знала, что сказать, однако хотела поблагодарить этого человека, поскольку он по крайней мере сумел предугадать ее страхи. Более прекрасного подарка нельзя было ей сделать в эти времена всеобщего высокомерия и самодостаточности. Потому что самая высокая степень соучастия – это понимать, что хочет другой человек. И тогда, вместо того чтобы искать слова, она заключила этого мужчину в объятия, как поступила бы с деревом, на которое тот облокачивался. И в этом порыве лишь одно-единственное слово подвернулось ей на язык помимо ее воли – «спасибо» несколько раз сказала она ему на ухо и повторяла это с волнением, которого он наверняка не понимал, «спасибо, спасибо, спасибо…». Сила этого торса, который она обхватила руками, за который цеплялась, проникла в нее, это мощное и такое горячее тело, она годами не ощущала ничего столь человечного. А Людовик не задавался вопросом, что ему делать, он был совершенно ошеломлен, чувствуя этот запах, эти мягкие от жожоба волосы и это прильнувшее к нему женское тело, он был оглушен, держа его в своих объятиях. Это было так, словно он воспламенился от слишком крепкого алкоголя, и он позволил полностью затопить себя некоей силе, отнимавшей у него слова, словно все те годы, когда он был совершенно лишен нежности, нашли здесь чудесное разрешение. Он держал Аврору так же крепко, как и она держала его, сжимал ее так же, как и она его сжимала, и убеждая себя, что выпустит ее из объятий не раньше, чем она сама оторвется от него, но она погружалась в него все глубже, позволила своей сумке, все еще висевшей у нее на плече, соскользнуть на сырую и усыпанную опавшими листьями землю. Она чувствовала, как силен, как надежен этот мужчина, и в этот момент все становилось для нее доказательством, что она нашла в нем крепкий швартов, точку стабильности в этом изменчивом настоящем, где все от нее ускользало. Людовик все никак не мог решиться поцеловать ее, ему безумно этого хотелось, но он не смел встревожить Аврору, напугать, испортить чем-нибудь этот головокружительный момент. Он редко позволял застать себя врасплох, но это произошло, это было невероятно…

Когда двое внезапно обнимаются, значит, они и впрямь уже не могут выносить эту разделяющую их дистанцию, значит, они еще слишком далеко друг от друга для взаимопроникновения. Отсюда и происходит это желание слиться воедино, больше не оставлять никакого зазора между своими телами. Аврора решилась на первый шаг. Его губы были такими сочными и мягкими, что она даже не успела задуматься, что на нее нашло, не сделала ни малейшего попятного движения, настолько она хотела эти губы, еще и еще, она прижалась спиной к дереву, ее желание с лихвой осуществилось. Этот двор, этот островок безмятежности, который годами давал ей энергию, вот оно, исполнявшееся наконец обещание. На сей раз она была в глубине этого убежища, оберегавшего ее от мира. Уже стемнело, но под этой листвой они были еще больше укрыты темнотой. Она почувствовала, как руки этого мужчины обхватили ее затылок, потом коснулись груди. Его касания были такими сильными, он слово собирался оторвать Аврору от земли. Она открыла глаза только для того, чтобы посмотреть, не почудилось ли ей это, и на секунду испугалась – она еще могла выбрать здравомыслие, прекратить все это. Но Аврора снова подумала о душевном порыве этого мужчины, о метелке из перьев, которой гладила свое лицо, словно предчувствуя это крепкое объятие. Обладая такой мощью, Людовику было бы легко причинить ей боль, но он контролировал свои движения. Аврора чувствовала себя игрушкой некоей стихии, удивленная и ошалевшая в руках этого мужчины, покорная его силе, она чувствовала себя легкой, почти готовой переступить через высший запрет – поцеловать мужчину прямо под своими окнами, натянуть нос и своей жизни, и всему тому, чем пренебрегала. И она отдалась этому порыву, ничего не смогла с собой поделать, только услышала, как ее голос бормочет: «Это невозможно, это невозможно…»

Тогда Людовик отступил, когда Авроре хотелось, чтобы он был настойчивее. Но если бы он продолжил настаивать, она возненавидела бы его, он стал бы ей омерзителен. Он проявил такую чуткость, отнесся с таким уважением к тому, что она невольно отпрянула, что от этого стал ей еще желаннее. Они долго смотрели в глаза, не видя друг друга, в какой-то момент в вестибюле зажегся свет, потом над дверью, потом во дворе. Аврора уткнулась головой в шею Людовика, чтобы спрятаться, еще больше, поскольку из-за этого света ветви и листья их уже не скрывали. Так что не следовало шевелиться, и эта игра вновь одержала верх, приобретя сладость и опасность игры в прятки. Звуки шагов направлялись к почтовым ящикам, потом послышался знакомый скрип открывающейся железной двери, щелчок включения лампочки, после шаги направились к лестнице «С» или «В». Аврора знала только, что это не Ричард, это была не его походка, а главное, он никогда не заглядывал в почтовые ящики. Она уже была не в силах отлепиться от своего партнера по игре, который не шевелился, не издавал никаких звуков. Она положила руки на его ягодицы и нащупала две крепкие самоуверенные округлости, мускулистые до того, что чуть не лопались джинсы. Аврора обхватила их обеими руками, будто хотела удержать этого взрослого мужчину, равного могучему дереву, но по сути – мальчишку, и больше не могла его отпустить. Вдруг на самом верху она услышала голос Ноя, а вслед за братом закричала и Айрис – ее удивительные дети, от которых еще несколько следующих минут она будет очень далеко.

Авроре редко выпадала возможность принять ванну до ужина, но тут, просунув ключ в замочную скважину, она сказала себе, что должна надолго забыться в ванне, отмыть себя от всякого запаха – она просто не может поступить иначе. Когда она появилась в конце коридора, Айрис и Ной побежали ей навстречу, буквально сорвались с дивана и полетели прямо в ее объятия. Она обняла их обоих, присев на корточки, и это объятие показалось ей нереальным, сладостным и таким легким после объятий того мужчины. Вновь ощутив запах своих детей, она прижимала их к себе так, словно не видела целый год, без всякого стыда или неловкости, она чувствовала, что перешла от первобытной страсти этого мужчины к высшей нежности, и это было изумительно. Она закрыла глаза, чтобы развеять, обмануть всякое чувство вины, поскольку из-за того, что она натворила там, внизу, ее внезапно захлестнуло угрызениями совести. Она прижимала их обоих к себе: и ей хотелось бы попросить прощения – за это счастье, которое только что на нее нахлынуло, за это желание, которым она вся еще была переполнена и взволнованна, за упоение, к которому ни Айрис, ни Ной не имели ни малейшего отношения.

Запершись в ванной, закрыв окно и дверь, она напустила как можно больше пара, создала свое личное облако и полностью им окуталась. Она уже задавалась вопросом: как ей реагировать, если она снова встретится с этим мужчиной? Как поступить, чтобы этого не случилось, если он живет здесь же, по ту сторону этих ветвей, которые угадываются в окне? Как сделать, чтобы больше не видеть мужчину, освободившего ее двор от этой нечисти, заодно избавив ее от всех угроз? А впрочем, неужели и в самом деле возможно не видеть его? Теперь ей нельзя будет видеться с этим мужчиной по куче причин. Не потому ли, что он живет здесь, за одним из окон напротив, эта история становится безумной, опасной и невозможной?

Снова вспомнив об этой сцене и представив себе их обоих, спрятавшихся в листве, как двух ребятишек, Аврора осознала, что это было всего несколько минут назад, а потому показалось ей нестерпимо ужасным и сладостным. Она забыла, как это до глупого просто: обхватить друг друга обеими руками, буквально упасть друг в друга. Этот проснувшийся в ней порыв был родом из детства – необоримое и запретное влечение к однокласснику, подростковое опьянение совершенной проделкой. Если бы она смогла заснуть здесь, прямо в своей ванне, больше не было бы никаких размышлений, все прошло бы. Ей хотелось оказаться далеко, очень далеко, и по силе это желание было равно ее прекрасным ощущениям. На другом конце квартиры, в гостиной, она слышала голос Виктора, своего пасынка, он вернулся и уже требовал у Айрис и Ноя, чтобы те оставили его в покое. Она знала, мало-помалу все должно наладиться, вечер снова вернется в свою колею. Вани скоро уйдет, надо будет приготовить ужин. Вернется Ричард, слезет со своего мототакси, свежий, энергичный и веселый, как именинник. Ричард, о котором она заранее знала, что одним словом, одним взглядом, одним поцелуем кончиками губ он снова вдохнет в нее тональность их жизни, передаст ей партитуру полностью реализовавшей себя супружеской пары. Ведь их жизнь – будто джекпот, сорванный на всех столах. И впереди всегда будет что-то, что еще предстоит завоевать, впереди новые горизонты…

Ей хотелось вылезти из этой ванны до его возвращения. Он ей, наверное, оставил сообщение, чтобы предупредить, во сколько он приедет, а заодно спросить, купила ли она хлеба, вернулась ли домой. В этот раз она не заметит его сообщения, и это очень хорошо. Она лежала с закрытыми глазами в этой теплой, ласковой воде, заранее представляла, что сделает, как только вылезет из ванны, – проведет рукой по зеркалу, чтобы стереть осевший пар, опасаясь посмотреть себе прямо в глаза, потом отвернется, чтобы приоткрыть окно, и осторожно выглянет наружу, пытаясь увидеть, что в этот самый момент, там, прямо напротив нее, может делать тот, другой, что он замышляет. Чтобы узнать это, проще всего было бы обрезать несколько ветвей, которые заслоняют вид, и громко заговорить в сторону одного из тех окон.

Она вновь открыла глаза и одним рывком встала на скользкой эмали, подняв волну, которая противно шлепнула, плеснула, перелившись через край. Черт возьми, не может быть, что это она сделала, целовала этого мужчину, не зная, кто он такой на самом деле. Снова подумав об этом, она разволновалась, запаниковала и тут, прямо посреди жизни, которую терпеливо строила с Ричардом и детьми, сказала себе, что совершила огромную ошибку. Так отдаться этому незнакомцу было хуже, чем открыть дверь какому-нибудь хищнику. Она представила это себе. И присутствие того типа словно подменило собой воронов; зная, что займет их место, он наверняка станет гораздо более опасным, гораздо более агрессивным захватчиком и отныне уже ее не отпустит.

Некоторые присутствуют в нашей жизни даже тогда, когда их нет рядом. Аврора совершенно не знала, что думать об этом мужчине, за несколько часов занявшем безумно много места в ее сердце. Она предпочла бы отделаться от него, устранить это присутствие, которое так ныло в ней, что устроило настоящую осаду, стало буквально наваждением, и это ее необычайно тревожило.

Сегодня утром, выходя во двор, она испугалась, что встретится с ним, случайно наткнется на него. Она рискнула торопливо заглянуть в почтовый ящик и не стала медлить во дворе, хотела побыстрее оказаться снаружи, на улице, подальше от этой возможной встречи. Встретить его значило столкнуться с невыносимой ситуацией. Она не понимала, что на нее нашло вчера вечером. Без сомнения, повлияла усталость от поездки, и к тому же это ощущение полной потерянности, которое она испытала, рискнув очутиться на чужой лестнице, общее впечатление, что она оказалась очень далеко от своей квартиры, которая находилась всего-то в паре шагов. Какая глупость. Чтобы успокоиться, она поклялась, что если встретит его, то сделает вид, будто его вообще нет, в любом случае в этом доме все соседи были всего лишь призраками, отдаленными вероятностями. Эти мысли ее успокоили.

Чтобы добраться до метро и при этом никого не встретить, она пошла по маленькой улочке позади церкви Сен-Поль. По той самой улочке, где нет ни машин, ни прохожих и которая чуть дальше соединяется с другой улицей, тоже не слишком более оживленной, и после этого вливается в бульвар, по которому уже снует настоящая толпа. Вдруг она услышала пронзительное карканье с чудовищным эхо, доносившееся из скованного промозглым холодом сквера, вдоль которого она как раз шла, из недр этой угасшей природы, которая там прозябала. Бросив взгляд, она заметила полдюжины воронов, сидящих на спинке скамьи. Аврора испугалась, что им взбредет в голову мучить ее, что они ринутся в ее двор, пока ее там не будет, или же последуют за ней самой. Хотя, может, наоборот, останутся в этом убогом сквере из страха перед ее домом, ведь сказал же ей тот мужчина, что, почуяв останки своих сородичей, вороны никогда не возвращаются, поскольку напуганы на всю оставшуюся жизнь.

Она снова погрузилась в этот нерастраченный страх, в это наваждение – снова быть вынужденной столкнуться с этим, оказаться настигнутой этой зловещей фауной. Маленькие глазки этой черной с металлическими отблесками массы провожали ее взглядами, словно хотели свести с ней счеты. Про этих птиц говорят, что они умные. Тогда, быть может, они поняли, уже знали, что их злейший враг в этом городе – это Аврора. Она выскочила на бульвар, где звуки уличного движения заглушали все остальные, и это было словно возвращением к цивилизации. Она проскользнула между прохожими, слившимися в упорядоченное течение, которым управляли световые сигналы, и присоединилась к тем, кто двигался к метро. Затем гигантским сквозняком, устроенным при входе в метро, ее засосало на лестницу, гигантский сквозняк – единственный способ насытить всю эту сеть пригодным для дыхания кислородом.

Что Аврора всегда недооценивала в себе, что всегда старалась замалчивать, так именно эту глубокую потребность в том, чтобы ее кто-то успокаивал. Быть успокоенной – в глубине души она только этого и ждала. Словно все они, эти мужчины и женщины, которые садились вместе с ней в поезд, вцепившись в свои вещи, рюкзаки или сумки, явно оберегали там что-то ценное, в высшей степени личное. Словно они таскали с собой частицу своего очага, последнее причастие, чтобы прожить свой день, держались за это как за своего родственника. Оказавшись в электричке, многие опускали нос к своему мобильнику, стоя или сидя, но по-прежнему надежно прикрепленные к своей сумке. И Аврора подумала сегодня утром, что они все похожи на нее, все они виделись ей малышами, которые пытались успокоить себя.

Ей показалось, что в течение дня она выявила эту же потребность у каждого в своей команде. Ей уже пришлось их успокаивать, одного за другим, по поводу трехсот платьев. Ошибка была исправлена, но проблемы еще оставались: бухгалтерша, банкирша, снова отсутствующий Фабиан – с ними надо было решить вопросы. Вот только, чтобы успокоить их, Авроре нужно было успокоиться самой. День прошел довольно угрюмо и безрадостно. Вечером после ужина Ричард спросил, что с ней творится, утверждая, что она какая-то странная, ни слова не сказала за эти два дня. После этого прогона туда-обратно и бессонной ночи в Труа она провела вторую половину дня, пытаясь договориться с банкиршей, и какое же это унижение, беспрестанно клянчить дополнительные средства, предчувствуя, что собеседница, напротив, не предоставит их. Ее успокоить было сложнее всего. Ее тревожило все. Так что она смело могла отвечать Ричарду, что просто до крайности измотана. Она такой и была. В самом конце ужина, когда каждый из членов семьи уже готовил себе теплые напитки в кружках, привезенных из Соединенных Штатов, прежде чем отправиться спать, Ричард подошел к ней, будто собирался поговорить по-настоящему. Но опять всего лишь сказал Авроре, что в последнее время находит ее какой-то отсутствующей. Потом задал два-три вопроса по поводу ее работы, спросил, не говорили ли ей снова об этой истории насчет prepack cession, что там вообще слышно об этой подставе. И она опасалась момента, когда он, повинуясь ужасно раздражающему рефлексу, начнет изображать из себя советчика и говорить свысока, как часто делал, чтобы подавлять других своим собственным успехом. И как раз так он и заговорил, заявив, что поразмыслил: она должна опереться на новых инвесторов, но это будет нелегко, он бросил это со снисходительностью столпа хай-тека, все, как всегда, сводя к цифрам. Для него текстиль во Франции – мертвая индустрия, сектор, который за два десятилетия свелся от миллиона человек к пяти тысячам, даже меньше. Это убыточный сектор, и единственное решение – перейти на нишевый рынок. Он разглагольствовал, сыпал статистикой с апломбом тех, кто фабрикует новые ценности. По мнению Ричарда, Аврору должно было успокоить, что он снова начал с ней говорить, что он не просто затрагивает волнующую ее тему, а предлагает ей свою помощь. Однако ее это, наоборот, встревожило даже больше, чем все остальное. Она увидела тут одну только жалость, в чем совершенно не нуждалась. Этим вечером он больше чем когда-либо говорил с американским акцентом.

– Знаешь, Аврора, я не собираюсь давать тебе советы, но думаю, что ты недостаточно поддерживаешь свои отношения с людьми, знаешь, связи в жизни – основа всего, у тебя недостаточно друзей, Аврора, а ведь дружба – это основа бизнеса, дружба ему служит!

Была уже полночь, однако телефон Ричарда зазвонил. Он не обратил на это внимания, давал понять, что нет ничего важнее этого их разговора. Но на втором звонке все-таки сломался и с улыбкой перенесся на другой конец света, перешел на другой язык, исчез в мгновение ока, умчавшись куда-то в сторону Сингапура, или Лондона, или куда там еще. Аврора подошла к окну. Помимо своей воли она несколько раз за вечер рефлекторно бросала взгляд наружу. Ночь превратила стекла в зеркала, и она несколько раз открывала окно, чтобы всмотреться в тишину двора, в дом напротив, но ничего не увидела сквозь деревья, которые частично закрывали ветвями окна, в которых было либо темно, либо они закрыты шторами. И все же у нее возникло впечатление, будто за ней наблюдают, хотя сама она ничего не видела. На самом деле она считала, что наличие ружья у того мужчины с противоположной стороны двора – серьезный повод для паники, но успокоилась, убеждая себя, что он все-таки не сумасшедший и не больной, однако, даже не будучи злонамеренным, теперь он не шел у нее из головы. Это становилось ужасно надоедливым. Навязчивым.

Сама она никогда не хотела штор, ей нравилось, чтобы у нее дома все было залито светом, и, даже когда снаружи было темно, это ее не смущало, однако сейчас она решила, что в эти выходные, быть может, сходит на рынок Сен-Пьер и купит ткань. Шторы внезапно понадобились ей вовсе не для того, чтобы прятаться от других, а всего лишь чтобы не видеть слишком много в себе самой.

Остановившись на лестничной площадке, Людовик прислушался. С другой стороны двери раздавались вопли; он даже позвонить не успел, а там уже разорались. Постояв минуты две, чтобы проникнуться атмосферой, он уже заранее знал, что этот содом наверняка устроили молодые родители, не сумевшие справиться со своей малышней, двумя-тремя карапузами, которые их явно достали своим непослушанием и беспорядком, устроенным в этой наверняка не слишком большой квартире, в микрорайоне 1970-х годов со старой застройкой, хотя в самый раз для среднего пригорода, городка со странно звучавшим названием – Бонди. Прежде чем подняться на нужный этаж, Людовик бросил взгляд на обнесенный забором участок в конце автостоянки, на противошумовые ограждения, которые опоясывали дома, но не мешали слышать оглушительный гул автотрассы прямо за ней. Хотя возможно, что на верхних этажах этот фоновый шум все же меньше приглушен и становится еще более настырным, отупляющим, да к нему наверняка добавляется вид сверху на потоки машин и испарения бензина – разновидность преисподней, которая со временем может свести с ума. А те, с кем он пришел повидаться, жили как раз на последнем этаже.

Прежде чем позвонить, он попытался прикинуть, что к чему. По всей видимости, кричавших было несколько, к ругательствам взрослых добавлялся рев мелюзги, а он по опыту знал, что всегда неудачно являться в дом, когда там в самом разгаре перебранка, особенно когда речь идет о семейной паре, потому что орущая пара – это граната, готовая рвануть прямо в морду тому, кто к ним сунется, пусть даже первому встречному. Опасно встревать в семейную разборку, особенно когда муж и жена под мухой, он встрял как-то вечером на площади Вильсона в Тулузе и прекрасно знал теперь, что никогда больше этого не повторит.

Звук дверного звонка произвел впечатление холодного душа. Открыла ему молодая женщина. Женщины часто ему открывали, они чаще забегают вперед, мужчины несколько реже. Предусмотрительно оставаясь снаружи, на коврике под дверью, он спросил, можно ли ему поговорить с мсье Жадаром. В глубине коридора показались головки трех явно наказанных малышей, которые стали его рассматривать. Он не сделал ни малейшего жеста, чтобы разрядить обстановку, потому что хотел выстудить ее, заморозить их всех, подавив в своем поведении всякое проявление симпатии. Молодая женщина не предложила ему войти, но, заметив над детскими головами физиономию парня, Людовик вошел в коридор и двинулся вперед, протянув ему руку, сразу представился и заговорил о спортивном зале «Мускулатор», а также о двух клиентах, которые его уполномочили, о Соне и Маттео.

– Вы же не собираетесь доставать нас дома с этими историями!

Это молодая женщина за его спиной сразу же задала тон. Людовик отметил, что парень не шелохнулся, это явно застигло его врасплох, он не ожидал, что история с непоставленным спортинвентарем нагрянет прямо к нему домой, свалится в конце дня как снег на голову.

– Мадам, вы работаете вместе с мсье Жадаром? Нет? Тогда, если позволите, я хотел бы поговорить с ответственным представителем «Фурнитуры для фитнеса», это к нему я пришел, а не к вашему мужу и не к вашему другу. Теперь вы, мсье. Если я пришел к вам домой, только потому что у вас нет офиса, и к тому же в торговом реестре не значится даже ваш домашний адрес, так что мне пришлось провести свое собственное маленькое расследование, но я вас все-таки нашел.

Чувствуя, что его настигли неприятности, тип поскреб себе затылок, но бабенка начала снова:

– У вас нет права вот так вламываться к людям.

– Послушайте, будем говорить начистоту: я здесь в рамках коммерческого поручения, уполномочен двумя клиентами, так что, когда я вхожу к вам домой, это почти то же самое, как если бы я вошел, скажем, в рабочее помещение или в магазин, если предпочитаете.

Людовик угадывал взрывной контекст обстановки: в первую очередь надо было смягчить девицу, потому что парень пока не врубился и все еще соображал, следует ли ему вести честную игру или притвориться, будто он тут ни при чем. Что касается карапузов, то они помалкивали. Хуже всего было то, что он чувствовал себя зажатым в этом коридоре, ситуация не сулила ему ничего хорошего, они сгрудились все вшестером в темном, тесном пространстве, и требовалось поскорее отсюда выбраться, а иначе напряжение будет только нарастать, как давление сжатого воздуха в клапане.

– Слушайте, может, нам стоит перейти в вашу гостиную, чтобы я все это вам объяснил?

Людовик самовольно уселся на стул во главе стола, что вынудило двух остальных приблизиться к нему, хотя бы ради того, чтобы взглянуть на все эти бумаги, которые он разложил перед ними. При такой диспозиции он приобрел превосходство и даже немного повысил голос ради уверенности, что его не перебьют:

– Поскольку мы тут сидим лицом к лицу, я позволю себе высказать свое мнение. Самое лучшее для вас будет избежать суда, потому что в таком деле у вас, мсье Жадар, нет никаких шансов. Вы, мсье Жадар, по бумагам проходите как дистрибьютор с исключительным правом на поставку оборудования для спортивных залов через интернет-сайт «Фурнитура для фитнеса», распорядителем которого сами и являетесь. Три месяца назад вы получили чек с авансом в одиннадцать тысяч евро за поставку Соне Делио и Матео Казасу двух беговых тренажеров и трех тренажеров для накачки мышц. Соня Делио и Матео Казас рассчитывали открыть свой зал до конца года. Быть может, вы этого не знали, но ради этого они влезли в долги, брали взаймы направо и налево, особенно у своих родственников, да к тому же взяли ссуду в банке, чтобы купить оборудование и произвести кое-какие работы в своем помещении. Работы они сделали, но в течение трех месяцев не получили от вас никаких известий, мсье Жадар, несмотря на десятки отправленных вам имейлов и пять заказных писем, не получили ни малейшего ответа. Что касается вашего сайта «Фурнитура для фитнеса», то отмечу, что там не указаны предусмотренные законом данные, что в моих глазах уже является проблемой, а также я не нашел окошечка «для контактов», чтобы связаться с вами, странно, не правда ли? И примите к сведению, что в настоящее время у них уже нет свободных денежных средств и сейчас они надеются только на одно – на возвращение их задатка. Вы мне скажете, что они могли бы обратиться к органам правосудия, однако поскольку у Матео Казаса в прошлом были маленькие неприятности с законом, то они предпочли обратиться в наше агентство, а мы, со своей стороны, взялись найти для всех быстрое решение, понимаете?

Жадар и его жена не отреагировали. Трое малявок начали трогать бумаги, которые Людовик разложил на столе, он ждал, что родители им скажут перестать, но, поскольку те ничего не сделали, тогда он спокойно собрал свои листки.

– Мсье Жадар, вам уже приходилось бывать в Китае?

– Нет.

– Значит, вы импортируете оборудование китайских производителей, но никогда с ними не встречались?

– Ну, мы обменивались имейлами.

– Вот как… и на каком языке?

– На английском.

– Вы говорите по-английски?

– Как-то справляюсь. И к тому же есть машинный перевод.

– Согласен. А какое у вас образование или скорее какой опыт у вас имеется: торговля или спорт?

– Я был тренером в спортзале, в Сен-Дени, так что про тренажеры мне все известно. Уж я-то знаю, что такое спортзал!

– Ладно, но что такое на самом деле предложение вашего интернет-сайта: централизованные закупки или продажа подержанного оборудования?.. Потому что я немного поинтересовался ценами, и это странно, но вы продаете ваш товар в три раза дешевле. Такая разница в цене – это ведь много, вы не находите?

По своему характеру Людовик привык выражаться ясно, но часто чувствовал, что у тех, к кому он приходит с визитами, возникают мерзкие затруднения, мешающие им понять его, что еще больше усугубляется полным отсутствием доброй воли. С самых малых лет он всегда любил заявлять о себе как о старшем и получал настоящее удовлетворение, решая чужие проблемы, он любил, чтобы к нему так и относились: как к тому, кто умеет улаживать дела. Но здесь, перед этой парочкой, он чувствовал, что, разыгрывая из себя степенного наставника, стараясь говорить понятно и проявлять миролюбие, он лишь укрепляет их криводушие. И все же он видел в их поведении скорее не злой умысел, а совершенную неопытность в качестве предпринимателей, что-то вроде испуганной потерянности.

– Послушайте, я уверен, что вы хотели сделать хороший бизнес, создали свое собственное дело, и уже за одно это я снимаю пред вами шляпу, однако вам надо было получше узнать людей, с которыми вы собирались работать. А вы, если я правильно понял, с вашими поставщиками даже не встречались и их оборудование никогда в глаза не видели, верно?

– Да.

– Тогда выходит, что китайцы вас кинули, так что ли?

И тут этот тип, чувствуя себя, возможно, униженным из-за того, что дал маху и был уличен в этом перед женой и детьми, слетел с катушек. Людовик даже глазом моргнуть не успел, как он грохнул кулаком по столу, из-за чего разлетелись бумаги, и завопил, что никто его не кинет, никогда, и уж точно не китайцы, и, уж конечно, не в спорте. «Не тот я мужик, которого кидают, понятно?!»

Людовик ожидал, что бабенка тоже немедленно полезет в свару, но в итоге развопились малявки и бросились все втроем к ногам своей матери, в то время как отец продолжал пыжиться и выкатывать грудь колесом. Людовик встал, чтобы попытаться его утихомирить, а заодно напомнил ему, что он сам «кинул» молодую пару двадцати пяти лет, двоих юнцов, которые рискнули по-настоящему и задолжали собственной семье, так что от их имени он попросил типа сесть и успокоиться, но тон поднялся еще выше.

– Нечего мне указывать, когда садиться, я тут у себя дома, так что забирай свои бумажки и проваливай!

Что толку весить больше сотни кило, если перед тобой возбужденный малый, который накручивает себя, буйный псих, готовый взорваться и полезть в драку, – он же неконтролируем, способен схватить нож или что под руку подвернется, не сознавая, к чему это может привести. Людо постарался сохранить дистанцию, твердя ему, чтобы тот проявил рассудительность и выслушал предложение, которое он собирается ему сделать. Но тут бабенка тоже раскипятилась, тоже принялась орать на него и требовать, чтобы он убрался восвояси. Малявки, поначалу было притихшие из-за этого бушевания страстей, в свой черед начали орать, родители горланили все сильнее, напряжение росло со всех сторон. Людовик ничего не говорил, если бы он позволил впечатлить себя, если бы стал собирать свои бумаги и направился к выходу, это означало бы, что он тут бессилен, что он растерял весь свой вес. А это ничего не решит, но главное, он больше не сможет сюда прийти, потому что в следующий раз они ему уже не откроют. Если же он, наоборот, по их примеру повысит тон, это взвинтит их еще больше. А влепить затрещину этому типу на глазах его карапузов значит покуситься на его образ отца с риском еще больше обострить ситуацию: всегда существует опасность, что против него объединятся соседи или заявятся приятели, с ним такое уже приключалось. Он не видел выхода, особенно потому, что тип и бабенка стали хватать его за руки, пытаясь вытолкать в коридор. Он освободился, резко их оттолкнув, и начал собирать свое рассыпавшееся досье и бумаги, разлетевшиеся по всей комнате. Но когда он хотел поднять с полу листок, тип наступил на него ногой, и тогда, вместо того чтобы вспылить, схватив того за ногу, Людовик решил сблефовать. Он заявил, что спустится на автостоянку и сфотографирует их машину, чтобы добавить снимки к досье, якобы с целью конфискации для дальнейшего возмещения ущерба.

В данном случае это был двойной блеф, хотя бы потому, что он даже не знал, есть ли у них машина, да к тому же не имел полномочий конфисковать что бы то ни было. Но вообще-то шикарная тачка была базовым аксессуаром, особенно у такого рода прохиндеев, а Людовик был уверен, этот тип был как раз из этих мелких пройдох, которые считают себя одаренными по части бизнеса, и раскатывают в весьма броском внедорожнике, что позволяет им выставить напоказ иллюзию своего высокого социального статуса…

Людовик сразу же понял, что попал в яблочко. Как только он вышел из квартиры, тип сразу же напялил куртку и последовал за ним на лестничную площадку. В сущности, этого Людовик и добивался: отрезать его от жены и детей, избежать усугубления конфликта в самом сердце домашнего очага, чтобы все не рвануло. Однако, очутившись на первом этаже, он увидел, что тут нет никакой возможности поговорить с ним один на один, с глазу на глаз, поскольку в вестибюле ватага мальчишек истерически гоняла мяч, который с грохотом отскакивал отовсюду, а пацаны сопровождали свою игру оглушительным гамом. Но самое худшее было впереди: уже собравшись открыть входную дверь, Людовик вдруг осознал, что не имеет ни малейшего понятия, где эта чертова тачка может быть припаркована, на левой половине автостоянки или на правой, а еще того меньше – что это за тачка!.. Дети продолжали играть в футбол как ни в чем не бывало, не обращая на них никакого внимания и даже лупя все сильнее и сильнее по этому чертову мячу.

Людовик почувствовал, что загнан в угол. А этот тип, Жадар, все помалкивал. И вдруг ему захотелось припереть его к стенке и выбить из него извинения за то, что обзывал его всякими словами. Но если он схватит его, есть риск, что это раззадорит пацанов, и те переполошат всех остальных… В то же время он знал, что стоит ему толкнуть эту дверь и оказаться снаружи, как он окажется в еще более затруднительном положении, и тогда все пропало. Разозленный этим тупиком, в который сам себя загнал, он повернулся к Жадару, посмотрел ему прямо в глаза, уже не сдерживая гнева, который клокотал в нем двадцать минут, стиснул зубы и сощурился. Он был уверен, что согнет этого типа одним только взглядом.

– Давай, парень, рожай: в чем дело? Это ты их кинул или китайцы тебя кинули?..

Но тип явно был привычен к подобным ситуациям, поскольку даже ухом не повел. Мальчишки за его спиной продолжали колошматить по мячу, стены эхом отражали эти отчетливые плюхи, стучавшие по барабанным перепонкам, этот холл был настоящей скороваркой, а тип выдержал его взгляд, глазом не моргнув. Раздался мальчишеский крик, гораздо более громкий, чем остальные, и мяч грохнул по металлу почтовых ящиков. Людовик взорвался, это было словно скачок адреналина, он сграбастал Жадара за куртку, заставил его пройти через весь коридор, пятясь задом, и припер к дальней стенке, в самом конце, под лестницей.

– Не корчи из себя крутого, ты ведь дал надуть себя китайцам, верно?..

Вид двоих взрослых, схвативших друг друга за грудки, нисколько не потревожил мальцов, игравших в футбол, они на них даже не взглянули. Людовик прекрасно чувствовал, что тип у него в руках изрядно струхнул, попал врасплох, так что он воспользовался своим превосходством и пошарил в карманах его болтавшихся на узких бедрах джинсов. Сразу же наткнувшись на большой электронный ключ от его тачки, он бесцеремонно вытащил его, и теперь ему оставалось только довести свой блеф до конца – выйти на стоянку и посмотреть, какая из припаркованных машин отзовется на дистанционный сигнал…

Она отыскалась сразу же – большой черный внедорожник BMW X6, припаркованный с левой стороны, тотчас откликнулся и подмигнул ему. Людовику стало противно – такая тачка стоила тысяч тридцать евро, и ежедневное обслуживание обходилось в целое состояние, да к тому же казалась совсем новой.

– Погоди-ка, я что, сплю? Ты кидаешь двух ребятишек, которые пытаются открыть свой спортзал, и все это время раскатываешь на этом? Покупаешь себе тачку на их деньги! Ну ты и мразь!

Людовик устроился за рулем, оставив дверцу открытой, Жадар поспешно попытался выхватить ключ, но Людовик схватил его за запястье и вывернул ему руку болевым приемом, пока тот не оказался на коленях, корчась от боли.

– Так где они, эти тренажеры?

– Не знаю.

– А в чем твоя фишка? Покупаешь оптом бэушный хлам и продаешь все в розницу?

– Все по закону, дело чистое…

– Тогда где они, эти тренажеры?

– Понятия не имею… Может, из контейнера сперли или вообще никуда не отправляли, мне-то почем знать, иногда я от них полгода доставки жду…

– Знаешь, мне нравится, когда меня за дурака принимают, я тебе даже еще прямее скажу: обожаю, когда меня принимают за дурака. И знаешь почему? Потому что, если меня принимают за дурака, значит, перестают опасаться, а вот эту ошибку совершать не стоит.

– Да придут их тренажеры, просто не знаю когда, вот и все…

– Погоди, забудь про тренажеры. С ними покончено, с этими тренажерами. Мне теперь нужны деньги, ты ведь прикарманил их деньги, значит, можешь и обратно раскарманить, врубаешься?.. Я тебе вот что скажу: твои бабки, твой бизнес, твои разводки – все это меня не касается, я даже не хочу знать твой торговый оборот, чтобы вломить по полной, я ведь не из полиции. Но только если ты сам себя уважаешь, ты ребяткам все компенсируешь, прямо тут и сейчас, потому что, если я передам твое досье в суд, это тебе дорого обойдется. Прикинь, тебя сразу же заставят возместить 50 % убытков, а это тебе будет стоить на минуточку шестнадцать тысяч евро, это даже не говоря о приговоре. Понял? Они тебя заставят выплюнуть шестнадцать тысяч, так что пока на этом и остановимся. Ты мне выписываешь чек и продолжаешь смотреть на себя в зеркало. А свои тренажеры, если ты их получишь когда-нибудь, ну что ж, тем лучше, сделай из них равиоли или продай другому лоху, мне плевать. Но клянусь тебе, пока ты до конца не рассчитаешься за эту махинацию, я от тебя не отстану, обещаю, я от тебя не отстану.

Людовик выпустил руку. Видя отсутствие реакции Жадара, он понял, что выиграл. Липовый воротила, крутой бизнесмен сдулся, потирал себе предплечье и был совершенно раздавлен, даже не пытался забрать ключ от своей машины. Людовик почувствовал, что тот готов прекратить бесполезное сопротивление и достать чековую книжку. Порой, если говорить с ними по-отцовски, они начинают его слушать, и никакой это не психологический прием. Просто Людовик умел подловить других, прибрать их к рукам, прожив столько лет на ферме и сталкиваясь множество раз с сопротивлением или противодействием в самых разных случаях, будь то с лошадью, мулом, сбежавшей собакой или упрямым быком, ему беспрестанно приходилось проявлять свое превосходство, и в регби было то же самое, везде требуется обработать противника, чтобы нейтрализовать его.

Он играл с этим превосходством, знал, что эта сила у него не от рук, не от торса, на котором чуть не лопались рубашки, а от его хладнокровия. Тем не менее он не совершал ошибки – не считал себя сверхчеловеком. Быть самым сильным – значит видеть и использовать слабость других, из-за своих страхов, своих недостатков, ведь слабости есть у каждого, главное – обнаружить их. Уже в школе он с легкостью завоевывал авторитет. При том что это опасно, слишком велико было искушение начать манипулировать другими, не давать клятву оставаться доброжелательным и думать о возможном зле. Но Людовик довольно часто ощущал, что поддаться легко, особенно здесь, в этих пригородах или в самом Париже и в собственном доме – он повсюду видел слабости, угадывал их у всех. И мог сделать с этим все, что захочет. Для этого ему надо было просто погрузиться в других.

Ловушка. Уже целых три дня Аврора знала, что угодила в ловушку – этот мужчина хотел всего лишь потискать ее, поцеловать и теперь наверняка торжествует. Три дня после случившегося она ничего не чувствовала, кроме горького вкуса вины, внутренне отшатывалась от содеянного, ей казалось невероятным, что она так поступила. Лучше всего было бы забыть о ситуации, стереть этот момент, словно его никогда и не существовало, вот только этот мужчина жил напротив. Мысли о нем пугали, она боялась его окон, деревьев и даже горлиц – свидетелей, способных ее выдать, предать.

Вечером, толкая дверь, чтобы вернуться через двор, она снова видела маленькие джунгли, подспудно страшась, что деревья осуждают ее, а утром спускалась с дурным предчувствием, в полной уверенности, что наткнется на него. Она не знала, что сказать ему, а еще больше опасалась его реакции. Наверняка эти объятия, эти поцелуи, эти ласки – все это должно было распалить его, ему захочется начать все сначала. Каждый раз, когда она думала об этом мужчине, она чувствовала, что вздрагивает, но скорее от испуга, нежели от желания, поскольку в этой дрожи, сотрясавшей ее тело, не было ничего приятного. То, что она сделала, было совершенно необъяснимо: так легкомысленно отдаться незнакомцу, человеку, убивавшему птиц, человеку с ружьем – чистое безумие. Она убеждала себя, что этот страх, быть может, утихнет, однако через три дня случилось нечто, что добило ее окончательно, инцидент, воспламенивший все, и ее страх разгорелся с новой силой. Тем утром она с девяти часов заперлась в зале на втором этаже вместе с экспертом-бухгалтером, обе погрузились в таблицы «Excel», и у Авроры, сидевшей напротив этой женщины, все более напряженной, все более суровой, возникло реальное ощущение, что это суд над ней, поскольку и тут все ее обвиняло.

С этажа под ними доносился стрекот швейных машинок. Работницы собирали два новых эталона-прототипа, решающий момент, когда эскизы оживают. Аврора любила звук сшивания тканей, по крайней мере это давало ей ощущение, что ее бренд живет. И хотя денег на следующий год не было, она тем не менее работала над новой коллекцией, пусть даже маленькой, чтобы не расхолаживать все ателье, чтобы у них не оставалось времени задумываться.

На деловых встречах Аврора всегда держала свой телефон под рукой, поставив его на вибрацию. В третий раз с начала месяца Фабьена Нгуен повторяла свою обвинительную речь. За последнее время эта женщина приобрела в ее жизни безмерную важность, звонила ей каждый день и в конце концов стала ее наваждением. Резкость ее высказываний еще больше усугублялась остатками вьетнамского акцента, она была сосредоточенной, скрупулезно методичной и элегантной, несмотря на свою натянутую улыбку. Аврора терпела упреки этой педантки, которая беспрестанно выводила ее из себя. Близился конец отчетного года, однако из-за не оплаченных до сих пор заказов, из-за суммы в девяносто две тысячи евро, затерявшейся где-то по дороге из Азии, она не могла свести баланс.

– Аврора, я знаю, что всегда трудно выбить деньги с экспортеров, но тут прошло уже больше ста двадцати дней, вы отдаете себе отчет?.. Теперь, когда банк прекратил финансовую поддержку вашей фирмы, я искренне не понимаю, как вы выкрутитесь… Совершенно необходимо, чтобы вам заплатили, понимаете… такова реальность цифр. Это жестоко, я знаю, но не вижу другого выхода.

Не переставая слушать, Аврора сосредоточилась на этих таблицах «Excel», где красные ячейки теперь занимали все свободное место. Стоило ей кликнуть мышкой, и по экрану проплывали чередой десятки ячеек, по-прежнему красных. И на все это накладывались образы Людовика – то он появлялся среди деревьев или звонил в дом, то обнимал ее на глазах у Ричарда, а эта женщина напротив все продолжала приставлять ей нож к горлу, с каждым разом нажимая на него чуть сильнее.

– …слышите, Аврора? Если сюда добавить задолженности по налогам, то я уже не представляю, что делать…

Аврора чувствовала, что задыхается от всего этого, вот почему, когда завибрировал ее телефон на столе, это было словно глоток свежего воздуха. Она схватила трубку, заранее благословляя этот посланный самим провидением звонок, который позволял ей перевести дух и выкурить сигарету в коридоре, но, увидев, что высветившийся номер был ее собственный, домашний, она сразу же подумала, что дома возникла какая-то проблема. Вани никогда не звонила в такое время, впрочем, Вани ей вообще не звонила, поскольку заведовала всем в доме и не ждала, чтобы ей указывали, что надо делать. Аврора, извинившись, приняла вызов. Фабьена Нгуен метнула в нее гневный взгляд, словно говоря: «Вы же не собираетесь отвечать?» Но Аврора уже слушала няню, пребывавшую на другом конце линии в такой панике, что ей никак не удавалось объяснить, что там у них стряслось, к тому же она с перепугу растеряла и ту малость французского, которой владела, так что все время твердила: «Бум, большой бум!» Но сильнее всего заледенили сердце Авроры голоса Айрис и Ноя, хныкавших на заднем плане, умоляя, чтобы им дали поговорить с мамой, и это было тем более душераздирающим, что Аврора не понимала, что там творится…

Вода струилась по лестнице, которая теперь стала скользкой, аж до самого двора. Но Аврора взбежала наверх, прыгая через несколько ступенек, летя вскачь по остаткам водопада на вощеном мастикой дереве… Добралась до лестничной площадки, до своей двери, настежь распахнутой, несмотря на холод, и увидела в глубине коридора только вход в кухню да кусочек гостиной с белым ковром оттенка слоновой кости, который, играя роль губки, раздулся как надувной матрас, но остальной пол вокруг нее был всего лишь огромной блестящей лужей. Когда она вошла в квартиру, ей бросился в глаза невероятный беспорядок: кухонные шкафчики сорваны, рабочая поверхность стола расщеплена, духовка и электрические жарочные панели валяются на плиточном полу. Но было тут и кое-что еще, что потрясло ее больше остального. Заглянув в гостиную, она застыла как громом пораженная – на ее белом диване преспокойно расселся тот самый мужчина, а по обе стороны от него пристроились Айрис с Ноем! Завидев свою мать в дверях, дети бросились к ней, словно маленькие смельчаки, спасшиеся при кораблекрушении. А мужчина даже бровью не повел. Ошеломленная Аврора наклонилась к близнецам, чтобы стиснуть их покрепче в своих объятиях, и на нее нахлынуло невероятное счастье – снова ощутить их сладостный запах. Наверное, ей следовало успокоиться, найдя детей живыми и здоровыми, но в тот момент у нее в голове пронеслась куча ужасных мыслей. Этот сосед, обосновавшийся в ее гостиной, представлялся ей неким хищником, вредителем, от которого ей никак не отделаться, новым воплощением воронов. Только он не остался на дереве, а заявился к ней домой, где расселся среди этого разгрома – она чувствовала, что никогда не сможет избавиться от этого типа.

Обнимая детей, она испытывала глубокое отвращение к самой себе, к своему откровенному безумию – целовать этого мужчину, отвращение при мысли, что этот совершенный незнакомец прикасался к ее губам, к ее телу, что она касалась его задницы, и стоило ей вновь об этом подумать, как в ней все закипело. Ничего не понимая в нынешней ситуации, она предчувствовала неминуемость какой-то драмы, словно оторвавшийся от стены водонагреватель на триста литров, этот взорвавшийся на кухне метеорит разнес вдребезги ее жизнь. И начиная с этого момента в ней уже никогда не будет прежней гармонии.

Вани вернулась из ванной с веревочной шваброй для мытья пола и большим ведром. Халат, который она носила все время, был насквозь мокрый и грязный; они обе посмотрели друг на друга взглядом, переполненным чувством вины, впрочем, по совершенно несхожим причинам. Вани предпочла сразу же заявить: «Я не виновата». Да и самой Авроре так хотелось бы сказать то же самое: «Я не виновата в этом погроме и в том, что меня не было здесь, а главное, в присутствии этого мужчины, весь этот бардак не по моей вине…» По-прежнему раздражающий своим хладнокровием Людовик встал с белого дивана, направился к Вани, и тут Аврора обнаружила нечто совершенно невероятное: эта няня, обычно столь нелюдимая и пугливая, даже глазом не моргнула, когда этот мужчина обнял ее за плечи и сделал торжественный жест, которым указывают на спасителей.

– Можете сказать ей спасибо, потому что, если бы не она, клянусь вам, сюда никто даже зайти бы не смог, вода бы тут на целый метр стояла!

Потом он все с той же странной невозмутимостью объяснил. Что был у себя в квартире, когда раздался взрыв, тот самый «большой бум», и он спустился во двор, взглянуть, что там такое, но все окна были закрыты, а при внешнем осмотре не обнаружилось ничего необычного. Вот он и решил, что это донеслось откуда-то издалека, либо из другого дома, либо с соседней улицы. Но потом сразу же послышались крики, вопли ужаса, которые, как выяснилось, испускала Вани с детьми при виде огромного водонагревателя весом в триста кило, который отделился от стены и при своем падении вдребезги разнес кухню. А также вырвал трубы, так что из всех этих ампутированных артерий ударили настоящие гейзеры – двадцать четыре литра в минуту под давлением в три атмосферы… в общем, и квартиру и мебель залил настоящий потоп.

– Если бы она так истошно не вопила, я бы закрыл свое окно, а о последствиях я вам даже не говорю!

Авроре было трудно переключиться, радикально изменить точку зрения на этого человека, который еще две секунды назад внушал ей такой страх. Она плохо представляла себе, как ей вдруг снова оказаться признательной ему и благодарить его уже второй раз за неделю. Но ведь он прибежал сюда и, недолго думая, прекратил подачу воды в квартиру, отыскав главный кран (спасительный рефлекс, который в панике не у всех срабатывает). А не то она по-прежнему хлестала бы и ее уровень на полу не переставал бы подниматься, а это значит, что и паркет, и электропроводка, все полетело бы к черту, квартиру под ними затопило бы, не говоря уже о лестнице, и катастрофа была бы во сто крат страшнее.

Людовик направился к кухне, обогнув барную стойку, и стал указывать на разрушения, словно прораб на стройке.

– Я позвонил мастеру, на которого в свое время работал, он зайдет через час и немного подлатает вам трубы наверху, там кое-что надо подпаять, и тогда у вас будет вода вечером, но должен предупредить: пока только холодная. Насчет остального, надо будет посмотреть, встретиться с мерзавцем, который вам это устанавливал, на вашем месте я бы ему сразу же позвонил, у вас есть его номер?

– Нет. То есть я уже не знаю, где он, куда-то подевался…

– А у вас сохранилась где-нибудь квитанция, счет, накладная?

Аврора приблизилась к бару, не заходя на кухню, словно желая держаться подальше от этого кошмара.

– Наверное, у меня должен быть где-то номер архитектора… Нет, когда я вижу все это, не могу опомниться.

– Ну что ж, позвоните архитектору…

– Погодите, мне надо прийти в себя, я так испугалась от всего этого, что мне надо сначала присесть.

– В любом случае вмазать крепления нагревателя цементом просто в штукатурку – это что-то… ваш парень точно был не в себе.

Аврора смотрела на этого мужчину со стеснительной благосклонностью и задавалась вопросом: чем она снова будет ему обязана, но главное – чего он ждет от нее в ответ… Вместе с тем она отметила, с какими предосторожностями он ступал на цыпочках по мокрому плиточному полу, чтобы не напачкать еще больше. Его хладнокровие их всех успокаивало. Вани стояла у него за спиной, ничего не говоря, но ловя каждое его слово, словно ожидала от него указаний. Дети, все еще немного ошалевшие, уже не казались такими напуганными и глазели на этого человека, который теперь залез на табурет и запросто достал до потолка.

– Вот, видите, вся эта часть – сплошная штукатурка, а самое худшее, что они даже не прикрутили бак к балке, у вас ведь балки есть на потолке, вы знали?.. Причем дубовые, а это крепче любого бетона, к ним и надо было крепить!

При виде своей разгромленной кухни у Авроры было всего одно желание – больше ни о чем не думать, просто сесть на большой белый диван и ждать, пока все не уладится само собой, потому что тут она уже не выдерживала напора этих всех неотложных дел, ее уже достали эти непрекращающиеся проблемы. У нее было всего лишь одно желание: сдать позиции, опуститься на уровень своих детей, больше не быть взрослой, на которую все полагаются… И тогда она направилась к большому белому дивану и села на него.

Людовик, теперь взгромоздившийся на рабочую поверхность кухонного стола, продолжал с ней говорить, но она его не слушала:

– Эй, я тут, наверху!..

– Да, я вас вижу.

– Тогда подойдите сюда на секундочку.

– Нет, я больше не могу.

В жизни, даже если кто-то представляет ее себе идеальной или грандиозной, всегда, рано или поздно, настигают реальные проблемы. Иногда они способны разбушеваться, их накапливается так много, что за ними перестаешь что-либо видеть. Сочувствуя смятению молодой женщины, Людовик слез с груды обломков, потом все так же на цыпочках обогнул барную стойку и приблизился к ней, отряхивая руки.

– Знаете, мы сейчас кое-что сделаем. Надо сфотографировать кухню, потом вы отправите снимок вашему архитектору, а через пару минут позвоните ему, чтобы спросить, почему они не закрепили основание.

– Я ничего не понимаю.

– Отправьте ему фото кухни и позвоните, а когда возьмет трубку, дайте его мне, ладно?

Она бросила на Людовика взгляд, в котором смешивались недоверчивость и раздражение. Он пригнулся, потом встал перед ней на колени, чтобы быть на ее высоте, и развил свою мысль:

– Надо расшевелить этого малого, понимаете, надо, чтобы он завтра же утром послал к вам пару своих рабочих, чтобы возобновить работы, потому что он сделал огромную глупость. Надо поторопить вашего парня.

– Вы в самом деле такой?

– Простите?

– Нет, ничего, просто я сильно испугалась, когда пришла домой, я и в самом деле испугалась, впрочем, мне до сих пор страшно. Я боюсь.

– Чего же?

Вдруг ее застигло врасплох удивительное чувство. Как этот мужчина, обнимавший ее, лапавший ее тело своими длинными руками, мог до такой степени сдерживать свои чувства, ни словом, ни жестом не проявлять ничегошеньки из их мимолетного сообщничества?

– Вот что, Аврора, идемте за мной.

Вани все-таки удивилась, что незнакомец обращается к ней по имени. А он поднялся и пошел на кухню, Аврора двинулась следом. Ему с чертовским трудом удалось развернуть бак, чтобы на фото все было видно; она смотрела на его старания, стоя сзади, видела его широкую мускулистую спину, обтянутую футболкой, широкую полосу голой кожи, обнажившейся из-за его усилий, и в этом просвете стал виден низ его поясницы, у него были две маленькие ямки в складке мышц, и она отметила, что его джинсы не слишком хорошего качества, толстая джинсовая ткань, марка моделей большого размера, и как только этот тип мог прогуливаться в одной футболке при таком холоде снаружи…

– Так вы будете фотографировать?

Она сделала несколько снимков, и Людовик начал разбирать разбитые в щепу шкафчики, чтобы освободить помещение, даже откатил тяжеленный водонагреватель к лестничной площадке. Наблюдая за ним, Аврора вновь почувствовала проявление силы, чистой силы, но эта сила не была той, что приобретается статусом или социальным положением, нет, эта сила была просто человеческой, его собственной.

Он методично расчищал кухню, потом попросил Аврору набрать номер архитектора, и сам оставил ему сообщение на автоответчик, подробно описав состояние места довольно жестким тоном. Аврора по возможности пыталась его смягчить, шепча ему, что это друг ее мужа, и он обязательно ему перезвонит как только сможет, наверняка зайдет сегодня же вечером, если сейчас в Париже. Вани достала пиво из холодильника и протянула Людовику.

– Нет, спасибо, Вани, я пойду…

Аврора проводила его до двери, они просто пожали друг другу руки, но Людо сделал ей предложение:

– Если вам понадобится горячая вода, можете заглянуть ко мне…

– Нет. Как-нибудь справимся.

Она вышла на площадку, прикрыв за собой дверь, и подошла к лестнице, по которой Людовик уже начал спускаться.

– Мы с вами наверняка еще столкнемся, но хочу вам сказать, что нам не надо больше видеться, понимаете, не надо…

Людовик обернулся, посмотрел на нее без выражения. Тогда Аврора добавила:

– Вообще-то нам как-нибудь надо будет поговорить, всего лишь поговорить, просто я хотела бы понять.

– Что понять?

– Зачем вы все это делаете – вороны, водонагреватель, я не понимаю.

Людовик поднялся на несколько ступеней. Видя его приближение, она подумала: «Нет, мне никогда не надо было это говорить, он не сможет понять или хуже того, захочет продолжения…»

Оказавшись на одном уровне с ней, он спокойно ответил:

– Аврора, вам незачем бояться меня. Просто я здесь, вот и все. Я ничего не жду от вас, наоборот, похоже, что скорее это у вас есть свои маленькие проблемы…

– Да что вы об этом знаете, что позволяет вам так говорить? – бросила ему сухо, потому что этот тип выводил ее из себя, угадывая в ней многое, после чего повернулась и вошла в квартиру, захлопнув за собой дверь. Он постоял какое-то время на лестнице, потом ушел. По крайней мере, он увидел эту хваленую квартиру, которую воображал себе два года, и, хотя на самом деле она не слишком его заботила, но все же, несмотря ни на что, интриговала. Эта женщина представляла собой все то, что он ненавидел в Париже, все то, что отвергал, все то, чего должен бы был избегать, и тем не менее она его привлекала. В ней его привлекало все.

Это было чистое безумие, и все же она сделала это, поднималась по этой лестнице, в то время как ее собственная осталась по другую сторону грязных стекол, куда она избегала смотреть. Начав подъем на цыпочках, она замедляла свои шаги и больше всего опасалась кого-нибудь встретить. По счастью, все тут казалось мертвым. Поднимаясь на этот четвертый этаж, она запыхалась в десять раз больше, чем взбегая на свой собственный, потом двинулась по темному коридору, сосредоточенно прислушиваясь к повизгиваниям скрипучего паркета и отгоняя от себя любой другой вопрос. К тому, чтобы прийти сюда, она готовилась целых шесть дней, потому что не видела его с того самого дня. Он даже не пытался узнать, как у нее идет ремонт, и не бахвалился тем, что спас положение, хотя за прошедшую неделю у него было более чем достаточно времени, чтобы позвонить в ее дверь, заглянуть как-нибудь вечерком, как бы случайно, чтобы щегольнуть своей ролью спасителя, безупречного соседа, но нет, он ничего такого не сделал. Или же его тут просто не было. Так что сегодня вечером, поднимаясь по этой чужой лестнице, она немного боялась – боялась увидеть этого мужчину, но боялась также, что его здесь нет, что он здесь больше не живет, исчез. Боялась и одновременно надеялась на это.

Она постучала в его дверь, в ответ последовала тишина, в которой она утонула, одержимая искренним желанием, чтобы он не ответил и чтобы все разрешилось поворотом назад, чтобы она вырвалась наконец из этой ловушки, которую сама себе расставила. Только он открыл. Увидев ее на пороге, подавил всякое удивление, улыбнулся ей, а она посмотрела на него, отказываясь погружаться в эту улыбку. Он предложил ей войти, она не ответила, но прошла в дверь, он посторонился, и она оказалась в его спартанском жилище. Онемев из-за цепкого неотвязного чувства вины и стыда, с которым не могла совладать. Ни на что не глядя в этой маленькой двухкомнатной квартирке, она без единого слова сразу же направилась к окну и устремила свой взгляд к собственным окнам, выясняя, какую часть ее мира видно из его берлоги.

– Я всего лишь хотела сказать спасибо, а также извиниться, – заявила она, не оборачиваясь.

Он ничего не ответил, стоя за ее спиной; наверное, на его лице что-нибудь отразилось, а может, и нет, она этого не видела. По ту сторону деревьев различались фрагменты ее жилища, большой белой квартиры за завесой ветвей, которые оголила осень. Несколько оставшихся листочков все-таки немного ее скрывали, и она почувствовала, что ей позволительно быть здесь. Наклонившись, она составляла пазл – шесть ее окон с балконными ящиками для цветов, три мансардных окошка в верхних комнатах – пазл своего большого жилища, где она должна бы быть в этот самый момент. По-прежнему не говоря ни слова, он подошел сзади и положил руку ей на шею. Аврора никак не отреагировала, сосредоточившись на том, что видит снаружи, на этих переплетениях ветвей, на этой завесе, которая ее успокаивала. Видеть свою квартиру отсюда было словно освобождением от слишком переполненной заботами жизни, которая ожидала ее напротив. Чтобы успокоить себя, просто чтобы услышать его голос, чтобы он сказал хоть слово, она спросила, почему они не встречались всю прошлую неделю. Он ответил: «Зимой реже встречаются, да к тому же я уезжал на три дня». Она хотела задать ему тысячу вопросов, куда он ездил и кто он на самом деле, словно за две минуты можно все узнать о человеке.

– Ты их видишь?

– Кого?

– Своих птиц.

Она о них совсем забыла, они нахохлились, готовые встретить ночь, это было такое трогательное и прелестное зрелище, эти два неразлучных существа, ставших невидимыми с приближением темноты, в пронизывающем холоде, что ей захотелось сказать что-нибудь по этому поводу, но он начал вести рукой выше по ее затылку. Она почувствовала, как его пальцы поднимаются по волосам, словно медленная, сильная и послушная гребенка, волны от прикосновения которой обегали все ее тело. Она не могла отказать ему в этом «тыканье», но сама чувствовала себя неспособной говорить ему «ты», это слишком смущало ее, было почти непристойным. И вдруг она уже больше ничего не могла сказать, позволив охватить себя изумительной дрожи. Даже закрыла глаза и перестала видеть свет, который как раз зажегся там, по ту сторону деревьев. И на мгновение она представила себя дома, в ванной, соскальзывающей в пенную воду перед вовсе не таким уж укромным окном, и, стоя в этой холодной квартире, испытала в точности такое же ощущение, когда ложилась в свою ванну, когда горячая вода поднималась вокруг нее и покрывала все ее тело. Когда она вновь открыла глаза, свет напротив уже погас, и она задумалась: а можно ли ее видеть, несмотря на эти деревья, можно ли видеть, что она здесь, ведь наверняка можно, здесь последний этаж чуть ниже, чем напротив. Хотя, даже если и можно ее разглядеть, кому придет в голову выглядывать наружу, выкручивать себе шею, чтобы посмотреть сквозь ветви деревьев, кому взбредет идея искать ее здесь? Ричард сейчас в Киеве, вернется только завтра вечером, Вани приготовила полдник и, видимо, сейчас гладит, а дети наверняка играют в своей комнате… На секунду она очень точно представила себе, что происходит напротив, и рассердилась на себя за то, что она не там, но уже почувствовала другую руку, спускавшуюся по ее костюму к талии и ниже. Она закрыла глаза, в какой-то момент он прильнул к ней, не прижимаясь слишком сильно. Однако у нее было ощущение, что он захватил ее целиком, от него исходило тепло. Вблизи Людовик казался еще крупнее, она чувствовала его позади себя, над собой, он положил свой подбородок ей на голову, а когда обнял ее крепче, ее затопила некая глубинная, первобытная, но при этом мягкая сила. Аврора испытала головокружение, тревожный соблазн того, что приводит нас в восторг и настолько же пугает. Чтобы не потерять почву под ногами, она открыла глаза. Теперь на кухне горел свет и в гостиной тоже, день мало-помалу уступал. Она представила, как Вани моет чашки после полдника. Виктор уже должен быть дома, потому что два окошка мансарды были освещены, и маленькое оконце в глубине. Весь этот свет, зажженный, разумеется, совершенно попусту, ее успокаивал, для нее это было чем-то вроде ориентира, неугасимого бакена ее весьма упорядоченной повседневности, который означал для нее, что ее жизнь по-прежнему там, в другой стороне двора, ждет ее. А стало быть, она могла заблудиться без угрызений совести. По крайней мере она не могла уйти слишком далеко, не было риска, что потеряет опору под ногами так близко от берега, зная, что ее дом виден невооруженным глазом. Это было как маяк для парусника, который отважился выйти в бурю, это значило исследовать свой страх, не теряя при этом из виду запасной выход. Она снова вспомнила свои детские игры в прятки, когда мечтаешь стать невидимкой, вдруг совершенно исчезнуть на глазах у всех, оставаясь прямо перед ними, совсем рядом.

Он задернул штору резким движением, лишив ее этого зрелища, словно бросил в воду. Авроре больше не за что было ухватиться, она обернулась. Наверное, ей надо было рассердиться на него за этот жест, впрочем, она и рассердилась – гневным движением притянула к себе его лицо и впилась в его полные и мягкие губы, улыбка которых нависала над ней со спокойным высокомерием, призывая ее все-таки остеречься. Эта улыбка настолько сбивала с толку, что она сорвала ее как плод прямо с дерева и впилась еще сильнее. Он вздрогнул от небольшой боли, свидетельство того, что глыба была не такой уж несокрушимой, и к Авроре вернулось чувство, возникшее у нее в тот вечер под деревом – смущение от того, что ее обволакивает чужое настойчивое тело. Но она сумела укротить его легкими прикосновениями. Это было чистым вызовом здравому смыслу, позволить увлечь себя. В этот раз она тоже оказалась окружена этим телом с живыми мышцами, и как только он сжимал сильнее, она делала маленькое попятное движение, только намечала его, и он сразу же ослаблял объятие, мгновенно усмирял свой напор. Для нее это было отнюдь не пустяком, чувствовать силу, реакцией которой она могла управлять, она могла приручить ее. Как только их губы слились, Аврора перестала сдерживать себя, позволила его рукам двигаться туда, куда им хотелось. Как в детстве, давала себе полную волю, освобождалась от этой слишком наполненной заботами жизни, которая ожидала ее там, и полностью сознавая, что совершает непоправимую ошибку, делает безвозвратный шаг в сторону. Она страстно поцеловала этого мужчину и мгновенно почувствовала, что уходит далеко, а ее подспудная тревога была теперь всего лишь стаканом воды, вылитым в пылающий костер. Она жадно вцепилась руками в его ягодицы, ей хотелось обхватить их целиком, угадав это, он напряг мышцы, и она вновь ощутила ту же притягательную силу, какой всегда обладали для нее статуи. Ей всегда хотелось прикоснуться к ним, физически ощутить их изгибы и выпуклости, лаская тело этого мужчины, она открывала еще одно измерение у желания, было что-то волнующее в том, чтобы держать его, в потребности приручить эти формы, овладеть этими очертаниями, тем более что молчание десятикратно увеличивало чувственность его силы. Как такое могучее существо могло быть таким кротким, послушным, укрощенным. Он испустил вздох еле сдерживаемого желания, почти выдох, взял ее руку и положил на свой член, сделал этот радикальный жест, словно бросал ей вызов взять его или же предлагал себя самого, всего целиком, и ощущение твердости этого члена в своей руке заставило ее решиться.

– Возьми!

Она слышала, как говорит эти слова: «Возьми меня, давай, возьми меня», а потом и другие, вульгарные, грязные, ей хотелось грязных, сбивающих с толку слов, всех тех, которые ей не удавалось сказать отцу своих детей. А тут они срывались с языка залпами, сами собой, словно она вновь пустилась в подростковые провокации, когда ей нравилось делать вид, будто запросто соглашается пойти с мужчиной гораздо старше нее. Словно в ней проснулась семнадцатилетняя искусительница, принимавшая в злачных местах ухаживания бог знает от кого и позволявшая соблазнять себя всегда самому зрелому, поскольку ничто тогда не казалось ей более эротичным, чем на глазах у подружек предложить свои семнадцать лет тридцатилетнему мужику. Этот мужчина, сам того не сознавая, пробудил в ней все те ее качества, которые она запрятала слишком глубоко – эту дерзость, это полное пренебрежение к соблюдению приличий, это неистовое желание, весьма далекое от легкомысленных и бодрых планов, управлявших ее жизнью.

Кто-то провез через двор чемодан на колесиках – было слышно его раздражающе ритмичное постукивание по брусчатке. Аврора подумала было о Ричарде, но потом решила, что это, наверное, вселяются жильцы на неделю, ей больше не хотелось слышать этот звук. И тогда она толкнула мужчину к не очень большой постели, они упали на нее со страшным грохотом. Оказавшись на нем, она смотрела сверху вниз на этого самоуверенного атлета, который уже ничего не контролировал, ее забавляло опережать его. Она задрала юбку, чтобы сесть верхом на его член и поиграть этой властью, подвергнуть его пытке, помучить его твердый член, потереться о него. Она прекрасно видела, что это его потрясло. Аврора провела рукой по своим трусикам, и не удивилась, обнаружив, что они стали влажными. Она хотела ощущать его внутри себя целиком, но сначала намеревалась потереться о него. Тонкий хлопок ее трусиков только добавлял возбуждения, полоска ткани врезалась ей между губ, не позволяя ему добраться до них. Она поджидала момент, когда он выпрямится, когда напряжет спину и поднимется, словно упавший конь, увлекая ее этим движением, она провоцировала его, подводила к этому, не хотела, чтобы он был кротким и послушным. Аврора больше не могла выносить его податливость, но не могла ему этого сказать, должно быть, он заметил это, чуть-чуть, по его лицу промелькнуло замешательство. И он в самом деле выпрямился, привстал, подхватив ее, словно перышко, она ухватилась за него, а он перевернул ее, чтобы довольно резко бросить на покрывало, и попытался войти в нее, но наткнулся на натянутые трусики. Тогда он опустил ткань и проник в нее, забыв обо всем на свете, для них обоих это было прыжком в пустоту. Она забыла всякую благопристойность и про запах остывшего табачного пепла, которым наверняка пропитались ее волосы, она сегодня много курила. Забыла про липкий пот у себя под мышками, она была залита новым горячим по́том. И вдруг услышала собственный голос: «Сильнее». Губы шептали это сами, без ведома Авроры. Людовик был над ней, а под ней пружинил матрас, и она была захвачена этими двумя движениями. «Сильнее», – опять сказала она. Авроре хотелось пылко бросать ему слова. Тело Людовика было огромное, как у дикого зверя, он словно пожирал ее. Его руки будто ограждали ее от всего мира. Она по-прежнему сжимала его ягодицы, обнаженные на сей раз, вонзала в них ногти, чтобы он входил в нее еще сильнее. Сквозь шум дыхания Людовика Аврора услышала, как он что-то сказал ей, но не поняла, не поняла ни слова. Он обхватил ее голову руками, его широченные ладони закрывали ей уши, она ничего не слышала. И тут ее поразил страх, словно она только сейчас осознала – эти толчки внутри нее, которые будили множество фантазмов, реальны. Все зашло слишком далеко, она содрогнулась от осознания, страх заставил ее опомниться, страх как перед случившейся аварией – тяжелый и живой. Аврора резко остановилась. Людовик пристально посмотрел ей в глаза: «Что случилось?» Она не осмелилась сказать. Дело в том, что он не надел презерватив, она об этом не подумала, они об этом не подумали. Он не надел презерватив, а она не осмелилась признаться в парализовавшем ее страхе. Она уже два года не принимает противозачаточные таблетки, ей было стыдно, но она не посмела признаться этому мужчине, что они с Ричардом уже не занимаются любовью. Если она забеременеет, это будет кошмар. В одну долю секунды она почувствовала, что ее будто окружили, и она уже видит, что все они, ее муж, дети, пасынок Виктор и даже Вани, будут где-то говорить: «И к тому же они не надели презерватив!..» Этот образ был так ужасен, что она заплакала. А ее лицо все еще было зажато в ладонях этого титана. Людовик смотрел на Аврору, ничего не понимая, и продолжал сжимать ее в своих объятиях. А она цеплялась за него, как за чистокровного жеребца, который только что скакал так быстро, что скинул ее из седла. Она цеплялась за него, чтобы сказать – все хорошо. Ей так хотелось, чтобы он поговорил с ней. «Поговори со мной, поговори…»

Она давно не курила в постели, лет десять точно. У него были красные «Мальборо», раньше она тоже такие курила, пока не перешла на совсем тонкие и легкие сигареты. Дымить в закрытой комнате значило вспомнить о запретных удовольствиях юности.

– Кто ты?

– И как ответить на этот вопрос?

– Помоги мне!

– Но я же здесь.

– Нет, помоги мне понять, кто ты.

– Я человек, который курит в своей квартире.

– И ты даже окна не открываешь, чтобы проветрить.

– Точно. Хотя вообще-то я их частенько оставляю приоткрытыми, мне всегда жарко по ночам. Так вот и живу тут, в двушке, напротив тебя, и когда ты стучишь в мою дверь, я здесь.

– Ты здесь один живешь?

– А ты как думаешь?

Она окинула взглядом комнату, а заодно и соседнюю гостиную, между ними даже двери не было.

– Но ты видишься с людьми, у тебе есть друзья, профессия?

– Слушай, тебе не кажется, что немного резковато от секса сразу переходить к допросу?

– Извини, но мне вдруг стало страшно, я испугалась. И к тому же ты не надел презерватив, я просто испугалась, вот и все.

– Буду с тобой честен, у меня их нет.

– Презервативов?

– Я потерял жену три года назад и с тех пор не… в общем, так никого и не встретил, вот.

Аврора не знала, как ей реагировать на эту фразу, которую только что услышала. В конце концов, она была отражением ее собственного страха. Она сама захотела, чтобы они поговорили, но вдруг, оказавшись перед тем, что он ей сказал, она не знала, как это подхватить, как продолжить разговор. А главное, не хотела его просить быть поточнее, еще меньше хотела знать, как именно он потерял свою жену, которая вдруг обрела существование здесь, в этой никакой комнате. Вот уже обрисовалось новое присутствие, проскользнуло в безликое помещение. Но тут Аврора перестала испытывать страх, вдруг почувствовала себя на равных с этим совершенным незнакомцем. Положила сигарету в пепельницу на прикроватной тумбочке, в последний раз она видела пепельницу рядом с постелью в комнате ее отца двадцать лет назад, еще до того как он бросил курить, потом такое больше не повторялось. И только этот мужчина, взявшийся бог знает откуда, тип с ногами длиннее, чем его кровать, делает то же самое. Она заключила его в объятия. Ей хотелось быть легкой, чтобы растормошить его, оживить атмосферу.

– А как насчет твоей работы? Ты же не будешь меня убеждать, что там нет женщин, которые зарятся на твой зад? Сам ведь знаешь, что к твоим ягодицам так и тянет прикоснуться.

– В любом случае к ним никто не прикасается. Если серьезно, я этого даже не сознаю!

– Так на твоей работе есть женщины?

– Знаешь, моя работа на самом деле не облегчает встречи.

– А чем ты занимаешься?

– Взысканием долгов.

Она посмотрела на него с удивлением, которое ему не удавалось истолковать.

– А в чем дело, тебя это шокирует?

– Вовсе нет. В общих чертах как это происходит?

– Просто. Я забираю деньги людей, которым они по-настоящему нужны, у других людей, которым они нужны еще больше. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, очень хорошо понимаю.

Она еще никогда не видела, чтобы Париж проплывал перед ней вот так, прямо перед глазами. И в такси, и в представительской машине с шофером она обычно сидела сзади, а не рядом с водителем. Они с Ричардом оба отказались держать личную машину, никто из ее знакомых в Париже уже не пользовался собственным автомобилем, так что ей никогда не доводилось видеть этих открывающихся с первого сиденья зданий и улиц. У нее опять появилось странное ощущение, в котором к беспокойству из-за того, что она сидит рядом с этим мужчиной, добавлялся тайный страх солгать самой себе, утаить свои задние мысли. Она ему всего лишь сказала о предстоящей встрече, но сопровождать ее предложил он сам. Правда, она сразу же согласилась, даже не зная почему, из-за нахальства или слабости.

Бытует мнение, что другими интересуются, лишь когда хотят воспользоваться ими. Разумеется, она лгала себе, наверняка лгала, но для нее выгода была огромной. Отправляясь на эту встречу с Людовиком, она убеждала себя, что его присутствие успокоит ее, что он, быть может, поможет ей, ведь благодаря своей профессии он имел привычку к затруднительным ситуациям, умел угадывать разные подвохи. Но главное, попросив его пойти вместе с ней, разумеется, не признаваясь ему в этом, она оправдывала присутствие этого незнакомца в своей жизни: если однажды их застанут за разговором во дворе дома или в другом месте, то она будет не с посторонним человеком и не с вероятным любовником, а с человеком, который оказал ей помощь.

– Аврора, ты что, боишься?

– Чего боюсь?

Как только они покинули автостоянку на площади Бастилии, Аврора вцепилась в ручку над окном у пассажирского сиденья и держалась за нее, словно была какая-то опасность.

– Подвеска жестковата, на брусчатке немного трясет, верно?

– Нет, нет, твоя машина просто замечательная, только она немного… хм… а почему ты выбрал такую маленькую?

Людовик не хотел говорить, что эта «Твинго» раньше принадлежала его жене, что у этой машины есть своя история и что ему не удалось избавиться от нее. Он сохранил эту малолитражку, потому что она была практичной, и никогда не пользовался ею в Париже, кроме нескольких редких вечеров, чтобы съездить выпить пива с коллегами в более оживленных кварталах. В основном он ездил на ней к родителям – шестьсот километров по автотрассе, опустив стекло и высунув локоть наружу, потому что с воздухом и гулом, который врывался в салон, он был уверен, что никогда не превышает ста тридцати в час. Ехать с открытым окном было для него гарантией того, что он не перейдет границу. Он знал себя, с мощной машиной было бы слишком большим искушением помчаться по асфальту отдающихся ему среди ночи автотрасс, воспламенить инжекторы. Но по-настоящему импульсивные люди – это те, кто умеет сдерживать себя. Так говорят регбисты всякий раз, когда кто-нибудь из них слетает с катушек. Ему приходилось постоянно подавлять желание хватить лишку, будь то с алкоголем, машиной, мотоциклом, со всем, что пьянит, все это ему надо было держать под контролем. Если ты целых пятнадцать лет занимался контактным спортом, если с детства привык толкаться и ловить других, хватать их в охапку или сшибать с ног, трудно бывает вот так, ни с того ни с сего вдруг остановиться и в один прекрасный день перестать это делать, и направить все силы, которые в это вкладывал, на что-нибудь другое. Даже в сорок шесть лет проблемой для него было постоянно управлять нервным импульсом, подавлять агрессивность, а главное – избегать всяких «заменителей», будь то алкоголь, еда или искушение пойти навстречу опасности.

Аврора позволяла себя везти. Когда она сидела позади Ричарда на скутере, ей всегда было не по себе, особенно когда он безостановочно лавировал, и к тому же шлем изолировал ее от всего: звуков, запахов, гасил все. Людовик ехал небыстро, у него были четкие жесты, никаких рывков и толчков.

– Может, лучше сказать, что ты мой друг и просто меня сопровождаешь?

– Знаешь, думаю, этот тип не вчера родился. Не беспокойся, представь меня как консультанта со стороны, и все пройдет, не будет же он моей биографией интересоваться!

Всю ночь шел дождь, машина явно с трудом слушалась руля. Улица Риволи текла, словно тяжелый лавовый поток, смирившиеся водители опаздывали, но сразу за площадью Конкорд точно на оси Елисейских Полей впереди появился удивительный просвет. На самом краю горизонта прямо из облаков прорастали небоскребы, солнце отражалось в этих мириадах стекол, отбрасывая пронзительные отблески, а те сверкали, словно пучок воздетых к небу искрящихся клинков. Дефанс – это совсем другой город, ирреальный и прямолинейный, Аврору это место ужасало, от одной только мысли поехать туда она падала духом, и сама она в одиночку никогда бы туда не сунулась. Тем более что Кобзам был крепкий орешек, жесткий, уверенный в своей силе и никому подарков не делал. Со своими бутиками и корнерами, разбросанными по всему свету, которых было больше двух сотен, он знал, что от него никто никуда не денется, а для Авроры это была единственная настоящая входная дверь на азиатский рынок. И все бы хорошо, но имелась одна проблема: вот уже более трех месяцев он должен ей девяносто две тысячи евро.

Она знала, что Людовика Кобзам не испугается, просто она больше не хотела, чтобы он принимал ее за дуру, которая выдала ему авансом свои изделия, тысячу двести штук с условием оплатить их в течение девяноста дней – прекрасная белая гусыня, доверчивая простушка, отдавшаяся ему, связав себя по рукам и ногам. Это и мучило ее больше всего: что ее приняли за набитую дуреху, за легкую добычу, а она даже не может высказать это в лицо. По крайней мере, с Людовиком она чувствовала себя способной это сделать, потому что Фабиан насчет этой истории что-то темнил и больше не желал, чтобы ему говорили о Кобзаме.

Но как только они оказались в глубоком подземном паркинге, все переменилось: проходя через эти населенные спящими автомобилями подземелья, Аврора задумалась, не совершает ли она огромную глупость, однако было уже слишком поздно. Людовик больше ничего не говорил, по-прежнему был здесь, но безразличный или сосредоточенный – она не понимала. В конце концов, она знала его даже меньше, чем Кобзама. С Кобзамом все было ясно, это был пройдоха, аферист, разновидность дистрибьютора, занявшего такое место, что его никак не объехать, и сделка с которым предполагала свою цену. Но кто такой на самом деле Людовик, ей было совершенно неизвестно, и в свете этого она понятия не имела, на какой риск идет, привлекая его к своему бизнесу. Они вызвали лифт, он ехал к ним безумно долго, Людовик улыбнулся ей, но и словом не обмолвился. Заходя в кабину лифта, взял ее за руку. Она представила себе Айрис и Ноя, которые после катастрофы с водонагревателем только и говорили об этом соседе, видевшемся им добрым великаном-спасителем, и постоянно спрашивали ее, когда он зайдет их проведать – верный знак того, что инстинктивно они его приняли, считали своим и не опасались.

А Людовик если и пришел на эту встречу, то главным образом ради того, чтобы быть с ней, ради необычности этого украденного момента. При этом он в самом деле хотел посмотреть на физиономию этого типа, убедиться, был ли тот и впрямь подонком, как она ему описывала, или всего лишь барыгой, с которым ей надо было держать ухо востро, застраховать свой товар и не играть в доверие.

Лифт двигался гладко, как по маслу, и, странное дело, останавливался через каждые два этажа. Но, поскольку никто не входил и не выходил, он продолжал ехать дальше, на 46-й этаж. Перед входом в офисы открывалась широкая и очень длинная стойка приема посетителей, за которой сидели по меньшей мере три ассистентки. Одна из них впустила Аврору с ее сопровождающим в зал ожидания – огромное помещение в неороманском стиле, довольно помпезное и дурного вкуса, но предлагающее невероятный вид на весь запад Парижа, куда уходила гроза. На Людовика эта непривычная, может, излишне вычурная роскошь произвела довольно сильное впечатление. На стене висела странная карта мира, по виду старинная, нарисованная китайской тушью; ее странность состояла в том, что в центре помещалась Азия, а Франция была отодвинута куда-то на задворки, в верхний левый угол, сослана на другой конец света. Компания явно занимала весь этаж. Пока он не знал, с кем имеет дело, но заметил две камеры над стойкой приема; по всей видимости, хозяин был человек с размахом, и даже если он подонок, то подонок высокого полета. Людовик на мгновение заколебался, главным образом потому, что не был официально уполномочен, и здесь ему нечего было делать, кроме как помочь этой слишком красивой женщине с чарующим взглядом, которая снова взяла его за руку. В нем все переворачивалось от порхающего взгляда этих черных удивленных глаз, которые продолжали пристально на него смотреть, а потом переносились в другое место, избегали его, словно были уже совсем далеко, два проворных и нежных мотылька, которых ему хотелось поймать.

Они сели на большой диван. Аврора была всего в нескольких сантиметрах от него в этом глубоком кожаном кресле, он любовался ее ногами, которые блестели под телесным нейлоном, напоминая теневой мираж. Юбка стала еще короче из-за того, что она сидела, как совсем недавно в машине. Он ежеминутно делал над собой усилие, чтобы не положить туда руку, не прикоснуться к этим изящным и крепким, уже отведанным бедрам, к этим целованным ногам, которые не шли у него из головы, к ее киске, вкус которой до сих пор оставался на кончике его языка. Пикантное острое желание прикоснуться к губам Авроры, которые были как мякоть японской хурмы. Чувствуя ее рядом с собой, ему хотелось уткнуться лицом в ее шею, упиться ее запахом, насладиться ее кожей. Она выпрямилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и прочитала там все, о чем он думал, но сейчас был неподходящий момент.

Прошло десять минут, а к ним все еще не пришли. Людовик встал, ему хотелось курить, двигаться, делать что-нибудь. Дольше сидеть рядом с этой женщиной, которую он видел так мало, сидеть, не имея возможности ни крепко обнять, ни коснуться, было пыткой. Хватило того, чтобы их взгляды встретились, и обоих обуяло беспокойство. Аврора сделала ему знак снова сесть на место, протянула ему руку, он взял ее и оба стиснули свои ладони, пока не стало больно, и все это ради того, чтобы не овладеть друг другом прямо здесь, на этом шикарном глубоком диване. Людовик избегал смотреть на нее, но высвободил руку, которую она держала, и просунул ей между бедер, которые она благопристойно держала скрещенными. Ладонь проникла глубже, Людовик ощутил тепло и дерзко скользнул указательным пальцем до самого шва колготок, до складочки в промежности. Было невозможно сопротивляться теплу ее раскаленного лона. Аврора посмотрела Людовику прямо в глаза, потом, немного разжав ноги, откинула голову назад. И тогда он без единого слова провалился рукой ей под юбку, округлым жестом наполнил свою горсть и сжал. Она содрогнулась от сладостной боли, схватила обеими руками руку этого мужчины, чтобы сдержать ее натиск, удержать ее в себе. Аврора хотела ощущать этого мужчину как можно глубже, хотела, чтобы он, взломав все преграды, проник в нее. Она хотела снова касаться этих мощных мускулов. А самым возбуждающим было то, что она знала, этот мужчина способен на то, чтобы взять ее прямо здесь, наплевав на все вокруг. Готов заняться с ней любовью, словно весь мир вокруг исчез. Аврора прекрасно поняла, что Людовик был застенчив, но способен на все. И тогда она еще больше раздвинула ноги, чтобы ему было удобнее ласкать ее, Он пытался порвать нейлон, проделать в нем дырку и просунуть туда указательный палец, чтобы его рука могла свободно касаться ее клитора. Но ему это все никак не удавалось, а ее это забавляло – несколько граммов нейлона стали препятствием для колосса. Тогда Людовику в голову пришло чистое безумие. Он наклонился к Авроре, согнул свое длинное туловище и опустился перед ней на колени. Он набросился на нее диким зверем, откровенно уткнулся головой меж ее бедер, обезумел, и это чуть не свело ее с ума. Она кинула взгляд на дверь, которая по-прежнему была закрыта, молясь, чтобы та не открывалась подольше. Аврора могла бы оттолкнуть его, но его губы уже нашли ее киску, и через ткань он целовал ее губы, словно впиваясь в апельсин и всасывая в себя его сок, из-за которого плод становился еще более желанным. Он был сумасшедшим, а она пленницей самой себя, она не отрывала взгляда от двери, а ее тело было полностью сковано путами сладострастия. Он с легкостью развел руками ее бедра и держал их раздвинутыми, покорными, она уже не могла больше шевелиться, а от прикосновения этих губ, боровшихся с нейлоном колготок, ей было так хорошо. Его губы – самая нежная плоть этого атлета с мощным телом и непредсказуемыми порывами, – прижатые к ее лону, их удивительная мягкость, их вкус, который она помнила и вновь захотела ощутить на своих губах. Она наклонилась и припала к ним, потом присоединилась к Людовику у подножия длинного черного дивана. Теперь они оба стояли на коленях, на толстом ковре, а у них за спиной раскинулся Париж. Закрывая глаза, Аврора снова постаралась сосредоточиться на двери, главное, чтобы та не открылась. Но Людовика, похоже, это ничуть не заботило, казалось, что, даже если бы их застали в этой немыслимой позе, за этим безумием, его это совершенно не смутило бы. Именно к такому безумию этот мужчина и приглашал ее, обещал взять ее с собой – в бессознательность, куда ей хотелось последовать за ним.

Вдруг из коридора донеслось хлопанье дверей, послышались голоса. Людовик сразу же сел на диван, а когда Аврора встала, чтобы одернуть юбку, у нее закружилась голова и ноги стали как ватные, так что она не двигалась с места, чтобы не упасть. Людовик взял ее за руку и помог сесть. Она оторопело посмотрела на него, словно желая сказать: «Да что же ты со мной сделал?» Он старался прийти в себя, делал короткие выдохи, как прыгун в длину, регулирующий дыхание перед прыжком, он ничего не хотел показать, но тоже был потрясен, впрочем, он резко встал, когда дверь открылась и перед ними появился Кобзам. Аврора почувствовала, что их появление вдвоем стало для него сюрпризом: он собирался встретиться с ней, однако никак не ожидал наткнуться на постороннего типа, и это сразу сбило его с толку. Но пока, убрав с лица фальшивую улыбку, которой намеревался все подсластить, он обратился к Авроре с рефлекторным и довольно комичным вопросом:

– Вы вместе?

– Я всего лишь хочу, чтобы вы мне просто кое-что прояснили: те изделия, тысяча двести штук, они проданы или нет?

– Моя дорогая Аврора, вы же прекрасно знаете, что с нашими друзьями китайцами все не так просто, у них мозги иначе устроены…

– Однако вопрос мадам Десаж предельно ясен: будучи дистрибьютором, вы подрядились реализовать шестьсот платьев, двести пятьдесят костюмов и триста пятьдесят бюстье, вопрос вот в чем: проданы эти вещи или нет?

– Послушайте, вы, я вас не знаю, но могу вам сказать, что вы совершаете большую ошибку, рассуждая как западный человек. С китайцами не бывает «продано» или «не продано», «белое» или «черное», простите, что говорю вам это, но вы совершенно не знаете этих людей… И для начала, у вас есть карточка?

– Какая карточка?

– Визитная карточка, как это делается, когда вот так являются к людям, то принято представляться…

Не вставая, Людовик взял чистый листок бумаги и ручку со стола Кобзама, потом большими буквами написал на нем: «Людовик Барер».

– Держите, если это может вас успокоить.

Кобзам не отреагировал. Он сложил листок, который Людовик протянул ему, сначала вчетверо, и далее, стараясь максимально уменьшить его формат. Аврора продолжила задавать вопросы о реализации ее товара, но Кобзам не давал объяснений, удовлетворяясь заверениями, что виделся с Фабианом, обо всем с ним договорился и из принципа никогда ничего не меняет. Потом стал заговаривать зубы, приплел сюда реструктуризацию своей сети в Азии, дескать, с июня его брат перемещает центр дистрибьюции в Гонконг, а скоро они займутся производством на месте, приобретая доли в китайских предприятиях, испытывающих затруднения, чтобы внедриться туда… и так он все отклонялся и отклонялся от темы, словно хотел показать, что для него заказ на каких-то двенадцать сотен изделий так ничтожно мелок и смехотворен, что не заслуживает даже упоминания, и уж будущее точно гораздо выше этого.

Когда Аврора рассказала Людовику эту историю, он сразу же подумал о грубом мошенничестве дистрибьютора, который прокручивает деньги своих клиентов, расплачиваясь с ними с полугодовой задержкой, но тут, осознав масштаб деятельности дистибьютора и видя его офисные помещения, которые расположены по тому же адресу, что и штаб-квартира компании контейнерных перевозок и фрахтования, в которой у него наверняка есть своя доля, что открывает ему все возможности для уклонения от таможенных сборов, а может, позволяет также мухлевать с налогом на добавленную стоимость. Людовик знал, что под этого типа не подкопаешься: мало того что он завладел Аврориным товаром, так и все остальные козыри тоже были у него на руках – абсолютно непоколебимая позиция. Перед ним начинало вырисовываться гораздо более мудреная комбинация, он задавался вопросом: не уступил ли Фабиан при заключении сделки сверх меры, не дал ли себя облапошить до такой степени, что теперь не хочет связываться с этим человеком? В то же время он находил странным, что Кобзам, хоть и будучи юридически виновным должником, совершенно не смущается перед Авророй и даже не пытается выставить в свое оправдание обычные в таком деле препятствия, а, наоборот, выглядит совершенно уверенным в себе, словно у него все под контролем. И в какой-то момент у Людовика мелькнула мысль: а не в сговоре ли Фабиан с этим типом, не скрывается ли за всем этим совсем другая мошенническая схема?

Облаченный в костюм-тройку Кобзам в свои шестьдесят лет выглядел триумфатором, царствуя за своим огромным письменным столом из чистого, прозрачного стекла, которое не пятнала ни одна бумажка. Все в окружавшей его обстановке было тщательно продумано, чтобы он представал перед посетителем как можно более внушительным, его силуэт красовался на фоне широченного окна без стен, без опор, и создавалось впечатление, будто он парит в небе, словно некое божество. По ту сторону окон открывался невероятный вид на Париж, безбрежная панорама, окутывая этого человека совершенной иллюзией, будто он господствует над миром.

– И все же, когда я вижу ваш кабинет, ваш профессионализм, мне трудно поверить, будто вы хотя бы на секунду не знаете, продано то или иное изделие либо нет. Или у вас проблема с контейнерами, или с непорядочными перекупщиками, и вы не осмеливались признаться в этом, но теперь, поскольку мадам Десаж присутствует здесь лично, можно говорить начистоту, и самое простое было бы сказать ей правду.

– В Китае правда никогда не получает перевеса… Никогда!

– Мы во Франции, а не в Китае, и прошло уже полгода с тех пор, как вы сдали этот заказ, так что вопрос прост: когда вы заплатите?

– Я никогда не говорю о делах с человеком, обутым в кеды.

Людовик воспринял это замечание как удар кулаком, поскольку оно было непосредственно обращено к его комплексу в отношении парижан; а кроме того, оно ставило его в ложное положение, ведь в некотором смысле это было правдой, ему и впрямь тут нечего делать, он тут был совершенно неуместен. Впрочем, впредь Кобзам нарочно стал обращаться исключительно к Авроре и, даже когда Людовик задавал ему вопрос, смотрел на Аврору и отвечал только ей.

– Послушайте, моя милая Аврора, вынужден вам напомнить, я – дистрибьютор, а не ваш агент, я взял на себя обязательство в рамках настоящего партнерства, условия которого были четко определены совместно с вашим компаньоном, а теперь говорю вам, что если вы не в курсе того, что происходит на вашем собственном предприятии, то тут, моя милая Аврора, сожалею, но я ничем не могу вам помочь.

– А если говорить яснее, что это значит?

– С вами я не говорю.

– Это неудачное решение, поскольку я собираюсь спросить у вас две-три мелочи.

– Мне нечего сказать вам, мсье…

– Тогда я скажу это за вас. Вот как мне видится дело: мадам Десаж полгода ждет денег за товар, за который вам следовало заплатить в течение девяноста дней, товар, даже не застрахованный в COFACE[9] и который вы распространяете в ваших бутиках в Китае и на Тайване. Только проведя мое собственное маленькое расследование, я случайно выяснил, что группа, за которой числились эти бутики, обанкротилась… И где же пропавший товар в этих новых обстоятельствах? Кто нам гарантирует, что он уже не продается под вывеской другой группы, за которой, если поискать немного, обнаружитесь вы сами?

– Нет, вы на что же намекаете, что я украл ваш товар, так, что ли?

– Поскольку вы не хотите отвечать, я вынужден строить гипотезы.

– Аврора, остерегайтесь ваших новых друзей, они могут навлечь на вас неприятности.

Аврора, хотя Кобзам вызывал у нее безумный гнев, оставалась спокойной. Ей претило, что разговор пошел на повышенных тонах, и стало понятно, что она оказалась меж двух огней.

А Кобзам как ни в чем не бывало приготовил себе сигару и долго ее раскуривал, без единого слова, поглядывая на Людовика. Аврора злилась на себя, что впутала его в эту историю. Кобзам всегда был любезен, но только он придавал любому деловому контакту видимость сердечного человеческого сообщничества, фальшивого, конечно, только ради того, чтобы лучше замаскировать свой истинный интерес, однако сегодня ей надо было это прекратить, сегодня она хотела заставить его заплатить: во-первых, раскошелиться, выложить наконец эти девяносто две тысячи евро, потому что они жизненно необходимы для ее фирмы, да к тому же заплатить за то, что месяцами морочил ей голову, как девчонке, заплатить за свою спесь, за то, что она неизбежно чувствовала себя обманутой, замаранной, униженной этим липким ощущением, что дала себя отыметь.

– Мсье Кобзам, мы поступим по-простому: на этой стадии Аврора Десаж, представляющая здесь свою марку, уже не спрашивает вас, когда вы ей заплатите, но требует, чтобы вы заплатили сейчас.

– Знаешь, мой мальчик, я вижу, что ты новичок в бизнесе, но если однажды тебе случится пристроить свои вещи у Колетт, или у Харродса, или даже у Джойса в Гонконге, чего я тебе, к слову, искренне желаю, знай, что они заплатят тебе не через девяносто дней, а увеличат этот срок в три раза и рассчитаются только через год, через год, слышишь?!

– Во-первых, я тебе не мальчик, а во-вторых, пусть через год, но они хотя бы платят… Зажать товар, чтобы потом продать его втихаря – в этом они не сильны, для этого надо быть настоящим говнюком.

Кобзам вскочил, бросив свою сигару мимо пепельницы.

– Да кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать?

В свой черед поднялся и Людовик; оба застыли перед своими сиденьями.

Тогда Аврора тоже встала и потянула Людовика за рукав, побуждая его снова сесть.

– Нет, Жан-Луи, Людовик, погодите, нам всем надо успокоиться…

– Аврора, понятия не имею, с кем вы работаете, но я вас считал более утонченной женщиной, остерегитесь, Аврора, Париж – маленький мирок. Ваши новые методы меня глубоко разочаровали.

– Не выворачивай все наизнанку, это ведь ты ее надуваешь!

– Нет, Людовик, погоди…

– Если вы надеялись произвести на меня впечатление, явившись сюда с этим головорезом – а как его еще назвать, если он так себя ведет? – то, быть может, вы считаете, что он меня напугал?

– Нет, Жан-Луи, я пришла вместе с Людовиком, потому что он нам помогает с трудными делами.

– Ну что ж, так вы быстро сгорите, предупреждаю вас… Чего вы хотели, отрезать себя от Азии, так что ли?

– Я пришел говорить не о будущем Азии, а о девяносто двух тысячах евро…

Людовик бросил это с холодным бешенством и, не сумев удержаться, грохнул по столу кулаком.

Кобзам крутнулся в своем кресле, намеренно повернувшись к ним спиной. Слышалось только легкое урчание кондиционера, приносившее в ситуацию некоторое успокоение, но временное, поскольку оно могло привести только к новой стычке. Людовик первым нарушил тишину, спокойно спросив:

– Так что за махинацию вы затеяли с Фабианом?

– Аврора, вы не могли бы оставить меня наедине с вашим другом?

– Нет, Аврора главная в этом деле, так что, если у вас есть что сказать, вы должны обращаться к ней…

Кобзам резко повернулся и, высокомерно глядя на Людовика, бросил ему:

– Я хочу сказать тебе пару слов наедине, тебя это пугает?

– Я всего лишь сопровождаю Аврору, так что мы останемся оба.

– Если собираешься перед нами изображать робкого воздыхателя, в твоем-то возрасте, то избавь меня от этого!

Он обогнул свой стол и приблизился к Авроре, чтобы проводить ее к двери.

– Аврора, я всего лишь хочу сказать вашему другу одну вещь, одну-единственную, и предпочел бы сделать это с глазу на глаз, если позволите.

Аврора, уязвленная неожиданным тоном, который приобрела эта встреча, без колебаний вышла из кабинета. Кобзам снова сел, соединив руки, выдержал взгляд Людовика, который пристально на него смотрел, показывая этим, что не позволит себя впечатлить, и после долгого молчания спокойно спросил его:

– Ну и какого черта? Что у тебя общего с такой женщиной?

Людовик не предвидел эту шпильку и не ответил.

– Ты хоть видел себя в зеркале? В твоем блейзере круизного адмирала и грошовой рубашке? Неужели, напялив при этом кеды и джинсы, ты хоть на секунду допускаешь, что вы с ней на одном уровне? И еще хочешь меня убедить, что работаешь в модном бизнесе, хотя ты и мода… ты в ней как бельмо на глазу, даже восьмилетняя балеринка увидит, что никогда ноги твоей не было ни в одном ателье, где делают моду…

– И что дальше?

– А то. Неужели ты не въезжаешь, что эта баба просто пользуется тобой? Я не знаю тебя, парень, но сразу же врубился, ты такой же псих, как и я, только самого низкого сорта, совсем поля не видишь…

Людовик принял решение невозмутимо выслушать этого типа, чтобы понять, как далеко тот способен зайти.

– Ты не на высоте, старина, погляди на себя… Ты и в самом деле думаешь, что она увлечется таким типом, как ты, ты же выглядишь как неотесанный пентюх, она явно не для тебя и просто водит тебя за нос, поверь мне, ты об этом еще пожалеешь…

– Незачем менять тему, я здесь для того, чтобы навести порядок в ее делах…

– Да ты к тому же держишь меня за идиота… Согласись, ведь ты держишь меня за идиота? Хочешь убедить меня, что работаешь с ней, хотя я наверняка знаю, что ты просто пялишь ее, и у меня даже есть доказательства этого? Значит, ты точно принимаешь меня за идиота, верно, и мы теперь на равных?

Людовик не подал вида, но для него это оказалось полной неожиданностью: быть может, этот тип видел их в зале ожидания? Теперь он сам потерял твердую почву под ногами.

– Вот что я тебе скажу, Людовик Барер, я тебе желаю одного: никогда больше не слышать обо мне, хотя ладно, никогда больше не видеть меня, потому что предупреждаю: в твоей дурацкой затее обнаруживается попытка запугивания, угрозы и даже незаконное присвоение должностных полномочий, самозванство одним словом…

– Да неужели? А почему уж тогда не шантаж и вымогательство денежных средств?

– Не поверишь, как ты удачно выразился… Ведь ты, конечно, явился в мой кабинет, думая, малость меня подрастрясти, но тут, мальчик мой, ты совершил грубую ошибку. Видел трех ассистенток, которые отмечают имена посетителей, заметил две камеры у них за спиной? Так вот что я тебе скажу: если сегодня вечером я сломаю ноготь или завтра поскользнусь на лестнице, я заявлю, это твоя работа, уловил? Попытка угроз и принуждение, сам посмотришь в уголовном кодексе, за один только твой номерок с запугиванием я могу напустить на тебя свору адвокатов, чтобы ты выплевывал мне свою минимальную зарплату вплоть до самой пенсии, слышишь меня? И поверь, если через две недели у меня появится синяк, я опять скажу, что это ты… Я тебя раздавлю, если захочу, я тебя раздавлю.

Выехав с автостоянки и снова оказавшись на свежем воздухе, Аврора почувствовала, что не в силах еще раз проехать через весь Париж. Во всяком случае, не сейчас. Напряженные встречи у нее случались и раньше, с поставщиками или с банкирами, наэлектризованные заседания, где говорилось, что будущее ее предприятия держится на волоске, так что она уже переживала пики напряжения, но никогда до такой степени. Эта оказалась наихудшей в ее жизни, с перебранкой, грубость которой поразила ее, она чувствовала себя оскорбленной, униженной, тем более что пережила это в присутствии недавно встреченного мужчины и перед которым теперь раскрылась в свой наихудший день. Они оба были вынуждены буквально купаться в жестокости, и она убеждала себя, что это нехороший знак, это не принесет им удачи.

Возле Булонского леса она направила Людовика по широким парковым дорогам, которые были ему совершенно незнакомы – он никогда раньше не бывал в этой части Парижа, где деревья заменяли собой дома. Когда они миновали очередной перекресток, она попросила его остановиться возле «Большого Каскада», как раз пробило пять, настал «чайный час». В просторных салонах со столами, накрытыми белоснежными скатертями, не было почти никого. В глубине зала хлопотали рабочие, развешивая рождественские украшения. Людовик открывал для себя немного старомодную роскошь, изысканное ретро, все в позолоте и красных драпировках. Через обильное остекление сказочных террас виднелась пышная растительность, казалось, что это раззолоченный охотничий домик, затерянный в лесной чаще. Он смотрел на все это как на какой-то особый мир, мираж, который работники декорировали гирляндами из шаров и еловыми ветками. Они вдруг очутились очень далеко от района Дефанс.

Метрдотель провел их к столикам в самом конце зала, рядом с застекленной стеной. Людовик бросил взгляд на полинявшую ткань своих кедов и вспомнил замечание Кобзама… Этому мерзавцу удалось снова пробудить у него классовый комплекс, и, хотя этот намек должен был только слегка оцарапать его, вместо этого он стал его преследовать. Он шел вслед за Авророй и ломал голову, пытаясь сообразить, что полагается в таких случаях – идти впереди или сзади, следовал за ней, пристально глядя на ее пальто из тонкой кожи, которое искусно подчеркивало талию; ее силуэт плыл меж белых скатертей, меховая пелерина повторяла движения ее волос, а он все следовал за этим живым ароматом, и только сев, повернулся к огромному зеркалу, в котором они отражались. Это правда, их разделяло все.

– Хорошо здесь, правда?

– Да.

Он никогда не слышал об этом ресторане, даже не знал, что такое место существует посреди Парижа – посреди Парижа и посреди леса. И немедленно сообщил это Авроре, избавляясь таким образом от легкого чувства стыда. У него было ощущение, что он беспрестанно открывает для себя этот город, каждый парижский квартал казался ему иным, непохожим на другие; Парижей было не меньше, чем станций метро. Увиденный издали Париж казался ему подавляющей реальностью, столицей, где все решается, где журналисты говорят о какой-то манифестации, которая должна двинуться с площади Республики, будто во Франции только одна такая. Он никогда в этом не признается, но Париж всегда порождал у него комплексы и продолжает теперь, когда он в нем живет.

Аврора предалась ностальгическим воспоминаниям об этом месте. Людовик слушал ее, и ему открывалось чужое детство в тысяче лье от его собственного; девочкой она часто приходила сюда с родителями и сестрами, ее отец играл в поло, она рассказывала ему о конюшнях, о бассейне рядом, о праздниках прямо здесь. Людовик воображал себе множество картинок увиденной мельком роскошной жизни, в его памяти снова всплыло замечание того мерзавца, что у него нет ничего общего с этой женщиной, и он снова бросил взгляд в зеркало: да, верно, они не пара друг другу, этот говнюк Кобзам заразил-таки его этой очевидностью. Ведь от этого же рехнуться можно, внезапно осознав, что кто-то не создан для тебя, что у тебя нет на него права. Он поклялся себе, что Кобзам заплатит за это, в том числе и за свою явную подлость, этот тип ранил его, вложив ему в голову мысль, что у него с Авророй нет ничего общего, и тут она слегка повернулась к нему и положила свою тонкую белую руку на его сжатый кулак, на его стиснутый и тяжелый, как камень, кулак.

– Ты уверен, что все в порядке?

– Да, все хорошо.

На какое-то время они погрузились в молчание. Снаружи маневрировал, медленно подъезжая к ресторану, грузовик с огромной елкой на платформе. Аврора, чья рука по-прежнему лежала на его сжатом кулаке, начала ласково его поглаживать, потом раскрыла – действовала с ним, как со строптивой кошкой, которую хотят приручить. Людовик посмотрел на эту длинную нежную кисть с такими тонкими пальцами и предоставил ей свою открытую ладонь, широкую ладонь, по которой она стала водить своими фарфоровыми пальчиками, которые играли и дурачились, словно балующиеся дети, а она грациозно запутывала пространство и сама вздрагивала от этого, он тоже, они ничего друг другу не говорили, но за всем этим таилось смущение, ведь они только что потерпели свою первую неудачу. Аврора поклялась себе избегать конфликта и перестать упорствовать, она никогда не рискнет атаковать Кобзама в лоб и вообще ссориться с кем бы то ни было. В худшем случае она ему уступит, предоставит отсрочку по выплате, она была готова все бросить, согласиться с тем, что ее надули, и перейти к чему-то другому. Решение глубоко унизительное и самоубийственное для ее фирмы. Ей оставалось всего две недели, чтобы свести концы с концами, найти сто пятьдесят тысяч евро и выйти из красной зоны в таблицах «Excel». Но у нее больше не было желания раздумывать над всем этим, она продолжала водить пальцами по этой жесткой ладони, в каком-то смысле она ею восхищалась – отбирать деньги у должников, это ремесло. Ремесло довольно гнусное, почти позорное, однако эти деньги ей жизненно необходимы, как и его ремесло, в сущности. Она со всего маху наткнулась на эту реальность.

– Злишься на меня?

– За что?

– За мои проблемы. Обычно я об этом никогда не говорю, никому, так что мне стало легче от того, что ты был там со мной.

– По крайней мере, теперь ты точно знаешь, кто этот тип на самом деле.

– Отчасти я это подозревала.

Она удержалась от того, чтобы сказать ему больше, рассказать о той застрявшей в принтере бумажке, о своих подозрениях насчет Кобзама и Фабиана, о том подлом ударе в спину, который они, возможно, ей готовили, она ни в чем не была уверена и не хотела, чтобы Людовик еще больше разъярился, на сей раз из-за Фабиана…

– А скажи мне, ты можешь поставить крест на этих девяноста двух тысячах евро?

– Нет, особенно сейчас, но я больше не хочу видеть этого типа, больше не хочу иметь с ним дело, я брошу. Наверное, я боюсь.

– Чего боишься?

– Не знаю. Всего. Меня все пугает, все внушает тревогу.

Людовик хотел ответить, но она не дала ему времени:

– Я не создана для этого. Думаю, я не создана для того, чтобы побеждать. Чем больше у меня есть, тем больше я боюсь это потерять, я вечно боюсь, как бы что-нибудь не случилось с детьми, с мужем, со мной, а теперь вот даже с тобой… Не надо бы тебе это говорить, но я слабая… в общем, я так считаю.

– Но, Аврора, у тебя прекрасный бренд, и все, кроме этого козла, тебя уважают, а это сила, это…

– Мода – тесный мирок. Пока все хорошо, все тебя хотят, пресса, покупатели, клиенты, все считают тебя гениальной и толкаются, чтобы быть на показе в первом ряду, но стоит тебе проявить слабость, как тебя все бросят.

– Погоди, но это ведь всего лишь мошенник, который пытается тебя кинуть, не позволишь же ты ему сделать это с собой, только не ему, тут не должно быть никаких колебаний, надо поквитаться с ним, Аврора, надо ударить его без всякого зазрения совести, это тебе не мелкая рыбешка!

– Вот именно, нельзя его трогать, потому что он большой… Больших никто не осмеливается задирать. Потому-то они и большие.

Людовик принял это рассуждение на свой счет, будто она подразумевала, что выбивать деньги из мелких должников и тратить свою жизнь на улаживание задолженностей домашнего хозяйства – смехотворно и совершенно неблагородно.

– Я всего лишь хочу создавать одежду, понимаешь, а не драться… Быть дизайнером значит войти в бизнес и считать, считать, все время считать, мне с самого начала не хотелось этим заниматься. Я всего лишь хотела делать одежду, которая тебе нравится, трогает тебя, задевает, понимаешь, что я хочу сказать, одежду, которую считаешь созданной для именно тебя. Шарф, связанный для тебя, ты его носишь по-другому, не так, как шарф, купленный в магазине «Зара», в этом есть какие-то эмоции, не знаю, как это выразить…

Оставив свою ладонь в руке этого мужчины, Аврора чувствовала себя побежденной, упавшей духом, на пределе, ей хотелось все бросить и больше не делать вид, будто она хозяйка, начальница, ей причиняло боль, что ее фирма так прокололась, это все равно что видеть своего ребенка, который никак не может поправиться – то же чувство бессилия. Это превосходит твои возможности, все отворачиваются, паника накрывает с головой. Тогда она не хотела даже думать о двойной игре Фабиана, было слишком больно даже признаться себе в этом, сказать себе, что вчерашний друг у нее за спиной делал все, чтобы ее угробить.

Через стекло она видела деревья парка, каштаны уже потеряли свою листву, и ей вдруг пришло в голову, что перед ней снова появились два ворона, два зловредных ворона – Фабиан и Кобзам. Она почувствовала, как ее ладонь сжала надежная рука Людовика.

Пришли два услужливых официанта и извинились за задержку, дескать, это все из-за елки; Людовик видел, как они помогали снимать высоченное дерево с платформы грузовика. Устроив совершенный балет, они расставили на столе целый арсенал чайных чашек, серебряных десертных приборов и маленьких тарелочек для пирожных. Аврора высвободила свою руку. Едва официанты ушли, Людовик стал перераспределять все только что расставленные ими на столе элементы, чашки, пакетики с чаем, молочники и тарелочки для пирожных, удивительно сложный набор принадлежностей, которые они перепутали. Аврора следила за его действиями. У него были медленные, уверенные движения, наводя порядок на столе, он крепко брал каждый предмет в руки, налил Авроре кипятка, взял молочник, затем, не моргнув глазом, горячий чайник. Можно много узнать о человеке по тому, как он берет предметы: Людовик всякий раз производил впечатление, что его жесты уверенны, что он крепко держит то, за что взялся. Они больше не говорили. Аврора вспомнила, что не включила свой мобильник, он целых два часа оставался выключенным, раньше ей никогда не случалось отключать его так надолго. Она нащупала свой смартфон в глубине сумочки, вынула, но включать не стала. Через дальнюю дверь официанты внесли в ресторан большую елку, дотащили ее вшестером до середины зала и поставили стоймя. Как только елка, даже без украшений, встала на свое место, обстановка сразу же изменилась, стала совершенно другой, праздничной – атмосфера конца года, беззаботности или тревог, в зависимости от того, что он пробуждает, это отсылало к нереальному, к вымыслу, который совсем скоро завладеет всем. Атмосфера стрессовая и добродушная, которая все приводит к семье. Вдруг Аврора поднесла руку ко рту и вздрогнула – до нее только что дошло, что она до сих пор не купила елку, в этом году она вообще напрочь забыла и о гирляндах, и о самой елке, какой же дурной матерью она стала…

– Я на машине, могу тебе помочь, купим одну и положим в багажник.

– Нет. Я хочу сама. Ты этого не должен делать.

– Ладно, как хочешь.

Аврора рассердилась на себя за резкий ответ, но в первую очередь ей не хотелось, чтобы она начала мешать все в одну кучу.

– Знаешь, с тех пор как упал водонагреватель, Айрис и Ной постоянно говорят о тебе, у них впечатление, что ты спас наш дом. В общем, это нормально, думаю, ты произвел на них впечатление. Несколько раз спрашивали, когда снова тебя увидят.

Людовик изобразил нерешительную улыбку, на самом деле не зная, что отвечать, тем более что это ни в коем случае не было предложением и считать таковым это замечание вовсе не стоило.

Больше часа он провел у молодой пары в их однокомнатной квартире, где было ужасно душно; парень уже три месяца сидел без работы, девица горбатилась на дому, писала статейки для интернет-сайта на фрилансе. У них совсем недавно родился ребенок, спавший тут же в колыбели, и они говорили совсем тихо. Дома у них было только одно окно, да и то закрытое. Хотя переговоры проходили спокойно, Людовик чувствовал, как по его спине струится пот, растекаясь по всему телу, и под конец он был совершенно взмылен. Они тут задыхались, но насчет этого он ничего не хотел им говорить, тем более что парень трусил, был здорово напуган из-за того, что его настигла-таки история с починкой их машины; его подруга тоже была смущена, они соглашались с каждым предложением, которое он им делал, не пытаясь отвертеться. Когда Людовик чувствовал, что его принимают за судебного исполнителя или полицейского, ему всегда становилось не по себе, но он пользовался этим, чтобы сохранить превосходство. В то же время, снова думая о разговоре с Кобзамом, он злился на себя за то, что не нагнал на этого мерзавца такого же страха, не был таким же категоричным и решительным, как здесь. За два года он успел заметить, что чем больше денег висит на должнике, тем меньше он позволяет запугать себя, было ужасно отмечать это всякий раз, словно самые слабые были заодно и самыми совестливыми, самыми стыдливыми, и чем меньше денег они были должны, тем больше мучились, тогда как крупные должники лишь мельком просматривали собранное против них дело, могло показаться, что им просто было плевать на него.

Они проводили его до двери, словно врача «Скорой помощи». Там было так душно, что он прошел пешком весь Венсенский проспект, чтобы немного проветриться. Однако дул ветер и на этом гигантском сквозняке было зябко. Футболка под его курткой промокла от пота, он чувствовал, что замерзает, и, странное дело, его била дрожь. В этот раз собственная работа была ему противна. Господи, было так просто заставить заплатить этих ребятишек, что он злился на себя из-за того, что вчера не вынудил раскошелиться этого подонка, злился из-за того, что не вышел из его кабинета с малейшим обязательством, малейшим обещанием, наоборот, Кобзам ему совершенно заморочил голову, перевел разговор на его шмотки, на Аврору, а он и попался, как дурак… Он злился на себя за то, что не устроил взбучку этому говнюку, не врезал ему по роже; внутренне он даже заболел от этого чванства, от этой снисходительности, с которой тот их принял, так что он укрепился в мысли, что заставит его за все заплатить, решил, что не выпустит его, лишь бы Аврора хотя бы для вида попросила его заняться этим типом, поклялся себе, что заставит его заплатить.

Он вошел в кафе на углу Пиренейской улицы, в унылую забегаловку с гроздью смурных клиентов у барной стойки. Тут его приветствие тоже осталось без ответа, хотя он повторил его довольно громко; на него посмотрели все, некоторые выдавили из себя еле слышное «здрасьте», официант за стойкой обернулся, скорее удивленный этим приходом. Людовик заказал грог, который никогда не пил, даже в кофе никогда его не заказывал, просто ему захотелось немного алкоголя, хотя он и не признавался себе в этом.

Поскольку ему так и не удалось согреться, он не пошел пешком, а сел на 86-й автобус. В шестнадцать часов в нем уже были пассажиры, он опять ухватился за поручень покрепче, обеими руками. Когда они проезжали площадь Нации, довольно открытое пространство, солнечный луч прорезал автобус, словно прожектор, и в этом пучке света, залившего весь салон, Людовик заметил мириады висящих в воздухе пылинок и вдруг представил себе мириады распыленных по автобусу бактерий, капелек слюны или риновирусов, и при мысли о том, что он держится за этот захватанный множеством чужих рук поручень, ему стало противно. Он буквально воочию увидел воздух, которым дышал, увидел следы, оставшиеся на его ладонях, а главное, увидел, с какой алчностью, всей пятерней, он цепляется за эти металлические трубки, ради чистого упражнения, чтобы поиграть спинными мышцами… Он пообещал купить перчатки, прежде чем вернется домой.

Выйдя из автобуса он завернул в «Монопри», в отдел мужской одежды, куда прежде никогда не заглядывал – слишком много нежных оттенков, узких рубашек, модных кепочек и разноцветных шарфов, ничто здесь не было сделано для него. Ничто здесь ему не годилось. Он обошел весь мужской отдел, ища что-нибудь попроще, без излишеств, не очень щегольское. Рубашки кончались на 46-м размере, словно все в этом районе были манекенщиками. Из брюк вроде бы кое-что можно было выбрать. Он неловко развернул несколько пар джинсов, бросил взгляд на городские брюки, но не сумел снова прицепить их на вешалки. Это вывело его из себя. А ведь еще предстояло померить какие-нибудь из них; все это становилось похоже на испытание. Протиснуться в примерочную кабинку со шторкой, которая плохо задергивается, извиваться в тесном пространстве, раздеваясь всего в паре метров от продавщиц, раскладывавших вещи на полках, – все это его смущало, но он все-таки взял на пробу пять пар: трое джинсов и двое брюк с джинсовым швом на боку, немного наугад, удовлетворившись самым большим размером, и влез в кабинку.

Он стащил с себя собственные джинсы, но, забрасывая их на верхний край перегородки, немного сдвинул занавеску, так что оказался в одних трусах перед обеими продавщицами. Он поторопился поправить шторку, потом натянул модель, обозначенную как «smart», а не «slim», но штаны застряли уже на уровне колен. Он с силой натянул их повыше, до уровня бедер, словно влезая в гидрокостюм аквалангиста. Еще труднее оказалось выбраться из них, стоя на одной ноге и двигая плечами, ему в последний миг удалось удержать равновесие; он вполне сознавал, что снаружи все это производит странное впечатление, поскольку шаткое сооружение наверняка должно было трястись. Обе продавщицы с тревогой смотрели на кабинку, охваченную судорогами, словно ракета на старте, одна из них даже подошла поближе, обеспокоившись, как бы странный клиент не разнес тут все, пытаясь найти что-нибудь своего размера.

– У вас все в порядке, мсье?

– Не совсем. На меня ничего не налезает!

Выходя за рамки приличий, Людовик отдернул шторку, оставшись в одних трусах, и показал на пару джинсов, которые пытался примерить; что касается остальных пар, то они валялись на полу. Без малейшего раздражения продавщица попросила подобрать их.

– Но, мсье, чему тут удивляться, вы же взяли 48-й размер, а в 48-й вы ни за что не влезете.

– Это самые большие, какие я тут нашел.

– Попробуйте 52-й, больше у нас нет, или посмотрите среди американских моделей, W39 на L34, например…

Подошла вторая продавщица, верный знак того, что они обе искренне хотели помочь ему. Это была молодая чернокожая женщина, вид мужчины в трусах и носках, стоящего столбом среди вороха штанов, вызвал у нее смех.

– О, мсье, простите, но думаю, что вы никогда не влезете в 52-й!

– Ладно, согласен, но у вас есть что-нибудь больше 52-го или нет?

Через десять минут примерки он снова был в мыле, обессилев месить воздух в двух кубических метрах, без конца одеваясь и раздеваясь. Он хотел всего лишь новые штаны, не важно какие, лишь бы они были новыми. Окруженный всеми этими распотрошенными парами, он вспомнил о Кобзаме, вот бы тот посмеялся, видя его втиснутым в примерочную кабинку с двумя продавщицами на подхвате.

Охранник, чернокожий верзила, все это время стоявший при входе, подошел и осведомился, есть ли какие-то проблемы. Людовик часто видел этого типа, но никогда с ним не говорил, поскольку охранники избегают всяких знаков фамильярности с постоянной клиентурой, из опасения, что их заподозрят в сговоре. Но на этот раз этот обычно безгласный охранник решил высказать свое мнение.

– Знаете, здесь вы не найдете своего размера, мсье, вам не здесь надо одеваться, здесь всего-навсего «Монопри».

В общем, это означало, что «Монопри» не для него, здесь все было задумано для категории худощавых мужчин, плюгавых эстетов, здесь имелась одежда исключительно для молодых горожан узкого телосложения, своего рода элиты, к которой он никаким боком не принадлежал. И на сей раз уже не Кобзам бросал это ему в физиономию, а целый магазин, все эти тысячи моделей, хитроумно разложенных на полках, и даже эти две продавщицы, и этот охранник, все они давали ему почувствовать, что тут для него ничего нет, что ему тут нечего делать.

Его окончательно достала эта ситуация, к тому же в этот самый миг он заметил, что даже трусы на нем слишком старомодные, не те, а на «островном» прилавке напротив были разложены все виды облегающих боксеров, полно различных марок, но исключительно трусов-боксеров, словно само собой разумелось, что любой городской мужчина должен дать свой маленький бой повседневной рутине. Одна из продавщиц вернулась со спортивным хлопчатобумажным костюмом кремового оттенка, совершенно безобразным, и заверила его, что во всем магазине нашлись единственные штаны, в которые он влезет.

Этому даже охранник удивился.

– Но, Люси, ты же не хочешь продать это… этому мсье?..

Люси ответила, что есть только одна модель подходящего размера. Людовик, впервые умудрившись мобилизовать трех человек, чтобы померить штаны, решил, что с него хватит. Видя, с каким отвращением он держит этот спортивный костюм кончиками пальцев, продавщицы засмеялись. Охранник тоже.

– Как пижама это было бы неплохо, – постановил он.

Людовик взял джинсы, в которых пришел. Прежде чем он надел их, продавщица попросила показать ей этикетку, но та настолько полиняла, что уже ничего нельзя было прочитать.

– Мсье, вам стоит поискать в интернете или в магазине больших размеров.

В общем, они ясно говорили ему, чтобы проваливал, правда, со смехом. Людовик присмотрелся к ним, ко всей троице. Охранник смахивал на баскетболиста, очень худощавый и ростом под два метра, а что касается продавщиц, то у обеих халатики распирало от округлостей, у одной грудь была такая пышная, что и двумя руками не обхватить, но другая, хоть тоже кругленькая, была на удивление пропорциональной, и ее избыточная полнота радовала глаз: эдакая пышечка с тонкими чертами, чистое личико принцессы на теле размера XXL. Помимо своей воли Людовик вызвал что-то вроде всеобщей симпатии и даже соучастия, он тут случился как интермедия, как развлечение, с которым им было трудно расстаться. Он предложил помочь им снова сложить все эти штаны в стопки.

– О нет, нет-нет-нет, оставьте, знаете, правильно складывать это целое искусство…

Он заметил в зеркале отражение своего тела, на которое смотрел довольно редко. Во времена тренировок они качали мышцы перед зеркалами спортивного зала, большую часть упражнений надо было делать, глядя на себя, будь то приседания со штангой, чтобы подкачать ноги, или разминка, тоже лицом к зеркалам. Ему показалось, что зеркало этой кабинки – увеличительное, он решил, что выглядит в нем гораздо шире, чем на самом деле, хотя, может, он и в самом деле был таким. Ведь самому никогда толком не известно, каким выглядишь в глазах других. Прежде чем надеть свой блейзер, он напряг бицепсы и брюшные мышцы, чтобы растянуть футболку – внезапно прорвавшийся рефлекс подростка, выражение подспудного желания подраться. А истина была в том, что его преследовал Кобзам, редко какой-то тип так мерзко его раздражал, этот гад словно подгонял его стрекалом, вмиг выводил из себя всего несколькими фразами, словно обзывал его деревенщиной, не зная наверняка, откуда он, хотя, быть может, просто догадался, это было до такой степени очевидно. Редко ему бросали столько гадостей в лицо, холодно, из чистого вызова, но не физического, у этого типа были гораздо более извращенные побуждения, гораздо более гнилые. Его приводила в ярость одна только мысль, что Аврора готова уступить ему, что она даже не хочет, чтобы он заплатил, – это доводило его до белого каления. Возвращаясь, он думал об удовольствии посчитаться с этим типом, припугнуть его как следует, чтобы тот струхнул по-настоящему, а может, и заставить его раскошелиться, но даже не на деньги, а на извинения.

Когда они только начали жить с Ричардом, каким полнейшим восторгом было просыпаться вместе каждое утро, она это хорошо помнила; но потом родились дети, их карьеры пошли в гору, их утра сделались короче и быстрее, а потом и вовсе стали совсем другими.

Рядом с Людовиком, лежа под вечер в его постели, она открыла совершенно иную разновидность восторга, столь же сильного, но гораздо более мимолетного, восторга видеть другого, никогда не зная, когда это случится в следующий раз, а еще была эта удивительная пустота, рождавшаяся, когда они расставались, каждый просто исчезал из жизни другого, хотя и недалеко, каждый на своей стороне двора, но становился недостижимым. Сегодня они встретились у него. На следующий день после «Большого Каскада». Она сунула в его почтовый ящик записку с сообщением, что зайдет к нему в ближайший понедельник, около семнадцати часов. Впервые один из них назначил другому свидание, подсунув ему записку, в остальном у них не было никакого средства встретиться, никакой электронной почты, никаких телефонных номеров. Но эта неопределенность была радостной и сопровождала Аврору целыми днями, она наслаждалась легкостью, которой одаривала ее связь, подчинявшаяся лишь случаю и желанию, это возбуждало гораздо сильнее, чем предумышленные или давно продолжающиеся встречи, и становилось гораздо драгоценнее, чем привычка или обыденность. Ей было хорошо рядом с этим мужчиной, который слушал ее. Она говорила себе, что всякий раз, когда они будут видеться, это станет отступлением от правил в чистом виде, отклонением в сторону, путешествием к новым местам, к островкам, рассеянным по ее жизни, и она будет переплывать от острова к острову, ожидая следующего в воспоминании о предыдущем.

– Но этот тип – это все-таки не единственный дистрибьютор, кто работает с Азией, ты можешь найти и другого…

– Может быть. Только у этого наилучшие позиции, да к тому же в любом случае у меня больше нет коллекции, и я не знаю, когда мы вновь сделаем хоть одну, у нас больше нет средств.

– Я мог бы передать его досье в свою контору, так ты избежала бы обращения в суд, некоторые приставы оказывают нам негласную поддержку, но я не уверен, что Кобзама особо впечатлит письмо на официальном бланке, думаю, такого типа лучше малость растормошить.

Аврора не знала, что он имел в виду под «растормошить», и ей не хотелось думать об этом, во всяком случае не сейчас. Спокойным движением она уткнулась подбородком в руку и погрузилась в созерцание этого существа, способного говорить ужасные вещи, но совершенно спокойным и естественным тоном, способного хладнокровно истребить воронов, а потом сделать букетик из их перьев, заниматься любовью с неистовством любовника-дикаря, не переставая при этом говорить ей в самое ухо сладчайшим голосом, словно нашептывая стихотворение, жуткие грубости – этот мужчина совершенно ускользал от ее понимания. Иногда это тело внушало ей страх. Рука Людовика лежала на ее животе и казалась тяжелой. Аврора подумала, что если он ляжет на нее всем своим весом, то придушит, и решила, что этот мужчина способен причинить боль, даже не сознавая этого.

Но главное, она подметила, что говорит ему все. Она, никогда и никому не говорившая о своих проблемах на работе, о том, что она порой с трудом выносит своих детей, о желании побыть одной и ничего не делать, эгоистично развалившись на белом диване. Аврора говорила ему все то, чего она не могла высказать без опасения, что ее примут за плохую мать или плохую начальницу. У нее опять не хватало сил быть боссом, матерью, женой, создательницей и сиделкой целой кучи людей, да к тому же быть послушной дочерью собственных родителей, встревоженных и совершенно на мели после своего совсем недавнего выхода на пенсию, снохой родителей мужа, которые жили на другом берегу Атлантики, всегда веселой снохой и к тому же в их полном распоряжении – ничего из этого она в настоящий момент больше не могла и временами чувствовала, что может потерять силу быть собой. В худшем случае остается решение бросить все, выпустить из рук свою фирму и сказать «да» Ричарду, умирающему от желания вернуться в Соединенные Штаты, полностью переделать свою жизнь… Но это решение наверняка будет наихудшим, поскольку она уже не хочет жить там, а еще меньше жить за счет Ричарда, она не вынесет зависимости от мужчины, поэтому и надо спасти свою фирму, хотя бы ради этого…

– Людовик, обними меня покрепче.

По крайней мере с этим мужчиной она чувствовала себя вне этих вопросов, вне своей жизни, ему она могла рассказать все, и, о чудо, он ее слушал. С другими ей уже не удавалось поговорить, открыться насчет своих трудностей, это значило добавить свои к их собственным. А он казался ей непоколебимым, совершенно не подверженным ничьему влиянию, он был своего рода крепостной вал, несущая стена, уж он-то мог все вынести, все выслушать. То, что этот мужчина дарил ей сверх всего прочего, было его вниманием, его умением слушать, он выслушивал ее, не вынося суждений, он ее угадывал, впрочем, ее интриговало, что он ничего не ждет от нее, казалось, он был здесь, скорее чтобы помочь ей, нежели любить ее, но было ли такое возможно, посвятить любовь в основном этому, помогать другому, может, помогать другому это и значит уже любить его, особенно когда это срабатывает только в одном-единственном смысле, так почему он делает это?

– Людовик, можно задать тебе вопрос?

– Да.

– Кто я для тебя?

– Хотел бы я сам это знать.

– Нет, ответь мне получше, скажи, что я значу для тебя.

– Ты что-то, чего я не предвидел.

– Что-то?

– Аврора, я не сумею ответить на этот вопрос, что ты значишь для меня… это…

Он резко оборвал свою фразу из-за опасения слишком много сказать об этом, выдать себя. Свои чувства к ней он хранил про себя и не признался бы ни в постоянном желании обнимать и целовать ее, ни в том, что у него из головы не идет ее запах, не покидает его, даже когда ее нет рядом. Это вообще необъяснимо, порой накатывающая потребность ощущать другого, пусть даже всего лишь обонять его запах, необъяснимо это желание чувствовать его совсем рядом, вдыхать его. Он прекрасно видел, что она ждет его ответа, что она почти встревожена, и тогда он взял ее за руку, готовый заговорить… В то же время он считал, что делать такого рода признания в сорок шесть лет – ребячество, это заставило бы ее сбежать, ей было бы тягостно узнать, что она уже так много значит для него, что он постоянно думает о ней, любит ее в некотором смысле, речь ведь наверняка идет об этом. Только вот эта любовь не имела смысла, у этой женщины уже была своя жизнь, и в этой жизни для него не было места, ему было нечего делать в этой жизни, кроме как вносить в нее смуту, но эта смута, быть может, и была тем, что она искала. Он смутит ее еще больше, сказав ей, что после Матильды никто не был так же важен для него, что вот уже три года он не целовал женщину и даже не касался ее, и злился на себя за то, что думает о Матильде тут, в первый раз с тех пор, как она умерла, с тех пор даже, как он познакомился с Авророй. У него было чувство, что он ей изменяет.

Аврора смотрела на него, не имея ни малейшего представления о том, что творится за этим замкнутым лицом. Она не понимала, почему он так медлит с ответом, и вдруг она это истолковала, решила, что смущает его, что ему стало не по себе из-за ее вопросов, что допекла его своей девчоночьей навязчивостью, для него она была всего лишь доступным телом, женщиной, которая была здесь, в пределах досягаемости, в доме напротив. Потом подумала, что нет, невозможно, он не пошел бы вместе с ней на ту встречу, а вороны… она уже ничего не знала. И крепко сжала его руку. Временами она боялась, что их застигнут врасплох, что кто-нибудь наткнется на нее, когда ее будет держать за руку этот мужчина, это было невозможно, потому что они вели себя скрытно, хотя она все равно боялась, но потом ей стало плевать, а он начал фразу:

– Знаешь…

Но осекся на этом и сжал губы. Он не ответит. Она выглянула наружу, потом снова посмотрела на его застывшее лицо, уловила блеск в его глазах – он точно был здесь, рядом с ней, все такой же сильный и прямой, но его глаза были влажными, словно он сдерживал слезы, и вдруг рука этого мужчины в ее собственной показалась ей совсем хрупкой, это было так потрясающе, что закружилась голова, словно она впервые осознала, что способна причинить ему боль.

В этот раз ей удалось вернуться достаточно рано, чтобы искупать детей; она пользовалась этим, чтобы побыть с ними подольше. Близнецы играли в ванне, возбужденные тем, что их мать с ними, вовсю веселились, может быть, даже чересчур, громко смеялись и все забрызгали водой. Наверное, Аврора должна была безумно радоваться, участвуя в этом всеобщем ликовании, в этом великом купальном представлении, но, в сущности, оно ее немного раздражало. Она думала о мужчине на другом конце двора, это было недопустимо, но она поймала себя на том, что смотрит в окно, мечтая открыть его и взлететь, убежать от своей жизни, слишком перенасыщенной шумом и обязанностями, чтобы оказаться в маленькой обветшалой квартирке прямо напротив, свернуться калачиком в его объятиях и ничего больше не слышать. Детские крики по-прежнему раздавались всего в нескольких сантиметрах от нее, но мало-помалу звучали все глуше, будто издалека, словно доносились снаружи, с другой стороны окна, словно она сидела на одной из ветвей дерева, свободная, как эти птицы.

После того как детей уложили спать, она подождала возвращения Ричарда, чтобы поужинать вместе с ним. Он вернулся после десяти часов. Сегодня вечером угощение было спартанским: холодный лосось с блинами и зеленый салат, но он обожал, чтобы это было по-простому, чтобы ужины были простыми, чтобы разговоры были простыми, чтобы все было просто. За десертом, когда они доедали пирожные, которые дети всего лишь надкусили, совсем простые пирожные, купленные у Ленотра, ей захотелось поговорить с ним о Кобзаме, узнать, что он об этом думает, что он сделал бы на ее месте, но она решила, что будет нелепо вспоминать эту гнусную историю с девяносто двумя тысячами евро, тем более что с тех пор как они уселись за стол, Ричард ей постоянно перечислял фантастические проекты. Новый этический стартап, в который он верил, вакцины, которые через некоторое время станут золотой жилой, и международный договор по использованию Консьержери, под который они уже собирали средства, да к тому же совместное предприятие с компанией, выпускающей смартфоны и производителем ветряных двигателей из Сан-Франциско, и еще один проект – определитель запаса энергии практически для любого гаджета; каждый сможет иметь на своем телефоне это контролирующее устройство вроде указателя уровня бензина в автомобилях.

– Иногда считаешь себя уставшим, хотя на самом деле ты не устал, или, наоборот, считаешь себя в прекрасной форме, хотя на самом деле держишься из последних сил, и вот тут-то заболеваешь… А приложение предупредит тебя, что ты хочешь есть или пить, подскажет, сколько времени тебе надо бежать или спать…

Помогая ей убрать со стола, он продолжал говорить. Ричард всегда думал о работе, все двадцать четыре часа в сутки, жизнь была его постоянным рабочим временем… Его послушать, так все казалось легко осуществимым, все было просто: достаточно отыскать тех, у кого есть идеи, и свести их с теми, у кого есть деньги, с этого и начинается приключение, они запускаются на несколько тысяч или миллионов евро. Перед лицом этого грядущего мира, который он расписывал, ей показалось мелким упоминать свои собственные анекдоты, например, эти жалкие девяносто две тысячи евро, которые ей не удавалось получить, но которые тем не менее могли все исправить. Как только посудомоечная машина была включена, она присела у барной стойки в полном изнеможении.

– Аврора, в чем дело?

– Ни в чем.

Ричард подсел к ней, обнял ее за плечи, и ей окончательно стало не по себе из-за этой лежавшей на ней руки. Особенно сегодня вечером, всего через несколько часов после того, как совсем другие руки обнимали ее изо всех сил, впрочем, она покраснела от этого, ничего не сумев с этим поделать, и из-за чувства неловкости стала пунцовой, но до Ричарда даже не дошло, насколько она была смущена.

– Аврора, объясни мне, я здесь, ты же знаешь.

Чтобы избавиться от смущения, чтобы поскорее стереть лицо Людовика, наложившееся на лицо Ричарда, Аврора объяснила, что по большому счету попала в ловушку, расставленную одним мутным дистрибьютором и собственным компаньоном, которого она подозревает в том, что тот хочет ее надуть.

– Фабиан?.. Но это же твой друг, разве нет?

– Быть может, но я вот думаю, не в сговоре ли он с Кобзамом. Но для чего? Не знаю, может, чтобы вынудить нас объявить себя банкротами и под шумок завладеть компанией вместе с Кобзамом.

– И как, по-твоему, они это сделают?

– Обанкротив фирму и подведя ее под судебный надзор как неплатежеспособное предприятие. А потом прибрав к рукам в последний момент.

– Ты поэтому меня в тот раз спрашивала о prepack cession?

– Не знаю… уже не помню.

– Потому что подобный фокус – это self-dealing[10], и считается преступлением…

– Во Франции за такое не наказывают, в Штатах – быть может, но не во Франции.

– Только не говори мне, что предпринимательское право во Франции менее сурово, чем в Штатах. В любом случае мошенническое увеличение пассива выдает намерение умышленного банкротства, а это даже во Франции наказывается тюремным заключением… Если хочешь, я напущу на них наших юристов, и клянусь тебе, что оба этих козла доиграются до запрета на предпринимательство, а могут даже оказаться в тюряге…

– Нет, Ричард, хоть я тебе и пожаловалась, но в действительности я ни в чем не уверена, я всего лишь предполагаю это. Не думаю, что Фабиан способен на такой предательский поступок.

Она знала, что Ричарду Фабиан никогда не нравился, это было что-то вроде абстрактной ревности, которая заставляла его держаться отстраненно. Она не хотела больше говорить обо всем этом, но прежде всего не хотела предстать в образе женщины, которая увязла в запутанной ситуации. Внутри пары силовые взаимоотношения развиваются в зависимости от карьерных успехов супругов, а рядом с Ричардом, которому все удавалось, она чувствовала себя почти виноватой в своих неудачах.

– Знаешь, Аврора, заниматься бизнесом – это все равно что выйти на ринг, надо сразу же начинать бить, а иначе будут бить тебя. Но еще на ринге видно, что там происходит, по крайней мере, это ясно всем, тогда как в бизнесе все удары наносятся исподтишка, так что удар Фабиана меня бы не удивил. Я тебе всегда говорил, что он для меня мелкая рыбешка, а мелкие рыбешки всегда мечтают стать большими, больше тех, кто их лопает, и знаешь зачем? Чтобы лопать их в свой черед, и они все делают ради этого. Тебе надо бить, Аврора, надо бить!

– Хватит говорить со мной, как с ребенком или как с теми прыщавыми инженерами, с которыми ты проводишь переговоры.

– Э, давай успокоимся, я ведь просто хочу помочь тебе, вот и все!

– Не говори мне, что я должна делать или думать…

– Ладно, слушай, поступай как знаешь, а я, со своей стороны, переговорю об этом с юристами из «Латман и Клири», завтра же им позвоню, просто чтобы узнать их мнение…

И он сделал тогда жест, лишивший ее дара речи, – слегка погладил ее по лицу и немного по-отечески чмокнул в висок.

– Нет, Ричард, ты не скажешь об этом никому, а не то я бог знает что подумаю, все будет в порядке, я уже попросила совета и все будет хорошо.

– Совета?

– Да, я попросила совета в компании по взысканию долгов, и это хорошо, все уладится.

– Но, Аврора, тебе же адвокаты нужны, а не советы, сегодня ничего нельзя сделать без адвокатов, я им позвоню завтра и…

– Нет, нет. Я не хочу все валить в кучу, мы же всегда клялись не смешивать работу и семью.

– Послушай, Аврора, если я брошу на это дело «Латмана и Клири», то прошу тебя верить, что…

– Ричард, сегодня вечером я хотела только поговорить с тобой, чтобы ты понял, почему я была странной в это последнее время, только и всего, так что не беспокойся, я выпутаюсь, для этого мне не нужны твои адвокаты…

– С ума сойти. Во Франции, как только произносишь слово «адвокат», все пугаются, но, в конце концов, Аврора, адвокат это как дантист, не надо ждать беды, чтобы с ним проконсультироваться, надо же заглядывать вперед, но вы во Франции не умеете заглядывать вперед…

– Пожалуйста, не читай мне лекцию на тему «Вы, французы…».

– Однако это верно, недостаточно быть гениальным, чтобы добиться успеха, надо в первую очередь уметь заглядывать вперед, в жизни преуспевают всегда те, кто предугадывает события, а вовсе не сверходаренные!

– Я не сверходаренная и не гениальная, это просто… И к тому же ты ничего не знаешь о мире моды, ничегошеньки…

После полуночи они отправились спать, каждый в свое время, в большой кровати размера queen size, которую захотели приобрести, вселяясь сюда. Ричард уже перешел к чему-то другому и смеялся, просматривая сообщения в твиттере. Иногда он говорил по-английски со своим планшетом, как с человеком, которого по-настоящему держал бы в своих руках. Сидя в постели рядом с ним, Аврора чувствовала, что он загипнотизирован, уже где-то далеко, в другом месте, потом он время от времени возвращался к ней, пожелав непременно показать ей завораживающие снимки покинутых городов, розовых, тающих в голубой воде ледников, заснеженных вулканов – всего того, что его даже не слишком интересовало, прежде чем приняться отвечать на приходящие ему имейлы, потом опять переключался на что-то еще, на видео русских машин, снимавших свои собственные аварии, на кучи глупостей, иногда жестоких… Как он мог спать после всего этого? Попросив его сделать тише звук в своих наушниках, Аврора повернулась и снова взяла книгу, которую мусолила уже вторую неделю, слишком не продвинувшись, так что всякий раз приходилось делать усилие, чтобы вспомнить, кто есть кто в этой истории, пролистывать страниц по пять назад, чтобы снова поймать нить повествования и установить связи с персонажами, которых раз за разом теряла из виду.

Она вспомнила о квартирке Людовика, подумала, что он делает вечером, прежде чем заснуть, лежит ли вот так же в своей постели и погружается в мечты, или же курит часами, сидя на покрывале, одетый, или сразу после этого засыпает? Думая о нем, она погрузилась в сон. Просторная спальня была залита голубоватым светом, который планшет Ричарда отбрасывал на стены, зыбким и колеблющимся и каким-то глубоководным светом.

Сидя на своей постели, Людовик смотрел на освещенное окно прямо напротив. Теперь сквозь совершенно голые ветви оно было прекрасно различимо. Его все больше манила эта недостижимая близость. Он завидовал мужчине, который жил там вместе с Авророй, завидовал ему и ненавидел, не в силах ничего с этим поделать, даже не зная его и без всякого законного повода. На самом деле этот человек стеснял его.

В выходные, когда он приезжал к родителям, никто не задавал ему вопросов, никто не осмеливался ничего ему сказать, хотя они все об этом думали, все замечали – он никогда не ходил на могилу своей жены. Три года на кладбище ходили его сестра и отец, чтобы положить свежие цветы, выполоть сорняки, бросить взгляд на медальон с фотографией, на эту улыбку, которая навсегда останется радостной улыбкой сорокалетней женщины.

Только сегодня, никому не сказав ни слова, Людовик сходил туда, словно хотел за что-то попросить прощения. В течение трех лет, с тех пор как умерла Матильда, он не покидал ее, он даже не думал о другой женщине, даже о том, чтобы переспать с кем-нибудь на один вечер, просто перепихнуться. И он никогда бы не поверил, что способен прожить три года не занимаясь любовью, даже не касаясь женщины, это было полное отсутствие желания, словно его поразила некая форма бесплодия, коренившаяся в самой глубине души. Он думал, что, живя в Париже, ему будет легче избавиться от Матильды, забыть ее, но на самом деле там стало еще хуже, потому что к чувству утраты добавилась ностальгия по деревне, так что это превратилось в двойную пытку. Эта епитимья отнюдь не была следствием нравственного выбора или верности, он ее не понимал и не пытался объяснить себе, он даже был единственным, кто знал об этом, это никого не касалось, есть у него чувственная жизнь или нет, к тому же трехлетним воздержанием обычно не хвастаются, предпочитают помалкивать. Установив это, он пришел в уныние, это была настоящая беда, проклятье какое-то, но сегодня до него дошло, что в итоге эта вынужденная абстиненция уберегла его от всяких угрызений совести, от всякого чувства вины. Но этот раз был особенным, то, что он пережил с Авророй, было, возможно, всего лишь приключением, отступлением от правил, но тем не менее она существовала, была здесь, и он беспрестанно о ней думал.

Он стоял перед этой могилой, словно ждал прощения, но для прощения, как и для всего остального, было слишком поздно. Он посмотрел на свежие цветы, на хризантемы в горшках, и представил своего отца. Было понятно, что это отец поставил большой горшок с цветами, потому что он стоял прямо на надгробной плите, напротив фото, немного наискось, его сестра никогда бы так не оставила цветы, она пристроила бы их в маленьком четырехугольнике гравия у подножия могилы, и взяла бы горшок поменьше, более изящный. Вдруг трогательная неловкость отца умилила его. Впрочем, он не осмелился тронуть этот криво поставленный горшок, ему не удавалось прикоснуться рукой к могильному камню, мысль о том, что живое и такое пылкое тело стало ледяным и твердым, не укладывалась у него в голове. И к тому же он ни во что не верил, ни в Бога, ни в молитвы, не надеялся ни на какое объяснение загробного мира, просто он всем сердцем любил женщину, и вдруг ее однажды не стало, так что только от него самого зависело продление ее жизни, равно как и всех прочих, кто был здесь. Он не знал, что осталось от его жены на кладбище, для него она всегда будет бегать по виноградникам, хлопотать у чанов, руководить бригадами во время розлива по бутылкам, мобилизовать всех на сбор винограда. Матильда всегда была на ногах, на склонах холмов, во всяком случае никогда не останавливалась, ее лозы, ее вино, ее планы продолжить труды своего отца, улучшить и модернизировать хозяйство – все это было каким-то наваждением. Матильда все время работала, в виноградниках иначе нельзя, Матильда была ненасытной, была сгустком жизни, кроме трех последних месяцев. Но этот образ он не хотел хранить.

Он смотрел на маленькое пустынное и промерзшее кладбище; это правда, их здесь не так уж много, но как все-таки странно – знать, что и она под землей. Людовик не был даже откровенно печален, всего лишь растерян, а еще продрог. За кладбищенской стеной были деревья, спускавшиеся к ложбине тропинки, где они устраивали гонки на мопедах, когда были подростками, даже не сознавая, что производили адский грохот возле этого уголка тишины, не сознавая, что тревожили тут всех, даже не думая об этом. Бедное маленькое кладбище. Но этим утром он напрасно напрягал слух, не слышно было ничего, ни звука, только далекое карканье воронов, взмывавших над лугами, это навело его на мысль об Авроре, и он тотчас же рассердился на себя. На это кладбище они приходили иногда летом подростками, выпить пива, покурить кучу всякой ерунды, не думая, что кого-то оскорбляют или могут обидеть – в пятнадцать лет смерть не существует. И опять шумели, тридцать лет спустя он сожалел об этом. Летом тут, наоборот, все было очень живым, слышалось множество разнообразных звуков, птичий щебет, гудение шмелей и ос, и цикады скрипели в разогретых солнцем камнях с июня по август, летом это кладбище было почти веселым, зато сейчас, в самом конце ноября, здесь верх одержала смерть.

Ему не удавалось сосредоточиться, выбросить мысли из головы, ни о чем не думать, как на занятиях йогой, о которых говорила Аврора, он стоял там, опустив руки, как на молитве, но у него было чувство, что он притворяется, позирует перед этой могилой, ему не удавалось связаться с кем бы то ни было, ни с Богом, ни с кем-либо еще, и уж во всяком случае не с Матильдой, он чувствовал, что эта поза совсем ему не подходит. На самом деле с тех пор как он пришел на это кладбище, он меньше чем когда-либо мог представить себе Матильду, никакой ее образ не возникал перед глазами, ничто здесь ему не напоминало ее, даже это черно-белое фото в уже залоснившемся медальоне, ведь она была такая яркая, открытая и веселая. Брызжущая здоровьем.

Он опустил глаза, словно чтобы попросить прощения, и наткнулся взглядом на новые ботинки, которые купил в пятницу в Париже, кожаные ботинки с заостренными носами, из-за чего его стопы казались теперь бесконечно длинными, он и так уже носил 47-й размер, а теперь к этому добавился эффект веретена. Да, слишком новая кожа оказалась слишком жесткой и врезалась ему в пятку, он совершенно потерял подвижность лодыжек, у него было ощущение, что он каменеет, становится таким же одеревенелым, как все эти покойники вокруг него, а главное, он купил эти лакированные ботинки вовсе не для того, чтобы понравиться Матильде… Вдруг он повернулся и торопливо пошел прочь, у него слишком болели ноги, чтобы бежать, но он спешил как можно быстрее покинуть это место. Старая калитка скрипела, когда ее открывали, но этот скрип был еще более пронзительным, когда она закрывалась, да еще с громким стуком. Этот скрип они слышали еще детьми, когда им велели прийти на похороны бабушек-дедушек или соседей, он в основном оставался у двери, так что хорошо знал этот скрип, он предназначался для других, а ему никогда и в голову не приходило, что однажды он коснется его. Только скрип этой калитки и олицетворял тут вечность – единственное верное знамение, ниспосланное Всевышним.

Вечером коров всегда пригонял отец. Перед ужином Людовик сходил вместе с ним, но как турист, ничего не делая, не помогая ему, потому что помочь отцу значило бы намекнуть, что он уже не в том возрасте, чтобы делать это в одиночку, самостоятельно. В любом случае это было ни к чему, потому что по большей части его коровы прекрасно умели возвращаться без чьей-либо помощи, и даже когда они проводили день на дальнем лугу, возвращались домой сами, словно специально обученные.

В таких случаях Людовик держался сзади, смотрел за действиями старика, тот всегда ловко управлялся с тяжелыми старыми барьерами в стойлах, которые все хуже закрывались из-за ржавых шарниров, приходилось изрядно напрягать мышцы, чтобы ворочать все эти железяки, и обладать достаточной сноровкой, чтобы их закрыть. Отец говорил со своими животными, похлопывал их по бокам и осматривал в желтоватом свете старого хлева, изучал как ни в чем не бывало, протискиваясь меж этими мастодонтами, и чувствовал себя как рыба в воде среди шестисоткилограммовых зверюг, от которых поднимался пар, чудищ в некотором роде, но чудищ не по своей воле, таких непрочных, таких уязвимых, что про них говорили: если корова остается одна, по-настоящему одна, то через два дня перестанет есть, а потом и помереть себе позволит…

– Эй, ты там заснул, что ли?

Должно быть, отец нагнулся, Людо уже не видел его в этой черной дымящейся магме, однако слышал, как тот подзывал его подойти и посмотреть. Он заранее знал зачем, хотел показать ему совсем юную телочку, родившуюся всего два дня назад, одну из этих мечтательных плюшевых игрушек с ангельским взором и такой нежной шкуркой, что невозможно не погладить, но трогать ее не стоит, говорил отец, этот крошечный монстрик очень уязвим. Он выпрямился и знаком подозвал сына к себе. Проведя всю жизнь возле коров, Люсьен все еще не мог удержаться от улыбки, когда видел новорожденного теленка, это было сильнее его, и ему обязательно надо было показать его кому-нибудь. Людовик облокотился о барьер, бросив ему:

– Не беспокойся, я и отсюда все отлично вижу…

– Да иди взгляни, тебе говорят, полюбуйся на ее глаза, я таких не видел никогда, к тому же ее мамаша отелилась в поле, прямо посреди лужи, бедняжке пришлось пару часов в воде пролежать, она наполовину утонула, когда я ее достал, а вишь ты, оклемалась, ожила, прямо чудо, верно?..

– Завтра погляжу!

Отец был где-то там, присел на корточки в сырой полутьме, которую оживлял шорох соломы да кроткое мычание; по правде сказать, оттуда, где стоял Людовик, не видно было ни теленка, ни Люсьена. Когда тот выпрямился, Людовик заметил его лицо, вынырнувшее меж дымившихся коров; толком не видя его, он все-таки различил озорную и полную лукавства ухмылку, которая явно целила в него…

– Боишься башмаки свои новые испачкать, так, что ли?

За ужином все говорили о том о сем, но громко, все говорили громко, даже маленькие племянники, Людовик отметил это, хотя раньше не обращал внимания. Однако с тех пор, как его мать перестала говорить, с тех пор как отгородилась от всех стеной молчания, с тех пор как все эти разговоры проходили без нее, тут-то они и стали его задевать, даже ранить. К его матери теперь обращались, только чтобы спросить, хочет ли она еще супа или немного овощей, не хочет ли пить, но наливали, даже не дожидаясь ее ответа.

Самым унизительным было, когда с ней говорили как с ребенком, а когда она не отвечала, даже мимикой, сами отвечали за нее. Людовик был чувствителен ко всем этим мелочам, но тем не менее никого ни за что не упрекал. В конце концов это ведь они жили с ней круглый год, в некотором смысле он тут больше не был у себя дома и прекрасно знал, что в семье конфликт может иногда родиться из-за какого-нибудь пустяка, из-за рассуждения, высказанного не к месту или плохо понятого, и вот уже началась перебранка. В том, что касалось ведения хозяйства, Людовик избегал задавать слишком много вопросов, как по поводу фермы, так и по поводу всего прочего, в любом случае остальные говорили так много, что сами выбалтывали ему кучу вещей о себе, которые его уже не касались, а насчет сплетен, насчет того, что чешут языком о таком-то или сяком-то в ближайшем городке и в соседних деревушках, то он никогда не был охочим до этого. Но все же сегодня вечером, чтобы немного спровоцировать своего зятя, прекрасно сознавая, что расставляет ему ловушку, Людовик спросил, зачем они посадили лук на небольшом квадратике земли прямо перед домом, в бывшем саду, хотя у них тонны лука растут в поле, уж чего-чего, а лука здесь всегда был полный амбар, запасов хватало, они продавали его и оптовикам, и розничным торговцам.

Ответила сестра, словно чтобы заранее их разнять, помешать им сцепиться:

– Почему лук растет в саду? Да чтобы есть!

– Согласен, но значит, ты уже не ешь то, что растет в поле? Вы больше не едите то, что продаете?

На это никто не отреагировал. Никто не осмелился заговорить о пестицидах в присутствии Людовика, он был настолько убежден, что его жена умерла из-за этой химии, что уже никто не отваживался ему перечить. Но тут он выяснил, что все, отказываясь признать, что Матильду действительно убили пестициды, ели за его спиной не обработанный ими лук… Никто не соглашался сказать ему, что да, Матильда точно умерла от этой фитосанитарной гадости и остального, но, не подавая вида, все сами остерегались этих пестицидов.

Еще когда Людовик жил здесь, его всегда уважали как в собственной семье, так и в окрестностях. Все знали, что он упрямец, так что никто не осмеливался говорить ему что-либо о смерти жены, но он вполне чувствовал, что, по их общему разумению, химикаты не имели никакого отношения к ее раку, и если Матильда заболела, то ей просто не повезло. И вот по прошествии нескольких лет они как ни в чем не бывало присоединились к его мнению, но признался ему в этом не кто-нибудь из них, а заговорила луковая грядка.

После кофе Людовик вышел покурить во двор. Снаружи моросило. В новых кожаных ботинках его близость к земле была уже не такой уверенной, утрамбованная земля налипала на подошвы, утяжеляя их, ноги скользили, но он все-таки хотел дойти до сарая. За его спиной хлопнула дверь. В световом кругу он увидел Жиля, который тоже вышел на холод, чтобы присоединиться к нему посреди двора. Поскольку он не курил, Людовик понял, что зять хочет что-то ему сказать.

– Знаешь, Людо, у нас тут теперь странные грады случаются, два таких выпадали в июне, а потом на несколько недель случилась засуха, температура скакнула до 35, на луке пурпурное пятно появилось, и клубника пострадала, и все остальное. Поверь мне, погода уже не та, что раньше, она меняется, надо как-то приспосабливаться.

– Ты мне об этом рассказываешь так, будто я отсюда лет двадцать назад уехал.

– Нет, но погода быстро меняется, поверь, из года в год природа все больше дурит.

– Быть может, но лучше бы ты делал шире промежутки между рядами, чем распылять свою гадость… А вообще-то как тебе удается прятать твои канистры, чтобы я никогда не видел, ты же их прячешь, так ведь? Я никогда их не видел в сарае, хотя ты их где-то прячешь, чтобы они не попадались мне на глаза, верно?

Людовик раздраженно пошел к сараю, чтобы укрыться от дождя, его футболка уже вся промокла, он беспрестанно поскальзывался, и это приводило его в бешенство, вот так поскальзываться на земле этой фермы, которая видела, как он родился, его раздражала эта потеря равновесия, особенно перед Жилем, который шел за ним следом.

– Ну с какой стати, по-твоему, мне их прятать, нечего мне прятать, и к тому же я ведь у себя дома.

Людовик резко остановился на входе в сарай и в упор посмотрел на Жиля:

– Нет, ты у нас дома, улавливаешь разницу?

Жиль замедлил шаг, хотя дождь усилился.

– Да что на тебя нашло, Людо?

Жиль окончательно остановился, неподвижно стоял под дождем и больше не хотел заходить в сарай, а, наоборот, попятился и повернул к дому, бросив с отвращением:

– Ты уже не тот, что прежде, Людо, уже не тот… Не знаю, что Париж с тобой сделал, но ты уже не тот.

Людовик по-прежнему стоял на входе в сарай.

– А а с чего ты решил, что это из-за Парижа, а, придурок?

Не оборачиваясь, Жиль бросил ему:

– Я никогда не просил, чтобы ты жертвовал собой ради меня, я на твоей сестре женился, а не на тебе.

Бывает, что, сказав слишком сильные слова, сразу же начинаешь злиться на себя, потому что зашел слишком далеко и сознаешь это, но уже слишком поздно, зло уже свершилось. К ногам Людовика подошел пес и посмотрел на него с видом полного непонимания; хотя было темно, на самом деле этот пес надеялся пойти с ним на прогулку, погонять кошек, или лис, или зайцев, не важно кого, лишь бы это удирало от него, а он его ловил. Этот пес, несмотря на свою славную морду бретонского эпаньоля, несмотря на свой ласковый и кроткий взгляд, просто хотел погоняться за добычей, истинным желанием этого милейшего животного было догонять все, что двигается, чтобы вцепиться зубами в менее проворную, чем он сам, зверюшку. Держа нос по ветру, пока Людовик гладил ему шею, пес нюхал воздух, с вожделением чуя массу возможных трофеев, и даже не для того, чтобы сожрать, а единственно ради удовольствия преследования. За веселой и добродушной мордашкой у этого пса таилось только одно желание: чтобы ему разрешили убивать.

После шести часов в пути Людовик добрался наконец до дверей своего дома. Было уже за полночь, однако оттуда доносился какой-то шум. Спину ломило, глаза были воспалены из-за шестисот километров белых полос, но ему еще пришлось копаться в своем мобильнике, чтобы отыскать код входной двери, а этот гам его отвлекал. Свою машину он, как обычно, оставил в гавани Арсенального канала, так что был вынужден на себе тащить два ящика с консервами и банками с супом, которые ему всякий раз готовила сестра – для его пропитания, конечно, но главное, чтобы избавиться от чувства вины из-за того, что единолично завладела фермой. С руками, занятыми съестными припасами, ему было чертовски трудно набрать шесть цифр, а потом толкать дверь, держа телефон в зубах. Он был обессилен, у него осталось только одно желание – рухнуть в постель, больше не задавая себе никаких вопросов, но, едва оказавшись во дворе, понял, что тут что-то неладно. Эти необычные звуки свидетельствовали о том, что большая квартира на третьем этаже сдана. Там имелось шесть комнат на ста двадцати квадратных метрах в обновленной части дома, она была такая дорогая, что ее редко снимали, разве что состоятельные американцы, приезжавшие семьями из трех поколений квакеров. Они считали, что живут по-парижски и были в основном людьми тихими и сдержанными. Но случалось также, что туда вселялась молодежь, студенты, причем вдесятером, чтобы раскидать на всех восемьсот евро за день, и в таких случаях все проходило не так гладко.

С середины двора Людовик бросил взгляд на окна третьего этажа – они все были освещены и распахнуты настежь, несмотря на холод, и оттуда неслись потоки слов и музыка, эманации маленькой толпы, множества громко говоривших, танцевавших и наверняка пьяных людей, количество которых умножалось желанием устроить себе праздник и полным забвением того факта, что тут кроме них могли быть и другие жильцы. Все это происходило точнехонько под квартирой Авроры. Людовик сразу же подумал о том, что она наверняка не заснет этой ночью, и растроганно улыбнулся, вообразив ее лежащей там, в этот самый момент. Он не знал, когда они увидятся снова, разве что она оставила ему в почтовом ящике записку, что заменяло им эсэмэс, или они случайно встретятся завтра. Однако в своем почтовом ящике он ничего не обнаружил, никакой почты, а главное, никакой записки; эта женщина имела совершенно поразительную способность исчезать и не подавать ни малейшего признака жизни, и это было тем удивительнее, что она жила прямо здесь, впрочем, подняв глаза, он увидел окно ее комнаты. Там также был включен свет, значит, она еще не легла, они еще не легли. Тем временем музыка злобно гремела, отдаваясь эхом во дворе, но самым худшим было то, что барабанные перепонки дырявили тяжелые басы. В этом гнусном месиве его внимание привлекла одна деталь: несмотря на то что все там говорили по-английски, по крайней мере один голос все-таки выделялся, мужской голос, выражавшийся сильнее, чем остальные, и даже явно ругавшийся, тоже по-английски. Это наверняка был Ричард. По всей видимости, ему пришлось спуститься к своим временным соседям и попросить их приглушить звук, после чего он, похоже, сцепился с ними. Людовик поставил свои ящики и направился к середине двора, напрягая слух. Не понимая, о чем идет речь, он все-таки заметил, что тон поднимается, а аргументация звучит все резче, и остановился, подумав, не надо ли сходить туда, не столько ради того, чтобы успокоить ситуацию, сколько чтобы взглянуть поближе на этого Ричарда, с которым прежде встречался только случайно. Ему хотелось рассмотреть его по-настоящему, увидеть перед собой человека, который его интриговал, этого типа, которому все удавалось и который в некотором смысле был его обратным отражением – молодой, ретивый руководитель, беспрестанно снующий туда-сюда через океан, переполненный идеями и обладающий внушительными связями американец, то есть его полная противоположность.

Угодив в ловушку собственного любопытства, Людовик начал подниматься по лестнице «А» с просторными пролетами из тесаного камня, с широкими ступенями и резными закраинами с изгибом, с мощенными плиткой площадками между этажами. И чем выше он поднимался, тем больше сознавал масштаб причиняемых неприятностей: от тяжеловесного рэпа с его басами содрогался весь дом, поверх этого громоздилось несколько голосов, которые кричали и смеялись, заполняя остальное пространство, и все это творилось далеко за полночь, что было нестерпимо. Когда он поднялся достаточно высоко, чтобы его стало видно с лестничной площадки третьего этажа, Ричард сразу же заметил приближение этого посланного самим провидением соседа и тут же с явным облегчением призвал его в свидетели:

– А, так вам оттуда тоже их слышно?

Наконец Людовик одолел последние ступени, прежде чем ответить. Он пожал руку Ричарду, который протянул ее в знак того, что узнал его и прекрасно знает, кто он такой, хотя вряд ли от Авроры. Людовик внимательно посмотрел на него, словно остальные не существовали; наконец-то этот Ричард был перед ним, он не представлял его себе ни таким красивым, ни таким молодым, да к тому же от него исходила эта впечатляющая живость, пусть и проявляясь только в этом нервном жесте, которым он забрасывал назад свою прядь – надо сказать, что он выглядел чертовски раздраженным. Несмотря на обстоятельства, Людовик рассмотрел его подробнее: на том были серые брюки и изящные начищенные мокасины без каблуков, кашемировый свитер, тоже серый, с высоким скрученным воротом, все это ему очень шло. Он был худощав и олицетворял собой элегантность того типа, которую называют прирожденной. Людовик был ошеломлен, оказавшись здесь, прямо перед мужем Авроры, и все еще не мог опомниться от этого…

– Вы пришли из-за шума?

– Да. Конечно. Только его и слышно.

Перед Ричардом была целая ватага возбужденных юнцов, которые сменяли друг друга на пороге и явно не собирались ложиться спать. Были тут и девицы, они просовывали голову в дверь, потом уходили обратно, откровенно плюя на вмешательство этих кайфоломщиков, и другие парни, окружавшие в качестве подкрепления тех, кто вел переговоры. Людовик почувствовал себя старым, совершенно вышедшим в тираж, они тут тоже все были стильными, в белых рубашках, некоторые даже в костюмах, словно оделись «на выход», молодые и худощавые, весьма странная категория человеческих существ, которым удавалось быть всем одновременно расслабленными и элегантными.

Ричард снова начал спорить с теми, кто все еще оставался там для ведения переговоров, с тремя типами, которые торчали истуканами перед двустворчатой дверью, и похоже, пытался прийти к согласию по какому-то вопросу, вероятно, речь шла о предельном часе, после которого нельзя шуметь. Людовик оставил его разбираться с ними, в любом случае он слишком плохо говорил по-английски, так что ничего не понимал, к тому же Ричарду было трудно добиться, чтобы его услышали. В какой-то момент он бросил взгляд на Людовика, стоящего чуть поодаль, несколькими ступеньками ниже.

– Это американцы? – спросил тот.

– О нет, конечно, – ответил Ричард, подходя ближе. – Всего лишь австралийцы…

Потом, внезапно снова став совершенно непринужденным, весело добавил, стараясь перекричать тарарам:

– У американцев все-таки не настолько дурной вкус, чтобы так шуметь под окнами соотечественника… а австралийцы люди странные, один только акцент чего стоит, жуть, я ничего не понимаю, они говорят словно… как это говорится – деревенщина?

– А, вот оно что.

Людовика покоробило словечко, хотя красавчик Ричард находил это забавным, он видел здесь лишь гулянку толпы недочеловеков, которые в своем подростковом исступлении оторвались по полной, сняв себе квартиру через Airbnb, потому что ни один отель никогда не потерпел бы у себя подобный бардак… Он изучал эту ватагу пылких идиотов, отчасти довольный тем, что это австралийцы, похоже, им было смешно, он им почти завидовал, завидовал размаху этого бреда – припереться сюда с другого конца света, чтобы устроить себе неделю загула под потолками с лепниной, днем балдеть, пялясь на Париж во все глаза, а ночами восхвалять этот мираж – не так уж плохо для деревенщин.

Людовик облокотился на перила как зритель. Ричард хотел призвать его в свидетели.

– Они никогда не устроили бы такое в гостинице!

– Само собой. Давно они здесь?

– С пятницы устраивают нам веселую жизнь, но завтра понедельник, я уже не могу!

– Если они так вам мешают, надо всего лишь вызвать полицию.

– А разве вас они не беспокоят?

– Я живу на другом конце двора и сплю крепко. Меня ничем таким не проймешь…

Говоря это, он не сомневался в том, какое впечатление это произведет, он знал, что собьет с толку своего собеседника, щеголяя таким безразличием, и вспомнил, как сказал те же слова Авроре в тот первый раз, когда они с ней заговорили. Несколько выбитый из колеи Ричард продолжил разговор с другим типом, на этот раз с каким-то верзилой, который казался менее пьяным, чем другие, и чуть более свежим, они говорили вдвоем, как это делают в ночном клубе, то есть склонившись друг к другу и жестикулируя, но как-то уж слишком по-средиземноморски. В дверном проеме появились двое других, Ричард продолжал дипломатично изображать из себя переговорщика, стараясь сохранять спокойствие. У этого типа был класс, Людовик не мог помешать себе смотреть на него с некоторым восхищением, он уже обзавелся серьезным комплексом по отношению к парижанам вообще, так что этот парижанин-американец впечатлил его еще больше. Но в первую очередь он видел, что объективно тот имел все: он был почти на десять лет моложе, обладал прекрасным положением, великолепной квартирой, имел детей, а главное – был мужем Авроры. Что поражало Людовика: этому типу удалось все еще до сорока лет. Это заставляло задуматься, и становилось не по себе, как от этой оглушительной музыки и слов, летевших отовсюду, исключительно из уст этих буйных психов, которые хохотали, орали и восторгались с идиотской радостью под эту ужасную нервную музыку, и все это после шести часов за рулем, он ненавидел их всех.

Только в этот самый миг, не понимая почему, он увидел, как взгляды трех типов уставились на него скорее вопросительно. Ричард продолжал говорить с ними, растолковывая им неизвестно что. Людовик посмотрел на них в свой черед, чувствуя, что Ричард говорит о нем, и тут они повернулись, закрыли дверь и продолжили что-то обсуждать внутри, но музыка стала тише.

Ричард спустился к Людовику, одарил его широкой улыбкой и бросил «Yes!», потом протянул ему кулак, пытаясь сделать приветствие баскетболиста, которое Людовику не нравилось, так что он в ответ протянул открытую ладонь, которую Ричард классически пожал.

– Вы поняли?

– Нет.

– Я им сказал, что вы полицейский в штатском и что вы готовы вызвать подкрепление, если они сейчас же не сделают звук тише… Можно сказать, что вы удачно зашли!

– Браво. Хитро придумано.

Ричард продолжал держать его за руку, похлопывая по спине.

– Знаете, мсье Людо, после той истории с нагревателем мы с детьми зовем вас superplumber!

– И что это значит?

– Суперводопроводчик! Ну да, вы немножко наш герой.

Людовик принял к сведению эту удивительную информацию, не зная, что ответить, должно быть, Аврора рассказала о нем после аварии с нагревательным баком, пока же он совершенно не знал, как ему это понимать. Люди часто рефлекторно похлопывали его по плечу, широкие плечи сами приглашают к дружескому шлепку, они отчасти напоминают бычий зад, или конский бок, по которым фамильярно похлопывают, чтобы оценить животное.

– Поднимемся? Выпьем немного виски.

– Нет, спасибо.

Людовик повернулся и оставил Ричарда, пожелав ему спокойной ночи. Этот тип напрягал его своим динамизмом, своей веселостью, своим умом тоже. Ему было безумно трудно понять, почему Аврора отдалилась от этого Ричарда и предпочла его. В последний раз она сказала, что в тот момент чувствовала себя более близкой к нему, чем к своему мужу, но такого же не могло быть. Его щекотала некая форма ревности; он резко подхватил свои ящики во дворе и вступил на свою старую крутую лестницу, чувствуя себя немного униженным. Этот тип как ни в чем не бывало выдал его за легавого, просто так, за здорово живешь, даже не спросив его разрешения, этот Ричард обладал обезоруживающей хитростью и своего рода непринужденным нахальством.

Оказавшись у себя дома, Людовик сразу же бросился принимать долгий душ, пытаясь смыть с себя все это: и беззаботных австралийцев, и слишком красивого и нагловатого мужа, и шесть часов дороги в малолитражке, которые каждый раз уродовали ему спину, но что по-настоящему не шло у него из головы этим вечером, так это образ матери, отгородившейся от всего стеной своего молчания и окончательно помутившейся рассудком. А еще остальные вокруг нее, которые больше не ели овощи, предназначенные на продажу, и Матильда, на чью могилу он сходил, и Аврора в этой постели прямо напротив… Сегодня вечером на исходе выходных он осознал, что многие вещи не проходят. Он натянул трусы и футболку, выпил банку еще не успевшего охладиться пива из упаковки, которую сестра в своей чрезмерной любезности сунула ему в ящик вместе с колбасой и свежим хлебом. Сказать по правде, этим она выводила его из себя, она все делала чересчур, словно хотела быть уверенной, что он снова уедет, что он не вернется, чтобы путаться у них под ногами, наверняка она думала о том, как держать его на расстоянии… В итоге, оглядывая свою жизнь, он пришел к выводу, что был окружен немалым количеством мерзавцев, или безразличных эгоистов, или недоброжелателей.

Уже в течение получаса австралийцы явно не нарушали договоренность и вели себя тихо, из-за их закрытых окон слышался только сильный фоновый шум, но вполне терпимый, должно быть, они все там укурились внутри, но по крайней мере их не было слышно. Не столько из-за дыма, сколько из любопытства Людовик облокотился на подоконник, чтобы выкурить сигарету. Чем ближе к концу декабря, тем лучше сквозь оголившиеся ветви становился виден дом напротив, теперь он постоянно был перед глазами, но в то же время далеко. Высокие потолки благородных этажей делали стройнее и все здание в целом. Временами у него возникало впечатление, будто он видит новехонькую яхту с палубы старого колченогого парусника. Этим вечером, после встречи с Ричардом, и вот уже пять дней не получая малейших известий от Авроры, Людовик сказал себе, что наверняка будет благоразумнее впредь держаться подальше от этой женщины, от этого дома, от всего этого. Он был для нее лишь случайным любовником, приключением, которое удачно совпало с ее немного пошедшей наперекосяк жизнью, в крайнем случае она, возможно, рассчитывала на него, чтобы он помог ей получить обратно свои деньги, но ничего большего не стоило ждать от этой принцессы, которая увлекала его в свою эгоистичную интрижку.

Больше всего его смущало то, что в течение целых пятнадцати дней он слишком много думал об этой женщине, честно говоря, он думал только о ней. Он удерживал себя от того, чтобы оставить ей записку в почтовом ящике или сделать какую-нибудь иную попытку сближения, но при этом умирал от желания снова ее увидеть, ему ее не хватало, физически, по-человечески и по целой куче других причин, уже несколько лет он не отдавался кому бы то ни было, ни с кем не говорил. Теперь она знала о нем все, он не осмеливался в этом признаться, но чувствовал себя привязанным к ней, опасно привязанным. Еще месяц назад эта женщина его избегала, даже не смотрела на него, когда они встречались, быть может, даже опасалась его. А вот он-то с самого начала ее заметил, этот невозможный идеал женщины, потому что она была красива и потому что всякий раз надетая на ней одежда казалась невероятной и удивительно шла ей, и от нее хорошо пахло. Он всегда знал, когда она проходила через двор до него, у почтовых ящиков все еще витал ее аромат. Она действительно была олицетворением некоего идеала, парижанки, или буржуазной дамы, женщины достаточно высокомерной или безразличной, самим символом, с которыми он порой случайно сталкивался, но никогда не встречался.

В ее комнате было темно. Может, она спала? Спали ли они в объятиях друг друга или перешли к чему-то другому? Он поискал глазами пару птиц. Их больше не было на ветвях. Единственным источником света во дворе были окна австралийцев, в этом полумраке видно было довольно хорошо, но разглядеть горлиц ему не удавалось. Однако окинув взглядом всю панораму, он наконец заметил их на самом верху крыши, слева, на каминных трубах, обе птицы примостились каждая на своей и грелись, но не друг подле друга. Он представил себе заснувшую Аврору, ее лицо, утонувшее в массе волос, и снова подумал об этом чудовищном усилии, которое ему приходилось делать над собой, чтобы не пытаться ее увидеть. Ни разу он не спросил ее: «Когда же мы увидимся?» – ни разу не выдал ни малейшего признака нетерпения, прикидываться безразличным было единственным решением, чтобы не встревожить ее, чтобы понравиться ей. Но эту роль становилось трудно играть.

Вдруг звуковые колонки в доме напротив словно взорвались, австралийцы принялись петь, потом сделали звук еще громче, и снова все стало невыносимым, даже закрытые окна не спасали от этой агрессии. Людовик остался зрителем. Он заранее знал, что окна на четвертом зажгутся и что Ричард на сей раз сыграет до конца свою роль человека, которому не дают поспать, вызовет полицейских, уже настоящих, сделает что-нибудь… И как раз в этот самый момент вспыхнул свет в окнах Авроры, потом по всей квартире и во всей лестничной клетке «А». Посреди этого содома Людовик услышал исступленные звонки, наверняка Ричард звонил в дверь нижнего этажа, все звонил и звонил, обезумев от бешенства, но, похоже, никто не откликался… Хоть и не видя всего, Людовик наблюдал за сценой, забавляясь и предвидя большую часть из того, что должно было последовать дальше; ему показалось, что он узнал голос Ричарда среди всех прочих, Ричарда, срывающегося на крик, гнусно взвинченного из-за гнева и растерявшего все свое хладнокровие. «Пускай сам выкручивается…» – пробормотал он себе под нос, пожалуй, даже довольный тем, что на этот раз Аврорин муженек взорвался, что его по-настоящему трясет от ярости или отчаяния. Людовик закурил новую сигарету, несмотря на холод, он по-прежнему оставался у открытого окна ради удовольствия слышать, как тот слетает с катушек, хотя из-за выступа дома по-настоящему не видел, что происходило на площадке и в лестничной клетке, не важно, он ясно угадывал сцену, смаковал это представление… Потом послышались неистовые интонации, одни слова перекрывали другие, атмосфера явно накалялась, он узнал раздраженную партитуру, свойственную ситуациям, где жесты перехлестывают через край, а слова смешиваются с междометиями и даже воплями. Это вполне говорило о том, что просто слов уже недостаточно и что скоро там наверняка перейдут к рукоприкладству. Больше всего его раззадоривали отзвуки перепалки, притом что ничего увидеть не удавалось. Тогда он натянул джинсы, на всякий случай потуже зашнуровал кеды и, не закрывая дверь, сбежал вниз по своей лестнице, потом в том же темпе поднялся на два этажа по другой, довольно теплой, но на площадке, несмотря на безумный шум, никого не обнаружил. Тогда он вошел в квартиру и наткнулся в прихожей на волнующее зрелище: два типа мутузили друг друга, злобно сграбастав противника за грудки, а остальные пытались их разнять. Ричард был уже на себя не похож, превратившись в отвратительно взлохмаченного и расхристанного буяна, совершенно вышедшего из себя из-за гнева, удесятеренного гневом противника. Как такой вежливый тип умудрился до такой степени утратить самообладание? Людовик ввязался в этот бардак, как зритель, захваченный действием фильма. Кроме небольшой группы при входе большинство остальных продолжали танцевать в большой гостиной, в глубине, как ни в чем не бывало, пьяные или обдолбанные. Блаженство этой человеческой массы шарахнуло ему прямо в лицо – эта невыносимая беспечность, эта молодежь, эти юные обормоты, которые даже не замечали его, даже не остерегались, и вдобавок эта невыносимая музыка, этот тягучий рэп, но главное громкая, громкая, чересчур громкая, «Проклятая музыка…». С этого момента Людовик больше не думал, он закрыл лицо и стиснул челюсти, сцапать какого-нибудь типа за шиворот значит сунуться на незнакомую территорию, все происходит через взгляд, сотня его кило ничто по сравнению с этим взглядом, взгляд показывает другому, что ты готов сожрать его. Впрочем, он поднял блондина, который удерживал Ричарда на полу, поставил его на ноги, чтобы посмотреть ему прямо в глаза и сразу же ударил, без единого слова врезал по морде типу, имевшему наглость не испугаться. Нанес удар кулаком в подбородок, блондин рухнул как подкошенный, удар оглушил только его, но все остальные вокруг остолбенели. Когда доходит до драки, надо бросаться в нее сразу же, никаких суровых предупреждений, никаких слов на ветер, в драке надо выплеснуть всю ярость, которая в тебе есть, но выплеснуть вдруг, без предупреждения, сразу выплеснуть этот мешающий жить страх, это огненное озеро в себе, все свое озлобление… Остальные обступили его со всех сторон, как во время матча по регби, когда он еще играл, пытаясь схватить его на выходе из схватки, так что он подскочил к группе, выхватил одного еще до того, как тому пришло в голову возмутиться, и врезал ему по животу, тут все закричали и попятились, приняв его за сумасшедшего, может, даже вооруженного. Они не знали, что он так разряжается, потому что больше не мог ждать, когда Аврора подаст признак жизни, в то время как этот Ричард спал с ней. В сущности, плевать ему было на австралийцев и на их дикие забавы, пускай они продолжают свои пляски в гостиной, а что касается его, то у него было одно желание – уничтожить, истребить Ричарда. Совершенно разъяренный, он бросился к стереоплееру, стоящему на каком-то комоде, и вырвал усилитель, потянув за провода, потом повалил две высокие звуковые колонки, и все разом прекратилось, швырнул усилитель на пол, и тот лопнул, как кокосовый орех. Он злился на них на всех за то, что они устроили такое под кроватью Авроры, словно жизнь для них была слишком легкой. Он уже пошел на попятный, сказав себе, что перегнул палку, только ему никак не унять это опьянение – бить, особенно когда эти обормоты напротив него сдулись, стали дряблыми. Маленький придурок держится за живот, но белобрысый верзила все еще не встал, он попал ему точно по подбородку, напрочь его вырубил, протокольное сотрясение, только он все никак не очухается. Остальные присели вокруг него на корточки. Сам Ричард был какой-то ошалевший, оглушенный, словно это он получил тот удар кулаком. Людовик был по другую сторону всего этого. Потрясенные девицы, должно быть, говорили о нем ужасные вещи, смотрели на него как на психа, который ворвался в их мирную общину, но видя страх в глазах других, ему хотелось продолжить. «Не доставайте меня…» – прорычал он им. Когда он был таким, к нему никто никогда не приближался, даже если их было десятеро против него одного. Они стояли с открытым ртом, только молодые пьяные придурки, не злобные, он их всех вернул на землю, у него не было желания говорить с Ричардом, между ними не было ни малейшего сообщничества. Он бросил взгляд на того, что валялся на полу, пускай вызывают «скорую» или он сам очухается, ему было плевать, и он убрался оттуда. Больше никакого шума, никакой музыки, они все сгрудились над пострадавшим, а он вступил на лестницу, топая по ступеням всей ступней, довольно сильно, чтобы развеять эту внезапную ненависть, которая так странно в нем вскипела.

Когда он вернулся в свою квартиру, там было холодно из-за раскрытого настежь окна. Но он оставил все как есть и, не включая свет, сел на постели, чтобы расшнуровать кеды, и успокоился, лег в холоде. Снаружи не было слышно никакого шума, только звуки голосов, говоривших между собой, большой неровный разговор. Людовику надо было успокоиться, по ту сторону деревьев все еще горел свет, этого он и опасался, услышать прибытие «скорой». Он с силой выдохнул, надо было успокоиться, всякий раз ужасно сознавать, что зашел слишком далеко. Он всегда остерегался этих лишних ударов, импульсивность у него могла принимать такие пропорции, которые он плохо контролировал. Уже мальчишкой, когда он играл, мать говорила ему: «Ты чувствуй свою силу, остановись…» Надо было закрыть это окно и успокоиться, он не осмеливался выглянуть наружу, увидеть то, что было слышно, догадаться о том, что было видно. В конце концов, они сами на это нарывались, он успокаивал себя. Но все-таки нехорошо так взрываться, это все из-за Авроры и Ричарда, он это прекрасно чувствовал. Была опасность, что эта пара может вынудить его делать глупости, и тут он услышал вдалеке, в тишине задних улиц, сирену спасателей, клаксон, сильный и медленный, который приближался к дому, и он почувствовал, как его охватывает липкое беспокойство, когда машина остановилась здесь, совсем рядом, перед дверью этого двора, оставив включенным мотор.

3

Его ничем не пронять. Ничем и никогда не пронять. После того что он пережил, его ничто больше не напугает. Когда видишь по лицу любимой, что болезнь день за днем побеждает. Когда осознаешь день за днем меру своего полнейшего бессилия перед чужой болезнью. Когда болтаешься месяцами в тревогах, которые говорят тебе только о смерти. Когда день за днем ждешь новых диагнозов, которые беспрестанно отправляют тебя к полнейшей невозможности что-либо сделать и ты вынужден принять, что, несмотря на всю свою любовь, которую питаешь к своей любимой, ничем не можешь ей помочь, ничем, после этого уже ничего не боишься. Его сила происходила отсюда, из того, что он все потерял, и отныне его уже ничем не пронять, уже ничто не заставит его испугаться или замерзнуть, ничто.

Во вторник вечером по возвращении домой Людовик включил телевизор и, не раздеваясь, лег на кровать. Ритуал состоял в том, чтобы посмотреть выпуск местных новостей на канале «303», затем в девятнадцать часов переключиться на региональный «Франс-3» ради ощущения, будто ненадолго побывал дома. Два дня он ждал, что с ним заговорят об австралийцах, знал, что так или иначе эта история вернется бумерангом прямо ему в морду, либо владелец дома объявится, либо легавые, в конечном счете много кто мог потребовать у него отчета по поводу того удара кулаком, разбитого усилителя и того белобрысого типа, он ведь по-прежнему не знал, до какой степени покалечил его. Да и не хотел этого знать. Первый, кто должен бы с ним поговорить об этой истории, был Ричард или, может, Аврора, но пока ничего такого не случилось.

В итоге той ночью спасатели оставались там долго, больше часа. Лежа в темноте с приоткрытым окном, Людовик все слышал: звуки и движения, на улице остановилась вторая машина, шум ее мотора добавился к шуму первой, потом были и другие машины, хлопали дверцы, решетчатая дверь вестибюля открывалась и закрывалась несколько раз подряд, во дворе слышалось множество голосов. После второй машины спасателей на место прибыли четверо полицейских. Людовик старался следить за всем этим из своего окна, ему видна была часть гостиной в квартире на третьем этаже. Во дворе двое врачей разговаривали с полицейским, ему с высоты слышны были только портативные рации, которые беспрестанно и довольно громко потрескивали.

Он забеспокоился, лишь когда услышал звонок к Авроре, должно быть, полицейские спрашивали объяснений у Ричарда – как у соседа снизу или как пожаловавшегося соседа, – пытаясь выяснить, не он ли нанес этот удар кулаком, а если не он, то кто другой… Прислушавшись, он уловил только обрывки разговоров как по-французски, так и по-английски, которые перемешивались между собой, скорее спокойных, без особых излияний и нервозности, это было своего рода ледяное спокойствие, оттененное звуками всех машин, чьи моторы работали вхолостую, и переговорных устройств.

Через довольно долгое время во двор спустились двое австралийцев, потом полицейские и пожарные, и наконец пострадавший: его спустили на носилках, очевидно снабдив шейным фиксатором и капельницей. Людовик наблюдал за этими хождениями туда-сюда, опасаясь только одного – увидеть, как все эти головы поднимутся и посмотрят в сторону его дома, его окна. Поэтому он держался тени, боялся, как бы уже не прозвучало его имя, как бы не была подана жалоба, но из всех этих индивидов, ходивших взад-вперед, он так и не увидел ни одного, кто поднял бы глаза к его окну, верный знак того, что Ричард не заговорил. А что касается остальных, то они так и не поняли, кто это был, полицейский или нет, и откуда взялся. Потом все успокоилось, больше не было слышно ни звука, ни рокота моторов, ни музыки – ничего. Однако, несмотря на эту великую тишь, ему не удавалось заснуть.

Если выглядишь таким сильным, неудобство в том, что другие никогда о тебе не беспокоятся, всегда считают тебя крепким. Каждый считал, что Людовик способен превозмочь все, что это превосходство над другими, проявившееся еще в школе, приложимо ко всему, что он и повзрослеть должен немного раньше, чем остальные, и не должен позволять никому впечатлить себя. Это другие загнали его в угол, в эту роль здоровяка, начиная с родителей, которым это доставляло своего рода животную гордость, и поэтому, чтобы не разочаровать их, он стал им подыгрывать. Даже когда у него была тяжелая простуда, он не хотел в этом признаваться, ничего не показывал, терпел и жар, и обжигающую боль в горле. Остальные-то преувеличивали эти симптомы, чтобы их пожалели, и по их бледности было видно, что у них ангина или грипп. Он же, даже будучи больным, отрицал это и сохранял розовый цвет лица. Его интерес был в том, чтобы не привлекать к себе внимания, оставаться свободным, чтобы его оставили, черт возьми, в покое. И впоследствии во всем, что касалось эмоций, делал то же самое, ничего не показывал, замыкался в себе вплоть до того, что казался бесчувственным или безразличным. И в школе, и в округе они все всегда заблуждались, считая его непоколебимым, тогда как он сам, в сущности, абсолютно не был уверен, что хоть в чем-то превосходит других.

Однако в течение двух дней им владел страх, по крайней мере опасение, как бы с ним снова не случился удар. С его выносливостью можно покончить в любой момент, в любое мгновение можно ее отменить, позволив обуять себя тревоге, которой предоставляют слишком много места. Быть сильным значит сознательно, умышленно недооценивать опасность, в то время как быть слабым значит переоценивать ее, но тем вечером он здорово себя напугал.

Австралийцы съехали в понедельник, во всяком случае, в понедельник вечером их там уже не было. Большая шестикомнатная квартира снова погрузилась в темноту, и это продлится наверняка еще несколько недель, прежде чем не прибудут невесть откуда новые съемщики. Эта история неотступно преследовала Людовика, он не знал, что стало с тем парнем: просто ли он побывал в отделении «Скорой помощи», или же до сих пор там – удар в лицо может плохо обернуться. А поскольку свою квартиру он «втихую» снимал у своего босса, то привлекать к этому лишнее внимание ему было совсем ни к чему. Вплоть до того вечера остальные обитатели дома видели в нем только сдержанного и услужливого типа, который никому не доставляет проблем, и вовсе не стоило, чтобы его начали остерегаться.

Сидя с ногами на покрывале, он смотрел вторую часть региональных новостей, начавшихся в 19.20, и был уверен, что в этот момент его мать тоже перед экраном, она каждый вечер смотрела эту же часть новостей; либо сестра, либо племянники сажали ее перед телевизором, и она смотрела вместе с ней, а иногда даже с отцом, особенно зимой, на канале «303», выпуск «Юг-Пиренеи». Там говорили о знакомых ему местах, но он смотрел на это, как на образы какой-то другой страны, ему было уютно перед этой программой, это возвращало его к привычным и в то же время далеким заботам. Ведь из Парижа эти пейзажи казались весьма далекими, от их вида на него накатывала ностальгия, очень конкретная, поскольку физически его там уже не было, так что, когда в его дверь трижды постучали, он сразу же подумал об австралийцах, о полиции, о ребятах из агентства по найму жилья, в общем, о ком-то, кто явился усложнять ему жизнь. Но едва он открыл дверь, как она упала в его объятия, обхватила, прильнула и стиснула изо всех сил. Людовик не успел даже закрыть дверь и выглянул, проверяя, нет ли кого-нибудь в коридоре, а она цеплялась за него с поразительной жадностью, вдыхая его запах, словно чтобы наполниться слишком долго ожидаемым ароматом. И вдруг он ощутил, что все его страхи, весь его гнев рассеялись. Всякий раз, когда он снова видел ее, она казалась ему более пылкой, более страстной, он чувствовал, до какой степени ей хотелось его увидеть, все-таки для нее прийти на эту лестницу, объявиться здесь в открытую было рискованно, совершенно очевидно, она держалась за него, быть может, опрометчиво придавая ему слишком большое значение, о чем потом пожалеет – он не знал.

– Людовик, мне никак не удается.

– Что?

– Мы можем увидеться?

– Но я же здесь, мы и так видимся!

– Нет, сейчас я опаздываю, Ричард в Штатах на два дня, мне надо вернуться. Послезавтра ты можешь?

– Да, конечно. Здесь?

– Нет, в «Большом Каскаде», как в тот раз.

Он сдержался, чтобы не сказать ей, что это на другом конце Парижа, а в четверг во второй половине дня у него встреча на севере департамента Сена и Марна, аккурат в противоположной стороне, так что это ему не подходит, но сказал ей всего лишь, что глупо назначать свидание так далеко, тогда как здесь они друг у друга, так сказать, «под рукой»…

– Нет, нам надо поговорить. Когда мы видимся здесь, мы говорим, конечно, но в основном занимаемся другим, и ты сам это прекрасно знаешь, а тут нам надо поговорить серьезно, понимаешь, на этот раз это важно…

– Ты об австралийце говоришь? Как он, слышала о нем что-нибудь?

– Да плевать мне на австралийца. Ты все правильно сделал. Не беспокойся, все было правильно.

– Аврора, тогда о чем же ты хочешь поговорить?

Она снова схватила его лицо с ошеломляющей силой, а он позволил поглотить себя этим поцелуем, теперь эта женщина была захлестнувшим его головокружением, с которым он не мог справиться. Она пришла с улицы, ее пальто, ее кожа, ее лицо были прохладными, дыхание тоже, но она не хотела задерживаться, рисковать опозданием, тогда он обнял ладонями ее лицо, чтобы ответить на поцелуй, хотел помешать ей уйти, обвив ее, ошеломить своим желанием, но она высвободилась и отступила, глядя ему в глаза:

– Знаешь, я люблю тебя.

Он не знал, что ответить, не знал даже, требовалось ли это, похоже, она и не ждала ответа, это был всего лишь порыв, он не был способен сказать ей: «Я тоже тебя люблю», это казалось ему невозможным. Однако ему хотелось этого. Но он боялся, как бы Матильда его не услышала, глупо, конечно, и тогда он сказал ей всего лишь:

– Аврора, останься ненадолго…

– Нет. Увидимся послезавтра. В пять часов!

И он остался там, перед этой по-прежнему зияющей дверью, она уже исчезла из коридора, в какой-то момент у него возникло чувство, что все это ему только привиделось, но, к счастью, здесь остался ее запах, у него им пропахло все лицо и во рту его было полно, никто и никогда его до такой степени не околдовывал. За спиной он слышал конец какого-то репортажа о волке, резавшем овец, который набрасывался на отары и убивал всех животных подряд просто ради удовольствия убивать, но где это было? Точно не в его родных краях. Он-то думал, что Аврора будет злиться на него за то, что он отдубасил того австралийца, что она плохо это воспримет, а она, наоборот, поблагодарила его за это, как за воронов. В итоге, как только он разделывался с кем-нибудь, она его благодарила, как только он улаживал какую-нибудь ситуацию с помощью насилия, она его благодарила. Он подумал, что волк в нем нравился ей больше, чем овца.

– Прилягте, мадемуазель.

– Оставьте меня в покое, черт возьми!..

– Доверьтесь мне, лягте, вот увидите, когда ложишься, сразу же успокаиваешься, это психология, нельзя одновременно лежать и гневаться, можете мне поверить, это главное, что я усвоил за те годы, что занимаюсь оказанием первой помощи пострадавшим!

– Оставьте меня! В любом случае вам тут не хрен делать!

– Пожалуйста, мы все постараемся сохранить спокойствие, давайте, прилягте, мадам Бельсан…

– Проклятье, не называйте меня мадам!

Людовик пытался не обращать внимания на ругань молодой женщины и оставаться спокойным, вот только с тех пор как к ней в квартиру влез без предупреждения домовладелец, довольно плутоватый тип, это вывело жилицу из себя, она просто обезумела от ярости, осыпала их оскорблениями и даже попыталась распустить руки. По всей видимости, гнев этой женщины удесятерила сама ситуация, а возможно, также алкоголь. Быстро оглядев квартиру, Людовик заметил пакет вина на кухне. Тот факт, что она пила, только усугублял ситуацию. Людовик чувствовал, что домовладельцу, этому старикану, который прятался за его спиной, тут совершенно нечего делать. Стоило ему заявиться, как молодая женщина буквально слетела с катушек. Рассвирепев, как фурия, она так пнула ногой по своей рождественской елке, возвышавшейся у окна, что синтетическое деревце полетело аж на середину комнаты вместе со своей светящейся гирляндой, а маленькие лампочки, чей провод был вырван из розетки, перестали мигать: это была душераздирающая сцена. Вид этого символа детской радости, вдребезги разбитого и валявшегося на полу, был ужасен. Людовик ни в коем случае не должен был поднимать елку, он потерял бы всякий авторитет, опустившись на четвереньки, но тем не менее он это сделал, потому что видеть такое ему не нравилось. Ему надо было, чтобы все утихомирилось, чтобы все снова стало спокойным, потому что вообще-то у него было большое искушение выставить за дверь этого домовладельца, который тут был совершенно лишним. Молодую женщину тронуло, что он присел на корточки, чтобы подобрать елку, а затем быстро привел ее в порядок, и она сказала ему еле слышное спасибо. Чтобы снизить градус напряжения, Людовик повел эту мадам Бельсан к дивану, попросил ее присесть и даже прилечь, устроил ее поудобнее, насколько возможно, хотел даже вытянуть ей ноги, чтобы она успокоилась, но та не позволила этого сделать и вскочила рывком, на сей раз, чтобы накинуться прямиком на владельца, схватила его за грудки и окатила бранью. Того это совершенно ошарашило, он запаниковал и в свой черед стал осыпать бранью ее. Людовик оказался зажат в клещи, хотя с этой мадам Бельсан все начиналось довольно хорошо; конечно, она пыталась его разжалобить, но им по крайней мере удавалось говорить. Людовик опасался, что эта история никогда не закончится, в пять часов его перед «Большим Каскадом» ждала Аврора, а это на другом конце Парижа, он даже взял машину, чтобы выиграть время и избежать бесконечных пересадок, не важно, главное, это было в противоположной стороне, и все сегодня шло кувырком.

Молодая женщина задержала квартплату за пять месяцев. Хозяином квартиры был семидесятипятилетний пенсионер, он сдавал две квартиры, эту и еще маленькую студию за пределами Вильпаризи. Проблема состояла в том, что оба его квартиросъемщика месяцами неисправно платили за жилье, но в их договорах не было статьи, позволяющей расторжение в подобном случае. Хуже всего было то, что эта мадам Бельсан снимала у него первый этаж в его собственном доме, так что должница была у него перед носом в течение всего дня, он жил над ней, и они каждый день виделись. К тому же была зима, и он не осмеливался начать процедуру перед судьей по срочным вопросам, не говоря о деньгах, в которые это обойдется, и даже если бы судье пришлось вынести решение о выселении после зимней отсрочки, он по опыту знал, что на этом дело не кончится, это займет как минимум год или больше, а поскольку у нее было двое детей, он был уверен, что судья в любом случае откажется предписать выселение, и тогда останется только подать иск против государства, чтобы с него потребовать сумму долга, и это никогда не кончится. Вот почему домовладелец обратился в агентство Кубресака, убежденный, что гораздо эффективнее будет прибегнуть к взысканию долгов, по крайней мере его квартиросъемщица испугается, может даже съедет, а иначе ему останется последнее средство – процедура под названием «Процесс-24», совершенно нелегальная операция, однако ее применение распространяется при полном пренебрежении к закону, а слухи о ней передаются из уст в уста, так что некоторые владельцы жилья уже без колебаний обращаются к этому методу.

Согласно информации, которую собрал Людовик, с тех пор как сожитель этой дамы испарился, бросив ее с двумя детьми, это стало невыносимым. Людовик наблюдал за хозяином, не таким уж старым, но уже на пределе. Он отступил к входной двери и делал усилия, чтобы держаться прямо, но дрожал от возмущения, ему не хватало дыхания даже на ругательства, так он трясся от стресса перед этой молодой женщиной, в тысячу раз более живой, чем он.

– Мсье Коста, я вам уже говорил, что не нуждаюсь в вас, мадам Бельсан достаточно взрослая, так что позвольте нам уладить это дело с ней наедине.

– Но эта дура живет у меня внизу, я этот дом сам построил, как и все дома вокруг, и в Ганьи тоже, это все мы построили.

– Что ты хочешь этим сказать, старый козел?

– Я здесь у себя дома!

– Нет, мсье Коста, здесь вы у нее дома.

– Нет, я у себя, а эта мерзавка – у меня!

– Сами вы мерзавцы, твоя жена нарочно включает стиральную машину по ночам, чтобы мои дети проснулись, и ставит отжим на полную мощность, каждую ночь, это вы мерзавцы.

Тут Коста выскочил на середину комнаты, Людовик встал прямо перед ним, как заслон.

– А вы сами-то, со всеми этими мужиками, которые таскаются сюда вечерами, и еще хотите, чтобы я поверил, будто мы вам мешаем спать, устроили тут настоящий бордель!

– Что ты сказал, старый козел, что ты только что сказал?..

Людовик занял между ними более откровенную позицию, попросив хозяина отойти, он брал все на себя, чтобы не повышать голос и ни в коем случае не показать, что эти двое выводят его из равновесия. Он видел, что они оба заводились с четверти оборота, так что в повседневной жизни стычки становились неизбежны, только все, чего он хотел, это уйти отсюда поскорее, главное, не опоздать на свое свидание с Авророй на другом конце Парижа. В это время ему понадобится больше часа, чтобы добраться до Булонского леса. Но эти двое флиртовали с драмой, продолжая осыпать друг друга своей пережаренной ненавистью. От глубокого отвращения, которое они питали друг к другу, тут было не продохнуть, и тогда, чтобы успокоить их, Людовик разыграл властность и резко оттеснил старикана к двери, прекрасно сознавая, что женщина не успокоится, пока домовладелец не унесет ноги из ее квартиры.

– Мсье Коста, прошу вас выйти, я пришел к мадам Бельсан и должен переговорить с ней, а вам тут нечего делать.

Тогда домовладелец, слишком взбудораженный всеми этими оскорблениями, отступил к самой двери, но порога не переступал, и чем больше женщина требовала у него убраться, тем больше он упорствовал, чтобы остаться.

Людовик из предосторожности пришел после полудня, зная, что дети будут еще в школе, как раз ради того, чтобы избавить их от подобного представления. Другие переговорщики в отличие от него не проявили бы такой деликатности, наоборот, сыграли бы на этом, заявившись в конце дня, чтобы все было натянуто и подозрительно. Обследуя это место две недели назад, он быстро понял, что случай будет опасным, схема конфликта таила в себе ловушки: должница и домовладелец жили друг над другом в одном и том же доме, что было не идеально.

В конце концов, он убедил мсье Коста выйти, пройдя через крыльцо, в любом случае у старикана подкашивались ноги, он был сожжен собственным гневом. Как только дверь за ним закрылась, в квартиру снова вернулось спокойствие. Чтобы устроить молодой женщине проверку, Людовик указал ей на упаковку вина, стоявшую возле раковины, и спросил ее: «А не налить ли нам по стаканчику, чтобы разрядить атмосферу?»

По готовности, с которой она налила два больших стакана до самых краев, и по жадности, с которой опрокинула свой, Людовик сразу же понял, чего ему следует придерживаться. Видя фотографии детей, приклеенные повсюду на стенах кухни, он подумал, что проще всего атаковать, задействовав механизм устрашения, достать бумаги на бланке судебного исполнителя, инсценировать описание имущества, с целью посмотреть, что она могла бы продать для погашения задолженности, и пускай в воздухе витает угроза передачи детей под опеку…

– Он сказал, что я не плачу, но это неправда, частично платит КСП – Касса Семейных Пособий, они ему высылают чеки, так чего же он жалуется, этот старый хрыч, у него есть дом, сад, а у меня нет даже права выйти туда, а когда дети в мяч играют, он на них орет…

– Вы состоите в браке с отцом ваших детей?

– Нет.

– А знаете, где он живет?

– И знать этого не хочу.

– Знаете, по закону он обязан вместе с вами нести расходы по оплате жилья, даже если сам живет в другом месте, даже если он смылся, то все равно обязан помогать вам с оплатой.

– Мы не женаты, он мне ничего не должен, и я видеть не хочу этого гада.

– Но он признал детей?

– Все эти истории вас не касаются…

Тут она успокоилась, умолкла, и теперь, когда она вот так сидела, а хозяин ушел, ее, похоже, оставил всякий гнев.

Время бежало. Людовик черпал в глубине себя силы, чтобы сохранять спокойствие, потом завел долгую речь, уснащенную пугающими формулами, которые всякий раз попадают в цель, но эта девица казалась настолько потерянной и несчастной, что на самом деле ему было чертовски трудно ужесточить тон и действовать как неуступчивый переговорщик. Тогда он попытался сосредоточиться на своем собственном интересе. На таком деле, как это, можно было наварить четыре тысячи евро, две тысячи для него, две тысячи для конторы. Домовладелец уже дошел до ручки, и Людовик очень хорошо знал, что ему не придется долго его уговаривать, склоняя к «Процессу-24», и наверняка старикан будет готов выложить четыре тысячи евро, чтобы выйти из игры. К «Процессу-24» Людовик прибегал всего раз, для начала следовало узнать все привычки жильцов, потом определить день «Д», и в назначенное время очень быстро сменить все замки в квартире, пока там никого нет, далее обеспечить вынос имущества жильцов с последующим обеспечением охраны освобожденного места с помощью дрессировщика служебной собаки по меньшей мере на 24 часа. Операции подобного рода так сильно травмируют психику, что тем, кто им подвергся, никогда даже в голову не приходило подать жалобу на нарушение неприкосновенности жилища. Оказавшись выброшенными на улицу, они сосредотачивались на одной-единственной сиюминутной цели: найти себе на сегодняшний вечер место для ночлега, а также собрать свои сваленные в кучу вещи и срочно принять меры по их охране.

Людовик делал вид, будто перечитывает все эти бумаги, ища, какой тон избрать. Оба молча сидели в послегрозовой тишине. Не зная, с чего начать, он поднял нос от своего досье и взглянул на молодую женщину, и тут перед его внутренним взором возник образ Авроры, выходящей из кабинета Кобзама, такой же обобранной и оскорбленной. В глазах этой молодой женщины он обнаружил то же надменное приятие своей погибели, хотя он отлично знал, что оба случая не имели между собой ничего общего, что положение Авроры было гораздо более престижным, солидным и обеспеченным, чем полунищета этой мадам Бельсан. И однако это было точно такое же бессилие, такое же отчаяние женщины, вдруг осознавшей, что ее только что настигла действительность, что все грозит рухнуть, что ни в чем нельзя быть уверенной и ни на что вокруг нельзя положиться, отчаяние женщины, теряющей почву под ногами, но которая не осмеливается в этом признаться. Сидя перед ним, она крутила в руках свой стакан, не решаясь его наполнить.

Что он признавал за ней, что находил достойным высокого уважения, так это то, что она даже не пыталась его разжалобить, сидела как вкопанная, погрузившись в свою беду, смирившись со своей тоской и даже не ища себе извинений, не ссылаясь на невезение и не перекладывая вину на других.

– А ваш муж, ну, в общем, отец детей, он чем занимается?

– Я вам уже сказала, что больше не хочу о нем слышать.

– Послушайте, Мелина, вы должны мне немного помочь…

Удивленная, что к ней обращаются по имени, она подняла глаза на Людовика, слишком отвыкшая, чтобы к ней обращались по-человечески.

– В двух словах, что за тип ваш бывший? Он ведь малость не в себе, так? У него ведь… как это называется… пограничное расстройство, да?

– Да.

Он пытался проехать по окружному бульвару как можно быстрее, ему непременно надо было добраться к месту свидания раньше Авроры, только вот движение в этот дождливый день было слишком плотным, так что по большей части он еле тащился. Жизнь в городе сгущает в жилах этот вид тревоги, этот стресс, этот страх – оказаться зажатым среди других, вынужденно остаться один на один со своей неудовлетворенностью, сдерживать себя, проклиная окружающих… Угодив в эту пробку, он был заблокирован угнетающим присутствием множества других, слипшихся вокруг него в один комок, и эти другие стали для него всего лишь плотной массой, стесняющим препятствием… в конце концов, ему все тут мешали.

Она хотела зачем-то видеть его, срочно, однако главным для него тут было увидеть ее, только это. Увидеть Аврору стало его целью, держать ее в своих объятиях, отрезать себя от мира, погрузившись в ее аромат. При этой единственной мысли он делал глубокий вдох, желание заняться с ней любовью вскипало в нем, как абстиненция, как наваждение. До Авроры он годами не касался женского тела, кожи, волос. То, что делало ее еще более желанной, было само это желание, которое он заметил в ней, ее поза, когда они крепко обнимались – она изо всех сил прижималась к нему головой, словно пыталась спрятаться в нем, в его теле, забиться как можно глубже, и осознание этой потребности в нем у женщины, имевшей все, сводило его с ума. Как только в пробке приоткрывалась брешь, он устремлялся туда, желая непременно приехать загодя, не наткнуться на это зрелище: как растерянная Аврора, выйдя из такси, одиноко ждет его либо в большом зале, либо снаружи, перед террасой «Большого Каскада». Он жал на акселератор, проскальзывая между плотными рядами машин, кроме желания вновь увидеть Аврору, ему хотелось поскорее сбежать из квартиры Мелины Бельсан, вполне сознавая, что совершил прекрасную глупость. С этой неплательщицей он в конечном счете все перевернул с ног на голову, подвергнув себя безумному риску: когда пришло время уходить, он вместо того чтобы застращать ее еще больше, наоборот, подсказал ей по секрету, что она должна сделать. В конечном счете он не устоял перед этой молодой матерью, решил, что не вправе доставлять ей еще большие неприятности. «Мелина, правда в том, что Коста ничего не может с вами сделать, даже наоборот, это вы можете подать на него жалобу, и я вас научу как, да, за нарушение неприкосновенности жилища, ведь он только что входил к вам, хотя не имел на это права. А еще вы можете подать на него жалобу за ругань и оскорбления. С одной только поданной в жандармерию жалобой, где будет записано все, что он вам тут накричал, ему мало не покажется, а если дело дойдет до судьи, то, поверьте мне, старик живо угодит под исправительный суд. На крайний случай завтра снова раздразните его хорошенько и снимите незаметно на свой айфон, когда он вломится к вам и начнет на вас орать… Мелина, с тем, что я вам сейчас сказал, поступайте как хотите, но я вас уверяю, вы можете поставить на колени вашего домовладельца… А теперь, Мелина, я вам ничего не говорил… мы же понимаем друг друга, да, Мелина? Я вам ничего не говорил…»

Подъезд к «Большому Каскаду» был перекрыт, автостоянку монополизировало скопление разномастных черных седанов, оттуда вылезали многочисленные люди в костюмах и пальто и шли прямо к ресторану, не задерживаясь на холоде. Людовик остался снаружи, поодаль от этого балета лимузинов с водителем, арендованных экипажей, такси G7 и служебных автомобилей. Затем выкарабкался из своей малолитражки, чтобы выкурить сигарету, глядя на все это с почтительного расстояния; заведение было приватизировано для какого-то мероприятия, ассамблеи или семинара, над лестницей красовалась красно-белая пластиковая маркиза с логотипом то ли компании, то ли конгресса по информатике: «World Big Data».

Он приехал на десять минут раньше, как и хотел, ему нравилась мысль ждать Аврору, он на ней сосредоточился. С тех пор как они увиделись наконец, он снова открывал в себе радость от предстоящего свидания, хотя всегда оставалась возможность, что она не придет, и эта неуверенность терзала его вплоть до последнего момента. Впрочем, если она опаздывала или что-то помешало ей прийти, у нее не было никакой возможности предупредить его. Эта неуверенность очаровывала его, вот уже годы прошли с тех пор, как он испытывал это головокружительное волнение, ждать женщину, когда имеет значение только это – увидеть ее, когда тянешься исключительно к мгновению встречи после разлуки, нет другого плана, другой цели, кроме как увидеться, постоянно рискуя, что один из двоих бросит другого или отречется от него, что все рухнет так или иначе. Ждать другого – это уже разделять с ним что-либо. Он недоумевал, почему она захотела увидеться с ним именно здесь и сейчас, и готовился к тому, что ей понадобилось, чтобы он сделал что-нибудь более-менее конкретное, оказал ей какую-то помощь. Когда он завидел вдалеке башни района Дефанс, это было так, словно Кобзам снова одержал над ним верх. Дойдет ли Аврора до того, чтобы попросить его выбить деньги из этого говнюка, заставить его заплатить так или иначе – это его порадовало бы. О чем бы она ни попросила его, он это сделает. Стоя здесь, прямо на сквозняке, Людовик чувствовал, что начинает мерзнуть и его потихоньку охватывает дрожь. Став парижанином, он сделался мерзляком. В деревне природа за стенами дома никогда не была ему враждебной, на холоде он всегда двигался, никогда не стоял на месте, даже во время охоты, в крайнем случае он даже любил, чтобы его как следует пробрало морозцем или вымочило хорошим дождем, любил ходить и в снегопад, и на самом солнцепеке. Но тут, пока он стоял столбом, без движения, на самом ветру, врывавшемся сюда из двух огромных магистралей, из двух национальных дорог с бесконечными перспективами, его стала бить дрожь, словно он уже чувствовал точное мгновение, точную секунду, когда подхватил простуду. Было любопытно понять это, однако он продолжал неподвижно стоять, снова по привычке считая себя гораздо более крепким, чем был на самом деле. Чтобы согреться, он закурил сигарету, и один только запах дыма его успокоил. Облокотившись на крышу своей машины, он вновь испытал подростковое опьянение, это ощущение, будто плывешь по воздуху. Аврора не шла у него из головы. В первые моменты истории мысль о другом неотступно преследует, думаешь о нем все время. То, что пережил раньше, уже не существует, прошлое это нечто ничтожное и вместе с тем чудесное, которому было достаточно привести нас сюда, словно жизнь служила только этому – потребности найти другого.

Стемнело. Его охватило-таки беспокойство, ведь случись что, у нее не будет никакой возможности предупредить его, а если она позвонит в ресторан, его там не окажется. Он вполне чувствовал, что любить эту женщину – постоянный риск, она не только была замужем, замужем за мужчиной неотразимым, непринужденным, блестящим, она во всех отношениях была очень далека от него, да к тому же теряла почву под ногами. Его ужаснула одна мысль: сегодня единственный человек, кому известно об их связи, это Кобзам. Мысли сталкивались между собой в ритме машин, которые продолжали прибывать на стоянку, издали Людовик видел всю эту распрекрасную публику, которая прохаживалась туда-сюда по большим залам, мужчины группами беседовали между собой, официанты в белых куртках проскальзывали между ними с подносами, полными бокалов. Прежде его никогда не смущал собственный наряд, джинсы и кеды, вот только Аврора непременно хотела в этот ресторан, чтобы слиться с массой этих людей, она-то вполне смогла бы это сделать, но только не он, во всяком случае, не одетый таким образом.

Было двадцать минут шестого, и уже совсем стемнело. После четвертой сигареты он твердил себе, что влюбиться в такую женщину – безвыходная ситуация, это никуда его не приведет, самым благоразумным было бы дать задний ход, сохранить холодную голову. Больше всего он опасался совершить глупость, сунуть нос в мир, где для него нет места, и ему, разумеется, следует увеличить дистанцию, отдалиться от нее. Возможно, инцидент с австралийцем был первым звонком и предвещал, что эта история не принесет ему ничего хорошего. В сущности, он ничего о ней не знал, а главное, она ничего не знала о нем, он должен был бы рассказать, чем была его жизнь в течение трех лет, но открыть свою боль другим – не самый лучший подарок для них. Аврора ожидала от него, чтобы он ее успокоил, чтобы он был сильным и ничего не боялся, он это хорошо усвоил.

Теперь он начал кашлять по-настоящему, под тонким блейзером у него была только футболка, кое-какая одежда лежала в багажнике, но это был охотничий свитер и куртка на молнии, а он не хотел, чтобы она его видела в таких шмотках. Так что он остался снаружи, удивленный, что ее все еще нет. Ледяной ветер вдобавок сделался промозглым из-за сырости. Он порылся в багажнике в поисках чего-нибудь, куда можно высморкаться, там оказался целый ворох вещей, охотничьи штаны, сапоги и даже карабин в чехле. Он забыл вернуть его, когда в последний раз приезжал в деревню, даже не вспомнил о нем, тоже чистейшая глупость или несостоявшийся теракт, это как взглянуть. Тем более что его разрешение на охоту было просрочено, надо бы его продлить через Интернет, как-нибудь, когда он будет в конторе, и в то же время ему было плевать, он все равно больше не охотился. Из карманов камуфляжных штанов он достал два скомканных куска бумажного полотенца «Сопален», высморкался в них, но этот поток соплей все не кончался, к тому же он стал кашлять сильнее, кашель шел откуда-то из глубины, откуда-то из-за спины.

На другой стороне перекрестка остановилось такси. Несмотря на тонированные стекла, он сразу понял, что это она выпорхнет сейчас из черного автомобиля. Она безумно долго рассчитывалась с таксистом. Машины в этом месте ехали быстро, Людовик сделал знак Авроре быть осторожнее и направился к середине подъездной аллеи, тут вместо разделительного барьерчика по центру прямо на асфальте была нарисована широкая белая полоса, однако она бросилась к нему, ускоряя шаг. И, переходя дорогу, даже не посмотрела по сторонам из предосторожности. Он был тронут такой решимостью, тронут ее порывом, они оба оказались прямо посреди дороги, и она, не говоря ни слова, уткнулась головой в его торс, зарылась лицом в его куртку, словно хотела, чтобы он поглотил ее, ей тоже было холодно. Людовик сказал: «Пойдем, не стоит здесь оставаться…» – но она сжала его в объятиях, все так же зарываясь лицом. «Нет, погоди, погоди, погоди, совсем чуть-чуть…» Людовик не любил привлекать к себе внимание, особенно среди всех этих фар, которые скользили по ним и выхватывали из темноты, как прожекторы. Аврора по-прежнему стояла, прижавшись к нему, цеплялась за него, словно он был неуязвим, только теперь он оценил весь масштаб недоразумения – она считала его мужчиной, с которым ничего не может случиться, мужчиной, свободным от всякого страха. И он сделал все, чтобы произвести такое впечатление, это верно, хотя в этот самый миг ему было ужасно холодно, он чувствовал опасность повсюду и думал только об этом, достаточно, чтобы скутер слишком резко пошел на обгон, чтобы их задел грузовик, проехав слишком близко, чтобы машина выбилась из ряда, впрочем, им гудели. «Аврора, пойдем, не надо здесь оставаться…» Но Аврора не хотела трогаться с места и, что еще хуже, по-прежнему сжимала его все сильнее, говоря еле слышно: «Людовик, на этот раз все погибло… Ты мне нужен…» И она все твердила эту кроткую мольбу, не желая разомкнуть объятия: «Ты мне нужен».

Не понимая, что она хотела этим сказать, он вдруг встревожился и захотел заглянуть ей в глаза, спросить, что случилось, но тут его захлестнуло запахом ее волос, и он почувствовал, цепенея, как из-под одежды, от ее горячего тела его затопило упоением, растрогав его столь полной самоотдачей, с которой она доверялась ему. Даже ничего не делая, просто открывая пошире этому грудь, он защищал ее одним лишь своим присутствием, словно мог отменить все былые разочарования, все нынешние сложности. Он вспомнил ту молодую женщину, Мелину Бельсан, вспомнил, как вспыхнули ее глаза, когда она поняла, что в своем соломоновом решении Людовик приносил спокойствие своего клиента в жертву ее безопасности, и восприняла это как одобрение со стороны самой вселенной. И тут, сегодня вечером, он чувствовал, что Аврора надеется получить от него что-нибудь столь же чудесное.

Бросив взгляд на ресторан, она поняла, почему Людовик не ждал ее там, а остался снаружи. Кроме всего прочего ей стало обидно до слез, что она не сможет пройти в большой зал, выпить чаю в этом убежище, за стеклянными стенами, под покровом зелени, а она ждала этого момента с самого утра…

– Сам видишь, сегодня все идет не так, как ожидалось.

– Еще повезло, что мы вообще встретились, – ответил Людовик.

Она откинулась назад, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Людовик заметил в ее лице какую-то обезоруживающую потерянность, особенно при том, что она еще что-то пролепетала, он не расслышал из-за шума машин и скутеров, он вообще едва ее слышал, а она повторила с околдовывающей интонацией безнадежности:

– Это похуже воронов…

– Аврора, что ты несешь?

– Фабьена, эксперт-бухгалтер, все мне рассказала, на этот раз Фабиан хочет меня уничтожить, понимаешь, хочет меня по-настоящему уничтожить…

Дети играли на верхнем этаже, Аврора звала их все громче, но они не отвечали. Не откликались, хотя наверняка слышали, это был уже ощутимый признак потери авторитета, и даже когда она позвала громче, выкрикивая их имена, они продолжали притворяться будто ничего не слышат.

Это ее поразило. Она вдруг осознала полнейшую неблагодарность собственных детей, намеренное безразличие этих двух маленьких существ, которые, однако, не могли жить без нее. Это была всего лишь пара маленьких млекопитающих, которые без нее даже не смогли бы найти себе пищу, не имели бы никакого шанса выжить, и, несмотря на столь малое время, которое она могла провести с ними, они вели себя так, словно она не существовала. Это был уже не первый раз, когда они притворялись, будто не слышат, но только сегодня вечером, после апокалипсической недели, которую она пережила, это показалось ей еще более невыносимым, чем когда бы то ни было.

Она присела рядом с ванной и наполнила ее горячей водой нужной температуры, горячей, но не слишком. А то после установки нового водонагревателя она стала слишком обжигающей, настоящий кипяток, а это было уже по-настоящему опасно. Приходилось регулировать ее по старинке, при помощи двух медных кранов с фарфоровыми рукоятками, пускать попеременно то холодную, то горячую. Вода била мощной струей, она слышала, как близнецы топают по полу, устроив шутливую потасовку со своим сводным братом, этим вечером они как с цепи сорвались, потому что у них начались каникулы, в течение двух недель они не будут ходить в школу и станут еще больше зависеть от нее, целиком и полностью.

Она опасалась приближения праздников. У нее всегда были проблемы в это время. Стоило миновать середину декабря, как для нее начинался обратный отсчет, с этого момента ее квартира превращалась в нечто вроде неумолимой кессонной камеры, где с каждым днем количество жильцов становилось все больше и давление беспрестанно росло вплоть до кануна Рождества, а потом Нового года… Одна только мысль об этом сводила ее с ума. Но этот год был хуже, чем все остальные, во время этих праздников ей придется сделать выбор: либо опустить руки, либо затеять войну со своим компаньоном. Она плохо представляла себе, как организует контратаку, продолжая при этом заниматься своей семьей в течение этих двух недель. Когда придется одновременно готовить рождественский и новогодний сочельники, покупать всем подарки, организовывать праздничные трапезы и поездки. Начиная с той, которую им предстоит совершить к ее родителям в Бретань, зная, что перед этим в Париж на восемь дней нагрянут родители Ричарда – каждый год в конце декабря они покидают Филадельфию, чтобы провести Рождество с внуками, и так будет, пока сестра Ричарда Кэтлин тоже не решится стать матерью. Но пока у нее нет ребенка, их родители проделывают шесть тысяч километров, чтобы отпраздновать Рождество во Франции, в обстановке Happy Christmas, окруженные подарками, гирляндами, под елкой, за доброй трапезой. Это время Аврора все больше и больше воспринимала как жертвоприношение, а в нынешнем году будет еще хуже. Если она решится контратаковать Фабиана с Кобзамом, ей придется одновременно принимать довольный вид, быть любезной, обеспечить всем праздники, и при этом постараться мобилизовать всех заинтересованных лиц, проинформировать адвокатов и изобличить преступный сговор своего компаньона и дистрибьютора. Которые нарочно выбрали 20 декабря, чтобы открыть карты, они прекрасно знали, что ей будет очень трудно вывернуться за эти две недели, когда встанут все дела. Но главное, она не хотела валить все в одну кучу и особенно впутывать в это Ричарда, тем более что его родители будут здесь с субботы. Если она попросит у Ричарда помощи, Ричард воспользуется этим, чтобы проявить снисходительность, щегольнет тем, что воспользовался своими связями ради спасения лавочки своей жены и в глазах у всех будет победителем. Однако если он напустит на Фабиана с Кобзамом свору своих адвокатов из конторы «Латман и Клири», те наверняка их прихватят за мошенническое увеличение пассива, использование фальшивок, растрату денежных средств с использованием своего положения и злонамеренное банкротство… Без Ричарда она не сможет ничего сделать, у нее самой никогда не хватит сил на достаточно сильный удар, она не сможет даже нанять себе адвоката накануне Рождества – тот наверняка назначит ей встречу на начало января, а это будет уже слишком поздно. Что останется от ее бренда после всего этого, она понятия не имела.

Аврора провела рукой по этой воде, наполнявшей ванну, дети могли бы искупаться и сами, но она хотела, чтобы они сделали это сейчас. Вода была приятная, пенная, обволакивающая, ароматизированная ветивером. Ей было странно обонять саму себя, чувствовать запах собственного тела, она вспомнила, как Людовик всякий раз утыкался лицом в ее шею, чтобы понюхать, вдохнуть, втянуть в себя аромат ветивера прямо с ее кожи, и отныне всякий раз, когда она ощущала собственный запах, у нее возникало ощущение, будто он рядом и снова по-звериному обнюхивает ее, стискивает в своих объятиях. Она выключила воду и встала, чтобы бросить взгляд поверх маленькой занавески. Чтобы выглянуть наружу, ей пришлось прижаться носом к оконному стеклу и вперить взгляд в темный двор, приложив ладони по обе стороны лица. Людовик сейчас наверняка дома, по ту сторону этих ветвей. Было так приятно знать, что он прямо там, и в то же время это совершенно сводило ее с ума. Листьев больше не было, только ветви и веточки. Его окна были напротив, но темные, либо он еще не вернулся или уже задернул шторы. Этот мужчина, когда не был подле нее, исчезал совершенно начисто – никаких посланий, ни эсэмэсок, ни звонков, ни писем по электронной, ничего, никакого средства связаться с ним. Она почти ничего не знала о нем, по его словам, вечером он смотрел телевизор, перескакивая с канала на канал, иногда шел выпить стаканчик с сослуживцами, ему нравилось ложиться рано. Хотя в Париже странно ложиться рано. Он вставал в шесть часов, отправлялся на пробежку или принимался за работу пораньше, чтобы застать людей, пока те еще не ушли из дома. Аврора сердилась на себя за то, что задавала ему так мало вопросов о нем, и в итоге они говорили только о ней, о ее жизни, о ее проблемах, по большому счету, она почти ничего о нем не знала. Быть может, это его устраивало, или он вообще не имел желания говорить о своем прошлом, или же был альтруистом, то есть человеком, по сути своей обращенным к другим. Но можно ли быть обращенным к другим, ничего не ожидая взамен?

Она продолжала прижиматься лицом к стеклу, сосредоточив свое внимание на этом безжизненном окне, и злилась на себя, что до такой степени разоткровенничалась в том маленьком кафе, где они в конце концов устроились тем вечером, ей ни за что не следовало вдаваться в подробности. Однако Людовик предчувствовал, что готовится этот предательский удар, едва только встретившись с Кобзамом, он сразу почуял, что этот тип наверняка манипулирует Фабианом и что вдвоем они вполне могут расставить ей ловушку, еще не зная, что она уже попала в нее. Позавчера Фабьена Нгуен, эксперт-бухгалтер, позвонила ей в восемь часов утра, накануне каникул, чего раньше никогда не случалось, и заявила, что немедленно хочет ее видеть. И, хотя обычно сама к ней приезжала, попросила Аврору встретиться у нее дома. И вот, сидя за кофе в своей маленькой кухоньке, она вывалила ей все чохом. Фабиан вынудил ее поклясться, что она будет держать язык за зубами, но она не чувствовала себя способной хранить такого рода тайну, особенно по отношению к Авроре, которая в некотором смысле очень ей нравилась. В конце октября Фабиан попросил ее собрать все бухгалтерские и финансовые документы, отчеты о хозяйственной деятельности и счета за последний финансовый год, и даже выписки из RCS[11] с именами и адресами работников… Она сразу поняла, в чем тут подвох – один из компаньонов хочет обанкротить фирму, но он уверил ее, что это будет немного особенная процедура, потому что у него уже есть покупатель, и сослался на новое положение коммерческого кодекса, а именно на статью L642–2 от 2014 года, которая позволяет без лишнего шума организовать реструктуризацию предприятия и навязать свой план его изъятия через коммерческий суд. То есть, по большому счету, подменить собой законодателя, стать выше закона. Только чтобы все прошло хорошо, чтобы не повредить успеху плана, никто не должен быть в курсе, особенно Аврора, дабы избежать любого встречного предложения.

Вдруг все разъяснилось: целых полгода Фабиан с Кобзамом преднамеренно саботировали счета, делали все, чтобы потопить компанию, оставляли неоплаченными заказы, срывали поставки, чтобы обескровить предприятие и довести его до состояния неплатежеспособности. Так, чтобы Кобзам явился его спасителем. Он вместе со своим братом собирается выступить покупателем убыточного предприятия и заявить, что готов выложить на стол шестьсот тысяч евро, чтобы вернуть к жизни бренд. После чего он планирует реинвестировать в нее миллион евро, чтобы было чем успокоить представителей кредиторов и суд, на который возложена ликвидация имущества, и тем самым надежно гарантировать себя от изъятия фирмы. У нее украли ее фирму, не оставив ей ни малейшей возможности помешать этому.

Фабьена Нгуен объяснила ей, что эта махинация, хоть и вероломная, даст фирме вторую жизнь, проблема в том, что они предполагают сохранить имя Авроры Десаж, но не ее саму, они рассчитывают выбросить ее вон и использовать лишь в качестве наемного работника, по договору, она должна будет делать эскизы по их требованию. И, начиная с этого, они будут сами решать все, производить где захотят, переведут изготовление эталонов-прототипов куда захотят и разгонят ее ателье. План ясен: капитализироваться на ее имени, на ее образе, воспользоваться Авророй Десаж, чтобы выпускать под ее логотипом любые товары – духи, сумочки, драгоценности, да что угодно.

Она получила все это прямо, не имея возможности признаться в этом кому-либо, не осмеливаясь сделать это. Оставался только один человек, которому она могла это рассказать, Людовик, хотя в глубине души ей было стыдно из-за того, что ею манипулировали месяцами, она чувствовала себя униженной, нелепой. Она не хотела никому об этом говорить, и особенно Ричарду, особенно не во время этих обязательных праздников, в эти две недели притворного ликования и нарочитой радости… Тогда в этом кафе она все вывалила разом этому незнакомцу, не сдерживаясь, призналась ему, что дала себя сожрать двум этим негодяям, стала их добычей, потому что 5 января в суде они ее попросту проглотят и не поперхнутся.

Она уже сожалела об этой исповеди, потому что Людовик ее напугал, никогда она не видела на лице мужчины выражения такой неприкрытой, такой твердокаменной ненависти, казалось, что, слушая ее, он напрягался всем своим телом, оно было как струна, а лицо искажал гнев, делавший его каким-то далеким. Да к тому же он беспрестанно сопел носом и громко сморкался, багровея при этом, и вид у него становился как у уголовника, это пунцовое лицо делало его еще более впечатляющим, он ничего не говорил, только сжимал чашку, готовую лопнуть в его кулачище, и пыхтел, словно бык, готовый ринуться в атаку.

Прижавшись лбом к стеклу, блуждая взглядом по этим окнам напротив, она снова вспомнила, что рассказывал ей Ричард о Людовике, о том, как он врезал кулаком тому австралийцу. Ричард уверял, что их сосед сумасшедший, больной, что надо держаться от него подальше; задним числом это встревожило ее, но из-за внезапных криков за спиной она вздрогнула – оказалось, что дети хотели ее напугать, и это им удалось. Айрис с Ноем подошли к окну, отодвинули занавеску и тоже прижались лицом к холодному стеклу, пытаясь понять, что же она могла высматривать снаружи. Во дворе была полнейшая темнота, только свет из ванной немного освещал ветви обоих деревьев, заснувших на долгие месяцы, и по ту сторону этих двух деревьев еле виднелись только редкие отсветы на фасаде напротив. Зимой жизнь во дворе замирала, словно в лесу, сонный пейзаж, где больше никто не прогуливался, неподвижные, ждущие весны деревья.

Сегодня вечером близнецы были так взбудоражены, что в конце концов она предпочла не спускать с них глаз. Обычно они купались самостоятельно, но ванна была огромной, и это уже пугало ее, особенно после того, как Айрис чуть не утонула этим летом в Любероне, в бассейне. У нее навсегда остался в памяти плеск ее ног, шлепавших по воде, и эти крики, про которые они подумали, что она просто дурачится. В тот день их много играло в бассейне, но никто не заметил, что Айрис, затерявшись среди детского визга и нырков, стала тонуть, отчаянно пытаясь высвободить ножку, застрявшую в ее надувном круге и которую ей никак не удавалось распрямить, а ее голова тем временем оставалась под водой. Этот эпизод на всю жизнь врезался Авроре в память, особенно потому, что эта ванна была снабжена тремя ступеньками, фараоновская прихоть прежних владельцев, но она захотела ее сохранить, эта ванна все-таки производила сильное впечатление, даже внушала страх, впрочем, дети поначалу ее и боялись.

Она повернулась к окну, ей хотелось посмотреть, вернулся ли Людовик, не понимая, почему он до сих пор не возвращается, и в то же время он ведь не должен был давать ей никакого отчета, просто она испытывала потребность знать, что он делает в этот момент. В полумраке она увидела, как обе горлицы опустились на ветви в глубине, откуда же они взялись, и они тоже, и что за жизнь у них была; дети за ее спиной баловались, плескались и все вокруг залили водой. Аврора снова вспомнила про воронов, о том страхе, который неотступно ее преследовал, когда они были здесь, и по ассоциации идей она представила себе, как говорила с Людовиком в маленьком кафе, и чем больше подробностей этой встречи ей вспоминалось, тем отчетливее она видела, как блуждает его взгляд, и он снова приобретал этот смущавший ее вид грозного колосса, из-за которого она целых два года боялась к нему приближаться. Ной и Айрис все галдели, она все хотела прикрикнуть, чтобы Ной отпустил Айрис, но сдерживалась: брат делал вид, будто душит сестру, а Аврора ужасно боялась таких игр, вообще ужасно боялась, когда они были возбуждены до такой степени. Ее глаза привыкли к темноте, и на этот раз она была уверена, у него нет света; проклятье, какого черта он делает… И тут послышался приглушенный стук, та разновидность звука, который останавливает все: Ной толкнул Айрис, и ее голова вскользь ударилась о край ванны; ванная комната застыла в стеклянной тишине, какая бывает после несчастного случая. Айрис казалась заторможенной, без малейшего выражения на лице, Ной был растерян и никак не мог осознать, что его жест настолько вышел за допустимые пределы. Закрыв лицо руками, Аврора твердила себе, что это ее вина, что если бы она следила за детьми, этого не случилось бы, все это из-за нее, и все ждала, чтобы на лицо ее дочери вернулось хоть какое-нибудь выражение. Она наклонилась над ней, и при виде матери оцепенение на лице ребенка сменилось гримасой боли, щеки порозовели, а вскоре появились и слезы, захлестнули ее; она испугалась, но с ней все было в порядке.

Аврора опустилась на колени, прижала Айрис к себе, прижалась к своему совершенно мокрому ребенку, и Айрис тоже ухватилась за свою мать, вцепилась в нее, так они и стояли все втроем, крепко обнявшись. Аврора чувствовала, что ее одежда промокла от соприкосновения с детьми, забывшимися в глубокой ласке, все успокоилось, а она по-прежнему не осмеливалась пошевелиться, в жизни драма всегда рыщет вокруг, готовая все погубить. Аврора повернула голову к окну, снова представила себе двух воронов под землей, и подумала о Фабиане с Кобзамом. Она переходила от одного страха к другому.

Людовика била дрожь, и он принял сразу три таблетки. Потом, бросив взгляд в инструкцию по применению, сообразил, что эти штуки набиты таурином, витамином С, кофеином, так что было глупостью принять их три. Да и аптекарша предупредила, что не больше одной в день, но он решил, что с него уже хватит этой напасти, кашель сводил его с ума. Должно быть, все эти молекулы таурина, проникнув в него, смешались с кофе, который он выпил до этого, и вдруг нынче вечером он задрожал по-настоящему.

Было девятнадцать часов. Людовик остановил машину возле какого-то дома на бульваре Сюше и стоял там уже час. Время пораскинуть мозгами у него было. Вчера он приезжал сюда на разведку, остановился на том же месте, может, немного поодаль, прямо напротив него было все великолепие ар-деко, эти раздражающие фасады, которые окаймляют Булонский лес, блестящие, словно витрины роскошных отелей. В этот Париж он никогда не заглядывал. Что такая роскошь существует, сюрпризом для него не было, просто тут ему никогда не доводилось бывать. Париж, который он мерил ногами по надобностям своей работы, казался полной противоположностью, как правило, то были северные районы, чаще окраины и пригороды, но 16-й округ – никогда. Снизу можно было догадаться о больших апартаментах вдоль освещенных балконов. На первом этаже решетки ограждали цветники, напоминающие сады. А напротив простирался Булонский лес. На этой улице попадались только самые шикарные тачки, здесь все говорило о деньгах. В некотором смысле Аврора была частью этого мира, этой буржуазии, у подножия которой он сидел в засаде в своей малолитражке, это его мучило как комплекс, ему вдруг стало яснее, чем когда-либо, что он не может предложить этой женщине ничего, кроме своей силы, своей единственной разменной монеты, и, однако, чувствовал лихорадочное возбуждение, как мальчишка.

Он снова вспомнил, как три года назад вечером, выйдя из больницы, сидел в этой же самой машине, на этом же самом сиденье. Прежде чем включить зажигание, долго сидел словно парализованный, вцепившись руками в руль и неспособный пошевелиться, как сейчас. Три года назад сила ничем ему не помогла. Он ничего не смог сделать для Матильды, самое возмутительное в болезни это ее упорство, настойчивость и полное бессилие, к которому она отсылает. Это не прошло даже сегодня, ему все еще не удалось принять, что Матильда проиграла битву, а он так и не смог ничем ей помочь. Единственное, что он смог сделать для нее, это ездить к ней в Тулузу каждый вечер, проезжать больше ста километров после работы, чтобы привезти ей в больницу банку супа, каждый раз свежего. Они стали верить в суп, под конец она только его и ела, ничего другого не брала в рот, кроме этих супов, сваренных из овощей с их собственного огорода, из долины Селе́. И один только запах, живой запах настоящей еды, когда он открывал банку, вот что уносило ее из этой больницы, давало ей возможность вырваться оттуда. Людовик помогал ей есть, и с каждой ложкой думал, что она восстанавливается, оживает, глотая сок этих овощей, порожденных землей, где они сами родились. А поскольку врачи уже не знали, как ее вылечить от этого рака, они тоже были готовы поверить в суп, который он привозил ей каждый вечер, лишь бы она ела, лишь бы вернула себе покидавшее ее тело. И три месяца подряд Людовик мотался туда и обратно между фермой и Тулузой и около десяти часов возвращался домой с разочарованием побежденного, сидя на закате за тем же самым рулем, а перед глазами у него лежала на больничной койке Матильда. Это было не по-человечески, пережить такое, и все-таки надо было жить. И вот он больше часа ехал назад с пустой банкой на пассажирском сиденье, потому что ей никогда не удавалось доесть этот суп, и он каждый вечер сам допивал его одним залпом, зная заранее, что завтра поедет в обратную сторону с полной в надежде, что эти поездки продлятся как можно дольше. Или прекратятся скорее, он и сам уже не знал.

Девятнадцать двадцать.

Аврора не была Матильдой, Париж не был долиной Селе, но это по-прежнему все та же машина, то же самое пустое сиденье рядом с ним, разве что больше не было банки с супом. На этом самом месте он вечер за вечером переживал заход солнца, смотрел, как оно отрекается от короны и уходит в изгнание, а когда он приезжал на ферму и гасил фары, было уже темным-темно. Сегодня тоже было темно, к тому же шел дождь, но в голове у него засел образ Авроры, женщины в отчаянном положении, загнанной в угол, но которая никому не хотела говорить об этом, женщины, которая, быть может, ничего и не ждала от него, но тем не менее все объяснила в том маленьком кафе, подробно рассказала из потребности довериться кому-нибудь или на что-то надеясь.

Наверняка это был какой-то знак: когда они захотели войти в «Большой Каскад», швейцар поставил заграждение на входе и сказал им, что это невозможно, мол, все заведение забронировано на этот вечер. Аврора настаивала, умоляла впустить их, дескать, они всего лишь выпьют чаю в уголке, только чаю, но тип был непреклонен. Она ужасно расстроилась, что «Большой Каскад» ее детства отверг их. В конце концов они все-таки выпили этого чаю в Булонь-Бийянкуре, в заурядном, первом попавшемся кафе, где принимали ставки на скачки. Эта обстановка окончательно ее добила, наверняка поэтому у нее и развязался язык. Сидя перед ней, он старался не подать вида, что удивлен, словно все это его совершенно не удивило. Хотя удар был и впрямь очень подлым, а он-то думал, что мир моды в стороне от таких темных делишек. Эти говнюки раскроют свои карты аккурат между Рождеством и Новым годом, чтобы не оставить ей времени выкрутиться. В бизнесе все приемы хороши, но самым омерзительным здесь было то, что махинация стала возможной единственно потому, что у Кобзама были свои люди непосредственно в коммерческом суде: чтобы провернуть подобное дело, надо иметь в кармане самого председателя суда. По крайней мере, нужно быть с ним знакомым, быть может, даже часто с ним видеться, постыдная система связей, которая свирепствует в Париже, как в делах, так и во всем остальном. Благодаря ей можно обойти закон, устроить правилу короткое замыкание, ведь не запрещено же иметь союзников в жизни, но, когда такое творится на уровне коммерческого суда, ради того чтобы уничтожить эту женщину, это уж совсем гнусность.

Людовик не знал Фабиана, но представлял себе, каким кретином тот должен быть, соглашателем, готовым переметнуться к более сильному. Что касается Кобзама, то этого он сразу раскусил, теперь ему известно даже, где он живет. Собрав кое-какие сведения, он помимо адреса узнал и о двух-трех его привычках, например, тот бахвалился своими ежедневными получасовыми пробежками трусцой каждый вечер после работы и действительно бегал, как вчера, так и сегодня. Однако Людовик увидел его появление только в девятнадцать часов тридцать пять минут – тот был в черном спортивном костюме для бега, в ушах наушники, на лоб натянута черная шапочка. И еще за ним бежал пес без поводка. Как и накануне, Кобзам пересек улицу и потрусил в сторону Булонского леса.

Таурин это что-то, здорово возбуждает. Вцепившись руками в руль, Людовик предвкушал эгоистичную радость: как здорово будет хорошенько напугать этого засранца, поставить его на колени. Все, что он хотел, это устроить ему встряску, но встряску основательную, он хотел видеть испуг на его лице, хотел, чтобы этот подонок захныкал, чтобы хотя бы раз в жизни поползал на коленях и почувствовал себя жалким ничтожеством. Он хотел, чтобы тот умолял его, этот фальшивый набоб, этот мерзавец, который принял его за деревенщину. Напугать его так, как его никогда не пугали в жизни, для Людовика это стало бы отдушиной, возможностью взять реванш. Он, кто целыми днями вытрясал деньги из мелких игроков, стращал оказавшихся на мели прохвостов, на этот раз дождался по-настоящему крупной рыбы, мошенника высокого полета, богача, а это вам не жалкий неудачник, не маргинал какой-нибудь.

Он решил прихватить его на обратном пути, когда тот выдохнется, их научили этому во время профессиональной подготовки, удар стрессом всегда лучше наносить по уже выдохшемуся типу, как правило, это дает хороший результат. Недаром Аврора рассказала ему про бульвар Сюше и про этот ритуал Кобзама, который, вернувшись с работы, снова выходит из дома, чтобы побегать, все эти подробности оказались очень кстати. Единственное, чего она не сказала ему, это что Кобзам бегал со своим псом, боксером, который трусил в нескольких метрах позади него. Он, как и накануне, пересек бульвар, не посмотрев по сторонам, хотя надо сказать, что машин тут было мало, так что он ничем не рисковал. Потом двинулся по аллее Фортификасьон, чтобы затем углубиться в лес по тропинке. Вышколенный пес сохранял постоянную дистанцию. Похоже, Кобзам бегал сорок минут, накануне он вернулся совершенно обессиленным, тяжело ступая, весь в поту и мыле, несмотря на холод. Этот тип себя не жалел.

Часы на приборной доске показывали 19.40. Он предпочел бы дождаться следующей недели, получше подготовиться, вот только времени у Авроры уже не осталось, этот говнюк каждый год уезжал на праздники, неделю посвящал зимним видам спорта, другую проводил во Флориде. Людовик плохо представлял себе, как будет мусолить свой гнев в течение полумесяца, как все это время продержит в себе эту пережженную ненависть, чтобы наброситься на него лишь в январе. Девятнадцать часов пятьдесят пять минут. Нет, две недели слишком долго. Людовик вылез из своей «твинго». Бросив взгляд на окна домов, он не заметил никого – никого, кто мог бы его увидеть. Он приблизился к уходившей в лес тропинке, ему хотелось присмотреть себе подходящее дерево, чтобы выскочить из-за него в нужный момент, ему повезло, что сегодня вечером было холодно да еще и моросило вдобавок, так что поблизости никого не было, ни одной живой души, даже кошки, никого, кроме собаки, пару раз тявкнувшей вдалеке, а это означало, что она не хочет домой, хочет еще побегать, несмотря на окончание прогулки, и упрямится, а хозяин ее не слышит из-за музыки в наушниках, включенной на полную мощь. В лесу в тридцати метрах впереди Людовик заметил отсветы фосфоресцирующих полос на костюме этого придурка, который изменил траекторию и бежал теперь не по тропинке, а прямо среди деревьев, по опавшим листьям, наверняка чтобы раздразнить собаку. Боксер снова залаял, у Кобзама отяжелели ноги, но тем не менее он продолжал бежать и свернул направо, скрывшись за каштанами, сегодня вечером он избрал другой маршрут, однако раздумывать было некогда, и Людовик, доверху накачанный адреналином и «Стронг пиллом», с пульсом сто тридцать ударов в минуту, бросился вправо, наперерез через лес. Он предпочел бы схватить его спереди, лицом к лицу, выскочить перед ним и заглянуть ему прямо глаза в глаза, чтобы как следует потрясти гада, но из-за изменения программы придется сделать это сзади, эффект неожиданности будет от этого только ошеломительней. Он ускорил свой бег в чернильной ночи, догоняя свою жертву, увидел, что пес заметил его, и зажал ключ от своей машины в левом кулаке стержнем наружу, на тот случай, если у животного проснется дурной рефлекс. Людовик с легкостью настиг свою жертву и приготовился цапнуть его за шиворот; вблизи уже можно было расслышать поскрипывание, доносившееся из его наушников. Он схватил его за плечо, всей пятерней сграбастал за спортивную куртку, словно курицу или кошку; и Кобзам внезапно остановился, застыл, словно налетев на стену, затем в приступе чудовищной паники рефлекторно обернулся, чтобы взглянуть, кто его сцапал, какой хищник запустил в него свои когти. Людовик, обезумев от ярости, хотел было заглянуть ему в лицо, но Кобзам уже повалился на землю, рухнул как подкошенный. Людовик даже не успел понять, что ему пора заняться псом, потому что у этого барбоса, дрессированного или нет, кровь оказалась горячая, и он стал кусать его за лодыжки, резко и больно. Людовик прицелился ему в нос и нанес прямой удар, как бьют потерянных охотниками биглей, коротконогих гончих, которые дичают и сходят с ума. Стержень ключа рассек боксеру нос, тот дико завизжал, как охотничий пес, которому кабан распорол брюхо, как пес, потерявший преимущество над своей добычей, и удрал, даже не пытаясь понять, что к чему. У Людовика вся рука была в крови, в собачьей крови, он таки здорово покорежил этого пса, а Кобзам все лежал, уткнувшись лицом в землю и не шевелился. Людовик недоумевал, ведь он этого засранца даже не ударил, и был в замешательстве, потому что весь измазался в крови, хотя это была собачья кровь. Не наклоняясь, он подождал, чтобы Кобзам сделал какой-нибудь жест, встал, посмотрел на него, но перед этим угасшим стариком его план потерял всякий смысл. Людовик стоял в растерянности, упершись руками в колени, и чувствовал себя странно выдохшимся. Он осмотрелся, вокруг никого, было холодно, дождь усилился в два раза, не было слышно ничего, кроме стука капель по опавшим листьям да скрипа из наушников, истерически изрыгавших включенную на полную мощь совершенно неузнаваемую музыку, какой-то судорожно скрежещущий гул. Людовик не знал, должен ли он нагнуться или нет. Он не хотел к нему прикасаться. Позвать на помощь значило сунуться в бесконечные неприятности. Однако он знал один жест, которому научился на занятиях по оказанию первой помощи, хотя регби не война, но в юности позволяет по крайней мере выдержать вид человека, неподвижно лежащего на земле, это ужасно, когда человек вдруг падает и ни на что не реагирует. Для очистки совести он хотел проверить, дышит ли он, нащупать его пульс, но не мог к нему прикоснуться, тем более с этой кровью, так что все становилось странным. Маленькие голубые диоды кардиометра в виде часов на запястье Кобзама высвечивали «Error» и мигали, как сигнализатор разрядки аккумулятора в машине. Господи, как же было трудно сделать этот жест, даже на тренировках: двумя сжатыми кулаками надавить на грудину манекена, это было невозможно сделать даже на резиновом человеке, просто поразительно, ведь в таких обстоятельствах надо сосредоточиться на мысли спасти жизнь, думать только об этом. «Спасти жизнь», но на эту жизнь, лежащую на земле, ему было наплевать, этот тип был самим олицетворением того, что он презирал, что вызывало у него отвращение. Вокруг него по-прежнему не было никого и ничего, кроме дубов и каштанов, он воспринял это как знак, он чувствовал, что лес с ним заодно, что этот лес – его сообщник, который словно говорил ему ничего не делать, ни к чему не прикасаться, здесь никто не проболтается, пес убежал, а больше здесь нет ни одной живой души, кроме его собственной.

С этого мгновения бегущий человек – это тот, кто сам себя пугает, тот, кто удирает через лабиринт невезения, граничащего с тайной. Бегущий человек – это тот, кто спасается, поскольку знает, что по уши влип в грязную историю, где может все потерять, он чужой в этой вселенной, ему тут нечего делать, так что он спасает свою шкуру, бежит среди анонимности этой сырой земли, которая поглощает его шаги, где всякий след мгновенно смывается дождем. Выйдя из леса, Людовик замедлил шаг, нормальной походкой пересек пустынный бульвар, словно был единственным человеческим существом на земле, поднял голову к освещенным окнам, к теплому свету и рождественской иллюминации. На него по-прежнему было некому смотреть, с этим дождем все, что оставалось снаружи, больше не существовало. Проблема в том, что старенькая красная Матильдина малолитражка на этой шикарной улице была слишком заметна, бросалась в глаза. По счастью, ему попалось мало машин и все время загорался зеленый свет. Неподалеку от ворот Майо движение уплотнилось, и с этого момента у него возникло чувство, что он снова слился с остальными. Пока он ехал по проспекту Гранд Арме, машин становилось все больше и больше, он сделал круг по площади Звезды, чтобы свернуть на Елисейские Поля. Ему требовалось затеряться в общей массе, и все складывалось удачно. Елисейские Поля были переполнены машинами и людьми, приехавшими отовсюду, чтобы полюбоваться на новогодние украшения, дать поглазеть детям, проспект превратился в огромный статичный танец по кругу, растянувшийся до площади Конкорд. Он не мог прийти в себя от того, что сделал такое. Решить, что человек умер, и оставить его, хотя тот, возможно, был еще жив, – это его ужасало. Он холодел от каждой сирены полицейской или пожарной машины, при каждом гудке страх проникал в него чуть глубже. «Этого не может быть, не мог я сделать такое… не мог я сделать такое», – твердил он, как мантру. Посредине Елисейских Полей деваться было некуда: поверни он налево или направо, повсюду были пробки. Некоторые принимались весело гудеть, как на свадьбе, другие, просто потому, что хотели продвинуться вперед – во всем этом была смесь эйфории и нервозности, весьма рассеянная радость, эти миллионы лампочек, развешанных на деревьях, превращавших улицу словно в алмазную реку. Во всех машинах вокруг него сидели по нескольку человек, что бывает нечасто. Он был единственным, кто ехал в одиночестве. У него возникло впечатление, что все на него смотрят, потому что он тут был один. И он только что оставил человека, сочтя того мертвым, и это, наверное, было видно, даже наверняка было видно, что он убил человека. «Но я же его не убивал», он уже воображал, что должен будет оправдываться, если собака найдется, если ее обнаружат раненой, всю в крови, а вдруг кто-нибудь видел, как он выходил из машины, чтобы углубиться в лес, какой-нибудь курильщик, вышедший на балкон. Для него это стало бы адом… Но в то же время он ничего не сделал. Он смотрел на свои руки, державшие руль, словно и в самом деле ехал, а не стоял в пробке. Ему в своем бегстве никак не удавалось сдвинуться с места. Он чувствовал себя так, будто все они загнали его в ловушку, прежде всего Аврора, она воспользовалась им, с самого начала она пользовалась им, правда ничего не прося, даже не сознавая этого, а он, будто так и надо, в конце концов делал все, что она от него ожидала. Если бы он доверился кому-нибудь близкому или другу, тот наверняка посоветовал бы ему не лезть в эту историю, потому что, вмешиваясь в проблемы этой женщины, он может все потерять, как уже потерял ферму, и Матильду, и ее виноградники, как в конце концов потерял все. На сей раз это бросилось ему в глаза: считая себя самым сильным, он терял все. Потому что отказывался от любой помощи. Ему почти хотелось спросить у всех этих людей, сидевших в машинах вокруг него: «Что я должен делать?..» Но он вполне чувствовал, что, когда те видят его, такого большого в такой маленькой машинке, сидящего слегка опустив голову, чтобы не касаться потолка, а плечищи вылезают за пределы сиденья, никто не решится сказать, что этот человек затравлен, так что он ни за что им в этом не признается. Особенно вон тем, в соседней машине, они там впятером, молодежь, музыка гремит, включена до упора, пританцовывают на месте в своей BMW, передают друг другу косяк, в открытую, подчеркнуто. Людовик смотрел на них. Это им не понравилось. Два типа, сидевших на передних сиденьях, посмотрели в ответ с вызовом, они ему что-то говорили, но он не слышал из-за музыки и закрытых окон, возможно, даже осыпали его бранью. В Париже некоторые готовы лезть в драку за пристальный взгляд. Не отворачиваясь, он опустил глаза. Похоже, эта игра все никак не закончится.

Господи, ведь он хотел всего лишь припугнуть этого типа, а тот возьми да и помри. С перепугу, в конечном счете. Тут ему надо бы сразу кому-нибудь позвонить, Жану, Матису или Эрику, бывшему блуждающему полузащитнику, десятому номеру, у которого всегда хорошие идеи, или Тьери, его кузену, который торгует сельскохозяйственным инвентарем, или Джоссу, англичанину, или Барда́, бывшему учителю французского, если бы они были в пределах досягаемости, он мог бы с ними поговорить. Но что бы он им сказал? «Я оставил одного типа на земле, хотел его всего лишь припугнуть, но поднимать не стал…»? Наверняка ему пришлось бы все объяснять с самого начала, вот так, по телефону, и это ему-то, кто отродясь никому не звонил. Уж он-то знал, что никто из них не дал бы ему упасть, ни один не подумал бы плохого, вот только они все сказали бы одно: «Ты сделал глупость». Но когда такие глупости вдобавок хранят про себя, это не слишком хороший знак.

Сегодня утром у нее все болело, собственное тело требовало от нее не вставать. Сразу после приезда Ричардовых родителей Аврору свалил жуткий грипп, и она два дня провалялась в постели с высоченной температурой, не имея сил даже привстать, чтобы почитать или посмотреть телевизор, ее изнуряло все. Вот уже долгие годы она не лежала пластом два дня подряд, так чтобы ни встать, ни поесть.

Почувствовав первые симптомы, она покопалась в Интернете в поисках чудодейственного средства и нашла десятки волшебных рецептов, впрочем, это был даже перебор. Там каждый раз говорилось, что праздники благоприятны для обострения эпидемий, но не из-за внезапной свирепости вирусов, а из-за социологической реальности, потому все эти семьи, которые оказываются в ближайших окрестностях, передают заразу друг другу.

В этот раз праздники напрягали ее больше, чем когда-либо: через неделю, на Новый год, им предстояло поехать к ее родителям, правда к тому времени родители Ричарда уже уедут. Но, прежде чем вернуться в Штаты, они собирались завернуть в Италию, к одной из сестер отца. А в Париже их приходилось постоянно повсюду сопровождать, тем более что они не говорили по-французски.

Ей было невыносимо ничего не делать, но у нее не было выбора: стоило ей встать, как начинала кружиться голова. Она протянула руку к прикроватной тумбочке, хотела посмотреть на метеосайте, долго ли продержатся холода, но из-за головокружения снова упала на подушку. Единственное преимущество тут состояло в том, что они все ушли, оставив ее одну. Ричард занимался своими родителями, как посол, принимающий важных особ, он всякий раз старался показать им, до какой степени фееричен Париж и до какой степени его собственная жизнь лучезарна и успешна. Без сомнения, он испытывал чувство вины из-за того, что живет так далеко от них, в каждый из их приездов все брал в свои руки, составляя им целую программу. А поскольку он обещал отвезти их всех в «Диснейленд Отель», чтобы обновить свой VIP-пропуск, то они уехали, чтобы провести там два дня в Cinderella Suite, целых два дня в этом мире фальшивых волшебных замков. Благодаря Ричарду сегодня вечером они будут присутствовать на церемонии зажигания рождественской елки и на фестивале огней, детей восхищала эта перспектива, участвовать в пресловутой феерии, но, по крайней мере, Аврора от этого была избавлена.

Гораздо больше ее тревожило то, что ее компания будет закрыта на две недели, хотя обычно они закрывались только между Рождеством и Новым годом. Что не избавляло ее от мыслей о следующей коллекции. С ней вообще такое случалось впервые, у нее уже не было никакого представления о будущем, от нее ускользало все, и это причиняло ей боль. Когда она объявила коллективу, что ателье будет закрыто по меньшей мере на две недели, всех эта перспектива отдохнуть гораздо больше встревожила, чем обрадовала. Черные мысли по-прежнему лежавшей Авроры перемежались лишь провалами в сон, она беспрестанно думала о возможности вынужденно расстаться со своей маркой, поставить жирный крест на десяти годах работы. Продолжать работу с Фабианом и Кобзамом в качестве начальников она не сможет, ни за что не пойдет на то, чтобы исполнять распоряжения этих людей, потеряв всякую власть над решениями. А что касается варианта бросить все, оставить всех, и своих работников, и ателье, то это значило бы обречь себя на угрызения совести. Никакого решения не было. Единственное, что ей оставалось, это против своей воли положиться на Ричарда, доверить ему инициативу, чтобы он передал это дело адвокатам из конторы «Латман и Клири». Это лишь усугубляло ее болезнь, но, похоже, выбора у нее не было.

Около полудня она снова приняла «Фервекс», ей нравился запах этого порошка с ромовым привкусом, который сдерживал насморк. Каждая новая доза вызывала у нее странное головокружение, и все ее тело становилось ватным, словно под воздействием наркотика. Это отнимало всякое желание как сморкаться, так и размышлять. После второго «Фервекса» она стала обливаться потом, у нее было ощущение, будто ее куда-то сносит на надувном матрасе, но мало-помалу сонливость одержала верх и всякое беспокойство испарилось. В конечном счете этот грипп оказался идеальным средством убежать от действительности – она глубоко заснула.

Аврора проснулась в четырнадцать часов сорок две минуты, хотя могла бы поклясться, что проспала много часов. День выдался таким пасмурным, что казалось, будто на дворе ночь. На ее мобильнике, вибрацию которого она не слышала, высветилась целая серия непринятых звонков. Во-первых, звонили Сандрина и Айша, наверняка задавали себе целую кучу вопросов и были встревожены из-за этих слухов о предполагаемых покупателях компании, один только вид их имен пробудил у нее угрызения совести плохой начальницы, которые неотступно преследовали ее месяцами. В этом же списке имен она увидела также Ричарда, всего один звонок. Зато Фабиан значился целых пять раз, и это было очень странно. Пять звонков меньше чем за час. Три месяца он ей не отвечал, три месяца этот мерзавец делал все, чтобы избегать ее, а тут, едва только она свалилась с гриппом, обрывает ей телефон, причем в субботу, в первый день выходных. Она держала телефон в руке, неспособная понять, что ей делать, у нее не было никакого желания говорить с ним, по крайней мере никаких сил. Хуже всего, что он звонил со стационарного телефона компании, а это означало, что он на рабочем месте, у себя в кабинете. Фабиан один на работе в этот самый момент – да этот тип просто воплощенная злокозненность: достаточно ей было свалиться с температурой под сорок, как ему вдруг захотелось с ней поговорить!

Наверняка он хотел вывалить на нее все, полагая, что застал ее врасплох, но зачем звонить пять раз подряд за один час? Единственное, чего она хотела, это снова погрузиться в сон, все забыть до завтра. Откладывая телефон в сторону, она почувствовала, как он завибрировал характерной дрожью пришедшего сообщения. Это опять был Фабиан, на сей раз со своего мобильника: «С Кобзамом несчастный случай. Срочно нужен план Б!»

Внезапно все завертелось быстрее, температура, «Фервекс» и большой приступ паранойи удесятерили ее головную боль. Она уперлась локтями в матрас и закрыла глаза, чтобы сдержаться, не кувыркнуться прямо сейчас в черную яму. Хуже всего, что в ее голове, словно в бреду, проносились тысячи образов… Это означало, что ему уже известно, что она знает, известно, что бухгалтерша все ей рассказала, это верный знак того, что она, возможно, с самого начала была их сообщницей. Хотя, разумеется, главным во всем этом было «несчастный случай», это прорезало тишину ужасным предчувствием – с Кобзамом произошел несчастный случай… но какой, серьезный или нет, означало ли это, что он убился насмерть или всего лишь сломал себе лодыжку? Но если бы это была просто лодыжка, то разве заговорил бы он о том, что нужен запасной план? Неужели Кобзам мертв? Однако больше всего ее взбесила спесь Фабиана, его самомнение и гнусный цинизм, он ведь ни на секунду не усомнился, что она захочет с ним говорить, сначала месяцами мошенничал, занимался махинациями за ее спиной, а теперь вот как ни в чем не бывало звонит, чтобы обсудить с ней какой-то план Б, словно сам не пытался месяцами ее уничтожить… каким же подонком он стал! Ей перехватило дыхание. Она села на постели, держа смартфон в руке, загипнотизированная этим посланием, которое гасло вместе с экраном, и тогда она кончиком указательного пальца вновь оживляла его, и оно снова возникало, но она видела только «несчастный случай». Наконец она все-таки ответила, ограничившись фразой: «Что за несчастный случай?» И, отправив это сообщение почти против своей воли, вдруг вздрогнула, заранее пошатнулась, ожидая ответа, взмолилась, чтобы ее сразу же успокоили. Дескать, там всего лишь приключилась неприятность, скутер или лыжи, например, чтобы мгновенно развеять охватившие ее ужасные предчувствия уголовного свойства, в которых ей виделся тяжелый взгляд стискивающего челюсти Людовика, его лицо – лицо человека, подавлявшего в себе всякую человечность, и исходившее от него впечатление варварства. Но ответ все не приходил, Фабиан не отзывался. Что за идиот. Каждая секунда длилась минуты, это было нескончаемо, хотя ей нужно было знать, это обжигало ее нетерпением…

Она вздрогнула, когда телефон завибрировал в ее руке. «Не знаю! На пробежке». И этим он опять ее возмутил. В этой паре слов, в этой недофразе она вновь столкнулась с той непринужденной развязностью, уклончивостью и безразличием, которые ей поначалу так нравились в нем, когда они еще были сообщниками. При воспоминании об этом ей становилось больно из-за того, что она его потеряла, была отрезана от него, ведь многие годы он очень много значил для нее. Они вдвоем бросились в эту авантюру, им было весело, в то время ей нравилась его манера быть уклончивым, это сильно отличало его от других, но теперь ей хотелось прикончить его за это.

Что на это ответить? Она боялась узнать больше. Но прежде всего ей совершенно не хотелось слышать его голос. Впрочем, это он должен был позвонить, объясниться, но все это вынудило бы их сказать друг другу слишком много всего, и разговор грозил стать ядовитым. Она встала, опираясь на тумбочку, чтобы удержать равновесие, натянула спортивный костюм и направилась в ванную. Небо было безнадежно низким. После полудня уже кое-где зажегся свет, но не у Людовика. Между двумя древесными стволами видны были два окна его маленькой квартирки. Его там не было. Или же он скрывался в тени, чтобы пережевывать свое преступление. Нет, этого не может быть, только из-за жара такое могло прийти ей в голову, она злилась на себя, что не удосужилась записать его телефонный номер. Теперь она находила нелепым это глупое кокетство – не обменяться своими координатами, считать себя выше этого, потому что сейчас ей непременно надо с ним поговорить, чтобы он ее успокоил, сказал ей, что он тут ни при чем. Ужасно думать, что этот мужчина может оказаться причастен к чьей-то смерти, этот мужчина, такой близкий, настолько близкий, который живет вон там, напротив нее, но особенно в ней. Она увидела себя в зеркале – мертвенно-бледную, словно обсыпанную тальком. И не чувствовала себя готовой выйти, ноги едва держали ее, даже тут, в тепле, ее знобило, она уже не соображала, что должна делать. Впрочем, делать было нечего. Тогда она снова легла, погрузилась в свою постель, как погружаются в полное забытье, чтобы все отменилось. Пусть ее, черт возьми, оставят в покое, пусть мир ее не достает, пусть не будет никакого послания, никакой волны, никакого подводного камня в ее сне, больше никаких проблем, она просто хочет спать, хочет позволить нести себя хороводу снов. В сущности, все было бы проще, если бы она поехала с ними в Диснейленд.

Когда Людовик открыл дверь и увидел ее на пороге, он и не подозревал, какое усилие ей пришлось сделать над собой, чтобы прийти сюда, не догадывался, с каким трудом ей удалось пересечь ледяной двор, а потом подняться на последний этаж. Лестничная клетка «С» в противоположность остальным была открыта всем ветрам, окна толком не закрывались, а внизу вообще не было двери, так что зимой тут по-настоящему становилось холодно. На Авроре под пальто, которое она очень туго затянула поясом, был надет спортивный костюм, а на ногах старые кеды «Конверс», которые служили ей домашними тапками. Было очень необычно видеть ее одетой таким образом, и он боялся понять, почему она здесь. Чего он не знал также, когда она бросилась к нему, это до какой степени она была напугана – ей было страшно заговорить с ним, страшно спросить его, что случилось, страшно услышать его ответ. Не говоря ни слова, Людовик прижался лбом к голове Авторы, провел пальцами по ее необычайно изящному затылку и, прижав ее к себе, почувствовал, что у нее жар, что она больна, он, конечно, тоже, но это было не так заметно. Аврора отстранилась от этого мужчины, чтобы молча заглянуть ему прямо в глаза. Людовик догадался, что именно не дает ей покоя, сообразил, какие слова ей никак не удается выдавить из себя, какой вопрос вертится у нее на языке, и понял, что она в курсе. И что да, Кобзам точно мертв, хотя всю эту ночь он убеждал себя, что он, быть может, после этого оклемался, что это был всего лишь приступ дурноты.

– Слушай, я не знаю, что произошло. Я его даже напугать не успел. Или, может, успел все-таки… Что тебе сказали?

Аврора хотела, чтобы Людовик снова обнял ее, чтобы прижал к себе, а не говорил обо всем этом, но теперь это он отстранил ее от себя и, удерживая на некотором расстоянии, заглянул ей прямо в глаза, потом спросил, нашлась ли собака.

– Собака? При чем тут собака?

Он положил обе руки на плечи Авроры, по-прежнему удерживая ее на некотором расстоянии, и из его голоса вдруг исчезла всякая нежность, вообще всякая эмоция:

– Аврора, для меня очень важно знать: умер ли он мгновенно и нашлась ли его собака, потому что я ей здорово вломил…

– Вломил?

– Да, я этому псу сильно врезал, ключом от машины, морду ему рассек, кровищи полно было, и если его найдут… не знаю, наверняка задумаются, с чего бы его ударили, а главное – кто.

Аврора превозмогла силу Людовика, чтобы приблизиться, и снова прижалась к нему.

– Но погоди, ты же его не убивал!

Она бросила это как заклинание, словно для убеждения невесть какой божественной инстанции, которая могла бы их осудить.

– Нет, не убивал, но он все-таки умер.

Прижимаясь к этому мужчине, погружаясь в него со всем, что смогла собрать из своих сил, она объединяла любовь и дьявола, страх и желание, смерть и веселье. У нее было ощущение, что она совершенно теряется в этих объятиях, это было как головокружение, словно их захлестнуло и увлекло в некую спираль, которая будет бесконечно затягивать их. Отныне они оба уже не были нейтральными, уже не были теми двумя мимолетными любовниками, которых все разделяет. С этого дня она знала про себя, что бесповоротно связана с этим мужчиной. На самом деле они были скованы словно цепью, связаны, объединены той глупостью, которую он совершил ради нее, она знала, что сама исподволь направила его к Кобзаму, это был их молчаливый уговор. Конечно же, она ни о чем таком его не просила, но это из-за нее мужчина, которого она любит, причинил смерть человеку, которого она ненавидела. Вдруг все прояснилось, но это страшило ее. Ведь все из-за нее. Ей захотелось погасить свет, подойти к постели и сесть, чтобы они оба сели на старый матрас, чтобы молча обнялись. Она желала просто, чтобы он крепко прижал ее к себе, чтобы забиться как можно глубже в его объятия, и тут она снова повела его за собой, увлекла его к постели, снова направляла его, а он позволял ей это делать. Они вытянулись в полутьме, Аврора легла на него с любопытным ощущением, будто весит не больше перышка, так они и остались лежать, без единого слова, просто ощущая друг друга. Аврора закрыла глаза, ей с трудом дышалось, горло было заложено, нос забит, однако она снова почувствовала этот запах, свой собственный запах, запах геля, который сама ему подарила, этот гель для душа, с которым он мылся каждый день. Она обнаружила свой собственный запах, но на нем, в объятиях этого мужчины она была словно у себя дома. Вновь открывая глаза, она повернула голову и увидела верх окон своей квартиры на другой стороне двора, елочные огни, мигающие в гостиной, уходя, она оставила свет в ванной, в спальне тоже, по правде сказать, она оставила свет везде. Ее жизнь там, чтобы ждать, на той стороне двора, с мигающей елкой и наступающими праздниками. Завтра вернется ее семья, однако сама она была здесь, в этой маленькой обветшалой двухкомнатной квартирке, в этом старом, требующем ремонта доме, – совсем другая вселенная, хотя тот же адрес, и она снова терялась в этом гигантском разрыве…

– Что собираешься делать?

– Ничего, Аврора. Тут уже ничего не поделаешь.

– Нет, я имею в виду с праздниками?

– Сгоняю к родителям. На следующей неделе.

На мгновение она задержалась на этом образе, поскольку ничего не знала о его родителях, о ферме, о тех краях, откуда он родом, юг Корреза, север Ло, это ей ничего не говорило, вспоминались только клише о жизни во французской глубинке, в сельской Франции.

– Собака… что это меняет?

– Если она насовсем удрала, это избавляет от всех проблем, а если, наоборот, вернулась домой с мордой в крови, у них наверняка появятся вопросы.

Людовик выпрямился, приподняв тем же движением Аврору.

– Аврора, мне обязательно надо знать, убежала собака или нашлась, и надо знать, сразу умер Кобзам или нет.

– Но что это меняет?

– Это Фабиан тебе звонил?

– Он пытался, но я не отвечала. Мы обменялись эсэмэсками.

– Тогда позвони ему сейчас.

– Нет. Не хочу с ним говорить. И к тому же не могу ведь я сразу начать с вопросов об этой собаке!

– Аврора, мне надо это знать, потому что он может сопоставить одно с другим, ты должна мне сказать, что ему известно…

Аврора с трудом села, ее разбитость снова давала о себе знать, вернулся озноб. Она достала телефон из кармана пальто и увидела, что появилось новое сообщение. Звонил Ричард, пять минут назад, пока она прижималась телом к этому мужчине. Это сообщение она прослушает позже. Ей было хорошо здесь, несмотря на жар, несмотря на страх, несмотря на эти наползавшие тени. По крайней мере, здесь она чувствовала себя необычайно живой, ее сердце пульсировало, насыщало мышцы кровью вплоть до мельчайшей клеточки, все ее существо, все тело горело от желания и температуры, в сумерках она угадывала очертания Людовика, сидевшего на краю постели, словно раненая статуя. Видя это сильное, но ставшее таким хрупким существо, несокрушимое, но сраженное, она нашла его еще более волнующим, еще более красивым. По другую сторону жара и страха она была опьянена иррациональным желанием обладать им, чтобы они взаимно обладали друг другом, образовать вместе с ним то невероятное единство, в котором так упоительно сжимать друг друга в объятиях, любить друг друга. Она продолжала сидеть, держа телефон в руке. И пугала сама себя, думая обо всем этом. Пугала себя тем, что предпочла этот хаос простоте размеренной жизни, где все заранее продумано, которую остается всего лишь прожить… вот только этот раненый мужчина по-настоящему рискнул ради нее, осмелился на поступок, и это все в ней перевернуло. Теперь настал ее черед помочь ему.

– Ладно, я ему позвоню. Но у меня только одно желание, обругать этого идиота, это ведь из-за него мы до этого докатились…

– Аврора, мне всего лишь надо понять, что он знает, главное – не дать ему возможности опередить нас, понимаешь, потому что, если он хоть о чем-нибудь догадается, это будет конец всему, он ведь не только тебя кинул, он теперь и меня сможет завалить, он нас обоих погубит.

Аврора посмотрела на Людовика, не говоря ни слова, с изумлением чувствуя, что он в состоянии глубочайшего беспокойства, близком к панике. Она нашла последнее сообщение от Фабиана, кликнула на нем, чтобы его вызвать, потом отвернулась от Людовика и подошла к окну. Она хотела уединиться, никуда не двигаясь отсюда. Она была совершенно не готова к разговору с Фабианом, не знала, с каких слов начать. Когда на другом конце линии взяли трубку, она сказала просто «это я». Последовало долгое молчание с обеих сторон, потом, закрыв глаза, Аврора взяла свое мужество в обе руки:

– Что случилось?

– Он упал на пробежке, в ста метрах от дома, в лесу.

– Откуда ты это знаешь?

– От его жены, она мне звонила сегодня утром, я еще говорил с его братом, в Гонконге.

– А почему ты решил, что это несчастный случай?

– Потому что у него случился сердечный приступ, вот почему.

– И он умер вот так, сразу?

– Я не врач.

Оба умолкли, оба не знали, что еще сказать. Довольно трудно вновь начать разговаривать, если дулись друг на друга месяцами.

– Ладно, слушай, Аврора, я знаю, что бухгалтерша все тебе рассказала, я ей велел отправить тебе сообщение, но это ведь ради блага фирмы, понимаешь?

– А что с собакой?

– При чем тут собака, плевать мне на собаку!

Аврора повернулась к Людовику, ей почти хотелось улыбнуться ему, их глаза привыкли к темноте и видели почти ясно, ее заливало полное успокоение, она хотела показать ему это, ей так хотелось успокоить его, сказать, что никому нет дела до собаки, ни малейшего… Людовик поднял глаза и увидел улыбавшуюся ему Аврору. Но Фабиан уже продолжал на другом конце линии:

– Аврора, надо изловчиться и быстро собрать деньги, вообще-то его брат хочет продолжать…

– Так он сразу умер?

– Аврора, я говорю тебе о продолжении…

– Потому что теперь ты вдруг снова начал со мной говорить? Полгода ты за моей спиной готовил свою махинацию с этим типом, полгода врал и хитрил, чтобы выбросить меня из бизнеса, а теперь вдруг снова начинаешь со мной говорить?

– Но мы с тобой поговорим, так надо. При любом раскладе поговорим, но нельзя выпускать дело из рук, сама понимаешь.

Аврора не была готова к этому разговору, не хотела сейчас его затевать, как из опасения слишком много сказать, так и чтобы сначала проконсультироваться с адвокатами. Как бы то ни было, сейчас она уже не хотела думать.

– Надо пошевеливаться, и быстро, у меня две недели, чтобы найти решение…

– Как это «у тебя»?

– Да, у меня, в моей голове все ясно, я жду, чтобы узнать, когда его брат прилетит в Париж, на похороны, разумеется, в любом случае мы завершили дело с группой, в общем-то, они все были согласны…

– Погоди-ка с этими типами… Ты говоришь, что собираешься продолжить с его братом, в то время как тело Жана-Луи еще не остыло? Да ты еще омерзительней, чем они…

Фабиан не стал подливать масла в огонь. Аврора злилась на себя, что взорвалась, потому что ей требовалось как можно скорее запереться вместе с адвокатами, попросить помощи Ричарда и перейти в нападение. Сделать все возможное, чтобы Фабиан не успел сговориться с братом покойника, потому что тогда она уже ничего не сможет сказать, потому что тогда у нее уже не будет никакой власти. Фабиан на другом конце линии продолжал играть в молчанку, уверенный, что у него все козыри на руках, однако добавил еще мазок, холодно спросив:

– Ты успокоилась?

Задетая за живое, она не ответила, у нее было только одно желание – как можно резче прервать разговор, она узнала все, что хотела, а насчет остального… битва только началась, она возьмется за это дело с адвокатами «Латмана и Клири», и они уничтожат этого мерзавца.

– Аврора, что это за тип, с которым ты приходила блефовать к Кобзаму?

У нее перехватило дыхание. Она знала, что Людовик все слышит и наблюдает за ней. В долю секунды, она даже сказать ничего не успела, выражение на его лице вдруг совершенно изменилось, и тогда она отвернулась, снова стала смотреть в окно, в сторону своей квартиры, словно хотела, чтобы Людовик больше не слышал ее, не догадался, о чем они говорили по телефону.

– Так что это за мужик?

– А тебе зачем?

– Чтобы знать, должен ли я упоминать о нем.

– Кому упоминать?

– Ну, этого я пока не знаю.

– Кобзам тебе о нем говорил?

– Да, и могу сказать, что это здорово вывело его из себя – это ж надо, явиться к нему с этим громилой.

Аврора не знала, ни что отвечать, ни какой позиции придерживаться, она повернулась к Людовику, он смотрел ей прямо в глаза, и она не смогла подавить дрожь, сказав себе самой, господи, во что я его втянула… Тогда она попробовала взяться за это с другого бока:

– Слушай, это был всего лишь консультант. Мне требовался совет. И вообще какого черта, ты за моей спиной губишь фирму, чтобы отдать ее в руки тем, кто нам же должен деньги. Тебе не кажется, что у меня был повод для опасений?

– Я все это делал ради бренда!

– Ну да, тебе еще спасибо надо сказать. Мой компаньон топит компанию, чтобы подать ее на блюдечке стервятникам, покупателям лома, а меня отодвинуть в сторону, ты находишь это нормальным?

– Аврора, нам надо срочно расширяться, надо переходить к духам и косметике, иначе мы пропали.

– Ты же не был таким, Фабиан, сейчас все, что тебя интересует, это цифры, ты хоть отдаешь себе отчет, что готов отнять мое имя, а меня посадить на договор, под вашим контролем, и ты думаешь, быть может, что я позволю сделать с собой такое?

– Я по крайней мере с киллером не связывался…

– Никакой он не…

– Вот и доказательство!

Аврора вернулась в комнату. Похоже, Людовик восстановил все подробности их разговора и, не вставая, сделал Авроре какой-то знак, который она не поняла. Между голосом Фабиана, который она больше не могла слышать, и странным жестом Людовика она почувствовала себя совершенно потерянной. Направилась в ванную, зашла как можно дальше и чтобы взять верх над Фабианом, бросила ему, что у нее есть адвокаты, что она передала дело им, что дешево он не отделается, она все это так не оставит. Фабиан ответил ей с величайшим спокойствием:

– Аврора, даже не думай напасть на меня. Да и в любом случае у тебя нет такой возможности.

– Почему же это?

– Нам надо увидеться, Аврора. Надо поговорить, потому что тут есть кое-что, и это все меняет.

– И что же все меняет?

– Кобзам мне сказал, что этот тип, с которым ты путаешься, угрожал ему, и у него есть доказательства.

– Это вранье, блеф…

– Зайди, я на работе.

– Нет. Не там. Я не могу. Не могу выходить, болею, совсем расклеилась.

– Завтра?

– Что? Ты хочешь сказать, что в воскресенье будешь на рабочем месте?

– До завтра, Аврора.

Она посмотрела на телефон в своей руке, словно на оружие, которое только что выстрелило. Вернулась в комнату, Людовик смотрел на нее с выражением, нюансы которого ей не удавалось определить. Аврора уже ничего не понимала, как она могла не принимать в расчет свое настоящее бессилие, свой жар, ломоту и разбитость, вдруг все это разом навалилось на нее.

– Как думаешь, что он может нам сделать?

Людовик молчал, потирая себе лицо, пытаясь избавиться от приставшего к нему липкого пота, от тревоги, из-за которой оно кривилось, как от отравы. Когда он начал вставать, Аврора подошла к нему и попросила не двигаться, и он снова сел на край кровати. Аврора легла и, свернувшись калачиком, положила голову ему на колени. Несмотря на тревогу, которой наполнилось все, она прильнула к нему, словно не хотела никуда уходить отсюда. Людовик долго сидел молча, гладя ее по волосам. Потом, глядя в окна напротив, сказал, что ей лучше вернуться домой, на той стороне наверняка уже забеспокоились, куда она пропала… Аврора ничего не ответила. Не сказала ему, что сегодня вечером осталась одна, что там никого нет, что сегодня в их распоряжении вся ночь, только для них двоих. Не осмелилась ему признаться, не находила слов. Впрочем, может, ему это в тягость и он всего лишь хочет остаться один.

– А что, если я посплю здесь? – спросила она в конце концов.

Людовик не знал, что ответить, уже не знал, играет ли она с ним или проверяет, и зачем надо это делать именно сейчас? Эта неясность только добавляла ему тревоги и все запутывала. В этих обстоятельствах он не мог поверить, что она предается провокациям такого рода. Но была ли она в самом деле готова рискнуть и остаться спать здесь, в то время как семья ждала ее там?

– Ну так как?

– Аврора, я не знаю, что ты на самом деле понимаешь под «поспать здесь»… Тебя ведь ждут напротив.

– Я сегодня осталась одна, они все уехали. Сегодня я могу спать с тобой, есть с тобой, быть с тобой.

Говоря это, она потянулась, чтобы еще теснее прижаться к его бедрам, чтобы совсем слиться с ним.

– Ты здесь у себя дома, – заверил ее Людовик.

Аврора обняла его за талию, пристраиваясь еще ближе, обхватила руками, как обхватывают подушку, чтобы заснуть. И в самом деле заснула. Она уже спала. Он это почувствовал по ее замедленному дыханию. Тихонько погладил ей лицо кончиками пальцев, но она не отреагировала. Ее дыхание было как у простуженного ребенка. Он оказался зажатым в ее объятиях. Не осмеливался пошевелиться. Оттуда, где он сидел, ему были видны деревья в темноте, верхняя часть окон напротив с равномерным помигиванием иллюминации на рождественской елке. Несмотря на боль в бронхах и горле, ему хотелось курить, но он не хотел будить ее, поэтому не посмел бы ни дотянуться до пачки сигарет, ни дымить рядом с ней. И все же ему позарез была нужна эта сигарета, потому что у него голова шла кру́гом, и не только из-за собаки, но также из-за уверенности, что Кобзам говорил о нем с Фабианом, и, оттолкнувшись от этого, Фабиан мог запросто свалять дурака и начать играть ими. А для этого у него были все карты на руках. Единственное средство выяснить, что известно этому подонку, это прихватить его и спросить в лоб. Но он не мог ничего сделать. Аврора тоже. Она спала. И ему оставалось только снова и снова обдумывать все это. Сидя в полной темноте и тишине, он перебирал все варианты и заранее представлял себе картину: Фабиан говорит о нем в окружении Кобзама, потом в полиции, сообщает им о так называемых угрозах, семья сопоставляет это с ранением собаки, и в конце концов на него могут повесить тот пункт обвинения, в котором он считал себя полностью оправданным. Не удары, раны или нападение, а «неоказание помощи лицу, находящемуся в опасности», то есть «непреднамеренное убийство». И это хоть и непреднамеренное, но все же преступление обернется против него, да и против нее тоже. Аврора в полной мере не оценила ситуацию, но незачем тревожить ее попусту, это ничего не решит, в худшем случае вынудит ее сбежать, а он боялся потерять эту женщину, нисколько ею не обладая, он уже боялся, как бы она не сбежала, не спаслась бегством. Не иметь возможности двигаться, не иметь возможности покурить сводило его с ума, но он крепился, по-прежнему лаская ее лицо.

Через полчаса Аврора все еще не проснулась, ее голова по-прежнему лежала на его коленях, неподвижно. Он все так же гладил ее по темным волосам, это был словно какой-то ласкательный наркотик, и ему вспомнилась заснувшая Матильда, которую он перед самым концом успокаивал, баюкал, как ребенка. Он посмотрел на Аврору, любовался какое-то время ее красивым ангельским лицом, шеей, веками. Она словно улетала во сне куда-то далеко. Но она не была ни ангелом, ни даром небес, может, даже совсем наоборот. Из-за того что он долго не двигался, оставался все в той же позе, теперь у него ныла затекшая спина, ноги, все тело, он угодил в довольно затруднительное положение, честно говоря, Аврора и в самом деле причиняла ему боль… Возможно, эта женщина с самого начала вливала в него по капле некий сладкий яд, он и сам чувствовал, что уже отравлен им, болен, а она как ни в чем не бывало продолжала влиять на него, манипулировать им без всякой задней мысли, и они оба, даже не сознавая этого, допустили, чтобы их снесло к самым крайним пределам, из-за этого впору стать макиавеллистом, пойти ко дну. С тех пор как они начали видеться, они попросту тонули, повинуясь естественному движению души, их общей души. Эта связь им обоим причиняла боль.

В полной темноте, которая окутывала комнату, он все видел под другим углом зрения. Она с самого начала заставляла его делать то, что хотела, и даже сверх того, только на этот раз они зашли слишком далеко. Людовик понял, почему Кубресак сегодня днем отправил ему эсэмэску, зачем хотел видеть его в понедельник утром, и если он прав, то это Кобзам провел свое собственное расследование, выясняя, где он работает. И он или Фабиан наверняка уже позвонили Кубресаку, чтобы узнать, посылало ли его агентство кого-нибудь в район Дефанс, а заодно потребовать у него объяснений, заявив ему, что дело плохо обернулось и что все это было вполне предсказуемо… Глядя на освещенные окна по ту сторону двора, он продолжал гладить волосы Авроры, скользить пальцами по ее лицу, совершенно не важно, пользуется она им или нет, в конце концов это не проблема, важно только то, что она здесь, рядом с ним, его ролью было не пугать ее, не тревожить, а защищать, держать ее при себе. То, что она давала ему, было огромно, неизмеримо. Уже только держать ее, заснувшую, на своих коленях, ласкать кончиками пальцев, было для него всем, это его совершенно успокаивало. Он ни в коем случае не хотел ни пугать, ни тревожить ее, и крайней мерой, чтобы избежать этого, будет постоянно предупреждать ее страх, беречь ее. Только на этот раз некий Фабиан кое-что сопоставил, и этот тип обязательно встанет у них на пути, на их общем пути, скоро он их по-настоящему побеспокоит.

– Пять лет, приятель! Если мужик был еще жив, когда ты свинтил оттуда, и если кто-то это видел, тебе не позавидуешь. Плохо твое дело…

– Да я же тебе говорю, что я его и пальцем не тронул!

– Согласен, но ведь и нельзя сказать, что ты хоть пальцем шевельнул, чтобы его спасти, скорее даже наоборот… Кончай дурить, Людо, вылезай из этого дерьма, погоди, у меня двойной вызов, никуда не девайся, я скоро перезвоню!

Людовик устроился на террасе кафе перед двойным эспрессо, который только что пил. Было холодно, он оказался единственным клиентом, устроившимся снаружи. Официант считал, что хорошо поступил, включив обогреватель с тарельчатым рефлектором, но Людовик терпеть не мог это ощущение, будто поджариваешься на гриле, уж лучше холод. Он сдвинул вместе два стула. Напротив него на другой стороне улицы в тунисской овощной лавке был наплыв покупателей, довольно жалкий, по правде сказать. В такой холод люди предпочитали делать покупки в универсаме «Монопри», в залах с более умеренной температурой. Он смотрел, как работают эти тунисцы, у которых он только что купил два пакета овощей. Четыре продавца проводили свою жизнь в этом просторном помещении, открытом всем сквознякам, и мерзли, несмотря на маленький радиатор, спрятанный под кассой. Временами они все втроем сбивались в кучу за кассой на площади меньше квадратного метра, пытаясь согреться слабым теплом, и это словно спаивало их вместе, во всяком случае, они при этом здорово веселились.

Людовик вышел из дома, решив не будить Аврору. Подсунул подушку ей под голову, чтобы заменить свои колени. Несмотря на обстоятельства, он вновь открывал для себя радость от того, что кто-то ждет его дома, что он не один на белом свете. В городе у одиночества непомерное эхо. Он-то думал, что жить одному будет благом, компенсацией за все то время, что он толкался среди людей, был постоянно ими окружен. На самом деле ничего подобного. Заслышав, как он кашляет, три тунисца шутки ради поманили его к себе издали, предлагая ему присоединиться к ним возле обогревателя. Дескать, в тесноте, да не в обиде. Никогда у него не было такого кашля. Он махнул им в ответ, давая понять, что все в порядке. Отсюда их фрукты казались искусственными, особенно неестественно блестящими выглядели апельсины и яблоки, словно их навощили, но с овощами у них было все в порядке.

Он взял картошку, лук-порей, репу и сельдерей, но не капусту, потому что у нее не слишком приятный запах. Решил сделать Авроре сюрприз, сварив суп, так она проснется от запаха готовящихся овощей. Его телефон завибрировал, это перезвонил Матис. Матис работал на своего отца, у того кабинет в Бриве, но сам жил в Фижаке и был всего лишь страховым агентом, хотя и изучал право. Они дружили с коллежа, играли за один клуб в Вильневе. Матис при своей подвижности был полузащитником схватки и капитаном, отличался прямотой и всегда говорил что думал.

– Слушай, ты это ради Кубресакова клиента вляпался в дерьмо?

– Матис, я ни во что не вляпался, а всего лишь хотел припугнуть этого типа, я его даже не трогал, он сам по себе упал.

– Может, ты его все-таки малость тронул?

– Нет, едва к плечу прикоснулся.

– Ладно, но если ты его поджидал, значит, для того, чтобы наброситься. Это изобличает преступный умысел. Повторяю: можешь смело добавить это к неоказанию помощи и угрозам, в общем, дальше расписывать не буду, мы ведь и так понимаем, что к чему.

– На бумаге да.

– Так это для Кубресака?

– Нет.

– Ты что, подхалтуриваешь, работаешь втемную?

– Нет.

– Слушай, Людо, я не очень-то знаю, что тебе сказать, но тут остается только молиться, чтобы полиция или жандармерия, не знаю, как это происходит в Париже, не начала расследование. Можешь только свечку поставить, чтобы не запустили процедуру.

– А кто вправе это сделать?

– Если есть сомнения, может затеять сама полиция или кто-нибудь жалобу подаст… Но если он умер не сразу и ты оставил его умирать, представляешь, как все это завоняет? Ты уверен, что не стукнул его хотя бы разочек?

– Я всего лишь взял его за плечо, вот и все!

– Ладно тебе, Людо, я же тебя знаю, мы же вместе играли, ты хоть и не бьешь, но все-таки больно сделать можешь…

– Да говорю же тебе, не бил я его.

– А кто был в курсе твоих неладов с этим мужиком?

– Никто. Только один тип, который с ним работал, компаньон.

– Паршиво. Ладно, ты достаточно большой, сам знаешь, как тебе быть, но в таких делах избегай левых заказов, сам знаешь, у твоей работы все-таки есть свои пределы.

– Да работа тут ни при чем, там у меня все в порядке, можешь поверить.

– Да. Понимаю…

– Вот черт, я же сказал, это не для работы!

– Тогда для кого?

– Для подруги.

– Только не говори мне, что ты во все это из-за бабы вляпался!

– Матис, я не нуждаюсь в том, чтобы мне нотации читали, я всего лишь совета прошу.

– Ну, тогда тебе остается только пальцы скрестить, чтобы этот компаньон ее не притянул. Кто еще может факты сопоставить?

– Никто. Кроме этого типа, никто.

– Да нет, Людо, есть еще кое-кто…

– Проклятье, я же тебе говорю, что нет!

– А эта бабенка, она разве не в курсе?

Проснувшись в непривычной темноте и не найдя вокруг себя знакомых ориентиров, она испугалась. Свернувшись клубком в этой совершенно чужой постели, она глубоко заснула и, только открыв глаза на мир, лишенный связи с прежней реальностью, запаниковала. На ней по-прежнему было ее пальто, но она дрожала от холода. Она села на постели, чтобы стряхнуть с себя дурной сон, но к ней сразу же все вернулось – и включенный свет в ее квартире напротив, и темные мансардные окна красноречиво свидетельствовали о том, что детей там нет, что в квартире пусто.

Она бросила взгляд на телефон, никаких сообщений, ничего, она проспала больше часа, а мир следовал своим путем, не заботясь о ней. Это ничтожное отдаление пошло ей на пользу. Она не знала, стоит ли ей дождаться возвращения Людовика, или же будет лучше вернуться к себе, пока же она так продрогла, что хотела одного, юркнуть под одеяло, но не могла этого сделать. Она пошарила рукой по прикроватной тумбочке, чтобы зажечь старую настольную лампу. Ничто вокруг не внушало ей доверия, ничто не побуждало расположиться здесь. У нее было ощущение, будто она оказалась в старой гостинице, случайно подвернувшейся под руку, где-то далеко, очень далеко, как в тот вечер в Анноне, в тот ужасный вечер, о котором, однако, она сохранила что-то вроде ностальгии. Он мог бы хотя бы оставить ей записку, какой-нибудь знак, но нет, этот мужчина был так интуитивен, что постоянно обо всем догадывался, вот и вообразил, что остальные устроены так же, как он. Она посмотрела на другую сторону двора и почувствовала глубокую потребность снова оказаться у себя дома, в своем уюте, вновь обрести метки на своем белье, свою постель. И в то же время снова хотела увидеть его. Обследуя его двушку, она не заметила ничего примечательного, ничего на полках, никаких бумаг, всего лишь ряд старых книг, которые он, должно быть, давно не открывал. Целая коллекция «Ридерс Дайджест» с фальшивой позолотой: Мопассан, Достоевский, но никаких вещиц, которые валялись бы на полках, никаких безделушек, никаких фотографий, никаких иллюстрированных журналов… Как этот мужчина смог прожить здесь два года, не оставив ни малейшего следа, ни малейшего отпечатка? Тут была только пара кедов да ботинки для города, стоявшие возле барной стойки. На кухне тоже ничего. Зато в кухонных шкафах был выстроен по ранжиру полный набор кастрюль, аккуратно расставлены тарелки. В холодильнике было только сливочное масло, сыр, банка консервированного тунца и апельсиновый сок. Было странно видеть холодильник таким пустым. Но это зрелище помогло ей понять, что ее привлекало в этом мужчине: он останавливал свой выбор на главном.

У нее по-прежнему была температура, но боль в горле явно пошла на спад, она была вялой, это все еще действовал «Фервекс», чувствовала некую общую слабость и истому. Аврора снова посмотрела напротив, подумав, что вернуться было бы наиболее подходящим решением, она заварила бы себе чаю, подремала, ожидая, когда позвонит Ричард, а потом и они все вернутся завтра вечером, и она будет ждать их в тепле, в безопасности. И как раз в этот миг зазвонил телефон. Это снова был Фабиан. С довольно ядовитой иронией он сообщил ей, что только что говорил по телефону с Таней, новоиспеченной вдовой Кобзама, а также с его братом, который из Гонконга следит за ходом дела и завтра прилетит в Париж. И заявил напоследок, что теперь лучше понимает, зачем ей так приспичило разузнавать новости о собаке.

Аврора слушала его, не слыша, как закадровый голос в фильме, голос, идущий откуда-то издалека. Собака отыскалась сегодня утром рядом с воротами Отёй, у нее все морда была в крови, люди ее видели и раньше, но не осмеливались приблизиться, и в конце концов кто-то вызвал полицейских, чтобы они этим занялись. Пес был без ошейника, но с татуировкой, и жена Кобзама забрала его у ветеринара в Нейи.

– Так раскурочить морду этому боксеру – твой парень должен был сильно постараться!

– У тебя паранойя, Фабиан, несешь всякую ерунду.

– Знаешь, Аврора, я ведь веду собственное расследование, собираю свое маленькое досье и держу под рукой на тот случай, если ты захочешь напустить на меня своих адвокатов.

– Только не говори мне, что мы до этого докатились. Сам видишь теперь, в какое дерьмо ты нас загнал…

– Прости, Аврора, но это ты засунула нас в это дерьмо. Я-то ведь думал только о фирме, о ее будущем, ни о чем другом, а все остальное – это твои глупости, потому что ты валишь все в одну кучу, и бизнес, и секс, сама видишь, это не приносит удачи.

И Аврора была до такой степени сбита с толку, что согласилась с его доводами, дошла даже до того, чтобы признать его правоту. В ее голове что-то совершенно невероятным образом перевернулось, и она почти встала на его точку зрения: в сущности, она кругом не права. Хотя мерзавцем, который исподтишка, месяцами готовил свой подлый удар, был он, но, послушав его, она почувствовала себя виноватой, оказалась в лагере убийц, тогда как он торжествовал в лагере поборников нравственности, хороших парней и вдруг заделался невиновным. Ведь он их откровенно считал убийцами, преступниками и по-настоящему держал их в своих руках, у него для этого были все аргументы. Положив трубку, она сообразила, что он может поговорить с Ричардом, с полицейскими. Но прежде всего с Ричардом, рассказать ему о Людовике, об этом убийце. Она подумала о детях, он может уничтожить ее репутацию в глазах всего их окружения. Что он вышвырнет ее и заберет себе контроль над компанией становилось по сравнению со всем этим почти второстепенной деталью.

В ногах постели ей попалась на глаза упаковка аспирина и витаминные комплексы. Она подумала, что эта любовь им обоим наносит вред: Людовик, должно быть, простудился, ожидая ее под дождем, а целуясь с ней, наверняка заразил и ее, так они и передавали друг другу эту хворь, беспрестанно толкая друг друга в пропасть.

Она снова легла на постель, изучила в полумраке совершенно стандартное стеганое покрывало со старинными узорами, и ей пришло в голову, что она была еще ребенком, когда изготовили эту ткань, такое же покрывало было у ее бабушки в Бретани. Она свернулась клубком, положила обе подушки себе на голову, чтобы держать себя в тепле, ей было хорошо снова заснуть здесь, в логове этого щедрого мужчины, этого незадачливого дикого зверя.

Он просунул голову в комнату, Аврора все еще спала. Тем не менее маленькая лампа была зажжена, должно быть, она просыпалась, но снова заснула – очевидно, решила остаться. Поднимаясь по лестнице, он был уверен, что уже не застанет ее здесь, что она предпочла вернуться к себе.

Людовик закрыл дверь спальни и почистил овощи, потом поставил их варить в скороварке. Как только вода закипела, маленькая квартира наполнилась бесподобным, каким-то вневременным запахом супа. Репа, лук-порей, стебель сельдерея, он правильно поступил, что не стал добавлять капусту. Затем открыл окно, чтобы выкурить сигарету, наполовину высунувшись наружу. Его варевом пахло даже во дворе. После супов, которые мать несколько месяцев подряд варила для Матильды, теперь вот он готовил такой же для совсем другой женщины, в совсем другой истории. Опять между ним и женщиной затесался суп, словно он не мог предложить ничего другого, кроме этого непритязательного подкрепления. Может, это исходит от него самого, и он чувствует, что существует только рядом с теми, кто в чем-то нуждается и просит о помощи? Или же это другие вокруг него слабеют, становятся хрупкими и слабыми.

Теперь, когда на деревьях не осталось ни листочка, большая квартира напротив выглядела еще более впечатляющей. Никогда бы он не смог предложить подобный шик кому бы то ни было, никогда сам не жил в таких габаритах со всеми удобствами. Он все еще удивлялся, что Аврора предпочла снова заснуть на его старой кровати, нежели вернуться в эту квартиру, которая, казалось, ждала ее. Ему вспомнился недавний намек Матиса, это правда, Аврора была единственным существом, которому было известно все, так что если она отвернется от него, если бросит, тогда ему придется остерегаться ее больше, чем Фабиана. Он был игрушкой в их руках.

Она подошла из-за его спины, так что он даже не заметил, и это он, считавший, что никому никогда не даст застать себя врасплох. Подошла почти вплотную и прижалась к нему, закрываясь им от холодного воздуха снаружи. Людовик погасил сигарету и закрыл окно.

– Меня запах супа разбудил, будто снова в детство вернулась. Людовик, я… в общем, можно мне сигаретку?

– С больным горлом это вообще-то не очень рекомендуется.

– Всего одну, мне очень надо.

Людовик дал ей сигарету и отодвинулся. Она открыла окно и встала к нему поближе, чтобы дым выходил наружу, потом, не оборачиваясь, сказала как можно спокойнее:

– Знаешь, они нашли собаку.

Людовик уменьшил газ под скороваркой и зажег в кухне большую лампочку.

– Это Фабиан тебе сказал?

– Да. В любом случае он уже догадался, то есть я хочу сказать, Кобзам рассказал ему о тебе, о вашей стычке, о твоих угрозах.

Людовик встал рядом с Авророй у края окна, взял у нее сигарету и жадно затянулся.

– И по-твоему, он хочет этим воспользоваться, как разменной монетой, типа если сунешь нос в его дела, он меня сдаст легавым?

– Он так не говорил, но думаю да.

– Вот засранец. К тому же теперь у него развязаны руки, вот он и расхрабрился.

– Завтра прилетает брат Кобзама, видимо, примет эстафету, хотя думаю, что в любом случае оба брата работали вместе. Но ладно, я уверена, что Фабиан ему уже сказал про тебя.

– Подумаешь. Никаких доказательств ведь у него нет, ну, наорали мы друг на друга разок, так это же ничего не доказывает.

Людовик старался изображать самоуверенность, нарочно отставляя в сторону свой разговор с Матисом, но сам прекрасно чувствовал, что эта история еще свалится на него, причем на него одного. Он одной затяжкой докурил сигарету до самого фильтра и воткнул окурок в землю пустующей жардиньерки, висевшей на железных перильцах, которые обрамляли скос окна.

– Ладно, слушай, сейчас мы для начала как следует поедим и на сегодняшний вечер забудем обо всем этом, согласна? А завтра будет другой день, утро вечера мудренее, как говорила моя бабушка.

Он нарезал хлеб на тарелке, сложил куски бумажного полотенца «Сопален», в общем, накрыл на стол, хоть скромно, но там всего хватало. Аврора закрыла окно, но продолжила смотреть во двор, она больше не осмеливалась ни о чем думать, угнетенная обстановкой этого двора, где ничего не происходило. В какой-то момент домой вернулась молодая парочка, они зажгли свет во дворе и стали шумно подниматься по лестнице «С», потом все стихло. Остальные оставались призраками за своими задернутыми шторами и наблюдали за ней, быть может. Она тоже задернула шторы.

Они поели, словно укрывшись в шале где-то в горах, далеко от всего, будто им надо было набраться сил и приготовиться к всевозможным опасностям. И правда, от этого супа им становилось безумно хорошо, это было почти осязаемое благо, у Авроры даже вернулся румянец на щеки. Людовик убрал тарелки и сказал, что купил рождественское полено[12]. Она смотрела, как он его разрезает, восхищаясь исполненной решимости силой, с которой он брал в руки каждый предмет, и была глубоко убеждена в том, что этот мужчина вполне надежен, по крайней мере, он не изменится, в то время как все остальные вокруг нее только и делали, что беспрестанно менялись. Начиная с ее собственных детей, хотя никто этого не сознавал, они менялись из месяца в месяц, становились совсем другими, раскрываясь, менялись в росте, менялись лицом, а однажды у них изменится даже голос. Некоторым образом Ричард тоже беспрестанно меняется, по мере приобретения им силы, власти он приобретает и веру в себя, все больше и больше считает себя центром вселенной. Но больше всех изменился Фабиан, из союзника став предателем, и все остальные на работе тоже изменились с тех пор, как дела пошли хуже, они становились все подозрительнее, больше не слушали ее, уже не уважали. Среди всего этого только Людовик оставался надежным, а поскольку у них не было ни малейшего общего знакомства, она могла все ему рассказать, не было никакого риска в том, что он передаст кому-нибудь что бы то ни было. Они оба состояли в такой радикальной близости, одни против остального мира, но такие близкие, такие сообщники, что она сама не могла опомниться от удивления.

После полена, которое Людовик принес из кондитерской, они выпили кофе. Аврора пыталась его разговорить. Он давно жил один, никого не знал в Париже и не встречался ни с одной женщиной. Что до Авроры, то она сама не занималась с Ричардом любовью уже три года. В сущности, он был похож на нее, а она на него. Ее растрогало это чувство близкого сходства, почти близнячества.

– А у тебя с твоим мужем – совершенная любовь?

– Да. Ну, почти.

Она ему сообщила, что уже давно по-настоящему не целовалась в губы, что уже давно к ее телу на прикасались с той безумной алчностью, которая охватывает их обоих. С Ричардом они спят как брат с сестрой, ничего больше, осталась, конечно, нежность, приятное сообщничество, но они все больше и больше отдаляются друг от друга. Говоря с Людовиком, она вновь открывала все эти истины, о которых никогда не говорила, как о том, в чем осмеливаются признаться только самой себе. Она ему сказала, что после стольких лет совместной жизни невозможно перейти от любви к привычке без некоторого смирения, покорности судьбе. Людовик подумал, что Матильду он, несмотря ни на что, вполне любил бы как живое существо, хотя бы и «по привычке».

Было только десять часов, но Аврора уже захотела лечь. Она приняла бы душ, но в этой квартире было слишком холодно, а ей хотелось тепла. Она взяла Людовика за руку и повела его в спальню. Они уже занимались там любовью в предыдущие дни, но сейчас простой факт тем же шагом направиться к этой постели внушал им неуверенность в себе и смущал их гораздо больше, чем занятие любовью в зале ожидания Кобзама или под деревом. Они подошли к постели как двое оробевших подростков. Аврора наконец сняла свое пальто, стянула с себя спортивный костюм и футболку и скользнула под одеяло, на чуть жестковатые, но чистые и широкие, как в деревенском доме, простыни. Людовику было чертовски трудно свыкнуться с мыслью, что он должен присоединиться к ней там, теперь это стало словно прыжком в реку для того, кто не умеет плавать. Он не стал снимать трусы и в свой черед скользнул под одеяло. Какое-то время они лежали бок о бок на спине, взволнованные этой поразительной ситуацией. Оба давно не ложились в постель ни с кем другим, кроме своего привычного партнера. Но и помимо этого они были очень далеки от своих прежних привычек – Людовик привык спать один, а Аврора рядом с Ричардом. Это было так, словно им приходилось все начать с самого начала. Вновь познакомиться друг с другом. Им никак не удавалось сказать друг другу что бы то ни было, ни взять друг друга, ни прикоснуться. И тут зазвонил телефон Авроры. Ее пальто лежало в изножье кровати. Людовик протянул руку и подал его ей. Она вынула телефон и, прежде чем ответить, посмотрела, кто звонит, – оказалось, Ричард. Она поколебалась немного, потом все-таки ответила, словно была дома, еще больная, спросила, что у них нового, о том, как прошел вечер, поговорила с ними со всеми по очереди. Людовик выслушал это, глазом не моргнув, но все же немного удивленный легкостью, с какой ей удавалось лгать, ничем себя не выдав. Она сказала им, что весь день только спала, не вставала с постели. А как можно было поступить иначе? Людовик был удивлен собственной самонадеянностью. И в то же время это был знак, что она ставила его выше всех остальных, что предназначила правду для него одного. Наконец она выпустила телефон из рук и повернулась к Людовику. После этого больше нечего было сказать. Она подумала о боли, которую причиняет ложь. А он уже думал о завтрашнем дне, о Фабиане, о том, что надо будет по-быстрому его расколоть, выяснить, какими доказательствами он на самом деле располагает.

– Знаешь, Аврора, я все возьму на себя.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю, но если однажды возникнет проблема, тебе надо будет только сказать, что ты со мной говорила об этом, что как-то раз ты мне рассказала об их жульничестве, просто так, по-соседски, ничего больше, это же нормально, что соседи о таком говорят, разве нет?

– Здесь не так чтобы очень, но…

– В любом случае, если дело плохо обернется, я все возьму на себя.

Она закрыла глаза. Людовик по-прежнему гладил ее по лицу, ей это нравилось, она знала, что эта рука могла бы ласкать ее часами, она была уверена в этом. Уверена в этой руке с такими нежными, плавными движениями, длинные пальцы двигались вокруг ее лица, немного захватывая затылок, это прикосновение было как наркотик, и тогда она заснула под этой рукой, ударившей пса и сразившей наповал человека, под этой убийственной рукой, которая ласкала ее.

Людовик не понимал почему, но заниматься любовью сегодня вечером, в то время как у них на этот раз вся ночь впереди, казалось ему совершенно неуместным. Это был предел желаний. На этот раз они были одни, тут совершенно спокойно, нет никаких ограничений, и воспользоваться этой легкостью было бы настоящей профанацией. Он больше не шевелился, чтобы не разбудить ее. Знал, что не сможет заснуть, ему не хватало места, он уже отвык от недостатка места в постели, тем более что эта была не очень широкой. А главное, он слишком долго спал один, это стало привычкой, так что он приготовился провести долгую бессонную ночь, упершись спиной в стену, раскидывая мозгами и сдерживаясь, чтобы не кашлять, потому что простуда все не проходила и у него болел левый бок. Он водил пальцами по лицу Авроры, и от этого ему становилось чертовски хорошо. Снаружи над ним возвышалась, словно нависая, большая квартира, он видел ее сквозь стекло, она выделялась в темноте, и за ее окнами гостиной мигал свет. Она была величественной, эта квартира, но больше всего его впечатлила стена фотографий в гостиной, фотографий Авроры, ее мужа и детей, снятых повсюду, в Нью-Йорке, в Рио, в загородных садах, на борту разных судов, на снегу. Эти люди жили в десять раз полнее его. У него с ними не было ничего общего. Он уже не знал, действительно ли хотел помочь этой женщине или просто бросить ей вызов. Зато, наоборот, он был уверен, что рискует вывести из равновесия супружескую пару, которая вооружена в тысячу раз лучше, чем он, и в тысячу раз сильнее. По сравнению с этой парой он никчемный неудачник. У него нет никакого веса. Они раздавят его в лепешку. Он хотел было задернуть штору, чтобы больше не видеть эти окна напротив, но не мог встать, на нем спала Аврора. Тогда он стал пристально смотреть на эту квартиру, которая возвышалась над ним в ночи, со своими мигающими окнами. Можно было подумать, что она движется ему навстречу, он совершил ошибку, приблизившись к этой паре, прикоснувшись к ней, он может все потерять, это не его круг, он никогда не должен был приближаться к ним. В конце концов, они его раздавят.

Это была их первая игра в снежки. С раннего утра мир принадлежал им, они ехали одни сквозь зарю, утопавшую под пушистыми хлопьями снега, и на дороге не было никого. Людовик заснул около пяти часов утра, Аврора рядом с ним глубоко спала, он был почти горд этим сном, горд тем, что она полностью забылась, успокоилась, а он наоборот – не сомкнул глаз до самого утра. Провести всю ночь подле нее было еще более невероятно, чем заниматься с ней любовью. Когда он проснулся в семь часов, Аврора была уже перед окном, восхищенная зрелищем падающих хлопьев, которые погружали двор в пушистую феерию, как в стеклянном шаре со «снежинками» внутри. Было еще темно, ее квартира словно отдалилась из-за этого облака хлопьев, становилась нереальной, отрезанной от всего, как одинокий дом в степной глуши. Снег усиливался, покрывая собою все: крыши, ветви деревьев – белым становилось все. Зачарованная этим зрелищем, Аврора обернулась к Людовику, ей хотелось, чтобы они взяли его машину и поехали взглянуть на рассвет за городом, на заснеженной равнине, полюбоваться, как рождается утро средь этой первозданной и незапятнанной белизны. Людовик хотел сначала сварить кофе, продлить эту благодать пробуждения вдвоем, поваляться немного в постели, но Аврора ответила, что кофе они выпьют где-нибудь там, среди снегов.

Они свернули с автотрассы A6 в районе леса Фонтенбло. От самого Парижа их машина катила через кипенно-белый пейзаж по присыпанной снегом дороге, Иль-де-Франс просыпался под толстым белым покровом. Вокруг не было ни души.

После пятидесяти километров на юг снегопад начал стихать, облака выпустили несколько последних залпов, после чего уплыли прочь, расчистив широкое синее небо, и теперь над этим равномерно белым миром засияло большущее солнце, затопив пространство ярким льдистым светом, обновлявшим все. Могло показаться, что их забросило далеко-далеко, на богом забытые равнины Крайнего Севера. Перед ними, словно неизведанная земля, открывался лес, но у Людовика не было зимних шин, а проселочные дороги еще никто не расчищал от снега, так что было чистым безумием съехать с больших магистралей, но он справлялся, осторожно ведя машину, без резких поворотов руля.

Они нашли открытое кафе в Барбизоне, где позавтракали, словно были постояльцами гостиницы. Аврора зачесала волосы назад, собрала в узел и заколола обыкновенным карандашом. Несмотря на свой простой спортивный костюм, кеды и пальто, которое не очень-то с этим всем вязалось, она выглядела элегантной. Каждое из ее движений было картинным, уравновешенным и изящным. Людовик смотрел на нее, потягивая свой кофе. В окружении людей он не чувствовал себя вправе афишировать их близость и держался отстраненно, как оробевший любовник. Оказаться здесь вместе с ней ранним утром накануне праздников в качестве влюбленного впечатляло его. Он не заслуживал таких моментов, а еще меньше той свободы, которую позволял себе, беря ее за руку. Это было дерзко – касаться ее в зале ресторана, перед всеми этими людьми, но он в этом нуждался. Ему не удавалось отделаться от мысли, что у Авроры есть дети, муж, родители мужа, все эти существа наличествовали и прямо сейчас собирались отнять ее у него через несколько часов. В некотором смысле она им принадлежала, а он сюда втемяшился совершенно случайно. Как раз о случайности он и хотел с ней поговорить, всю ночь только об этом и думал, но не осмеливался испортить радость этого завтрака, эти щедроты, которыми его одаривало солнце, блиставшее над заснеженным миром, не растапливая его и ничего в нем не портя. По выходе из кафе свет был таким ярким, словно это утро в горах, под их шагами скрипел свежий сухой снег, и они не могли устоять перед искушением поиграть в снежки. Потом вернулись к машине. Прежде чем тронуть, Людовик подождал, что решит Аврора: хочет ли она продолжить эту утреннюю вылазку или вернуться в Париж, чтобы поскорее встретиться с Фабианом. Но нет, она хотела воспользоваться несколькими часами, которые еще оставались в ее распоряжении, насладиться этими незапятнанными декорациями до того, как все утонет в грязи и резко повернет к ночи. Вырвавшись из Парижа, она словно выдернула себя из своей жизни, из своей истории, из своей семьи, все отменила, больше не было никаких проблем, и даже грипп ее больше не беспокоил, разве что осталось гудение в ушах и все прочие звуки вокруг сделались глуше. Людовик заметил, что сегодня утром ей уже несколько раз звонили, но она всего лишь бросала взгляд на экран своего телефона и, не ответив, убирала его обратно в сумочку. Он не хотел омрачать эту легкость, но она его тревожила, он даже приходил в полную растерянность, видя, до какой степени Аврора отстранилась от проблем, словно выбросила все из головы, не говорила больше ни о Кобзаме, ни о Фабиане, ни об угрозах, обложивших ее со всех сторон. Казалось, ничто более не беспокоило ее. Он решил, что она не нуждается в нем, что, наоборот, теперь он стал обузой. И самое простое для нее – это поскорее его бросить или отделаться от него, избавиться тем или иным способом. Больше всего в этой перспективе его угнетало то, что она отдаляется от него, не желает его видеть. Связь с этой женщиной он не хотел рассматривать как интрижку, вовсе нет, однако ему было известно, что, если вспылить, взорваться – это ни к чему хорошему не приведет. А вокруг него нет никого, кто сказал бы ему взять себя в руки. Он чувствовал, что должен сам напоминать себе об осторожности, о необходимости сохранять дистанцию и о прочих правилах.

– Слушай, Аврора, а с Фабианом что делать будем?

– У меня нет желания говорить об этом…

– Да, но поверь мне, с такими подлыми типами нельзя терять времени, если мы его не нейтрализуем, он очень быстро может стать опасным, он же подонок, если у него появится возможность меня прищучить, он колебаться не станет…

– Загляну на работу, когда вернемся. Позже.

– Я пойду с тобой.

Людовик сказал это из чистой благожелательности, но в его голосе чувствовалась некоторая тревога.

– Людовик, я тебя умоляю, давай не будем сейчас об этом говорить… Поехали лучше посмотрим, замерз ли пруд.

– Какой пруд?

Она стала показывать ему дорогу, используя систему геолокализации на своем смартфоне. Они покинули лес, потом, не встретив ни одной машины, проехали минут десять по прямой линии и углубились в другой участок леса, а может, и в другой лес. Эти места были ему совершенно незнакомы, он не знал, куда она его направляет, указательные щиты ничего ему не говорили, да к тому же он был слишком поглощен самой дорогой. Этот выбранный ею путь был девственно-белым, здесь еще никто не прошел и не проехал. Никакой опасности тут не наблюдалось, но все же было непросто вести машину по этой снежной целине, под которой простиралась замерзшая земля. Вокруг них все было бело. Благодаря картографическому сервису Here Maps Аврора следила за их продвижением на своем экране, выискивая какую-то дорожку, говорила, что хорошо бы покататься по замерзшему пруду, холода стояли неделями, так что он наверняка покрылся льдом.

– Ты когда-нибудь катался на коньках?

– Никогда.

На перекрестке Четырех Дорог Людовик бросил взгляд на экран, который она держала в руке, чтобы посмотреть, надо ли свернуть направо, и тут телефон зазвонил. На изображение наложились имя и фото Фабиана. Аврора тотчас же сбросила вызов.

– Надо было ответить…

– Он уже в третий раз звонит, но у меня нет желания с ним говорить.

На этот раз Людовик решил ответить резче:

– Аврора, если он пытается с тобой связаться, значит, что-то задумал… Нельзя позволить ему опережать нас!

Она не отреагировала. Сосредоточилась на карте, которую увеличила кончиками пальцев. И продолжала упиваться своей беспечностью. Она нуждалась в передышке, в том, чтобы освободиться от всякого давления со стороны всех этих других, которые осаждали ее.

В самом конце дорожки обнаружилась опушка леса, а дальше простиралось огромное белое пространство в окружении деревьев – замерзший пруд был покрыт незапятнанным снегом. Людовик остановился и вышел из машины. Под откосом берег был огорожен металлической сеткой, а на вершине столба красовалась красная табличка с надписью белыми буквами: «Купание запрещено». Аврора сфотографировала это довольно нелепое предписание не купаться в ледяной воде. Решила даже выложить фото в инстаграм, но сообразила, что тогда все будут задаваться вопросом: где это снято и какого черта она там делала? Так что она предпочла оставить свой смартфон в машине, словно простой факт иметь его при себе грозил ее скомпрометировать.

Они обогнули изгородь и подошли к пруду. Аврора робко ступила ногой на лед. Людовик придержал ее за руку, сказав, что это не самая лучшая идея. Она осмелилась зайти дальше и стала осторожно продвигаться вдоль берега, не слишком ободренная, хотя у самой кромки лед казался надежным. Людовик крепко держал ее за руку, стараясь оставаться на твердой земле. Она хотела всего лишь немного прокатиться и попыталась скользить вдоль берега. Носки ее кедов раздвигали снег, и скользилось хорошо.

– Давай, ты тоже попробуй, у берега лед толстый…

– Аврора, не стоит черта дразнить.

– Ты не любишь кататься?

– Не очень, к тому же я слишком тяжелый, да и тебе не надо бы на него становиться.

– Давай, присоединяйся…

– Нет.

Аврора выпустила его руку и отстранилась, чтобы отъехать чуть дальше. Взяла небольшой разбег и размашисто заскользила, проделывая в пушистом снегу довольно длинные дорожки. Людовик не захотел следовать за ней, но также не хотел останавливать ее, и присел на плавучий лодочный причал, служивший также для прыжков в воду. Закурил сигарету, по-прежнему не спуская глаз с Авроры. Он был поражен, насколько элегантна эта удивительно хрупкая женщина, вплоть до малейшего жеста. Стоило только посмотреть, как она разбегается, словно балерина, и она оставалась грациозной, даже теряя равновесие, – голова прямо, шея вытянута, как стебель садового вьюнка, и все это с полнейшей беззаботностью. Она была его полной противоположностью. И он ей завидовал: ее молодости, ее грации. Это был момент, украденный у жизни, которой у него не было – фрагмент жизни пары. Сейчас ему хотелось жить вместе с ней, больше не расставаться. Связать себя с ней. Но это было невозможно, сегодня вечером она снова будет у себя дома, на другой стороне двора, непоправимо далеко от него.

Однако они были связаны, и даже все больше и больше. Он знал, что Аврора держалась за него, считала его надежным, несокрушимым. Для нее будет ужасно обнаружить, что на самом деле он не так уж силен. Он сделал бы все, чтобы уберечь ее от этого разочарования. Даже прекрасно видя, что события начинают выходить из-под его контроля, что вот уже два дня все обостряется, портится, как это было с болезнью Матильды и с матерью, которая с каждым днем приближается к полной потере памяти. Людовик опасается, что вновь столкнется со своим главным наваждением: он ни над чем не властен, он бессилен и ни на что не способен.

Он знал, что если Фабиан звонил аж целых три раза, то очевидно, чтобы опять поговорить о собаке. Если этот пес объявился с окровавленной мордой, Фабиану будет легко прижать Людовика, прижать Аврору тоже, эту женщину, которая забавляется, отваживаясь скользить по льду все дальше и дальше. Если Фабиан устроит им своего рода шантаж, если обратится к полицейским со столь вескими уликами, как раненная ударом кулака собака и все остальное, то ему удастся повесить на него убийство Кобзама, а заодно он лишит его работы у Кубресака, выдаст их связь с Авророй и так далее, конца-края этому не видно… Фабиан держал их за горло. Аврора будет вынуждена отказаться от сопротивления, лишившись малейшей возможности контратаковать. Если она решится наслать на Фабиана своих адвокатов, он сразу вывалит все свои аргументы, которыми располагает. Людовик сознавал, что проигрывает при любом раскладе, разве что Аврора не даст себя запугать, не поддастся. В конце концов, все зависело от нее, это она держала его судьбу в своих руках. Он тер себе лоб, пока не стало больно. Ему было холодно сидеть на этом причале, и возникло ощущение, будто он наказан, проклят за несколько дней любви с этой заповеданной ему женщиной. За несколько дней счастья ему приходится платить непомерную цену: причинить смерть человеку и оказаться за решеткой. Но, господи, кто же его сглазил, кто преследует и как от этого избавиться? Чтобы избавиться от этого кошмара, достаточно было бы оставить ее здесь и свалить, прямо сейчас – вдруг подумал он. Пора спасать свою шкуру, бросив ее здесь, отделаться от всей этой истории, от этой гнусной истории, которая становится все хуже и гаже…

– Знаешь, Аврора, у меня нет привычки просить о помощи, но было бы неплохо узнать, зачем он пытается дозвониться до тебя…

Она была так сосредоточена на своем катании, была так опьянена ритмичной последовательностью своих скользящих как на катке шагов, что чувствовала себя все непринужденнее и не расслышала его слов, но, похоже, ее это не слишком обеспокоило.

– Что ты сказал?

При виде такой опрометчивости он сказал себе, что, в сущности, все произошло из-за нее, все было по ее вине, с самого начала именно она его втянула в эту роковую спираль. Она не только сунула ему под нос жизнь, к которой у него не было доступа, которая для него недостижима, но к тому же вынудила запятнать себя непоправимым поступком, и все эти неприятности теперь свалились на него. Он чувствовал, что Фабиан уже должен был позвонить Кубресаку, рассказать ему, что один из его работников проявил излишнее усердие, работая «в черную», на себя. Он потеряет работу, легавые сядут ему на хвост, и все это из-за нее, так что да, чтобы все это остановить, достаточно оставить ее здесь.

Увидев, как она упала на пруду, он решил не двигаться, не идти к ней, не пытаться помочь ей встать, в любом случае он слишком тяжелый для этого льда, и пары шагов не сделает, как провалится. Он даже не пытался узнать, ушиблась ли она, в конце концов, пусть тонет, лишь бы все закончилось – эта мысль коснулась его в третий раз.

Она с трудом поднялась, потирая ушиб через пальто, и бросила на него недовольный взгляд из-за того, что он даже не пошевелился. Даже не спросил, все ли в порядке, но на самом деле она уже смеялась, это ее позабавило. Людовик схватился обеими руками за голову, зажмурившись, потер себе глаза, виски, шею. У него болело горло, бронхи, вплоть до того, что каждый вдох и выдох обжигал ему гортань. Но главное, он уже не понимал, какое решение принять, чтобы вернуться к реальности, как вновь обрести рассудок. Эта женщина сводила его с ума, с тех пор как он стал с ней встречаться, все разладилось. Эта история грозила ему тем, что он все мог потерять. Уже случилась смерть человека, смерть, в которой его обвинят, в которой он сам себя обвиняет. И даже если бы он добрался до этого Фабиана, это все равно не принесло бы ему успокоения… Этот жар приводил его в бешенство, и ему осточертели эти неприятности, эти мошенничества, у него было всего одно желание – покончить с этим, встать и свалить. Это было бы самым простым, но тут раздался душераздирающий крик, короткий, но пронзительный, хватающий за живое: в десяти с лишним метрах от берега лед уступил, и в долю секунды Аврора провалилась по талию. Но главное, она застыла, была мгновенно парализована страхом, холодом, ей судорожно перехватило дыхание. Людовик одним прыжком вскочил на ноги, ошеломленный тем, что она наполовину исчезла, пусть только наполовину, но зрелище все равно было ужасным. Он стал продвигаться по льду пруда вдоль понтона, опираясь на него как можно сильнее, чтобы не давить на лед всем своим весом, сделаться как можно легче, но был вынужден оставить эту опору, чтобы подобраться ближе к Авроре, которая вообще перестала шевелиться. Он шел осторожно, чуть ли не на цыпочках, тихонько скользя и стараясь не делать ни малейшего резкого движения. Но все равно через пять шагов лед под ним просел, и он всем телом ухнул в холодную воду, а затем тяжело воткнулся ногами в донный ил. Его дурацкие слишком остроносые ботинки из слишком жесткой кожи сразу же засосало в грязь. Вода доходила ему до талии, у него перехватило дыхание, он голыми руками ломал впереди себя лед и, несмотря на боль, продолжал подбираться к Авроре. Наконец ему удалось дотянуться до нее, схватить в охапку и потащить на себя. Его ноги весили тонны, ледяная вода и липкая грязь сдерживали каждый шаг. Ему почти не удавалось продвигаться, его тело, скованное пронизывающим, кусачим холодом, словно остекленело, ему было безумно тяжело держать Аврору и при этом влачиться вперед. Тогда-то он и представил себе, как тонет вместе с ней в этом богом забытом месте – какая глупость. Аврора дрожала, ее сотрясали какие-то нервные движения, своего рода конвульсии, она глубоко вдыхала и выдыхала, снова вдыхала и выдыхала, потом стала смеяться, ей стало смешно наблюдать, как они карабкаются к берегу, преодолевая двойную тяжесть. Они вымокли снизу до самого живота, промерзли насквозь, но она смеялась. «Ты спас мне жизнь… Ты спас мне жизнь!» Людовик, продиравшийся к берегу, не смеялся. Уже хотя бы потому, что боялся, ему было страшно утонуть по-настоящему, а еще потому, что у него снова случился прострел в пояснице, хуже, чем клинок, вонзенный повыше крестца, все из-за холода. Он уже заранее знал, что им придется снять с себя штаны и обувь и высушить все это при помощи вентилятора машины, работающего на полную мощь, в общем, настоящая каторга, но над разрешением этой проблемы он уже думал практической стороной своего ума.

Как только они оказались в машине с включенным до отказа обогревом, им сразу же полегчало. Людовик удивил Аврору, достав старую клетчатую рубаху, охотничьи штаны и сапоги, купленные явно на развале подержанных вещей, которые лежали у него сзади в багажнике, на пыльном настиле, заменявшем задние сиденья. Она стащила с себя спортивный костюм, натянула рубашку, слишком длинную, словно платье, и оказалась с голыми бедрами. Людовик протянул ей пару сапог, и она влезла в них, ее ноги болтались внутри, но высохли и согрелись. Еще никогда она не была так плохо одета, эти тряпки раздражали ее грубостью своих материалов, но спасали.

– Побудь какое-то время в сапогах, пока твои кеды сохнут, но вот треники, похоже, никогда не высохнут.

Она тоже порылась в этом ворохе старья, и под руки ей попались обрывки тканей, большой свитер, ветошь, а отвернув край покрывала, она обнаружила спрятанный под настил карабин в чехле, видимо, тот самый, из которого он убил воронов. Людовик подтвердил это, после чего пристроил свои ботинки под сопло, его ногам все никак не удавалось согреться. В конце концов, они обнялись. Людовик дрожал не переставая, эта ледяная вода раздробила ему кости, оторвала легкие от тела. Аврора пыталась его растереть, но ничто не помогало, у него было короткое прерывистое дыхание и еще эта боль в левом боку. Ноги по-прежнему оставались ледяными, как и остальное тело, он перестал двигаться и не был способен произнести малейшее слово.

– Знаешь, тебе надо бы снять свитер, низ совсем промок, нельзя так оставаться, ты весь дрожишь.

– Обойдется, верх ведь сухой, все будет в порядке, со мной просто шок случился, когда я увидел, что ты вдруг начала тонуть, просто потрясение.

Аврора прижала его к себе, наполняясь его запахом. Благодаря его теплым сапогам и этому свитеру она ожила, ей стало необычайно хорошо. Оказавшись после ледяной воды в обволакивающем уюте кабины, она успокоилась. Но вот Людовика по-прежнему бил озноб, хотя он упрямо не желал в этом признаться. Она подумала, как трудно ей будет больше не видеть этого мужчину, однако в один прекрасный день придется попрощаться, так будет надо, сегодня вечером, быть может. Когда он достал охотничьи штаны и эти высоченные резиновые сапоги для рыбалки, когда ей под руки попалось ружье, она яснее, чем когда-либо, осознала, до какой степени этот мужчина ускользает от ее понимания. Он совершенно чужд ей, между ними нет ничего общего, никакой точки соприкосновения. И, несмотря на все это, как раз сейчас он был тем существом, к которому она чувствовала себя наиболее близкой – сокровенно близкой. Уткнувшись лицом в его шею, закрыв глаза, она сказала себе: я знаю его немногим дольше месяца, но он вошел в меня через какую-то скрытую, потайную дверь, которую лишь ему одному удалось отыскать… Они сильно прижимались друг к другу, забывшись в этом мгновении, но каждый задавал себе всевозможные вопросы. Она слишком нуждалась в ориентирах, знала, что ее муж, ее дети, ее семья, ее работа размечали вехами ее жизнь и предохраняли ее от страха неустойчивости, который она познала в прошлом. Всякий раз, когда она жила одна, у нее возникало чувство, будто она теряется, и была не способна заставить себя есть вечером, просыпаться утром, тонула во времени. Она стала бы жалкой неудачницей, если бы уклонилась от этой внутренней организации, которая упорядочивала ее жизнь вот уже восемь лет. Только тут, этим утром простая мысль, что ее семьи не будет дома, что она с ней разлучилась, в каком-то смысле повергла ее в полную растерянность. Она почувствовала себя так, будто идет над пропастью, ни на что не опираясь, и цеплялась за этого мужчину, которого, в сущности, не знала. Продолжая исступленно сжимать его в своих объятиях, она захотела позвонить Ричарду, узнать, по-прежнему ли ему хорошо там, где он сейчас, любит ли он ее, а также Айрис и Ной, и даже Виктор, ее пасынок, и родители мужа, это глупо, но так понятно, и так много значит для нее. Не признаваясь себе в этом, она так нуждалась в них, в их присутствии…

– Людовик, извини меня, но мне надо позвонить.

– Фабиану?

– Нет, мужу, детям…

Он хотел выйти из машины прямо босиком, чтобы дать ей спокойно позвонить, она нашла это деликатным с его стороны и очень чутким.

– Останься, ты можешь остаться.

Людовик пытался подавить свою дрожь, он дрожал не переставая и предпочел бы оказаться снаружи, чтобы не слышать этого разговора, но ему было холодно, или страшно, или и то, и другое вместе, он и сам не знал. Он слушал, как Аврора говорит с главными в ее жизни людьми. И старался держаться как можно незаметнее, не производить никакого шума. Он обнаружил себя изгнанным, отодвинутым на задний план, забытым. Должно быть, Аврора это почувствовала и тогда включила громкую связь, чтобы он не чувствовал себя исключенным, чтобы вместе с ней приобщился к ее лжи. Это его смутило – слышать все. У Авроры, сидевшей рядом с ним, был уже совсем другой голос, интонации стали мягче, уверенней. Вдруг она оказалась далеко, очень далеко от него. Взяла его за руку. Неотступно преследуемый чувством, что смущает ее, он слушал, как она лжет, будто была у своего эксперта-бухгалтера, говорила, что работала и что ее простуда уже потихоньку отступает, впрочем, сегодня днем она зайдет на работу и останется там до вечера, они встретятся дома или сходят в ресторан. Она умолчала об приключившемся с ними апокалипсисе. Со своей стороны, Ричард сообщил, что звонил в адвокатский кабинет «Латман и Клири» и даже говорил с самим Латманом, ввел его в курс дела, и они готовы перейти к наступлению, выбор между сомнительным пассивом и фальшивыми бухгалтерскими отчетами, впрочем, найдутся и другие углы атаки, чтобы их потопить…

– Нет, Ричард, мы не будем этого делать… В общем, я пока не знаю, все оказалось сложнее, чем мы думали. Мне надо сначала поговорить с Фабианом сегодня после обеда, я…

– Слушай, Аврора, выбрось Фабиана из головы, веди себя как ни в чем не бывало, на следующей неделе мы начнем процедуру спасения твоей компании, чтобы заморозить активы, и прижмем их, Латман заглянул в досье и уверен, что сможет прищучить Кобзама за сокрытие доходов, за махинации с налогом на добавленную стоимость – тип, который импортирует контейнерами в Амстердам и Антверпен, непременно с ним химичит…

– Ричард, забудь про Кобзама, пожалуйста, настоящая проблема – Фабиан…

– А Фабиана мы прижмем за сокрытие бухгалтерии, за хищение активов и организацию умышленного банкротства, как я тебе уже говорил. Не беспокойся, ты уничтожишь всех этих типов на всю оставшуюся жизнь.

– Пожалуйста, Ричард, послушай меня, мы этого делать не будем…

– Не беспокойся, Аврора, твои позиции сильнее. The winner takes it all[13].

Закончив разговор, она положила телефон на свои голые ноги и перевела дух, словно совершила неимоверное усилие.

– Прости.

– За адвоката?

– Нет, прости за то, что лгала при тебе. И что им тоже лгала, ты наверняка решишь, что я лгунья.

Аврора чувствовала, что Людовик совершенно замкнулся в себе, прежде она никогда не задумывалась, что он может остерегаться ее или отдалиться.

– Только не говори мне, что твой муж в самом деле собирается напустить на это дело своих адвокатов.

– Я говорила с ним об этом всего один раз, хотя не стоило, это было глупо, я сделала огромную глупость.

– Аврора, надо остановить его… Ты же знаешь, как только ты нападешь на Фабиана, он начнет меня топить, может изгадить мне всю жизнь, сдать меня полиции, все это не пустяки.

– Я знаю, но Ричард никогда не поймет, почему я никак не реагирую, меня обложили со всех сторон, Людовик, со всех сторон, я уже не знаю, что мне делать… В конце концов, эта собака не могла сама пораниться?

– Господи, Аврора, да перестань же ты нести чушь! А встреча у Кобзама? А эти так называемые угрозы с моей стороны, ты что, сама не видишь, что обвинения все тяжелеют?

– Но я ведь не хотела, чтобы ты пошел его убивать…

– Проклятье, да я же его и пальцем не тронул!

Людовику никак не удавалось успокоиться, ему было холодно, болело горло, и, однако, хотелось кричать. Он еле сдерживался, чтобы не взорваться, чтобы сохранить хладнокровие и взять себя и ситуацию в руки.

– Слушай, если ты завтра напустишь на него адвокатов, то расплачиваться за все придется мне…

– Людовик, я не могу и дальше ничего не делать…

– Аврора, этот тип может повесить на меня убийство, надо все это прекратить!

– Но ты же ничего не сделал!

– Непредумышленное убийство, неоказание помощи в опасности, если он пришьет мне все это, я загремлю на пять лет, потому что у меня никогда не будет таких адвокатов, как у тебя, Аврора, у меня их нет. Так что на самом деле сейчас не самый лучший момент, чтобы меня бросить, слышишь, мы спокойно рассуждаем, но тебе нельзя меня бросать.

Выехав из леса, они наткнулись на крошечную деревушку с удивительным расположением. Справа от главной площади имелся престижный ресторан «Белый колпак», с явно шикарным столом и гастрономическими претензиями. А на другой стороне, прямо напротив – «Харчевня», место традиционное и старомодное. Взглянув на вывешенные снаружи меню, они выбрали второе. Толкнув остекленную дверь с хлопчатобумажными занавесками в мелкую клеточку, они почувствовали, что все взгляды обратились к ним, харчевня была уже переполнена. Насколько Людовик в своих брезентовых штанах мог сойти за охотника или лесника, настолько Аврору в свитере цвета хаки, в мужских сапогах огромного размера и с заколотым с помощью карандаша узлом волос было не так легко отнести к какой-либо категории. Это была настоящая таверна, приют охотников, а заведение такого рода всегда удивительно обнаружить всего в полусотне километров от Парижа. Людовик поздоровался с людьми у барной стойки и получил их ответные приветствия. Хозяин нашел им столик в глубине, последний, что оставался возле камина. Проходя через зал, Аврора и Людовик старались держаться приветливо. В присутствии этой необычной пары хозяин ничего не потерял из своего великолепия, перечисляя закуски и блюда чуть ли не нараспев, не выпуская из рук грифельную доску с меню. Они выбрали пот-о-фё[14]. Хозяин унес свою доску, сказав, что все будет в порядке, и бросил Людовику:

– Насчет вина у вас там есть карта… Но на вашем месте я выбрал бы гамэ!

– Тогда считайте, что вы на моем месте.

Аврора посмотрела на Людовика. С тех пор как они познакомились, она всегда завидовала его очевидной уверенности в себе, но в это мгновение она знала, что все это самообладание – напускное. Он был бледен, какой-то удивительно угасший, понурый и беспрестанно проводил ладонями по лицу.

– Не волнуйся, Людовик, я здесь.

Подошел хозяин, чтобы плеснуть им немного вина в бокалы на пробу. Людовик проглотил свое одним духом и тотчас же протянул пустой бокал, чтобы ему повторили.

– Подойдет?

– Похоже, одной бутылкой дело не ограничится.

До Авроры дошло, что он перегибает палку, чтобы не подавать вида, но его жесты были напряженными, лицо перекошено, она чувствовала, что внутренне он паникует. Людовик выпил два бокала один за другим. Она подыскивала слова и, желая его успокоить, взяла своего любовника за руку:

– Людовик, что бы ты сделал на моем месте?

Он знал, что интерес Авроры в том, чтобы атаковать, что ее приоритет – сохранить свое предприятие, он не мог отговорить ее, но и не хотел уступить ей малейшую поблажку со своей стороны. Оставил выбор за ней:

– Тебе решать, Аврора.

Официантка принесла им чугунок с дымящимся пот-о-фё, а когда она начала раскладывать кушанье, к ним подошел хозяин, который уже относился к ним как к прочим клиентам вокруг них, как к завсегдатаям. И самолично руководил раскладкой по тарелкам, велел официантке добавить мозговые косточки, сам сходил за поджаренным хлебом и крупной солью. Это было ободряюще. Он заметил тогда, что низ свитера у Авроры мокрый и предложил снять его, чтобы просушить перед камином. Аврора так и сделала, смущенная, что выставила себя на всеобщее обозрение в грубой и не очень чистой клетчатой рубахе. Что касается Людовика, то он снял свои ботинки и босиком направился к очагу, чтобы поставить их возле огня. В зале они и так были мишенью для всех взглядов, а хозяин еще больше подлил масла в огонь, предположив, что они промокли из-за неудачного происшествия на псовой охоте: «Этот мсье на себе всю охоту вытащил. На оленя, между прочим». Он сказал это, глядя на Аврору и положив руки на плечи Людовика, который снова сел, вернувшись от камина.

– Э, да ваш свитер тоже насквозь промок, надо бы его подсушить!

– Не стоит, тут только низ сырой немного, и так на мне высохнет, вода-то теплая.

– О, с этим не надо шутить, садитесь-ка поближе к огню, вот так.

Эта простосердечная фамильярность, эта очевидная веселость были необычны для них и совершенно неуместны здесь, где они никого не знали. Аврора и Людовик оказались тут в качестве пары, которая имеет привычку заглядывать сюда, угодили в ловушку обманчивого ощущения, что они по-настоящему вместе. Людовик наполнял бокалы, как только те пустели, как свой, так и Аврорин, он хотел заставить ее пить, но не для того, чтобы повлиять на нее, а чтобы увидеть, как далеко она готова зайти. На середине пот-о-фё, когда первая бутылка кончилась, хозяин автоматически принес вторую и предложил Авроре снова налить. Та убежденно кивнула в знак согласия.

– Так вы приехали поохотиться у Дагно?

– Не знаю такого, – ответил Людовик.

– Значит, не на кабана?

– Нет. Мы больше по воронам…

Хозяин не уловил, в чем смысл шутки, хотя, по всей видимости, он тут все-таки был. Слушая их обоих, Аврора вспомнила о ружейном чехле, который видела в багажнике, о карабине, из которого он убил птиц, и содрогнулась от того, что Людовик вооружен, как, вероятно, и большинство мужчин здесь.

– А вы знаете, как тут готовят воронов? – спросил хозяин.

– Только не говорите мне, что вы их здесь готовите.

– Да, их суют в печь вместе с булыжником. Как только булыжник хорошенько размякнет, значит, и ворон поспел…

Аврора была сбита с толку этим сомнительным юмором, ей был противен этот смех, который раздался вокруг них, потому что за другими столиками прислушивались к их разговору. Людовик принудил себя к ухмылке, но его прострел обострился и продолжал вонзать в него лезвие, словно ледяная вода защемила ему нерв или продырявила. Он делал усилие, чтобы ничего не показать, но из-за этого погружения в ледяную воду страдал в тысячу раз сильнее Авроры, а жар только усиливал ощущение ирреальности происходящего. Ему все казалось странным, потому что на сей раз он терял контроль, от него все ускользало. Едва допив свой бокал, он заметил, что Аврора уже доливала в него, допивая свой, который тоже тотчас же наполнила. Он не знал, ни чего она ожидала, ни каким колдовством пыталась избавиться от него.

Под воздействием алкоголя настоящее расширяется, тиранически диктует свои условия, ни для чего другого места уже не остается. Благодаря вину нет больше ни будущего, ни прошлого, остается просто здесь. Единственным способом не столкнуться с реальностью было продолжать эту трапезу, как можно дольше не вставать из-за стола, так что они заказали сыр, десерты и удвоили количество выпитого кофе. Аврора уже совершенно не знала, как ей быть, что сказать Фабиану, как разделаться с ним. У нее не шел из головы образ карабина, ее преследовал призрак рухнувшего в лесу Кобзама, и тогда она сосредоточилась на этом выпавшем из времени ужине, на этом провале, из которого не хотела выбираться, сидя напротив этого мужчины, такого далекого, такого близкого.

Хозяин пригласил их перебраться в малую гостиную, расположенную за большим залом, пока досыхают их вещи. Как только они оказались в этом спокойном месте, где возле другого камина тоже были кресла, в этой теплой и уютной обстановке, у Авроры возникло предчувствие, что они видятся в последний раз, и она постаралась ничем себя не выдать. Но эту темную, как бы отрезанную от остальных помещений комнату она воспринимала как преддверие чего-то, как зал отбытия, словно настал момент в каком-то смысле расстаться друг с другом. Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, ей захотелось разговорить этого мужчину, чтобы он рассказал о себе, здесь, сейчас, ей хотелось, чтобы они узнали друг о друге все, самое интимное, она его спросила, какая у него была самая сокровенная мечта, вчерашняя или сегодняшняя – не важно, о чем он мечтал. Он сказал ей, что мечтает уехать в деревню, чтобы жить там и осуществить один замысел: устроить базу отдыха, сельскую гостиницу в бывшей чесальне шерсти. Долина Селе́ – это целый мир, более чем достаточный, и никогда ему так не хотелось вернуться туда, как теперь… В этот раз снова пришлось признать: у них нет ничего общего, хотя одно общее чувство их все-таки сближало, знакомая им обоим отчужденность, некое близнецовое одиночество. Он спросил ее, откуда родом Ричард, и, по мере того как она ему об этом рассказывала, непонимание, которое он испытывал, только усилилось. Ричард родился в штате Джорджия, жил в Чикаго, в Сингапуре, Лондоне, теперь вот живет в Париже и, по-видимому, уже несколько лет мечтает о том, чтобы вернуться в Соединенные Штаты и занять там еще более высокий пост. Однажды они наверняка покинут Париж, или будут разрываться между двумя странами, для нее это будет настоящей головной болью, для детей тоже. Они будут мотаться туда-сюда, она набросала ему картину такой жизни, какая совершенно не укладывалась у него в голове, он никогда не бывал в Соединенных Штатах и не находил в этом ничего странного или ненормального. Несколько раз она бросала на повороте фраз «Скоро я тебе фото покажу, когда будем в компании». Видя, как она тонет в пруду, он интуитивно почувствовал, что она хотела, чтобы они оба пошли ко дну, чтобы вдвоем утонули и чтобы все там и осталось. И потом еще была эта ее манера смотреть на карабин, проводя по нему рукой, будто загипнотизированная. Пока же он совершенно не понимал, почему эта женщина заинтересовалась им, разве что ждала, что он поможет ей избавиться от всех, кто ей мешал. Но вот только что он понял: в этот миг два существа, которые ей больше всего мешали, два ее худших врага были они сами, ее худшим врагом точно была эта невозможная пара, которую они составляли вдвоем – она и он. Он ей снова налил, наполнил ее бокал, чтобы увидеть, приходили ли ей в голову мысли такого рода, или, быть может, она хотела избавиться от кого-то другого, от Фабиана, например. Почему бы и нет, быть может, она воображала себе, что это было бы так же легко, как и с во́ронами. Он ее уже не понимал.

Теперь, выпив, она казалась веселой, почти счастливой, и чем больше они говорили, тем больше он отдавал себе отчет, насколько далека от него была эта женщина. В приступе подозрительности он подстерегал момент, когда она потребует убраться отсюда, дать ей вдохнуть воздуха. А если она медлит вернуться в Париж, то это лишь ради того, чтобы воспользоваться этими последними мгновениями, это своего рода прощальная церемония, после чего она выбросит его как дерьмо. Бросит сегодня же вечером и сможет превосходно это сделать, потому что уверена в своей победе над Фабианом и в том, что сохранит свою фирму, особенно сейчас, когда ей даже Кобзама больше нечего бояться. Она единственная, кто выйдет из этого дела с гордо поднятой головой, в то время как Фабиан, да и он сам закончат в тюряге, это и есть предел ее мечтаний.

Все из-за него самого, он хотел пробраться в чужой мир, в мир, где каждый себе на уме, в мир ловкачей и богачей, и вот теперь платит за это. Париж его обломал-таки, этот город, эти люди, все в Париже ломало его, он был крохотным по сравнению с этой хитрой злонамеренностью, а тут еще эта высокомерная горожанка… Он вдруг попался в ловушку как дурак, ему становилось все больнее внутри, каждый вдох кромсал ему бока. И стало еще хуже с тех пор, как он понял, что она больше не нуждается в нем. Даже наоборот. Теперь он мешал ей. По отношению к своему мужу, Фабиану, полицейским он мешал ей. Для нее он снова стал всего лишь надоедливым соседом, от которого она хочет избавиться, и правильно сделает, как раз ради этого она и потащила его на пруд.

– Людовик, ты меня пугаешь, когда смотришь вот так…

Своей разочарованной гримаской она упрекала его за то, что он такой серьезный, мрачный, не пользуется настоящим моментом, а где-то витает, и взяла его за руку. Улыбнулась ему не слишком ободряюще и просто сказала:

– Возвращаемся?

У него было чувство, будто он следует за ней, как следуют за палачом. Они возвращались в Париж в сером свете, похожем на сумерки. Солнце исчезло, снег в полях держался все меньше и меньше. На обочине дороги теперь осталось только буроватое, землистое месиво. Чудесному утреннему покрову, совершенному снегу их путешествия предстояло стать попросту грязью. Чем ближе они подъезжали к Парижу, тем больше Аврора чувствовала, что ее настигает неизбежное. Она посмотрела на себя в зеркальце, расположенное на солнцезащитном козырьке, – способ посмотреть проблемам прямо в глаза – и нашла себя побледневшей, заметила на своем лице страх и навязчивые мысли, снова лезущие в голову. Это вызвало у нее раздражение, и она резким жестом подняла козырек. Она чувствовала, что ей будет чертовски трудно столкнуться с этим, все казалось ей непреодолимым. В данном случае невыносимым было иметь все карты на руках, а она снова их имела. Невыносимо, это когда приходится выбирать между тремя траурными событиями, тремя несчастьями: потерять свою компанию, потерять своего компаньона или потерять Людовика. Тем не менее, чтобы не потерять его, этого мужчину, на котором лежала ее рука, ей придется не только поставить в дурацкое положение своего мужа, но и, что важнее, оставить свободу действий компаньону, который месяцами изничтожал ее, и дать собственной фирме уплыть из рук. Ей нравилось держать свою руку на бедре Людовика, она бросила на него взгляд, но он был поглощен дорогой, у него было замкнутое лицо, и он явно был не здесь, а витал где-то в другом месте. Она любила его, этого мужчину, сидящего рядом с ней, ей нравилось его присутствие, одновременно ощутимое и вместе с тем неброское. Ей никогда не встречалось столь чуткое существо, такое хрупкое внутри. Она была готова защищать его, оберегать, но в это мгновение ей просто хотелось успокоить его, сказать ему, что она его не бросит, никогда. Однако они ведь не жили вместе, вовсе нет, и все же она не представляла себе, как могла бы однажды решиться больше не видеть этого мужчину, допустить, что его больше не будет рядом.

– Людовик, все в порядке?

Он не ответил. Всего лишь слегка двинул головой, да и то не слишком убедительно. Он хотел бы изобразить уверенность в себе, но совершенно не понимал, как из этого выпутаться, а еще того меньше, как успокоить эту женщину.

– Знаешь, Людовик, хочу тебе сказать. Положись на меня.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд, словно не понимая, от чего она могла бы его защитить, в то время как все, наоборот, только портилось, все чернело вокруг них. Он снова сосредоточился на дороге. Потом, подумав об этом снова, увидел в этом некое обещание – обещание, на которое он никогда не рассчитывал.

Только перед фасадом здания ателье Людовик осознал реальный масштаб ставок в игре. Над козырьком входной двери красовалась вывеска с надписью неоновыми буквами перламутрового оттенка: «Аврора Десаж», что не преминуло произвести на него впечатление. Аврора показала, где ему припарковаться, на месте доставки, за черным «смартом». «Это Фабиана», – уточнила она. Заглушив мотор, они остались в «твинго», зная, что выйти из нее будет означать начало боевых действий. Он взял ее за руку. Он чувствовал себя в том же состоянии, как и перед началом своих рабочих встреч, готовясь столкнуться со всеми возможными ситуациями и никогда не зная, как обернется дело. Всякий раз он делал паузу, оценивал, старался угадать, каким окажется расклад, это как колебание в выборе режима кондиционера, какую кнопку выбрать, on или off, тепло или холод. Этот душевный настрой перед встречей был ему знаком наизусть в силу необходимости. Разве что сегодня он делал над собой усилие, убеждая себя, что присутствует тут по праву, хотя более чем когда-либо знал, что вступает на минное поле. Черный «смарт» – его не удивило, что этот тип раскатывает в черном слегка покарябанном «смарте» с кучей мелких царапин и ссадин почти повсюду на капоте – свидетельствами неаккуратного вождения и парковки как бог на душу положит. В общем, небрежный, не слишком щепетильный и не очень-то внимательный тип.

– Слушай, а кроме этого он чист? Может, все-таки рыльце в пушку?

– Что ты под этим понимаешь?

– У него не было… каких-нибудь прихотей, ну, карты там, выпивка, наркота? В конце концов, если он забавляется, стараясь прижать нас, у нас в ответ тоже, может, найдется, чем его прижать…

– Нет, Людовик, давай перестанем нагнетать напряжение, я не хочу втягиваться в эту игру…

– Но мы уже в этой игре, Аврора, мы в нее втянуты даже по самые уши. Если ты мне дашь хоть что-нибудь, чтобы его прищучить, клянусь тебе, я не упущу этой возможности.

– Нет, Людовик, мы возьмемся за это иначе.

Аврора открыла дверцу и вышла из машины. Людовик двинулся следом. Перед домом она достала из сумочки тяжелую связку ключей, самым большим открыла дверь. Потом, войдя в вестибюль, набрала код, но сигнализация была явно отключена. Людовик наблюдал за ней без единого слова. Они прошли через весь первый этаж, вплоть до демонстрационного зала, находившегося справа. Зал был большой, со стойками, на которых висела одежда как в витрине, кругом зеркала. Полдюжины старинных кресел были обтянуты безупречно-белой кожей. Вдруг Аврора засуетилась, стала совсем другой. Эта метаморфоза произошла у него на глазах. Она скинула с себя резиновые сапоги, старый ужасный свитер и рубашку. Раздевшись, схватила несколько платьев, сначала примерила черное, потом выбрала совсем другое, тоже черное, но более короткое. Людовик в своих по-прежнему наполовину мокрых куртке и свитере не осмеливался куда-либо присесть в этом помещении, где все было таким марким. Панели и стены тут были белыми, потолок обегала бежевая лепнина, он глазел по сторонам, словно оценивая салон, раскинувшийся более чем на ста квадратных метрах. На верхние этажи вела большая дизайнерская лестница с художественной ковкой по меди и железу. Людовик обошел зал, не осмеливаясь пощупать ткани моделей, выставленных вдоль стены на золоченых вешалках. Стоя в окружении зеркал, Аврора проверила, как платье сидит на ней, потом выбрала пару туфель в гардеробной комнате, скрытой за зеркалами. Со всеми этими зеркалами, многократно повторявшими друг за другом отражения, эти несколько шикарных кресел, отполированная медь, да и все остальное внушали мысль о совершенстве, а игра бликов еще больше расширяла и приукрашивала пространство. Куда ни глянь, салон отражал себя до бесконечности. Людовик испытал искреннюю гордость за Аврору, зная, что именно она хозяйка этой маленькой вселенной и как ей невыносима перспектива расстаться со всем этим.

Некоторым образом это его поразило, хотя он и не показывал своего удивления, но все равно был поражен. Здесь, в сердце своего королевства, эта женщина производила на него еще большее впечатление, значит, ей и впрямь удалось создать по-настоящему внушительную фирму, настоящую маленькую империю. Рядом с ней он чувствовал себя карликом. Даже здесь, не двигаясь в этом прохладном помещении, он беспрестанно потел, жар был сильным, кровь стучала в висках, а образы в глазах дробились и путались между собой, как в калейдоскопе. Наконец он осмелился сесть в одно из кресел, но, даже когда он сидел, боль не проходила, могло показаться, что лед озера порезал ему один из позвонков, любое движение причиняло боль. Аврора подошла к нему и присела на корточки. Она очаровывала его больше, чем когда-либо. Оценивая шаткость ее положения, потому что она могла все это потерять и оказаться выброшенной из собственной компании, он видел его теперь совершенно душераздирающим, прямо-таки священно-жертвенным.

– Знаешь, думаю, мне лучше подняться одной.

– Где он?

– Его кабинет на четвертом. Подожди меня здесь.

– Как знаешь.

– Я боюсь, что если он тебя увидит, то решит, что не обязан рассыпаться мелким бисером.

– Уж пусть постарается.

Аврора положила голову на колени Людовика, мужчины, который опять был здесь, ближе всех остальных, и который не оставит ее. Она вздохнула. Ей так хотелось, чтобы он поднялся вместе с ней, был рядом, как на встрече с Кобзамом, тогда она почувствовала бы себя сильнее.

– Какой ужас! Прости, что заставила тебя пережить все это.

– Аврора, я не знаю, о чем ты хочешь с ним договариваться, но, если он вбил себе в голову повесить на меня смерть Кобзама, я предпочитаю, чтобы он сказал мне это в лицо…

Зная Фабиана, который из гордости не позволил бы себя запугать, она слишком опасалась реакции как того, так и другого.

– Твой мобильник у тебя с собой? – спросила она.

– Да.

– Позвони-ка мне.

Людовик нахмурился:

– Ты же прекрасно знаешь, что у меня нет твоего номера.

Аврора взяла телефон из его рук и набрала свой номер. Ее собственный телефон зазвонил. Она сразу же нажала на кнопку ответа.

– Вот, видишь, теперь это все равно, что ты был бы там, рядом со мной…

Она вышла из зала, держа телефон в руке, потом стала подниматься по лестнице. Прижав телефон к уху, Людовик слышал ее шаги по ступеням, и ему вспомнилось, как во время охоты на пересеченной местности в долине Селе́ они пользовались для связи своими мобильниками, переговариваясь по ним, как по портативной рации. Он слышал, как она поднялась на четвертый этаж, потом застучала каблуками по паркету в гулком коридоре, и наконец послышался голос этого подонка. Тем не менее ему не удавалось представить его себе, голос звучал как бы издалека, а еще были помехи, шорох ткани, пока Аврора не положила свой телефон на стол – мягко, без стука, чтобы звук был ровнее. По-видимому, она зашла в кабинет Фабиана, села напротив, ничего не говоря, но по ее дыханию он понял, что она нервничает. Тот всего лишь спросил:

– Ты одна?

Наконец-то Людовик получил хоть что-то конкретное от этого типа, пускай хотя бы его голос:

– Не привела с собой своего нового дружка?..

Наконец-то он слышал этого говнюка, этого мерзавца, во власти которого оказался, и тот был сейчас прямо здесь, тремя этажами выше.

– Фабиан, как давно ты начал свои махинации?

– О чем ты говоришь?

– О твоих стараниях потопить фирму, чтобы, сговорившись с ними, прибрать ее к рукам. И давно ты затеял копать под меня?

– Нет, Аврора, не надо все это так воспринимать.

– Тогда давай, объясни мне.

– Слушай, я думаю, что все это от тебя немного ускользает, и в то же время это отчасти нормально, оно и должно от тебя ускользать, ведь я здесь с самого начала для того, чтобы ты спокойно занималась творчеством, чтобы спокойно создавала свои коллекции, не заботясь ни о чем, понимаешь. Главное, это чтобы ты делала свои модели, не забивая себе голову ничем другим.

– Фабиан, не надо принимать меня за набитую дуру, ты уже полгода делаешь все, чтобы мы сели в лужу, полгода ставишь фирму на колени, чтобы подобрать ее затем маленькой ложечкой.

– Что ты несешь?

– То, что ты сделал, это не просто подло, но это еще и преступление: мошенническое увеличение пассива, злоупотребление доверием, доведение до банкротства – как тебе это?

– Я вижу, что мадам уже проконсультировалась со своими адвокатами.

– Я могу упечь тебя в тюрьму.

– Нет, Аврора, не думаю. Смерть Жана-Луи многое меняет, я не буду тебе все подробно расписывать…

– Нет уж, давай, распиши поподробнее!

– У меня есть кое-что получше.

Людовик услышал, как Фабиан встает и берет какие-то бумаги.

– Ну, что ты об этом думаешь?

Последовала тишина, Людовик подумал было, что это обрыв связи, но потом услышал, как Фабиан, протянув что-то Авроре, бросил невыносимо ироничным тоном:

– Фото гораздо лучше любых росписей, нет, погоди, у меня есть и другие!

– Что это?

– Бульвар Сюше…

Тут Аврора решила отключить телефон, или же связь прервалась сама по себе. Людовик не мог этого знать и бесился, потому что ничего не слышал. Ведь он, как никто другой, нуждался в том, чтобы узнать об этом больше. Он хотел встать с этого кресла, слишком удобного, но это лезвие прострела в пояснице вонзалось все глубже и глубже, из-за боли он не мог разогнуться, выпрямиться и, куда бы ни бросил взгляд, везде видел только себя, держащегося за поясницу, многократно отраженного зеркалами, свое собственное скрюченное отражение до бесконечности. Он уже не знал, что ему делать, присоединиться к ней наверняка было бы глупостью, еще одной его глупостью, у него от этого перехватило дыхание. Он воображал себе слова, которые готовы сорваться с их губ там наверху, что они вот-вот повысят тон и начнут орать друг на друга, но нет, ни звука, даже затаив дыхание, он ничего не слышал. А что, если она ждет, чтобы он поднялся, чтобы напугал его тоже, что, если она ждет, когда он появится там со своим стволом и избавит ее наконец от этой хворобы, машина внизу, перед витриной, с карабином в багажнике, и она это знает…

Он снова набрал номер, чтобы она взяла трубку в кабинете, но наткнулся на автоответчик. Неизвестно, как Аврора отреагирует теперь, когда тот кретин вытащил из рукава свой джокер, добавив к этому свидетельства Кобзамовых ассистенток и запись звонков Кобзама ему самому, где он говорил об угрозах. И наверняка еще другие доказательства, жизнь этого Кобзама была нашпигована камерами наблюдения, ясно, что этот мерзавец собирается обвинить в убийстве, и для этого у него все козыри на руках. Если Аврора перейдет в наступление, Фабиан вывалит все, Людовик сразу попадет под следствие, этого говнюка признают виновным в злонамеренном банкротстве, и одна только Аврора выйдет сухой из воды. Только она. Потому-то и не хочет отвечать.

Было из-за чего биться головой о стену, только вот повсюду, куда бы он ни бросил взор, виднелось лишь его собственное отражение: скрюченное тело, отяжелевшая от влаги одежда, он сам себе становился врагом, сам на себя указывал. Ведь все из-за него самого. Он не мог дольше оставаться здесь. Не мог позволить другим решать его судьбу, это невозможно – свалиться из-за такого ничтожества. У него кружилась голова, он положил руки на колени, чтобы отдышаться, это было сильнее его, но ему непременно надо было подняться, чтобы взглянуть им в лицо, надо было дать по морде этому говнюку, это наверняка будет его последней глупостью, но ему была нестерпима мысль, что его жизнь зависит от этого типа… Он закрыл глаза, делая короткие резкие вдохи, чтобы накрутить себя, чтобы взбесить себя до самого предела, он приготовился проглотить эти три этажа и вломиться в кабинет этого типа, чтобы все разнести там в хлам. Даже если придется обойтись грубо с ними обоими, в нем все клокотало с силой, удесятеренной горячкой и всем алкоголем, выпитым сегодня в полдень. Он вскочил, набирая в грудь побольше воздуха, но получил удар кинжалом в спину, который рассек его изнутри, пригвоздив обратно к сиденью и заставив упасть на колени, боль была такой дикой, что он рухнул на холодный плиточный пол, словно на ледяные осколки замерзшего пруда, воды которого разверзлись под ним и утянули его на дно.

«У скорпиона нет никакого сознания, никаких умственных способностей, никакой формы рассудка, тем не менее, хотя скорпион не размышляет, он умеет сражаться, он убивает, как только на него нападают, собственно, это две единственные вещи, которые происходят в его голове: реагировать и убивать… То же самое касается и крупных животных, когда те оказываются на равнине, где нет ни деревьев, ни кустов, из-за чего хищники больше не могут прятаться, а добыча сама предлагает себя им. Среди этой прекрасной фауны под открытым небом выделяются буйволы, особенно когда они передвигаются стадами в сотни голов, ничто перед ними не может устоять. Но тем не менее, хотя они самые тяжелые и самые сильные из всех быстрых животных, хотя они весят тонну и бегают со скоростью шестьдесят километров в час, и для них есть правило, которое никогда нельзя забывать: ни в коем случае не отбиваться от стада. Разумеется, ни у львиц, ни у гепардов нет ни малейшего шанса против сотен буйволов, которые держатся вместе, выставив рога, и пускают их в ход. И наоборот, стоит буйволу заблудиться, стоит ему отдалиться от группы, отправившись на водопой, если он остается один, можно с уверенностью сказать, что он обречен: львицы или гепарды набросятся на него, и одиночка будет убит».

Никогда он не проводил два дня в постели перед телевизором, тем более что во время праздников весь день крутят только документальные передачи про животных да старые фильмы, а также мультики, но чаще все-таки про животных. Прекрасные кадры, где великолепные звери охотятся, устраивая долгие гонки, где движения больших кошек запечатлены с помощью замедленной съемки, у этого великолепия только одно в голове: сеять смерть, без душевных волнений или стыда и перед камерами. Людовик смотрел все это, не меняя канала, оглушенный дозами опиоидов, которые принимал вот уже два дня, зачарованный этим буйволом, которого рвали на куски со всех сторон, этим одиночкой, который поддался-таки львиному прайду, и, как чувствовалось по интонациям комментатора, это должно было плохо закончиться.

Это Аврора позавчера сходила в аптеку купить ему лекарства. Заодно приготовила ему дозы, которые следовало принять, потому что рецепт был сложный, врач прописал ему парацетамол, кодеин в сочетании с болеутоляющим опиоидом, и еще следовало наклеивать пластыри с добавочной дозой лекарства в случае болей между приемами таблеток, но даже с этими схемами, которые фармацевт написал на упаковках, это осталось для него сплошной эзотерикой, тем более что лекарства изрядно его отупляли.

В течение двух дней он чувствовал себя раздавленным всем, что на него свалилось, куда ни повернись, все его тревожило, все бесило и сбивало с толку: его жизнь, будущее фермы, его матери, эта огромная пустота, которой обернулась его жизнь, эти боли, пригвоздившие его к постели, человек, умерший из-за него, и хаос, который он внес в жизнь этой женщины… Аврора заходила утром. Сказала, что зайдет проведать его вечером или раньше, он уже не помнил. В течение сорока восьми часов он зависел от нее, следил за ее приходами и уходами, из-за боли и сонливости, вызванной всеми этими лекарствами, он уже не мог встать. Он ни за что не смог бы сам дойти до аптеки, ни даже налить себе воды из крана. Почувствовав позавчера этот сокрушительный прострел, он сразу же подумал о рецидиве своей спинномозговой грыжи, но доктор поставил ему диагноз – пневмония. Он этому не поверил, он-то знал, что эта боль – из-за грыжи, которая свалила его, когда ему было двадцать пять лет, вынудив его прекратить регби и из-за которой он провалялся в постели три недели с сериями уколов. Сейчас врач дал ему направление на рентген, уверенный в том, что тут имелись признаки пневмонии. Только и речи быть не могло, чтобы он ради этого вышел из дома, да и в любом случае 23 декабря, накануне сочельника, пройти рентген будет сущим адом – как встать с постели, как дойти до метро, проехать три остановки, отстоять в очереди, назначить повторный визит, снова увидеться с лекарем – у него голова шла кругом от таких забот, его убивало чувство, что он может только терпеть, что он больше ни на что не годен, но главное, из-за того, что устроил чудовищный бардак в жизни этой женщины, наломал таких дров, что больше не способен смотреть ей в глаза. По большому счету он ничего не уладил, а, наоборот, все только испортил, сделал еще гаже, он обложен со всех сторон, как этот старый буйвол, рухнувший перед ним, зубы львят вгрызались в его плоть, но выхода не было…

Единственное, что он мог сейчас сделать, это протянуть руку и взять свои пилюли, желатиновые капсулы с лекарством. Впредь он будет принимать не больше двух болеутоляющих, которых тут больше чем достаточно, а также рискнет пропустить антибиотики, и, хотя Аврора велела ему их принимать, он эту гадость глотать не будет. Для очистки совести Людовик заглянул в инструкцию по применению всей этой дряни, он чувствовал себя таким разбитым, ему было так тошно, что захотелось узнать, чем же он отравляет себе кровь, и тут, на этих маленьких, противно сложенных листочках увидел множество противопоказаний, напечатанных совсем мелко, а кое-где и очень даже крупно, ужасающие предостережения, помеченные красными треугольничками, которые говорят о всевозможных рисках, о расстройствах, галлюцинациях, о возникновении зависимости и даже о смертельном исходе в случае передозировки. На самом деле у него на ночной тумбочке скопился настоящий арсенал смертоносных веществ, целая батарея ядов, чего стоили одни только эти пилюли – достаточно растворить этот запас в большом стакане воды, и со всем было бы покончено.

Когда после полудня пришла Аврора, он попросил ее закрыть шторы. Ему больше не хотелось видеть их квартиру напротив, из того, что было снаружи, он не хотел видеть ничего, особенно у них, он хотел всего лишь забиться в нору, исчезнуть перед включенным телевизором. Из кухни она предложила ему заварить чаю, он согласился. Уже два дня она занималась им как никто. Когда она помогла ему сесть на постели, он чувствовал себя еще более отупевшим, чем утром. Самым волнующим было видеть ее хождения туда-сюда вокруг него, это была совершенно нереальная ситуация: видеть кого-то живого вокруг себя, всего лишь существующего. Она приготовила ему два блюда, одно для полдника, другое на вечер, чтобы у него было что-нибудь под рукой. Но от того, что она сделала вчера, он до сих пор не мог опомниться. На самом деле он не знал, кто такая эта женщина, однако был уверен хотя бы в одном на ее счет: никто другой, кроме нее, никогда не давал ему такого доказательства любви. Того, что сделала она, никто не смог бы сделать – впрочем, он сразу же отказался и по-прежнему этого не принимал. Накануне вечером он ей сказал, чтобы она не бросала свое дело, пускай он сам, быть может, все потеряет в этой истории, но хочет, чтобы она разделалась с Фабианом. Нельзя допустить, чтобы этот подонок вышел сухим из воды, она непременно должна ему помешать, завалить его. Накачанный дозами кодеина, он снова и снова уговаривал ее напустить на него своих адвокатов, пусть набросятся на него всей стаей, пусть повалят на землю этого шакала и пусть потом сожрут с потрохами, как все те звери, которыми он любовался два дня на просторах саванны, она должна спустить на него свою свору, чтобы та ободрала его как липку. Но нет, она не захотела.

– Поверь мне, Людовик, я знаю, что делаю.

Прежде всего Аврора думала, что со всеми этими лекарствами, которые он впихивал в себя, ему не удавалось ясно соображать, его сознание колыхалось среди голых абстракций, да к тому же он, похоже, все время был полусонным, отчасти витал где-то в другом месте. Она знала, что делает, и отказывалась от всякого судебного разбирательства.

У Людовика больше не было никаких сил сопротивляться. Он сознавал, что она его бережет, говорит с ним, как с раненым, которому помогла подняться на ноги и отвела его к «твинго», чтобы отвезти из ателье домой. Уехав оттуда, они возвращались как двое подстреленных, бегущих от неприятельского огня, двое раненых, которые спасаются от вражеского обстрела. Потому что да, Фабиан действительно позвонил Кубресаку и сказал ему, что один из его людей работал нелегально и угрожал кое-кому, и да, Фабиан точно собрал досье и держал его наготове, чтобы подать заявление в полицию. Она сообщила ему это по дороге домой, и это его так поразило, что он даже не мог дышать. Затем она помогла ему подняться по лестнице, вызвала «скорую», приехавший врач тотчас же сделал ему два укола, после чего выписал кучу лекарств. И сходила в аптеку за всеми этими коробками и пузырьками, и с тех пор он не мог даже встать с постели, прикованный к ней болью, оглушенный опиоидами, и даже перестал двигаться.

В отношении Авроры ему все было ясно, и он хотя бы мог смотреть на себя в зеркало, потому что еще сегодня утром снова предложил пожертвовать собой, еще раз сказал ей: «Аврора, атакуй, думай прежде всего о себе, о своих собственных интересах, спасай свою фирму, брось меня, мне плевать, я смогу защититься, конечно, я огребу по полной, но, в сущности, мне не за что себя упрекнуть, конечно, из-за этой истории я наверняка потеряю работу и угрохаю месяцы на судебную волокиту, но не убивал я этого типа, будь я проклят, так что давай, думай в первую очередь о себе…» Только надо полагать, она была посильнее Людовика или гораздо более альтруистична, потому что в первую очередь она думала, как защитить его.

После объявления банкротства предприятие избавят от всяких долгов, что будет ударом для поставщиков и прочих кредиторов, но, по крайней мере, для покупателей лома фирма будет как новенькая, да еще и с Авророй Десаж в придачу. И вот когда она окажется в их полном распоряжении, пускай делают с ней, что захотят, выпускают платья, сумки, духи. В обмен они обязуются вложить деньги и сохранить работников, и какая разница, если все это не слишком чисто, в глазах коммерческого суда главное – спасти рабочие места. Фабиан вновь получит компанию при поддержке одного из стервятников, не умершего, а его брата и всей его команды управленцев, поскольку уж им-то известно, что никогда не следует охотиться в одиночку, но всегда стаей. Что в делах никогда не следует от нее отбиваться и выходить на охоту, не обеспечив себе поддержку, если только не хочешь, чтобы тебя сожрали.

На третий день он проснулся оттого, что кто-то распахнул шторы, и ему сразу же стало стыдно, что его снова застали лежащим в постели. Он хотел было привстать, но был остановлен болью. Аврора стояла здесь, перед окном, только что залив комнату светом. Из кухни пахло кофе, было совсем светло, двор был залит солнцем, и это погожее декабрьское утро наполняло комнату какой-то весенней яркостью.

– Хорошо спал? А ты знаешь, что сегодня Рождество?

Людовик не привык разглагольствовать по утрам, особенно сразу по пробуждении, поэтому обошелся натянутой улыбкой, моргал глазами и сердился на Аврору за то, что так широко открыла шторы и впустила столько света, однако было уже десять часов, он с превеликим трудом рассмотрел циферблат своих часов, а она забавлялась, видя его до такой степени ошалевшим, и сама казалась на удивление веселой.

– Знаешь, я не смогу заскочить к тебе днем, так что всего лишь хочу убедиться, что у тебя все есть. На сегодняшний вечер я тебе принесла маленький рождественский ужин в наборе и поставила в холодильник, ты сможешь встать и добраться до кухни?

Когда кто-либо неважно себя чувствует, ему очень быстро становится невмоготу слышать, как другие поминутно спрашивают его: «Тебе нужно что-нибудь? Что тебе доставит удовольствие?» Лучше всего, когда они сами угадывают и приносят, что надо. Эта женщина поражала его, он не понимал, какое место она заняла в его сердце, и не очень хорошо представлял себе, чего ему ждать от нее и чего она ждет от него.

– Айрис и Ной тебя обнимают!

– Погоди, я не понимаю, ты у себя дома сказала, что ходишь видеться со мной?

– Да. Мы же друзья, разве нет?

– Да.

– И к тому же завтра мы уезжаем. Меня здесь не будет неделю. Так ты дойдешь до кухни?

Этого он не предвидел и вдруг почувствовал себя потерянным, покинутым на целую неделю. Эта неделя заранее ужасала его, он ее не предвидел, не думал об этом. На целую неделю оказаться запертым здесь, мучаясь от боли, не имея возможности ни выйти, ни встать, совершенно невозможная неделя. Он заранее не хотел этой недели между Рождеством и Новым годом, целую неделю размышлять, прикидывать так и сяк, пережевывать, снова и снова перебирать в уме… Сегодня вечером – Рождество, и, однако, ни сестра, ни его отец не позвонили, хотя бы ради того, чтобы узнать, приедет ли он, они даже не пытались выяснить, будет ли он с ними на праздники, быть может, их устроило бы, если бы он не приезжал. Зять, наверное, будет рад избавиться от него, да и отец, наверное, тоже, будет по крайней мере спокоен, что не придется выяснять отношения. Все, чего хочет отец, это чтобы на ферме все продолжалось, а с сыном или с кем-то другим – не важно, на все остальное ему плевать. А что касается матери, то она, наверное, даже не знает, что сегодня Рождество. До него вдруг дошло, что он им там не нужен, что его семья больше в нем не нуждается, их устраивает, чтобы он не приезжал, чтобы ничего снова не разворошил…

– А насчет мази, справишься без меня?

– Справлюсь.

Аврора не настаивала, она сделала вид, будто верит его решительному виду. Чтобы она смогла намазать его мазью, ему пришлось повернуться на бок насколько возможно, хотя любое движение причиняло ему боль. И она стала нежно гладить эту поверженную силу, эту гору пронизанных болью мышц. Людовик закрыл глаза, ничего не сказав. Сначала лекарства, потом еще последнее сообщение – из-за всего этого он болтался в каком-то ватном полузабытьи.

Прежде чем уйти, она хотела поговорить с ним, собиралась ему сказать, что несчастный случай с Кобзамом ее спас, иначе в этот самый момент ей пришлось бы противостоять им обоим, и Фабиану, и Кобзаму. Пришлось бы драться всеми доступными средствами, чтобы спасти свою фирму и вырваться из их когтей, наверняка это вымотало бы ее, обескуражило, со временем она, быть может, и победила бы их, но ради какого результата? Чтобы все снова делать как раньше, снова тащить эту фирму на своем горбу, став еще более одинокой, чем когда бы то ни было, измученной неделями судебной волокиты, не говоря о том, что пришлось бы все начинать сначала, снова завоевывать доверие своих работников, снова мобилизовать их… Она ни за что не выдержала бы всего этого. Тогда она четко все ему высказала, сказала, что ее ремесло перестало быть тем, чем она хотела бы заниматься, так что это настоящая удача – все пересмотреть, снова начать с нуля, сегодня молодые модельеры, которые все только начинают, делают это в одиночку или вдвоем, как сами себе предприниматели, как ремесленники. Для нее это было бы идеально – производить маленькими партиями с хорошими посредниками, но она больше никогда не будет заниматься производством в крупных масштабах, ей омерзительна такая жизнь, она даже не сознавала, что тонула в такой жизни. И вдруг почувствовала себя новой, легкой, у нее появилось ощущение, что это ее новый дебют…

Он слушал, не веря, думал, что она блефует, просто преуменьшает ужасные последствия его вмешательства, чтобы он не винил себя.

– Уверяю тебя, Людовик, вот уж действительно не было бы счастья, да несчастье помогло; я больше не желаю тратить жизнь, давление – это не та жизнь, которую я хочу…

От этого бальзама приятно пахло, смесь камфары и арники. Аврора была поглощена ласками, которые расточала ему. Чувствовала, как расслаблялась его спина под кончиками ее пальцев, Людовик колыхался в каком-то полусне, однако было еще кое-что, что она непременно хотела ему сказать, прежде чем уйти. Но он уже спал. Тогда она сказала это себе самой. Говорила сама с собой так, словно этот мужчина слушал ее… Я не могу переделать заново свою жизнь, но и не могу жить без него, его присутствие слишком драгоценно для меня, оно наполняет меня, делает полнее, рядом с ним я становлюсь сама собой и необычайно четко это чувствую. Это неимоверный выбор – покинуть человека, с которым живешь, с которым стала строить свою жизнь много лет назад, с которым завела общих детей, это решение невозможно принять, потому что оно разверзнет слишком много пропастей. Порвать с ним – значит согласиться разрушить свою жизнь, а также жизнь других, тех, кто тебя окружает, рискуя все лишить равновесия. Расстаться – значит снова дать себе жизнь, но это значит также дать жизнь другому, расстаться – значит дать жизнь куче людей, потому-то мужчины и не способны на это, давать жизнь, этого они не умеют делать. Только этого мужчину под кончиками моих пальцев я люблю больше, чем он думает, он даже не догадывается, до какой степени, и чтобы не пугать его, я ему этого не скажу. Во всяком случае, не сейчас.

Вечером в сочельник был всеобщий рождественский ужин. Все-таки оставаться одному в такой вечер это что-то. Он не пошел к холодильнику за подносом со своей праздничной трапезой, не был голоден, да и не удавалось себя заставить. Шторы перед его глазами были открыты. Аврора забыла их задернуть. В восьмичасовых новостях говорилось только о фуа-гра, рождественском полене и о елке. В какой-то момент он выключил телевизор, чтобы в полной темноте стала видна квартира напротив, у нее там были зажжены все огни, со своей постели он временами видел чьи-то головы, видел детей, пробегавших мимо окон, потом других людей, там явно собрался народ. И это зрелище зачаровывало его, но и совершенно деморализовало – ничего не делая и только глядя из постели, не имея возможности встать, не имея никакой возможности пережить этот вечер сочельника, который он угадывал там, за ее окнами. Это было так, словно жизнь его покидала, словно ему не удавалось ее догнать, только остальные были по-настоящему погружены в реальность, тогда как у него ничего не получалось, даже встать. Тогда он взял упаковку трамадола и достал оттуда целых две пластинки с желатиновыми капсулами, содержимое которых растворил по одной в воде, пока на дне стакана не образовалась густая жидкость. Он добавил туда две таблетки болеутоляющего с кодеином, большие плотные и твердые, как камень, таблетки, надо было их растворить, чтобы они пропитались водой, но они все не растворялись. Он хотел было растолочь их концом ложки, но, начав это делать, получил в спину сабельный удар. Сегодня вечером ему было больно, малейший жест подрубал его, так что он оставил стакан на прикроватной тумбочке, дожидаясь, пока таблетки пропитаются водой и растворятся сами по себе, дожидаясь, пока все эти таблетки растворятся и растворятся в нем. Иногда будущее сводится к этому – всего к нескольким часам, которые тебе остались, но эту едва начинавшуюся неделю он хотел пропустить. Целую неделю терпеть угрызения совести, лежа без движения. Да он сделает все, чтобы не пережить ее, эту неделю, а главное – так.

Утром он проснулся на боку, не зная, как ему удалось повернуться ночью, он этого не помнил, однако когда он открыл глаза, его лицо было обращено к прикроватной тумбочке, где прямо перед ним стоял стакан с мутным и вязким как клейстер содержимым. На этот раз все большие таблетки растворились, оставалось только выпить это, смешать с большой порцией виски и проглотить.

Он сделал усилие, чтобы осторожно встать, самым ужасным в этой боли была навязчивая мысль о том, что он вот-вот сломается пополам, словно тело может начисто переломиться, как карандаш. Он достал с полки бутылку Black Label и, поднимая ее, согнулся так, словно нес мешок гипса, но не выпустил ее из рук и сумел поставить на тумбочку, не присаживаясь, затем потратил безумное время на то, чтобы отвинтить крышку и наполнить виски большой стакан с растворенными таблетками, и, перемешав все это, приготовил чудовищную смесь. Было уже одиннадцать часов, но день по-настоящему еще не занялся, он проспал столько часов как убитый. Шторы были по-прежнему широко раскрыты, уклончиво падали робкие хлопья снега, небо и крыши слились в общей серости оттенка аспидного сланца. В квартире напротив горел свет. Он поостерегся подходить к окну, не желая, чтобы его увидели, но в то же время ему было чертовски больно стоять на ногах, он уже чувствовал потребность снова лечь, и это его совершенно деморализовало. Ему требовалась сигарета, так что он двинулся за куревом вдоль стены, держась за нее, чтобы добраться до своего блейзера, висевшего возле окна, он уже три дня не курил. Врач ошибся, никакие это не легкие, он почувствовал алчную потребность наполнить себе бронхи дымом, вдохнуть его поглубже, большими затяжками. Во внутреннем кармане он наткнулся на свой телефон, разрядившийся еще три дня назад, он даже не вспомнил об этом телефоне. Они ему, наверное, звонили. Он сделал сверхчеловеческое усилие, чтобы дотянуться до зарядного устройства, проводок которого свешивался с комода, затем подключить к нему аппарат и воткнуть в розетку. Телефон мгновенно ожил, слегка вздрогнул, возвращаясь к жизни, и исполнил куплетик из трех нот. Он всего лишь хотел проверить, не пытался ли кто-нибудь дозвониться до него. И тут увидел, как напротив в мансардных окнах погас свет, там уже собрались уходить, у него совершенно вылетело из головы, что ему сказала Аврора. Он прижался носом к стеклу и тут заметил игравших во дворе близнецов. Хотя не стоило называть их близнецами, говорила она ему, надо различать их, называя каждого своим именем, Айрис и Ной, он вспомнил об этом, едва увидев их. Они были в пуховичках и шапочках, словно забавлялись где-нибудь в горах, у подножия лыжного спуска. Они уже нагребли немалую кучку снега, вполне достаточную, чтобы слепить из него что-нибудь похожее на снеговика. Людовик наклонил голову, чтобы посмотреть, как они справляются, очарованный удивительным старанием, с которым играли два этих маленьких существа. Потом он сначала даже не понял, зачем они вскочили и побежали в самую гущу кустов, видимо, прятаться, но сверху видел их как на ладони. На этот раз в окнах напротив было темно, теперь он был уверен, что они уезжали. Только иллюминация на елке продолжала мигать в гостиной, и он подумал, что это Аврора оставила ее для него, как знак внимания. Зажегся свет на лестнице «А». Двое детей хорошо затаились, из двора их было совершенно не видно, но он сверху видел, как они готовили свой маленький сюрприз. Легкие хлопья снега, плывшие в пространстве, делали все это нереальным, как декорации стеклянного шара со снежинками. Людовик не мог удержаться от мысли, что эти двое детей внизу, во дворе – дети Авроры, женщины, которую он больше не увидит. И тогда ему захотелось посмотреть, как она уезжает, увидеть хотя бы это, и он стал поджидать ее появление на ступенях. Потом снова взглянул на детей, и две головки поднялись в его сторону, дети заметили его, и он, повинуясь идиотскому рефлексу, попятился, словно они не должны были его видеть, но сразу же опомнился, забыв даже свою боль. Оба личика были по-прежнему обращены к нему, два личика над толстыми пуховичками, и дети совершенно слаженным двойным жестом сделали ему знак держать язык за зубами, приложив пальчики к губам: они рассчитывали на его молчание. Он не знал, как им ответить, и всего лишь глупо махнул рукой, сделал им «ку-ку», но игра для них уже одержала верх. Потом внизу появились родители Ричарда со своими чемоданами, да, должно быть, это были они. Ричард вошел в вестибюль с улицы, наверное, припарковался у входа или нашел такси. Людовик опять попятился, он ничего не понимал, разве что в этот раз они уезжали все. Дети по-прежнему прятались. Аврора спустится последней. Когда она появилась на нижних ступенях лестницы, он снова отпрянул от окна. Не надо было на нее смотреть, надо было дать им уехать, надо было позволить им вернуться к своей жизни, оставить их в покое. Отступив от окна, он закурил сигарету, жадно вдохнул дым, ожидая, пока они не выйдут все и больше никого не останется в этом дворе. Он подождал секунд тридцать, снизу больше не доносилось ни малейшего звука, тогда он снова приблизился к окну и увидел Аврору, присевшую на корточки, рядом с обоими детьми. Она отряхивала их пуховички, испачканные грязным снегом, все трое были возле решетки. Должно быть, дети его подстерегали, потому что, стоило ему приблизить лицо к стеклу, дружно замахали ему руками в знак прощания, прежде чем и Аврора подняла к нему глаза. Она просияла улыбкой, с облегчением увидев его снова стоящим на ногах, и тоже помахала ему рукой. Сверху он видел три улыбки, говорившие ему до свидания или до скорого, оставляя его, но не насовсем, не прощаясь. Они вышли из двора и исчезли в подъезде.

Потом послышался тихий стук в дверь, было невозможно, чтобы он кому-то понадобился, но стук раздался снова, хоть и не громко, да и телефон, молчавший столько времени, вдруг снова зазвонил, могло показаться, что жизни настигают его со всех сторон, как старый мускул, вновь напитанный кровью. Для него было настоящим испытанием дотащиться до двери, но он хотел посмотреть в глазок, кто это, и появился маленький силуэт с платком на голове, снаряженный, как для великих холодов…

– Мадемуазель Мерсье?

– Ну что же ты, малыш! Соседка напротив мне все объяснила… Но не надо беспокоиться, насчет сегодняшнего вечера я всем займусь, собираюсь сходить за хлебом, мне будет полезно выйти из дома, так на сегодняшний вечер вам что-нибудь нужно?

– Нет, я вас уверяю… Или немного хлеба, если вам будет угодно.

С лестничной площадки она бросила взгляд в его комнату и заметила, что подушка лежит на полу возле кровати, после чего самовольно вошла, заявив ему, что собирается тут немного прибрать, заодно и постель заправить.

– Одетта, милая, не стоит, не забивайте себе голову, оставьте, оставьте…

– Я знаю, что это такое. Прекрасно вижу, что ты просто не решаешься меня попросить. Но можно же сказать, что это всего лишь услуга за услугу, вроде возврата лифта, так что я тебе просто лифт возвращаю, так ведь говорят, верно?

Людовик все канителился с этой старушкой, совершенно пристыженный, что предстал перед ней в таком убожестве, тем более что временами она принималась ему «тыкать», не смущаясь переходила с «вы» на «ты», но главное, ставила его в неловкое положение, ввалившись к нему вот так. На самом деле он стыдился, вместо пижамы на нем были только трусы и футболка, и он стоял истуканом, опираясь рукой о стену, делая усилие, чтобы держаться прямо, хотя даже это ему не удавалось. Его телефон трижды пискнул, извещая о приеме сообщения. Он взял его в руку, чтобы взглянуть.

– О, твой отвар совсем остыл, мне его разогреть или заварить новый?

Из трех эсэмэсок он видел только полученную последней, потому что она была от Авроры. Уже Аврора, он сразу же кликнул на ней: «Слушай, поклянись, что этим летом покажешь мне, на что похожа чесальня… Обещаешь? Целую». Он не знал, что и думать. Он никогда не представлял себе, что Аврора может однажды приехать в его долину. Он находил ее такой непохожей, считал, что она противоположна тому месту, откуда он родом, это казалось ему невероятным, однажды увидеть ее там. И в то же время она этого хотела, похоже, она и впрямь этого хотела.

Он заметил м-ль Мерсье, которая инспектировала содержимое большого стакана, нюхая его с сомнением и отвращением.

– Ладно, раз ты мне не ответил, я это вылью. Вылью и приготовлю тебе другой?

– Да. Давайте выльем, Одетта. Выльем.

– Я тебе свой принесу, липовый цвет с перцем, уверена, что ты такого не пробовал!

Он никогда не видел эту маленькую старушку такой бодрой, она даже хромать перестала. Вытряхнула содержимое стакана в раковину, тщательно его помыла и направилась к открытой двери, но на пороге обернулась и, словно говоря сама с собой, спросила:

– Значит, отвар, хлеб и что еще?

Она стояла, ожидая, что он попросит у нее еще что-нибудь, ведь она нечасто могла оказать кому-либо помощь, словно сама мысль о возможности помочь ему зарядила ее новой энергией, словно возможность помочь ему заставляла ее ожить… Он не лишит ее этого подарка. Он никого не лишит этого подарка.

Сноски

1

Esmod – первая в мире школа моды, основанная во Франции в 1841 году Александром Лавинем.

2

Корнер (от англ. corner, угол – торговое пространство в мультибрендовом магазине или на интернет-сайте, отведенное под определенный бренд.

3

Бубу – африканская очень просторная и длинная одежда, представляет собой сложенный пополам и прошитый по бокам широкий кусок материи с отверстиями для рук и головы.

4

RER (Réseau Express Régional d’Île de France) – Региональная скоростная сеть Иль-де-Франс.

5

Бизнес-ангелы (business angels, англ.) – частные инвесторы, вкладывающие деньги в инновационные проекты на этапе создания предприятия в обмен на возврат вложений и долю в капитале.

6

Наполовину французское, наполовину английское выражение, термин-гибрид, означающий «предварительно подготовленная передача» – инновационный пункт, введенный во французский Коммерческий кодекс 12 марта 2014 года с целью облегчить санацию предприятий, имеющих финансовые затруднения; подробнее см. далее в тексте книги.

7

Недели моды (англ.)

8

Это большой парень (англ.).

9

COFACE (Compagnie Française d’Assurance pour le Commerce Extérieur) – Французская внешнеторговая страховая компания.

10

Ситуация в бизнесе, когда кто-то использует свою позицию для извлечения личной выгоды (англ.).

11

RCS (Régistre du Commerce et des Sociétés) – база данных, охватывающая совокупность физ. и юр. лиц, занимающихся коммерческой деятельностью.

12

Полено – традиционный французский десерт на Рождество.

13

Победитель получает всё (англ.).

14

Pot-au-feu (фр., досл. «горшок на огне») – одно из самых распространенных горячих блюд традиционной французской кухни; представляет собой полусуп-полурагу, его основа – вареное мясо с овощами и приправами.

Content

Серж Жонкур
Опасная связь

1

2

3

Сноски