Дрор Мишани

Метод инспектора Авраама

Часть I

1

Перед ним сидела мамаша. Очередная мамаша.

До нее побывали еще две, одна за другой. Первая – миловидная, юная. В белой футболке в облипочку и с чудной осанкой. Пожаловалась, что за воротами школы поколотили ее сына. А он терпеливо выслушал и пообещал, что ее жалобу рассмотрят и отнесутся к ней серьезно. Вторая мамашка потребовала, чтобы полиция приставила к ее дочке следака – выяснить, почему та по телефону говорит шепотом и на ночь запирается на ключ.

Подобные жалобы он выслушивал в каждое дежурство. Неделю назад какая-то молодуха пожаловалась, что ее сглазила свекровь. Он был уверен, что полицейские с их участка останавливают людей на улице и просят подавать идиотские жалобы – специально, чтобы над ним покуражиться, поерничать. У других на дежурствах такого не случалось.

На часах было десять минут седьмого, и будь у инспектора Авраама Авраама в кабинете окно, он заметил бы, что уже темнеет. Авраам знал, что купит по дороге на ужин, и знал, что будет смотреть по телику во время еды. Но сперва полагалось успокоить третью мамашу. Он поглядел на экран компа. Выждал с минуту, а потом спросил:

– Знаете, почему в Израиле не пишут детективы?

– Что? – не поняла посетительница.

– Почему у нас детективы не пишут? Ну, книги типа Агаты Кристи или «Девушки с татуировкой дракона»…

– Я в книгах не сильно разбираюсь.

– Объясняю. Потому что у нас таких преступлений нет. Нет серийных убийц, нет похищений, почти нет насильников, которые на улицах нападают на женщин. У нас если кто и нарушил закон, так скорей ищи соседа или дядю. Ну, может, дедушку. И чтобы узнать, кто это сотворил, не нужно проводить сложное расследование и распутывать тайну. Тайн у нас просто нет. Объяснение всегда проще простого. То есть я пытаюсь вам сказать, что, как мне кажется, вряд ли с вашим сыном стряслась беда. Говорю это, чтобы успокоить вас. Такова статистика, и нет никаких тревожных знаков, показывающих, что в его случае все иначе. Через часок-другой он вернется домой. Ну, максимум завтра утром. Гарантирую. Дело в том, что если мы прямо сейчас зафиксируем исчезновение вашего сына и немедленно начнем расследование, мне придется тут же отрядить полицейских на розыски. Таков порядок. А я по опыту знаю, что есть шанс найти его в каком-то эдаком виде, о котором вам не хотелось бы и знать. Ну, скажем, у него обнаружат косячок, а? И тут уж ничего не попишешь, придется завести дело… Вот поэтому я считаю, что не стоит объявлять его в розыск прямо сейчас; разве что материнское чутье вам подсказывает, что с ним что-то стряслось. Тогда скажите, почему вам так кажется. И мы тут же заведем дело об исчезновении подростка и приступим к поискам. А если нет, так дождемся утра.

Авраам пристально смотрел на женщину, пытаясь понять, какое впечатление производят на нее его слова. Она выглядела потерянной. Не умела решать. Или настоять на своем.

– Не знаю, случилось с ним что или нет, – сказала женщина. – Он никогда вот так не исчезал.

Прошла четверть часа, а они все сидели друг напротив друга в этом его тесном кабинетике. Авраам с пяти вечера не выходил покурить. На столе лежала пачка «Тайма», а на ней – маленькая черная зажигалка. Кроме нее зажигалки были распиханы по карманам брюк и рубахи.

– Давайте снова пробежимся по главным пунктам и решим, как вы поступите дома, если увидите, что он еще не вернулся, – предложил инспектор. – Ладно? Вы сказали, что он ушел в школу в обычное время. В котором, говорите, часу, – без десяти восемь?

– Я на часы не смотрела, я же вам сказала. Но как всегда… может, без четверти восемь.

Авраам отодвинул клавиатуру компа и простой ручкой, найденной в ящике стола, начал набрасывать на листке короткие фразы. Ручку он держал как-то странно. За самый краешек. Всеми пальцами. Их кончики уже давно перемазались синими чернилами.

– Точное время – не главное. Ранец он взял, как всегда? Не заметили, он не прихватил чего-то необычного? Ранец не слишком раздут? В шкафу все вещи на месте?

– Я в шкафу не рылась.

– А когда вы заметили, что он оставил дома мобильник?

– Днем, когда убиралась в его комнате.

– Вы убираете его комнату каждый день?

– Что?… Не каждый. Иногда, когда там грязно.

На вид эта дама была не из тех, кто чистит дом каждый день. Мелкая, с маленькими руками, сидит сгорбившись на краешке стула, на коленях потертая черная сумка… Одной рукой придерживает эту сумку, другой сжимает в кулачке маленький мобильник – синий, вышедший из моды «Самсунг». Сутулая мамашка шестнадцатилетнего подростка, примерно ровесница Авраама, может, года на два постарше. Не больше сороковника. Все это он не записывал, потому что какое оно имеет значение?

– Телефон, как вы говорите, выключен?

– Да, конечно. Лежал у него в комнате, на столе.

– И вы его включили?

– Я его не включала. А надо бы включить?

Женщина впервые задала Аврааму хоть какой-то вопрос. Ее пальцы сжали сумку, в голосе будто послышалось оживление. Словно он сказал, что вот включи она мобильник – и он тут же зазвонит, и ее сын скажет, что уже на пути к дому.

– Да вот не знаю. В любом случае советую включить его, как только вернетесь домой.

– Я как увидела этот мобильник, сразу почуяла недоброе. Он вроде никогда его не забывал.

– Я это отметил. Школьному товарищу вы позвонили лишь во второй половине дня, верно?

– Я прождала до четырех, потому что иногда он запаздывает. И по средам у них продленные занятия, он возвращается в три, в полчетвертого. А в четыре я позвонила.

– И вы этому приятелю доверяете?

– Да, – сперва уверенно ответила женщина, а потом вдруг заколебалась. – А вы думаете, он соврал? Услышал по голосу, что я нервничаю?

– Да не знаю я, госпожа Шараби, солгал он или нет, я с ним не знаком. Я просто имею в виду, что приятели покрывают друг друга. И что если ваш сын сегодня решил прогулять школу – например, поехать в Тель-Авив и сделать наколку, – он мог рассказать об этом лучшему другу и попросить его никому не трезвонить.

«Что бы сделал я сам?» – спросил себя Авраам и подумал, употребляют ли сегодня ребята слово трезвонить. Посетительница сидела такая скукоженная, такая зажатая из-за его ранга, из-за этого кабинета, его полицейской формы или позднего часа, и, наверное, поэтому он не стал рассказывать, что и сам учился в этой школе и помнит те дни, когда шел утром на автобусную остановку, в начале улицы Шинкар и ждал там первого или третьего автобуса, чтобы вместо занятий смотаться в Тель-Авив. Он не рассказывал об этом никому, даже немногочисленным приятелям, и держал наготове какую-то туфту на случай, если вдруг встретит кого из учителей.

– Зачем бы ему ехать, никому не рассказав? Он такого в жизни не делал, – возразила мать пропавшего пацана.

– Может, так, а может, и нет, это нужно проверить. Я вот что вам советую. Если, когда вы вернетесь, его все еще не будет, поговорите снова с его приятелем. А может, и с другими его товарищами. И проверьте, нет ли таких мест, куда он иногда ездит. Может, у него есть подружка, о которой вы не знаете, или что-то еще… И попробуйте вспомнить, не говорил ли он, что у него на среду планы. Может, он сказал, а вы забыли?

– Да какие у него планы? Ничего он мне не говорил.

– А братья-сестры? Может, он рассказал им что-то, что нас успокоит? Или другим родственникам, двоюродным братьям, дедушке…

Инспектору показалось, что этот вопрос снова что-то пробудил в его собеседнице – какую-то мысль, – но лишь на мгновение. А может, он и ошибся. Она пришла в полицию в надежде, что кто-то вместо нее взвалит все поиски на себя, – а их беседа привела ее в смятение. Она вообще не должна была здесь сидеть. Будь ее муж в стране, тогда бы он, а не она, сидел в кабинете у Авраама Авраама, тогда бы он названивал, угрожал, подключал связи… А тут вот ее одну отсылают домой, да еще и указывают, как самолично продолжить поиски сына, пока мент напротив нее рассуждает о нем, как о ком-то постороннем. Оттого, что он стал говорить «мы» – чтобы она не чувствовала себя оставленной один на один с проблемой, – легче ей не стало. Авраам подумал, что ей хочется закончить этот разговор, но в то же время домой ее не тянет. Зато ему домой захотелось. И как раз в этот момент он незаметно для посетительницы озаглавил листок «Офер Шараби» и подчеркнул это имя двумя кривыми черточками.

– Он с другими нашими детьми почти не разговаривает, – сказала женщина. – Братишке пять лет, а с сестрой у них мало общего.

– Но спросить не помешает. У вас дома компьютеры есть?

– Один комп. В их с братишкой комнате.

– Вот вам, пожалуйста. Вы можете сделать кое-что еще. Проверьте его мейлы, «Фейсбук», если он у него есть. Может, он написал что-то, что поможет нам не нервничать… Вы знаете, как это работает?

Авраам уже понимал, что ничего такого она делать не станет, и его слова ни к чему не приведут. Она вернется домой и будет ждать, вздрагивая от каждого звонка и каждого шороха на лестнице. И не сделает ничего, даже если ее сын вовсе не объявится. Она дождется утра и вернется в участок в тех же одежках, которые не снимет с себя ночью. Вернется к нему. Может, еще раз позвонит мужу, но он-то помочь не в силах…

Наступило молчание. На вопросы про компьютеры женщина не ответила – то ли обиделась, то ли застеснялась того, что не умеет делать то, что ей предложили.

– Послушайте, госпожа Шараби. Видит Бог, я хочу вам помочь, – снова заговорил Авраам. – За вашим сыном не числится никаких нарушений – значит, он не впутывался ни в какие переделки. А нормальные ребята не исчезают. Они могут прогулять школу, на несколько часов сбежать из дома, или постесняются возвращаться, потому что с ними стряслось что-то, как им кажется, жуткое, и они боятся, что им не поздоровится. Хотя обычно это какая-то чепуховина. Но они не исчезают. Я нарисую вам возможный вариант: ваш сын решил сегодня прогулять школу, потому что там важная контрольная, а он не подготовился. Не знаете, у него сегодня не было контрольной? Может, стоит спросить его приятеля… Он не подготовился, а привык получать хорошие отметки и решил не огорчать родителей. И вот прогулял школу и вместо нее пошел побродить по городу или поехал в какой-нибудь торговый центр, а там наткнулся на учительницу или на какого знакомого и испугался, что все теперь узнают про его прогул. Вот и не показывается дома. Такое не редкость с нормальными ребятами. И значит, волноваться не стоит, если вы, конечно, ничего от меня не скрываете.

– Что мне скрывать? – спросила женщина дрожащим голосом. – Я хочу, чтобы его нашли. Без этого мобильника он и позвонить-то не может.

Разговор никуда не двигался. Надо было как-то его закруглять. Авраам Авраам вздохнул и спросил:

– Ваш муж возвращается лишь через несколько дней?

– Через две недели. Они плывут в Триест. И он может сойти с корабля только через четыре дня. Когда у них первая стоянка.

– Да ему и сходить не придется. А где сейчас брат и сестра Офера?

– У соседки.

Полицейский вдруг осознал, что за всю беседу впервые вслух назвал паренька по имени. А имя было такое красивое, и он тут же мысленно поменял свое имя на имя этого мальчишки, как делал всегда, когда слышал красивые имена. В голове у него завертелось имя, которого ему не видать: Офер Авраам. Инспектор Офер Авраам. Старший инспектор Офер Авраам. Комиссар полиции Офер Авраам сегодня подал в отставку по личным соображениям…

– Я советую вам вернуться к детям и обещаю, что больше мы не увидимся, – сказал он вслух. – И я в любом случае попрошу, чтобы вам с утра позвонили и проверили, как дела.

Затем он положил ручку на листок бумаги и откинулся на спинку стула. Женщина не шевельнулась. Если не сказать ей, что беседа закончена, она не уйдет. Может, все же задать ей еще пару вопросов? Ей просто невозможно остаться одной! И только тут Авраам увидел, что во время разговора он, сам того не замечая, нарисовал внизу листка синего человечка. Длинная линия изображала у него одновременно зад, живот и шею, еще две наклонные черточки – ноги, две черточки сверху – руки, а в самом верху был кружок, представляющий голову, и этот кружок обвит чем-то вроде веревки, с которой капало что-то вроде крови. Или слез? И хотя на то не было причины, мужчина прикрыл рисунок ладонью. А пальцы у него были запачканы синими чернилами.

* * *

Когда в восьмом часу инспектор вышел на улицу, небо над полицейским участком и над Технологическим колледжем было почти черным. Он пошел направо по улице Фихман, а потом налево по Голды Меир, смешиваясь с теми, кто избрал длинный пеший маршрут – от Неве-Ремез до Кирьят-Шарета, – пытаясь не встрять в их темп. Помедленней, помедленней, вечер-то чудный, начало мая… В следующие два месяца таких вечеров не увидишь. Из-за его медлительности сзади уже скопились пробки из прохожих, все больше пожилых, старше его лет на двадцать-тридцать, в тренировочных штанах и футболках с короткими рукавами. Они замедляли шаг, поколебавшись, отступали на песчаную обочину, потом быстро обходили полицейского в форме и возвращались на асфальт. Женщина в возрасте его матери, наткнувшись на его руку, обернулась и сказала: «Прошу прощения!». И вдруг шум проезжающих машин ударил инспектору в уши, будто кто-то вынул из них пробки. Авраам Авраам сообразил, что несколько минут ничего не слышал. Потому что слушал только себя, свой внутренний монолог. Эта мамаша не давала ему покоя. Он вспомнил про убийство Инбаль Амрам. Решение суда, пересланное по компьютеру всем полицейским страны. Суд постановил, что в деле розыска полиция проявила халатность и потому виновна в ее гибели. Но обстоятельства там были совершенно другими. Сын сидевшей перед ним мамаши пропал не ночью, и на этом этапе нет никаких причин немедленно включать команду «подросток в опасности» и объявлять пропавшего в розыск. Авраам даже не поленился обзвонить в присутствии матери близлежащие больницы и выяснить, не поступал ли к ним подросток, откликающийся на имя Офер Шараби и соответствующий данному ею описанию. Перед тем как выйти с участка, он распорядился передавать ему отчет о любом инциденте, а также проинструктировал мать, как ей самой продолжить поиски, и оставил дежурному описание черного ранца с белыми полосками, имитацией «Адидаса», – вдруг укажут на него, как на подозрительный предмет, обнаруженный где-то на улице? На этот момент любые другие действия выглядели пустой тратой времени и сил. За что тоже можно получить вздрючку. Но если ночью с парнем что-то случится, что-то, чего можно было бы избежать, Аврааму и вправду не сносить головы. Он уже пожалел о своих речах касательно детективов и статистики преступлений в Израиле. Инбаль Амрам убил автомобильный вор, который ее даже не знал – просто у него что-то не заладилось. «Хватит философствовать», – решил инспектор.

* * *

Когда-то здесь были лишь пески, а сейчас все прозрачно, одно стекло. В дюнах между Неве-Ремезом и Кирьят-Шаретом, в двух безликих районах, в которых инспектор прожил почти всю жизнь, выросли дома-башни, городская библиотека, Музей дизайна и торговый центр, который в темноте выглядит, как космическая станция на Луне. Слева на пути в Кирьят-Шарет сияли рекламы «Зары», «Офиса Дипо» и «Кафе Джо», и Авраам заколебался: может, перейти дорогу, зайти в торговый центр, заказать кофе латте и бутерброд с сыром и посидеть снаружи за пустым столиком, поглядеть на пролетающие огни машин, поразмышлять? И как это бывало почти каждый вечер, он не стал этого делать.

Хотелось покумекать над другими расследованиями. Было у них одно дельце без единой зацепки – за одну неделю три кражи со взломом на двух соседних улицах в Кирьят Бен-Гурионе. Все в дневное время, когда жильцов нет дома. И ни взлома замков, ни распиленных оконных решеток. Взломщики точно знали, когда жильцы уходят и когда возвращаются, и наловчились без всякого шума открывать запертые двери. Это не припадочные налеты какого-нибудь наркомана. Украдены драгоценности, чековые книжки, наличность… В одной из квартир вскрыт сейф. Полная безнадега. Единственный путь – дождаться следующих взломов и понадеяться на то, что грабители оставят для копов какой-то след, что-то такое, чего раньше не было. Или помечтать, что что-то из ворованных вещей где-то всплывет, чтобы найти, кого допрашивать. Но у Авраама было ощущение, которое он не отважился высказать на заседании группы, – ощущение, что лишь один из трех взломов стоящий, то есть что только он и важен для взломщиков. И то, что они там искали – а может, и нашли, – не связано ни с деньгами, ни со шмотьем. А две остальные кражи – это так, запудрить ментам мозги.

А вот другое расследование началось гораздо удачнее, но в последние два дня все как-то запуталось и пошло наперекосяк. Двадцатилетний демобилизованный парень по имени Игорь Кинтаев был арестован по подозрению в домогательствах к женщинам на набережной Бат-Яма – с перерывами это длилось уже два месяца. Полицейский патруль засек, как он начинал клеиться к женщине старше себя по возрасту, лет сорока с гаком, потом разворачивался и чапал в обратную сторону или переходил дорогу, пока не примечал другую женщину и не начинал приставать к ней. При опознании четыре женщины из семи узнали его. На предварительных допросах он все отрицал, а позавчера вдруг заговорил и сознался в десятках правонарушений, которые за ним и не числились, – например, в том, что два года назад устроил пожар в доме престарелых в Хедере, а в 2005 году пытался поджечь ресторан в Геват Ольге, о чем никто не докладывал. Парень этот был странный, и иврит у него был странный, какой-то старомодный. Его мать осталась в Казани, а отец умер в Израиле. Постоянного адреса нет. Несколько месяцев он прожил в подвале, снятом в Хедере, а полгода назад из-за работы переехал в Бат-Ям, на квартиру к родственникам. Авраам Авраам не поверил ни единому его слову. Во время одного из своих приставаний задержанный схватил за руку служащую какой-то косметической фирмы, женщину лет пятидесяти, и насильно впихнул эту руку себе в брюки. Все это случилось на набережной в пятницу вечером. При аресте у него не оказалось ни документов, ни шекеля денег, но в рюкзаке – современный компас и книжка Агнона «Простая история», школьное издание в потрепанной синей обложке. На первой странице было посвящение, датированное 10 августа 1993 года и написанное от руки: «Юле – простая история несбывшейся любви». Имя написавшего было забелено «замазкой».

* * *

Авраам Авраам сам не знал, почему ему в голову вдруг полезли эти мысли. Без всякой видимой причины он вообразил себе экран компьютера в комнате Офера Шараби и его братишки. Громоздкий старомодный компьютер в кремовых тонах – так ему это представилось. Полицейского занимала разница в возрасте детей. Шестнадцатилетний подросток, четырнадцатилетняя девочка и пятилетний ребенок. Почему между дочкой и младшим сыном девять лет разницы? Почему пара, начавшая заводить детей, вдруг остановилась и так долго ждала? Из-за материальных невзгод, проблем со здоровьем, неладов в семье? А может, когда мать была беременна в третий раз, случился выкидыш? Почему, черт возьми, на все нужны объяснения?… Потом инспектор подумал про восемь утра. Трое детей ушли в школу и в садик, и мама осталась одна. В квартире воцаряется тишина. Пустые комнаты. Лишь шорох белых занавесок в гостиной. За какие дела она принимается? Может, крутится в пустых комнатах. Комната мальчиков, большая, с подростковой кроватью, складывающейся в диван, с письменным столом, на котором старый компьютер, а напротив – детская кроватка и тумбочка. И комната дочки, маленькая, побеленная, с длинным зеркалом, висящим напротив двери – и в нем мать встречается сама с собой. В своем воображении Авраам видел ее с бельевой корзиной в руках.

На улице Алуфей Цахал, у остановки 97-го автобуса, идущего к поезду в Северном Тель-Авиве, толкалась пятерка пареньков и девиц. Вертлявая, низкопопая девчонка, в черных, отнюдь не красящих ее лосинах и серой фуфайке «Гэп», совала свой «Айпод» одному из мальчишек – уламывала его надеть наушники. А он отмахивался, строил рожи, будто сама мысль об этом ему противна. Авраам Авраам инстинктивно уставился на них долгим и слишком пристальным взглядом, и они, когда он шел мимо, притихли и заулыбались ему. Девчонка с «Айподом» явно проехалась на его счет. Может, и Офер там, с ними? Непременно там – а не там, так на другой автобусной остановке. Его мать в конце разговора, за минуту до того, как согласилась уйти, сказала инспектору, что Офер уже дважды сбегал из дому. В первый раз – когда ему еще не было двенадцати. Ушел пешком, «во вьетнамках» – так она сказала, – и добрался до Рамат-Гана, до дедушки с бабушкой. Это случилось в один из праздников, из-за ссоры с отцом. А примерно год назад он поцапался с ней и после обеда ушел из дома, сказав, что не вернется. В конце концов вернулся, в десятом часу. Открыл дверь своим ключом, сразу прошел в их с братом комнату, не рассказывая, что делал весь вечер. И больше они об этом не говорили. Авраам Авраам спросил, почему мать Офера в тот раз не обратилась в полицию, но та не ответила. Видимо, ответ заключался в том, что отец тогда был дома. В воображении полицейского встала картина: Офер Шараби, который до сих пор неизвестно как выглядит, ставит свой черный ранец на скамейку в совершенно пустом и темном городском сквере и укладывается на спину. Укрывается серой фуфайкой, такой, как у той девчонки на остановке. И готовится ко сну. В сквере, кроме Офера, никого нет, и это здорово. Ничто ему не угрожает.

Авраам прошел мимо дома, в котором вырос, – Алуфей Цахал, 26. Мимо дома своих родителей. Он машинально поднял голову – взглянуть на окно на третьем этаже. Темно и никаких признаков жизни. Сколько он уже здесь не был? На втором этаже жалюзи раздвинуты, и по пояс голый мужик сидит на подоконнике спиной к улице, лицом к освещенной гостиной, из которой несутся голоса телевизора. Скоро новости. Сосед разговаривает с кем-то в доме – может, со стоящей на кухне женой. Это тот сосед, что несколько лет назад обнаружил его отца на лестнице после инсульта.

Инспектор продолжил свой путь и зашел в супермаркет, к грузинам. Сперва он вроде как передумал, решил, что сам сварганит ужин, чтобы отделаться от мыслей и немножко себя порадовать. Подумал купить бутылочку «Кот дю Рон» и пачку готовых равиоли – сварить в кипящей воде, полить оливковым маслом да посыпать тертым сыром. Но что-то снова удержало его. Он пошел к холодильнику, вытащил баночку острой тхины [1] и перебрал в хлебном ящике несколько оставшихся булочек, пока не нашел почти что мягкую. Возле кассы инспектор положил в корзинку пакетик помидоров черри.

Вот не забыл бы он прихватить листок с адресом – пришел бы к себе, взял машину и покатил к дому, где кукует та мамаша. Сидел бы там и ждал, пока Офер Шараби не войдет в подъезд и он, Авраам, собственными ушами не услышит ее крики или рыдания. Лучше бы спалось ночью. Но листок он не прихватил, хоть и сложил его аккуратненько и собирался сунуть в карман рубашки. Может, не хотелось брать тот страшный рисунок, который так напугал его без особых причин… У инспектора воникла идея: позвонить Илане Лим и поделиться с ней своими сомнениями. Если Илана посоветует вернуться в участок и отдать приказ о включении системы «срочный поиск пропавшего», он так и сделает. Несмотря на поздний час. Но если он ей позвонит, то проявит неуверенность в себе, чего не хотелось. Чтобы не тратить оставшиеся в кошельке деньги, Авраам заплатил карточкой.

* * *

Инспектор вернулся на Алуфей Цахал, снова прошел мимо родительского дома и решил, что подниматься не стоит. Отец наверняка сидит в потемках у телевизора, смотрит новости. И в это время к нему лучше не лезть. А мама, если не вышла на свою ходьбу, сидит на кухонном столе и болтает по телефону. Слушать ее Аврааму не хотелось. В ушах и без того звенел ее голос – как она говорит какой-то приятельнице: «О, Господи, это Ави! Нужно согреть ему что-нибудь на ужин». Он предпочитал поесть в одиночестве и посмотреть по телевизору старый выпуск сериала «Закон и порядок», который видел-перевидел бессчетное число раз. И каждый раз открывал для себя что-то новое. Еще один промах в расследовании, новый трюк, чтобы оправдать обвиняемого… Авраам спустился по улице, свернул налево и минуты три двигался мимо притихших и погруженных во мрак строений, пока не дошел до собственного дома.

Ночью он положил мобильник возле кровати. На случай, что кто-то позвонит из участка.

2

При виде стоящих у дома патрульных машин Зеев сразу понял, что их сюда привело. Шестое чувство, укол в сердце. И он ощутил, что готов, еще не зная к чему.

Странно. Будто жизнь сама втихомолку подвела его к этому часу, хотя с чего и почему, он не знал. Внутри что-то взорвалось, как при внезапных родах: Зеев увидел патрульную машину, и из него выпрыгнул другой человек, который многие годы там сидел, дожидался. С Эли-то все случилось иначе. Целых девять месяцев они ждали, а когда он родился, это было как граната, брошенная незнамо кем. Родители, которым следовало бы из них выскочить, не выскочили. Наоборот, они сами как будто превратились в беспомощных младенцев.

* * *

Он заметил патрульные машины еще с перекрестка, когда ждал зеленого света. Две машины перед домом, и в обеих дверь водителя была открыта. Женщина-полицейский в форме прислонилась к одной из машин и разговаривала по мобильнику, а с другой стороны ждал белый «Фольксваген Пассат» с полицейским знаком.

Зеев поставил свой мотороллер у входа в дом и зашел в парадную. Дверь была открыта, и сверху слышались голоса. Минуя свою квартиру, он поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру семейства Шараби тоже была открыта, и снаружи тоже стояла женщина в полицейской форме. Все двери нараспашку. «Сигнал беды», – подумал мужчина. Может, именно это он и почувствовал. Что обнаружилось нечто этакое. Сотрудница полиции заметила его и спросила, кто он.

– Меня зовут Зеев, – сказал он, – я сосед со второго этажа.

И спросил, что случилось. Женщина ответила, что ничего, и встала в проеме двери – показать, что вход воспрещен. Хотя он и не думал входить.

Михаль сидела на диване в гостиной. Эли спал у нее на руках. Она все еще была в пижаме и смотрела по телевизору «Доктора Слона». На окнах жалюзи, в квартире полумрак. Зеев спросил, известно ли ей, что стряслось там, у соседей, но она вообще не заметила, что у подъезда стоят полицейские машины и что-то случилось. Зеев вернулся рано, что ее удивило – ведь он по четвергам возвращается в два, – и она шепотом спросила, не голодный ли он, после чего осторожно уложила Эли в спальню, приоткрыла жалюзи на балконе и посмотрела наружу, а потом подошла к двери и выглянула на лестницу. Там спускались вприпрыжку двое полицейских, и она, поспешно закрыв дверь, спросила:

– Может, их обокрали?

Зеев ответил, что из-за кражи столько полиции не пригонят.

– Вот страх! – сказала Михаль. – Что же там могло случиться?

Муж обнял ее.

– Наверняка ничего такого страшного.

* * *

К вечеру Зеев сидел на закрытом балконе с опущенными жалюзи, превращенном ими в некую подсобку, и проверял контрольные. Заодно он мог следить за тем, что творится снаружи. Полицейские пришли и ушли. Один из них, лысоватый коротышка, вроде бы начальник, давал указания остальным. Он нервничал, без передышки трындел по мобильнику и то и дело покрикивал. Было слышно, как он сердито говорит:

– Отправьте его назад! При чем тут я, если эти ослы не передали ему сообщение!

Потом Зеев услышал, как он кричит в трубку:

– Это ждать не может! Я с утра пытаюсь ее поймать и больше ждать не могу. Вытащите ее с заседания!

Позже этот полицейский зашел во двор перед домом, чуть не свалился, споткнувшись о камень, и начал шарить в кустах, но ничего там не нашел. Двигался этот человек как-то неуклюже. Потом он задрал голову – наверное, чтобы встретиться глазами с ментом на третьем этаже. Зеев не знал, что ищет полицейский и успел ли он заметить взгляд, который перед тем, как Зеев юркнул в подсобку, проследил за ним сквозь щелку в жалюзи на втором этаже. Затем во двор на несколько минут спустилась Хана Шараби в сопровождении трех копов. Она что-то им объясняла, помогая себе жестами. Вроде бы куда-то их направляла. Раздвинь Зеев жалюзи, он бы услышал, что они говорят. Из окон выглядывали люди. В соседних домах – тоже. Ни мужа Ханы Шараби, ни ее детей видно не было.

Зеев постарался сосредоточиться на контрольных. Раздел про времена проверить было легко, а вот сочинения требовали сосредоточенности. Тема: «What will the world look like in 25 years» .[2] Это связано с рассуждениями о будущем, а также с диспутом, который Зеев предложил провести в классе после прочтения нескольких страниц из книги «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. После каждой проверенной тетради он искал в новостных сайтах или в «Гугле» какое-то сообщение, связанное с городом Холон или с фамилией Шараби. Эли проспал больше двух часов, гораздо больше, чем обычно спал днем, и Михаль успела помыться и переодеться. Пока она была в душе, ее мужу вдруг показалось, что в доме никого нет, и это была минута короткой душевной разрядки. Потом жена вернулась на балкон и поцеловала Зеева в щеку.

– Как продвигаемся? – спросила она, и он ответил, что закончит вовремя. И налил себе чаю с молоком.

* * *

Вскоре после трех Эли проснулся и, как всегда, заревел. Зеев по-быстрому закончил проверять последнее сочинение и сменил жену. Она перешла на балкон и присела к письменному столу, за которым он только что работал, – готовиться к завтрашним занятиям. Зеев сидел с Эли в гостиной на ковре и играл с ним в кубики. Построил из разноцветных деревянных кубиков башенку, а ребенок разрушил ее и гордо и радостно воззрился на отца. Потом Зеев попытался заинтересовать его двумя книжицами в цветных картонных обложках, в одной из которых было зеркальце, и на пару минут это сработало. Мужчина был натянут, как струна, но натянут как-то по-хорошему, будто перед боем. Он боролся с желанием запихнуть Эли в батут у телевизора и спуститься проверить, что там, внизу. Но малыш, видимо, это пронюхал: он заорал и попытался уползти к мамочке.

– Вытащу-ка я его погулять. Тебе в бакалее ничего не нужно? – спросил Зеев у Михали.

Первое объявление он увидел на электрическом столбе. На стандартном листке формата А4, прилепленном скотчем к бетону, красовалось чуть затушеванное лицо Офера. Смуглое, очень худенькое – черные запавшие глаза, маленький нос, маленький рот, пробивающиеся над ним волоски черных усиков, которые давно бы пора сбрить. На картинке он выглядел серьезным. Глядел без улыбки, прямо в камеру. Зеев помнил это лицо, знакомое и серьезное. Он подумал, что на фотографии Офер похож на мексиканца и что на ней не заметно ни следа его деликатности. Это было больше похоже на портрет подозреваемого в преступлении, а не пропавшего мальчика.

Над фотографией была сделана надпись крупными жирными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», а внизу виднелось еще несколько строчек:

Офер Шараби.

Пропал 4.05, утром. Возраст: 16 лет. Телосложение: очень худощавый. Волосы: короткие черные. Рост: средний.

Просим тех, кто его видел, связаться с семьей или с израильской полицией.

Внизу шли номера телефонов. Интересно, подумал Зеев, кто составил эти объявления. Он решил, что это явно не полиция. Они были расклеены по всей улице Гистрадрут, на всех электрических столбах и на столбах с дорожными знаками. Мужчина заколебался: не стоит ли незаметно сорвать одно из них и забрать домой – вдруг понадобится? Интересно, это мать Офера их заказала? Напротив был дом престарелых, и какой-то пожилой человек так приблизил свои очки к одному из объявлений, что чуть не проткнул его носом. На нем была старая рубашка в клеточку, а в руках он держал светло-коричневую кожаную сумку. Эли не находил себе места, все пытался высвободиться из ремешков коляски. Отец с сыном повернули направо, на улицу Шинкар, пошли к киоску, стоявшему на углу Хома-у-Мигдаль, и Зеев купил ребенку пакетик бамбы ,[3] который открыл и положил к его ногам. На другой стороне он увидел Симу, соседку с первого этажа – она отрывала зубами полоску скотча и приклеивала объявление с фотографией Офера к автобусной остановке. Зеев повернул к дому. Полицейский участок был совсем рядом.

* * *

Менты постучались к ним в дверь где-то к вечеру, раньше, чем он предполагал. Это был первый сюрприз. Михаль с Зеевом как раз начали готовить Эли к купанию. Глава семьи открыл дверь двум полицейским. Один из них был тем самым неуклюжим кортышкой, которого он заметил днем с балкона, а другой – молодой девицей; ее он раньше не видел.

– Простите за беспокойство, – сказал коротышка, – но вы, конечно, знаете, что сын ваших соседей не появлялся дома со вчерашнего дня. В целях его розыска мы опрашиваем всех соседей и хотим задать вам несколько вопросов, если это, конечно, не нарушает ваш распорядок.

Михаль вышла из ванной с Эли на руках – он был уже голенький, и Зееву показалось, что гость смутился. Хозяин квартиры не стал зажигать свет, погасший на лестнице, да так и остался стоять в темноте.

– Может, вам будет удобнее, чтобы мы вернулись попозже? – предложил полицейский. – Мы пока поговорим с другими соседями?

Но Зеев пригласил их войти и сказал:

– Нормально. Время подходящее; малыш будет рад, что купание отложено.

Эли глядел на вошедших ментов серьезно и внимательно, как всегда, когда приходили гости. На серебряном значке, блестевшем на нагрудном кармане у женщины-полицейского, значилось ее имя – Лиат Манцур. Зеев снова почувствовал внутри взрыв – как и в обед, когда, вернувшись домой, увидел полицейские машины. Тот, другой, что внутри, выскочил и застыл в напряжении. Может, это только начало… Нужно запомнить каждую деталь.

* * *

Менты снова его удивили. Зеев не думал, что их с Михаль будут расспрашивать порознь, и не понял, почему старший решил уединиться с его женой на кухне, а его самого оставить в гостиной с Лиат Манцур. На кухонном столе еще стояла голубая пластмассовая тарелочка Эли с остатками овощного пюре, а вокруг валялись катышки хлеба и крошки.

– Чего-нибудь попить? – спросил Зеев сотрудницу полиции.

Она, отказавшись, положила на колени темную пластмассовую дощечку, а на нее – листок бумаги, разделенный черной ручкой на три колонки. В шапке каждой колонки было написано несколько строчек. Зеев сидел на диване, а Лиат – напротив, на краешке кресла.

– Мы сейчас на стадии сбора информации об этом подростке, – сказала она. – Нам важно знать, когда вы видели его в последний раз – может, случайно встретились с ним вчера или даже сегодня, – и какое у вас сложилось впечатление?

Они, как видно, работали по какой-то схеме, согласно которой положено опросить соседей, задать им несколько однотипных вопросов, даже если не извлечешь из этого никакой пользы. Манцур не смотрела ни на что в комнате – ни на единственную картину, висящую напротив дивана над шатким буфетом, репродукцию «Спальни в Арле» Ван Гога, ни на уродский коричневый диван, на котором лежала белая накидка с черными полосками, прикрывавшая пятна и защищавшая его от пятен дальнейших, ни на разбросанные по полу игрушки, придающие гостиной вид склада. Полное равнодушие. Но ее глазами Зеев видел, какой врéменной выглядит эта квартира и какой тусклый свет у люстры, освещающей ее вечером.

– Я не видел Офера ни вчера, ни сегодня, – сказал он. – А вообще он кажется мне мальчиком симпатичным и замкнутым.

Лиат что-то записала черной ручкой. Интересно, что?

– Я буду за вами записывать, – сказала она. – Не против? Может, вспомните, когда вы в последний раз его видели?

– Точной даты не припомню. Наверняка на этой неделе. На лестнице. Я преподаю в гимназии, поэтому мы выходим из дома в одно и то же время и иногда сталкиваемся.

– По вашему мнению, он выглядел таким, как всегда, или в его поведении было что-то необычное? Ничего не заметили?

Зеев начал злиться. До него долетал не разговор Михали со старшим ментом, а рев завернутого в сухое полотенце Эли, который сидел на коленях у матери и заводился все сильней и сильней. Малыш устал, да и не мог смириться с тем, что двое взрослых занимаются друг другом, а не им.

– Может быть, все-таки попьете чего-нибудь? – спросил Зеев в надежде зайти на кухню. Он все еще колебался, на каком витке разговора стоит удивить гостью. Или сохранить сюрприз для ее командира?

– Нет, спасибо, ничего не надо. Знаете ли вы что-нибудь про пропавшего или про его семью, хотели бы с нами чем-нибудь поделиться? Может, иногда оттуда доносятся ссоры, разборки, крики?

Старший мент предпочел взять в собеседницы его жену. Видимо, решил, что она больше времени проводит в квартире и лучше осведомлена о том, что творится в доме.

– Да нет, – сказал Зеев. – Иногда шум долетает – у них трое детей, и живут они прямо над нами. Но в последнее время главные крикуны – это вроде как мы.

Он улыбнулся и подумал, поняла ли собеседница, что он имеет в виду. Ее голова была склонена над лежащей на коленях пластмассовой дощечкой; взгляд устремлен на листок бумаги, как у близорукой ученицы на контрольной.

– Мы переехали сюда чуть больше года тому назад, перед рождением Эли, – продолжил рассказывать Зеев. – Раньше жили в Тель-Авиве, да я и сейчас работаю в Тель-Авиве. Преподаю в городской гимназии «Алеф», возле «Синематеки», если вы знаете, где это.

– И какое у вас сложилось общее впечатление от этого подростка – что он хороший мальчик? Или у вас с ним случались конфликты?

Блин. Она не выслушивала даже ответов на обычные вопросы, которые сама же и задавала!

– Ни в коем случае. Я же сказал вам, он производит впечатление приятного и замкнутого парнишки. – Зеев с минуту поколебался, а потом снова бросил взгляд на кухню и добавил: – Я знаком с ним гораздо ближе, чем просто по-соседски.

Лиат не подняла головы. Она продолжала писать.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что в течение четырех месяцев давал ему частные уроки по английскому языку.

– И какой он был?

– Что значит, какой он был? Вы имеете в виду, какой он был ученик?

– Какой ученик, какой человек, какое он производил на вас впечатление…

Этот повтор слова «впечатление» вызвал у Зеева усмешку.

– Такое впечатление, что он парнишка, который серьезно хочет учиться. Но что английский – не самая сильная его сторона. Мальчик он деликатный и приятный. Замкнутый, как я уже и сказал. Вы можете представить, что я сталкиваюсь с большим количеством подростков, но Офер – он особенный. Мне кажется, что между нами установился тесный контакт.

– И он не говорил вам о том, что хочет сбежать? Может, о суициде? О проблемах в школе?

– Никогда. Мы в основном говорили о его занятиях, а на английском он ничего не говорил ни о суициде, ни о побеге.

– То есть вы хотите сказать, что проблем у него не было?

– Этого я не говорил. Я сказал, что мы про это не говорили. А можно спросить, почему вы употребляете прошедшее время? Это как-то страшновато.

– Нет, извините, – сказала Манцур, – это просто форма речи.

Тут она поднялась с кресла и добавила:

– Подождите минутку. Мне нужно кое-что спросить.

Полицейская пошла в кухню. Как странно: Зеев не знал, можно ли ему встать с места в собственном доме. Через минуту Лиат вернулась с его женой и с коротышкой-ментом, но все трое пошли к двери. Хозяин дома встал с дивана и присоединился к ним. И это было третьим сюрпризом.

Коротышка сказал:

– От вашей жены я узнал, что вы давали Оферу частные уроки по английскому. Тогда я, возможно, зайду попозже и задам вам еще пару вопросов. А пока – большое спасибо за помощь.

На лестнице было темно и очень тихо. Будто расследование закончилось. Они стояли по обе стороны от порога. С одной стороны, в темноте – двое полицейских, с другой – мужчина, женщина и младенец. И между ними снова открытая дверь. Где же Хана Шараби? У себя в квартире? И у нее сидят копы?

– Пожалуйста, – сказал Зеев, – хотя я не знаю, помогли ли мы вам. Буду рад помочь больше. Если, например, понадобится помощь в поисках. Не знаю, какие у вас планы. А вы продолжите розыски и ночью?

Мент вроде как удивился, будто не подумал о возможности ночных розысков. Зеев нащупал на стене у двери выключатель и, включив свет, увидел, что имя полицейского – Ави Авраам и что он достал пачку сигарет и крутит ее в пальцах.

– Спасибо, – сказал Авраам, – может быть, мы проведем прочесывание местности. Пока мы еще точно не знаем, где и когда это сделаем. Но будем рады вашей помощи и помощи других соседей.

Он все еще обращался больше к Михали, чем к ее мужу.

– А у вас есть предположение, где Офер? – решился спросить Зеев.

Авраам выглядел напряженным.

– Пока, к сожалению, нет, – сазал он. – Надеемся найти его как можно скорее.

И вдруг он взглянул на хозяина квартиры и спросил:

– А может, лично у вас есть какие-то идеи?

Зеева поразила прямота, с которой был задан этот вопрос. Свет на лестнице погас, и он снова включил его. Впервые с тех пор, как пришли менты, он почувствовал, что кто-то с ним говорит. Но сказал лишь:

– Хорошо бы!

Их дверь была единственной дверью в доме, на которой не было таблички с фамилией семьи – одни лишь цветные наклейки с именами слесарей, сантехников и электромонтеров, да треугольный магнитик пиццерии. И Лиат даже не спросила его фамилию.

* * *

Пока они мыли Эли, Зеев, как бы походя, спросил у Михали:

– И о чем же тебя спрашивали?

Его злило, что она первая не задала ему этот вопрос. И что сама не рассказала, о чем говорила со старшим ментом. Обида на то, что Авраам предпочел побеседовать с Михалью, не исчезла – наоборот, после короткого разговора возле двери Зееву стало еще горше.

– Ну, о том же, что и тебя. Насколько хорошо я знаю Офера. Не заметила ли чего-то необычного, видела ли здесь его приятелей или каких-нибудь подозрительных типов, с которыми он водится…

– И что же ты ответила?

– Что нет. Что в начале года ты дал ему несколько частных уроков у них в квартире, что у нас он не бывал и что я с ним никогда не разговаривала, кроме «здрасте» на лестнице. Может, разок спросила, как продвигается его английский или что-то в этом роде. Я сказала, что на этой неделе вроде как и вправду слышала оттуда спор или ссору, вечером, довольно поздно, и мне показалось, что это было позавчера, во вторник вечером, перед тем как он пропал. Но что я понятия не имею, кто спорил и о чем, и имеет ли это отношение к Оферу – может, просто его родители ссорились между собой.

Пятый сюрприз. Зеев был поражен.

– Ты что, вправду слышала? – спросил он.

Его жена засмеялась.

– А ты считаешь, я бы просто так болтала? Ты-то разве не слышал?

– Не помню, – ответил мужчина, – наверное, я уже спал. Может, это было у них по телевизору?

– Да знаешь, все может быть, – согласилась Михаль.

После того как она укачала Эли, они сидели за легким ужином и смотрели по телевизору «Рождение звезды». В новостях ничего не было. Михаль вернулась на балкон и продолжила работать, а Зеев открыл «На берегу» Макьюэна, очень короткий элегически-грустный роман о любви, ускользнувшей из-за взаимного недопонимания. Он читал его в последние дни, каждый раз по паре страниц, и, откладывая книгу, всегда ощущал великую печаль. Ему нравились лаконизм и точность деталей у английского писателя, которого он раньше не читал. Эли заплакал, и Зеев пошел в его комнату и сунул ему соску. От последнего стакана чая он отказался и теперь сидел и ждал инспектора Авраама, решив, что предложит ему выпить по чашечке кофе. Этот день принес меньше, чем обещал. А Зеев чувствовал, что ему так много нужно сказать… Он услышал голоса на лестнице – кто-то поднимался и спускался, но нельзя было понять, связано ли это с поисками Офера или кто-то идет по своим делам. Соседи вошли и вышли, зазвонил звонок, и кто-то сказал:

– Это я.

Хлопнула дверь, зажегся и погас свет. На улице поредела череда машин, а после одиннадцати в доме воцарилась тишина. Авраам не придет. Зеев вернул в кухонный шкафчик две чистые чашки, стоящие наготове на столешнице, переоделся в ванной, почистил зубы и лег в кровать.

Михаль, как всегда, пришла в спальню вскоре после этого. Она разложила на кровати пижаму, разделась на глазах у мужа и, глядя, как он читает, стала медленно надевать пижаму. Зеев не отводил глаз от книги. Когда женщина сняла лифчик, в комнате повеяло чем-то непристойным. Она раздевалась перед чужим человеком, которого еще не знает.

– Думаешь про Офера? – спросила Михаль, и он ответил:

– Да.

– И что думаешь?

– Что, может, мы поучаствуем в поисках. Если они будут проводиться в уик-энд. Оставим Эли у твоей мамы или возьмем его с собой в кенгурушнике.

– Думаешь, Офер сбежал из дому?

– Не знаю. У меня такое впечатление, что он не такой уж самостоятельный и сильный мальчишка. Чтобы так вот сбежать, нужна смелость. Уже вторая ночь с тех пор, как он исчез. И где-то же он должен ночевать…

Эти слова вызвали у Михали дрожь.

– Настоящая опасность, – сказала она. – Я вообще не могу себе представить, что она сейчас чувствует. Две ночи, когда ты понятия не имеешь, где твой сын… Ужасно!

Зеев задремал еще раньше – он внезапно нырнул в сон. Только что бодрствовал – а через секунду его глаза сомкнулись. Жена поглядела, как он тихо дышит, и пошла в детскую, проверить, накрыт ли Эли. Когда она укутывала его одеялком, малыш вздохнул, протянул к ней ручонки и пролепетал во сне что-то невнятное.

3

В пятницу утром его разбудил длинный звонок в домофон. Было поздно, гораздо позже, чем он обычно просыпался.

– Посылка для Ави Авраама, – послышалось из-за двери, и он отпер ее.

Во рту у него было сухо и прогоркло оттого, что он мало спал после длиннющего дня, в течение которого выкурил почти три пачки «Тайма». Курьер цветочного магазина был в шлеме. Он спрятался за букетом цветов в розовых, сиреневых и белых тонах – лилии, лизиантус, герберы и множество зеленых листьев – и, отцепив поздравительную открытку, прочел:

Дорогой Ави,

Поздравляем тебя с твоим тридцативосьмилетием. Желаем здоровья, счастья и дальнейших успехов в жизни – всех, каких ты только пожелаешь.

Любящие тебя папа и мама.

Авраам не стал перезванить, чтобы поблагодарить за цветы, и положил букет на кухонный стол, пока без воды. Слишком яркий дневной свет бил в подсобный балкон. Инспектор поставил на конфорку турку с водой и турецким кофе на два стакана и пошел в ванную смыть остатки тяжелого сна. От тарахтенья стоящего у дома грузовика трясся пол. Это так отличалось от обычной тишины, в которой он привык просыпаться! Обычно инспектор вставал без всякого будильника раньше шести утра, чистил зубы, прохаживаясь по квартире, в которую проникал лишь слабый свет, включал в кухне чайник, переходил в гостиную, открывал жалюзи и, не прерывая чистки зубов, глядел на темную улицу, где не было почти никакого движения – только ряды машин, застывших вдоль тротуаров. Иногда пройдет человек, спешащий до света на работу, а то вдруг защебечет какая заблудшая птица…

А может, шум шел и не снаружи. Может, он был в нем самом. Авраам проснулся с чувством страшного беспокойства, будто услышал звонок домофона – и тут же некий внутренний самосвал вывалил на него весь вчерашний день. Все картины, все разговоры. Эту сумятицу, Хану Шараби, увиденную сквозь заляпанную стеклянную дверь, бесконечные звонки по мобильнику, разговоры с участком, ощущение, что все вышло из-под контроля, Игоря Кинтаева, соседей, пялящихся с балконов на улице Гистадрут, ночную езду по городским улицам, одинокую, бесцельную…

* * *

Накануне Авраам тоже как проснулся – сразу подумал про Хану Шараби. Было без десяти шесть. Он проверил мобильник и увидел, что за всю ночь не пришло никаких сообщений. И нельзя было понять, плохой это знак или хороший.

Инспектор отказался от пешей прогулки и поехал на машине, чтобы, если что, быть за рулем. Еще до половины восьмого он вошел в почти пустой участок. Дежурный сказал, что ночью сообщений по поводу пропавшего мальчишки не поступало, и утром тоже никто не просил связаться с матерью или узнать, не вернулся ли тот домой.

Следующие два часа были жуткими. Пустота. Авраам посылал электронные письма, заполнил бланк с личными данными, который нужно было передать в отдел кадров для поездки в Брюссель, почитал заголовки на сайте газеты «ХаАрец» и просмотрел дело Кинтаева, чтобы потом продолжить расследование. Сложенный вчетверо листок с краткой записью вчерашней беседы с матерью Офера лежал у него на столе, там, где Авраам его забыл.

За период с ночи между средой и четвергом в полицейских записях не было ничего, связанного с Офером Шараби. Случился пожар в страховом агентстве на первом этаже здания на улице Эйлат – у бригады пожарных возникло подозрение, что это поджог. На улице Гиват ХаТахмошет, в нескольких сотнях метров от его дома, украден мотороллер… Авраам мог бы позвонить Хане, развеять эту неопределенность, но у него было смутное ощущение, что судьбу лучше не теребить. Если она не позвонила сама, значит, всё в порядке, и желательно не ворошить этот порядок телефонными разговорами. А если это не так, если грядет беда, так лучше переждать, не подгонять события.

Он вышел из кабинета – приготовить себе стакан кофе и скопировать на ксероксе, стоявшем за стойкой дежурного, один документ из папки Игоря Кинтаева. В участке уже царила утренняя атмосфера. Перед стойкой толпились ведущие разговоры посетители. Две девицы из транспортного отдела стояли и трепались у входной двери. И тут Авраам увидел ее. Она стояла за дверью, и он заметил ее сквозь заляпанное стекло. Как и думал инспектор, на ней была та же одежда, что и накануне вечером. Та же потертая кожаная сумка на тонком ремешке висела через плечо, тот же самый мобильный телефон в руке, словно она не расставалась с ним с тех пор, как они распрощались.

Боль, которую испытал инспектор, увидев ее, поразила его самого.

Офер не вернулся.

Авраам Авраам на минуту застыл, а потом отошел от ксерокса и быстро двинулся к Хане. Он хотел положить руку ей на плечо, но, заметив, что она не одна, посмотрел на стоявшего рядом с ней мужчину и тихо спросил:

– Еще не вернулся?

– Я – дядя Офера, – сказал этот мужчина. – Брат позвонил мне в шесть утра и рассказал, что случилось. Вы – тот полицейский, с которым она вчера говорила?

Авраам не ответил. Он повернулся к Хане Шараби и спросил:

– Ничего от него не слышали?

Но женщина продолжала молчать, будто присутствие деверя превращало ее в полную ненужность.

– Ничего, – сказал тот. – Вы сказали ей, что утром объявите его в розыск.

Полицейский быстро провел их в свой кабинет – так, чтобы никто не заметил.

* * *

Они пробыли в участке до позднего утра. Авраам почти не выпускал из рук трубку – обзванивал приемные покои больниц, просматривал по Интернету все, что случилось за ночь, проверял данные во всех центрах информации. Каждые несколько минут он выходил из кабинета, пытаясь поймать по телефону Илану. Но ее мобильник был отключен, и секретарша из сыскного отдела сказала, что она в центральном управлении, на заседании. Ему надо было с ней посоветоваться. А главное – быть первым, кто все ей доложит.

Хана Шараби была еще тише, чем накануне. Инспектор спросил ее, не хочет ли она чего-нибудь попить, и женщина отрицательно покачала головой. А когда он задавал вопросы про Офера непосредственно ей, отвечал этот самый ее родственник. Один раз Авраам спросил про рост мальчика, и его дядя сказал:

– Метр шестьдесят пять.

Тогда мать вмешалась и поправила его:

– Метр семьдесят.

Весил Офер примерно шестьдесят килограммов. Инспектор попытался сделать с помощью его родных короткое объявление о подростке, получил их согласие вывесить его на сайте полиции и на страничке «Фейсбука» и объяснил, что в такой же форме объявление будет передано в СМИ. Мать пропавшего положила на стол полиэтиленовый пакетик, в какие кладут бутерброды, и вынула из него шесть фотокарточек Офера. Этот миг не выходил потом у Авраама из головы всю ночь, пока он не заснул. У него не было времени рассматривать эти фотокарточки, и ночью он понял, что свалял дурака. Увидел бы он в них хоть что-то? Может, и да, но даже если нет, матери хотелось, чтобы он посмотрел на Офера. Чтобы что-то сказал о нем. Он спросил, какая фотокарточка самая последняя, и отнес их все на сканирование, а по дороге назад вспомнил, что в час из камеры предварительного заключения в Абу-Кабире должны привезти Игоря Кинтаева, и позвонил, чтобы это отменили. У него в запасе еще четыре дня – есть время. Авраама поражало, что в течение всего утра ему не предъявляли никаких претензий. Ни дядя, ни мать мальчика. Они не кидались на него за то, что он не начал розыск прямо тут же, и не упомянули, что предыдущей ночью ни один израильский полицейский, кроме него самого, не был извещен об исчезновении Офера. То, что на него не кидаются, только все усугубляло – так ему казалось. Ближе к обеду инспектор смог организовать временную группу из пяти полицейских, среди которых были молодая девица из транспортного отдела, вызвавшаяся после смены поработать еще, и следователь из вычислительного отдела, присоединившийся к нему для короткой поездки с участка на улицу Гистадрут.

Когда они влезли в машину, Авраам Авраам подумал, что это, наверное, первая поездка Ханы Шараби в патрульном автомобиле. Он взглянул на нее в зеркало, пока она пристегивалась ремнем безопасности на заднем сиденье.

В дальнейшем главным его ощущением было то, что все пошло наперекосяк. Что ему не удается управлять своей временной группой и ситуацией, как бы ему того хотелось. И все из-за Иланы – по крайней мере, так он чувствовал. Ее отсутствие мешало логично думать, а почему – он и сам не понимал. Ну правда, что за бред – старший офицер полиции исчезает посреди бела дня, и его невозможно разыскать!

Несмотря на это, Авраам попытался начать расследование дельно, продуманно. Таково было его железное правило. Перво-наперво нужно было спокойно побеседовать с Ханой Шараби. Но оказалось, что это невозможно. Ее квартира превратилась в жужжащий улей. Всюду крутились полицейские, толкались соседи, а дядя Офера притащил еще родственников и не оставлял его мать ни на минуту, следуя за ней повсюду, как телохранитель. Непрерывно звонил телефон. Почти каждый раз – новый рингтон, а порой и тот же самый, и сразу трое или четверо искали мобильники в своих карманах – все считали, что звонят именно им. Авраам приказал сотруднице транспортного отдела навести в квартире порядок и не пускать лишних людей. Ему виделось так, что в этом сокрыт ключ к решению проблемы. Вот посидит он с матерью пару минут, задаст ей вопрос, которого еще не задавал, да еще и не придумал, – и вытянет из нее информацию. Какую – он и сам не знал. И все прояснится. Она вспомнит что-то, что Офер ей сказал. Про дружка, который совсем вылетел у нее из головы. И они узнают, как его искать. С тех пор, как исчез Офер, прошло чуть больше суток, все еще возможно.

Инспектор сел в машину, чтобы все продумать. И тут ему позвонили из участка и сообщили, что Игорь Кинтаев доставлен. В первый раз за весь день Авраам повысил голос – заорал, что два часа назад позвонил и отменил этот привод и что пусть Кинтаева немедленно отвезут обратно в камеру. Женщина, которую Авраам перед этим видел в квартире Ханы, подошла к его машине и спросила, можно ли развесить на улицах объявления. Инспектор покрутился возле дома, покурил и снова попытался поймать Илану. Ринат Пинто, которую послали поспрашивать в школе Офера, вернулась без всякой информации. Они встретились возле дома, и она спросила Авраама Авраама, не стоит ли расспросить еще каких-нибудь учителей и учеников. А до Иланы все было не достучаться. Следователь из вычислительного отдела решил, что ему правильнее будет вернуться в квартиру, и, позвонив ему сверху, сказал, что первичный просмотр электронной почты не дал никакой существенной информации, после чего спросил, не стоит ли попросить у семьи разрешения взять на проверку жесткий диск.

– Погоди минутку, я уже поднимаюсь, – ответил ему Авраам и вернулся в квартиру, где попросил у хозяйки разрешения покурить на балконе.

Полковник Илана Лим позвонила только после трех. И говорила она холодно. Формально. На фоне ее голоса слышались какие-то другие – возможно, там, где она находилась, было включено радио. Или она сидела с кем-то в машине… Авраам вышел на балкон, чтобы во время разговора вокруг никого не было, закурил сигарету и положил пачку и зажигалку на подоконник открытого окна. Зажигалка упала во двор. Он проинформировал Илану о начале расследования, не упомянув о приходе матери в участок накануне вечером. Его коллега ответила, что, как ей кажется, на этом этапе он все делает правильно и она не видит причин превышать обычный уровень расследования.

– По-моему, особой срочности нет, – добавила Лим.

«Что значит, особой срочности нет? – хотелось возмутиться Аврааму. – Мы ведь так и не знаем, где парень провел эту ночь!» Но вместо этого он спросил:

– А завтра?

Инспектор не знал, почувствовала ли собеседница напряженность в его голосе.

– Что значит «а завтра»? – переспросила она.

Не почувствовала.

– Завтра пятница. Если я хочу провести расширенный поиск, нужно набрать людей.

– Пока причин нет, – возразила Илана. – Ави, у тебя еще полная неясность. И пока из твоих слов я делаю вывод, что и зацепки никакой нет, так?

Он уже говорил ей, что у него в кармане – ноль, и не понимал, зачем она снова на это давит, да еще и в присутствии сидящего рядом с ней человека.

– Как только у тебя появится зацепка, организуем группу расследования, – добавила женщина. – Это труда не составит.

– Есть шанс, что ты сегодня окажешься в этом районе?

– Вряд ли. Я выезжаю из Иерусалима, и после обеда у меня заседание. Но если возникнет срочность – звони. Держи меня в курсе о продвижении дел. Если будут новости – так и вечером, и в уик-энд. Лады?

Илана говорила таким тоном только из-за человека или нескольких людей, сидевших с ней рядом. Аврааму показалось, что рядом с ней был кто-то важный. Может, начальник округа или его заместитель. Разговор с ней в итоге ничего не дал.

* * *

Лишь вечером на дом, стоявший на улице Гистадрут, опустилась тишина. Все были распущены по домам или закончили свои дела. Примерно за сутки до этого, после разговора с матерью Офера, Авраам вышел из участка и пешком пошел к этому дому. Он попросил Лиат Манцур присоединиться к нему и опросить соседей. Они переходили от квартиры к квартире, но все беседы оказались зряшними. Никто ничего не слышал, никто ничего не видел, никто не был знаком с Офером Шараби, если не считать вежливых бесед в подъезде. Кроме соседки с первого этажа, той, что попросила разрешения развесить на улице объявления. Эта женщина сказала, что она «близко знакома с семьей» и что Офер – «золотой парнишка», и заплакала.

Перед тем как уйти из этого дома, Авраам Авраам зашел напоследок в ту квартиру. Дверь была заперта, и он тихо постучался. За те несколько секунд, пока ее не открывали, он успел подумать, что каждый стук в дверь может свести мать пропавшего подростка с ума. И громко сказал из-за двери:

– Это инспектор Ави Авраам, можно войти на секунду?

Ему открыла женщина лет пятидесяти – жена дяди Офера, уже приготовившаяся ко сну. Она взяла на себя управление домом. Хана сидела в гостиной на черном кожаном диване, а рядом с ней устроилась девочка примерно такого же возраста, что и Офер. На столе перед ними стояли тарелочки с орешками, открытая бутылка с низкокалорийными напитками и стаканы с недопитым кофе. Как на шиве .[4] Телевизор был включен на второй канал.

Авраам Авраам замер перед ними посреди гостиной, между диваном и телевизором, не зная, что делать.

– Все, на данную минуту мы здесь закончили, – сказал он, – и я возвращаюсь в участок. Вам стоило бы немножко поспать.

– Скоро пойдем, – сказала мать Офера, но глаза ее спрашивали: «Неужели он и вправду думает, что я улягусь спать?»

– Я приду завтра утром, – добавил инспектор. – А если что-то произойдет ночью, звоните в любое время. У вас ведь есть номер моего мобильника, правда?

Тетя Офера проводила его к двери и прошептала, что они с дочерью «останутся ночевать».

* * *

Авраам высадил Лиат Манцур на улице Наот Рахель и, вместо того чтобы отправиться домой, бесцельно поехал дальше.

Возвращаться в участок смысла не было.

К провалу в прошлый вечер добавился очередной провал. Авраам вел себя не так, как подобает начальнику расследования. Он действовал необдуманно, он запаниковал. Не сделал перерыва, чтобы все обдумать. Не пронаблюдал. Не выслушал. Что бы ни случилось с Офером, где бы тот сейчас ни находился, тут история, которая говорит сама за себя. А инспектор ее не выслушал. И он не только не знает, чем эта история закончится, – он не знает даже, как она началась. У него нет никакого представления об участниках этого дела. Это то, с чего он должен начать завтра. Выслушать историю, разузнать про Офера Шараби и, если выйдет, также про его мать и отца, плывущего сейчас на грузовом судне в Триест, и про брата с сестрой, которых Авраам еще не видел.

Как и вчерашним вечером, он все шептал по дороге домой: «Потихоньку-полегоньку».

Инспектор дважды проехал по улице Соколов туда и обратно, глядя на множество заполнявших ее подростков. В основном они болтались на площади Вайцмана и возле окружавших ее зданий. Четверг, полдвенадцатого ночи. «Арома» и «Какао» полнехоньки, перед входом в «Кафе-Кафе» – очередь из желающих туда попасть. Улица, которая утром принадлежит взрослым, владельцам магазинов и покупателям, ночью становится достоянием молодежи. Авраам замедлил ход машины, почти остановился. На большом экране, висящем снаружи на стене кафе, показывали спортивные новости. В те времена, когда он сам был мальчишкой, в Холоне кафешек не было. Парочка кафе-мороженых, маленькие убогие пиццерии, которые открывались, закрывались и опять открывались под новым названием, да отделение «Сами-бурекас», где в какое-то лето он подрабатывал. У него пока что не было возможности узнать, являются ли эти кафетерии или сидящие в них люди частью истории, которую он должен распутать.

Инспектор остановился на площади Струма, решив купить фала`фелей .[5] Машину он поставил на тротуаре. Несмотря на ночь, очередь была длиннющая. Кучка мальчишек и девчонок обступили парня – вроде кого-то известного по спортивным страничкам в газетах. Из-за позднего часа и из-за того, что ему не хотелось тратить всю наличность из кошелька, Авраам купил только полпорции. Он поел вблизи от нескольких ребят, которые стояли, прислонившись к красному «БМВ», попробовав вслушаться в их разговоры. Инспектор был настолько старше их! В самом деле – уже полночь, и ему стукнуло тридцать восемь. Сколько воды утекло с тех пор, как он в последний раз вышел в такой вот час покайфовать в пабе или в ресторане? Авраам сел в машину и поехал дальше, а затем, увидев кого-то, одиноко идущего по тротуару, остановился у какой-то припаркованной машины, где в темноте сидела парочка.

Все это напомнило ему другие времена и пробудило в нем странное чувство двойственности. Словно он был и самим собой, и кем-то другим, кем-то, кого больше нет. После двух инспектор припарковал машину у своего дома на улице Йом Кипур, включил в квартире свет, посмотрел в пустой экран телевизора, а потом пошел на кухню и налил себе стакан воды. Так вот и празднуем? Эта мысль рассмешила его. Заснул он не скоро.

* * *

Через полчаса после звонка домофона зазвонил и мобильник. Авраам Авраам был уже в штатском – в чистых джинсах и просторной рубахе с воротником поло, единственной, в которой ему было комфортно. Звонила его мать.

– Ты уже проснулся? – спросила она, как будто в этот час он обычно еще спал. – Нам хотелось тебя поздравить. Помнишь, что у тебя сегодня день рождения, а? И что раньше ты всегда приходил к нам?

Про цветы, лизиантус и герберы, она не упомянула, хотя Авраам должен был ее поблагодарить. Она передала трубку отцу, и тот поздравил его словами, написанными на открытке, будто прочел с листка:

– Мы желаем тебе только здоровья и всяческого счастья, какого только захочешь, продвигайся и преуспевай во всем.

Может, мать знала, что никто не позвонит, чтобы его поздравить, и поэтому подсуетилась и сделала это дважды – один раз на открытке и в другой раз по телефону? А может, она думала, что поздравлений будут десятки, и хотела всех опередить?

Перед тем как выйти из квартиры, Авраам Авраам все же поставил розово-бело-сиреневый букет в вазу, которую нашел в кухонном столе, налив туда воды. Сдирать с букета шуршащий целлофан он не стал.

* * *

В отличие от большинства полицейских Авраам любил приходить в участок в пятницу утром. Других планов у него никогда не имелось.

В участке стояла обычная пятничная тишина. Давид Эзра, дежурный утренней смены, выглядел развеселым и трепался с кем-то по телефону. Отодвинув трубку от губ, он прошептал Аврааму:

– Пришел поработать над делом мальчишки? Минутку, – и протянул ему короткий список звонков по поводу Офера, поступивших со вчерашнего дня, – с указанием имен, номеров телефонов и парой слов, которые звонившие просили передать.

– И это всё? – спросил инспектор. Эзра кивнул и продолжил свой треп.

Накануне из-за спешки и из-за присутствия в кабинете матери с дядей Офера Авраам забыл выключить свой комп перед выходом на улицу Гистадрут, и тот все еще работал. Он прошелся по списку позвонивших и отметил некоторые из имен синими звездочками, после чего открыл на «Фейсбуке» полицейскую страницу пропавших людей – и был поражен ничтожным количеством сообщений по поводу исчезновения Офера. И ни в одном из них – ничего стоящего. Пожелания полиции успеха. Два предложения помочь в поисках. И одно послание про связь между развращающими молодежь галлюциногенами, свободно продающимися в киосках, и халатностью полиции.

Инспектор и сам не знал, зачем приперся в участок. Он мог подождать дома, пока не поступит сколько-нибудь толковая информация, а потом послать патрульных, чтобы ее проверили. Но ему хотелось проявить активность. Чем больше времени пройдет с момента исчезнования Офера, тем меньше шансов его найти. У Авраама было ощущение, что надо что-то предпринять, исправить, что вот-вот произойдет нечто. Накануне он пообещал себе, что вникнет в эту историю, и теперь записал несколько вопросов, которые собирался задать Хане Шараби.

Потом инспектор стал звонить по телефонам, полученным от Давида. По трем первым трубку не брали. На четвертом номере ответила какая-то девочка.

– Добрый день, говорит инспектор израильской полиции Ави Авраам, – начал полицейский. – Вы оставили сообщение по поводу пропавшего подростка Офера Шараби.

– Минутку, – сказала девочка, – я позову маму.

Вскоре детский голосок сменился на густой мужской бас. Авраам повторил свой вопрос.

– Хорошо, что позвонили, – ответил его собеседник. – Мы с женой видели мальчишку вчера вечером.

Этот мужик уверял, что они с супругой видели Офера на заправочной станции на пути в Ашдод. Остановились заполнить бак и купить в станционном буфете по стакану кофе – и увидели мальчишку: он одиноко сидел и курил у столика снаружи буфета. Муж с женой просидели за соседним столиком почти десять минут. Мальчишка показался этому мужчине знакомым, но где его видел, он не помнил и поэтому все на него поглядывал, пока тот не встал и не ушел. Только потом, когда супруги уже сели в машину и поехали, он вспомнил, что после обеда видел фотографию этого парня в Интернете, на полицейской страничке пропавших. Авраам Авраам не стал спрашивать его, зачем он вообще открывал полицейскую страничку пропавших.

– У него не было черного заплечного ранца? – спросил инспектор.

– Черного ранца?

– Да. Может, вы случайно видели у него черный ранец?

– Про ранец не помню.

– А во что он был одет, помните?

– О, это нет. Смутно. Может, в белую футболку?… Жена вспомнит.

– А вы можете подскочить в участок, рассказать поподробнее? – спросил он.

– В Ашдод? – уточнил его собеседник. – Мы вообще-то живем в Модиине, ехали на свадьбу…

– Тогда в полицию Модиина?

– В пятницу? И там кто-то будет? А по телефону нельзя это провернуть?

– Я бы хотел, чтобы вы посмотрели на фотографии, но вы можете подойти и в воскресенье утром.

Все равно было ясно, что добавить этому мужику нечего. Но если он и вправду видел Офера и действительно смог бы его опознать, это было бы уже каким-то признаком жизни.

* * *

Даже странно, как дом, в который он приехал перед обедом, ощущался уже как родной. Авраам припарковал машину там же, где и накануне, напротив входа, но на противоположной стороне. Это было старое многоквартирное строение 50-х или 60-х годов, малость подремонтированное, но такое же неказистое – корабль, обогнувший полсвета и оставленный ржаветь на солнце. На некоторых балконах развевались нейлоновые флаги – последние следы Дня независимости, отпразднованного неделю назад. Авраам провел там почти целый день. И хотя он не сильно вглядывался в детали, кое-что из особенностей интерьера ухватил.

Входная дверь была заперта. Инспектор позвонил в домофон, но ответа не получил. Внезапно ему подумалось, что с прошлой ночи никто из этой семьи не звонил ему. Неужели никого нет дома? Инспектор подождал с минуту и позвонил в домофон соседки с первого этажа. Вместе с ней они поднялись на третий этаж и постучали в дверь.

– Хана, здесь из полиции! – крикнула соседка, и мать Офера открыла дверь. Она сказала, что не слышала домофон, и Авраам Авраам вдруг и сам засомневался, нажимал ли он на кнопку.

В квартире, кроме Ханы, никого не было. Она была умыта и аккуратно одета, на столе никакой посуды и в гостиной никаких гостей. Соседка была разочарована, когда Авраам попросил ее оставить их одних. Этой минуты он ждал с прошлого раза и не знал, сколько времени у него в запасе, пока не появятся родственники хозяйки.

Они сидели у барной стойки, отделяющей кухню с обеденным уголком от гостиной. Хана переоделась, и волосы у нее были влажными. Авраам согласился выпить черного кофе с ложечкой сахара, и она поставила рядом с его чашкой тарелочку с рогаликами.

– Есть что-то новое? Что-нибудь слышали? – спросил инспектор и тут же раскаялся в этом. Это она должна спрашивать, есть ли новости; его же дело – ставить ее в известность, а вовсе не наоборот. Это он должен убеждать ее, что делается все возможное. Что он взял расследование в свои руки.

Женщина молча покачала головой.

– А где все? – спросил ее гость.

– Я устала от шума. После обеда небось снова явятся.

Авраам старался, чтобы его голос звучал официально, но чувствовал себя так, будто они давно знакомы.

– Я пришел проинформировать вас о том, как продвигается расследование, и задать еще пару вопросов.

– Ладно.

– Со вчерашнего дня мы действуем параллельно в нескольких направлениях. Первое более пассивное. Нам стали поступать сведения от людей, видевших Офера или утверждающих, что они видели его, и мы пытаемся проверить эти сведения. Я утром побывал на участке и провел несколько проверок. – Инспектор заколебался, не зная, стоит ли рассказывать о телефонном разговоре из Ашдода, то есть из Модиина. – Очень часто случайная информация выводит нас на верный путь. Если, например, позвонят три человека, видевшие Офера в Эйлате, мы сможем с большой вероятностью предположить, что он там. Но пока что надежной информации у нас нет. Второе направление более активное. Мы расспрашиваем приятелей Офера, мы досконально проверим его компьютер и попытаемся отыскать какие-то знаки. Группа из нескольких следователей занималась этим вчера, и мы продолжим в уик-энд. Очень вероятно, что-то всплывет, потому как любое действие оставляет след. И уж конечно, такое действие, как побег. А кроме того, непрерывная работа координаторов, получающих уточнения по поводу ситуации, которые, конечно же, передают мне все сведения, какие получают…

– Так вы его не ищете? С полицейскими? – спросила Шараби.

– Все эти акции проводятся полицейскими, но если вы имеете в виду прочесывание территории, то нет. Мы пока не знаем, где искать.

Авраам хотел сказать сидящей перед ним женщине, что невозможно просто послать полицейских, чтобы те ходили по улицам и кричали: «Офер, Офер, возвращайся домой, тебя мама заждалась!», как ей этого хотелось бы, но он промолчал. Женщина ждала, чтобы он продолжил.

– Мне хотелось бы поговорить с братом и сестрой Офера. Где они сейчас? – спросил инспектор. – Я и вчера их не видел.

– У родителей мужа. В Рамат-Гане.

– Почему?

– Я не могу сейчас одна ими заниматься, у меня сил на это нет. Может, в воскресенье я их верну.

Внезапно хозяйка дома разрыдалась – наверное, при мысли о воскресенье и о том, что уик-энд пройдет без Офера. Это было тихое, придушенное, прерывистое завывание, как у собаки, которую оставили на улице и которая пытается войти в дом.

– А связь с супругом у вас есть? – спросил полицейский.

– Я сегодня с ним не говорила. Он связывается с Йоси, братом. Тот рассказывает, что да как. Муж в воскресенье возвращается.

Авраам Авраам подождал, пока Хана не успокоится.

– Знаю, что задавал вам этот вопрос много раз, но сейчас мы тут в тишине, одни, и может быть, у вас уже было время подумать… Вы уверены, что не случилось ничего такого, что привело Офера к побегу? Или что у него нет какого-нибудь приятеля, может, даже и не из школы, к которому вы можете нас направить и который, по вашему мнению, что-то знает?

Почему он спросил про побег Офера, будто то, что парень сбежал, было само собой разумеющимся?

– Я вам все рассказала. И у вас есть имена всех, кого он знает.

– Послушайте, госпожа Шараби, я постараюсь объяснить, почему возвращаюсь к этому. Трудно себе представить, чтобы подросток в таком возрасте сумел сбежать без чьей-либо помощи. У него нет кредитной карточки, и вы вчера сказали нам, что и наличных у него не было. И мобильного телефона. Без чьей-то помощи он далеко не убежит. Без кого-то, кто, может быть, дал ему денег, или кого-то, кто предоставил ему ночлег.

Верил ли полицейский в свои слова или же просто хотел нарисовать успокоительную картину, на которой Офер спит под крышей и вовсе не одинок?

– Может, вы знаете, не знаком ли он с кем-то из Ашдода? – спросил он.

– Из Ашдода? – Хана задумалась. – Он часто бывал там со своим отцом, в порту. Но родных у нас там нет. Почему из Ашдода?

– Я просто проверяю, – ответил инспектор и вдруг попросил: – Расскажите мне про Офера что-нибудь еще.

Женщина подняла на него глаза. С минуту она о чем-то думала. Может, решала, с чего начать.

– Я говорила вам вчера, – произнесла она, наконец. – Он хорошо учится, выбрал химико-биологическое направление. Тусить он не тусит, компании у него нет. Только в школу – домой, играет с сестрой и братом, много помогает по дому. Не больно-то разговорчивый, ни со мной, ни с отцом…

Авраам прервал ее:

– В Сети он много времени проводит?

– У компьютера он много торчит. Что там делает, я не знаю.

– А девочка у него есть?

Хана заколебалась, перед тем как ответить:

– Нет, не думаю, чтобы он гулял с девушками.

– Что он собирается делать в армии?

– Мы про это не говорили. Хотя призыв ему подошел. Что уж он может делать в армии? Он парень, у которого нет дружков.

– Думаете, он армии боится? Он об этом говорил?

– Не знаю. Может, и боится.

«Не может такого быть, чтобы она ничего не знала о сыне, – подумал Авраам. – И не может быть, чтобы парень, заканчивающий одиннадцатый класс, не сделал ничего, о чем можно было бы рассказать, – не отмочил никакого номера и ни с кем не поделился этим». И тем не менее именно так о нем отзывались все знакомые в течение последних суток.

– Могу я снова зайти в его комнату? – спросил инспектор.

Хозяйка встала, и он направился за ней в комнату, где уже несколько раз побывал накануне. Хана остановилась на пороге. Это была не типичная подростковая комната, какие представлены в рекламах, – случайные предметы мебели без всякой связи между собой. Жалюзи были опущены, и в комнате царил полумрак. Ночью здесь никто не спал. Авраам Авраам включил свет. Справа от двери, у стены, высился большой шкаф, облицованный пластиком мышиного цвета. К верхней его части была прикреплена пластмассовая баскетбольная корзина, а под коричневой подростковой кроватью инспектор увидел оранжевый пенопластовый мячик, какие в эту корзину бросают. Над кроватью висели два постера: один – сцена из фильма про Гарри Поттера, второй – портрет молодого мужчины, которого инспектор не узнал. Постеры показались ему старыми, повешенными года два-три назад. Слева от кровати стоял письменный стол, облицованный черным пластиком. Четыре не загруженные книгами полки; на них – учебники, тетради, словари, несколько дисков с компьютерными играми, будильник и всего несколько книжек для чтения. И настольная лампа. Всё в удивительном порядке, не присущем подростку. Рядом с лампой стоял монитор компьютера – черный, плоский – и возле него мышка, ни к чему не подключенная, потому что компьютер забрали на проверку. Вещи младшего брата, пятилетки, больше на виду, но и их, как показалось Аврааму, было мало. В правом углу комнаты, возле детской кроватки, стояла низкая этажерка, на полках которой – пластмассовые машинки, книжки и плюшевые зверюшки. Еще несколько игрушек было разбросано по полу, возле кроватки и под ней. Эти были поярче…

Авраам Авраам присел на кровать Офера. Хозяйка осталась стоять в дверях, но когда он, попросив разрешения, начал открывать ящики, вошла внутрь и села на некотором расстоянии от него. От нее приятно пахло чистотой и шампунем.

В первом ящике шкафчика под письменным столом лежал старый аудиоплеер, вроде как испорченный, батарейки, линейки, циркуль, зарядное устройство для мобильника, пустой кожаный кошелек и ключи. Во втором ящике – удостоверения и документы, карточка больничной кассы, повестка, которую Офер получил из призывного пункта, и расписание уроков.

В третьем, самом большом, были тетради и контрольные работы – видимо, с прошлых лет.

Авраам взял из второго ящика расписание уроков, а из первого – связку ключей и задвинул все ящики. Если б Офер пошел в среду в школу, он бы с восьми до десяти был на алгебре, а потом учил бы английский, социологию и литературу. Кроме того, у него был в тот день час спорта.

– Паспорта Офера здесь нет. Он обычно носит его с собой? – спросил инспектор.

– Не знаю. Но паспорт у него есть, – ответила Хана.

– А что с загранпаспортом?

– Просроченный. Думаю, он у мужа.

Связка ключей лежала на ладони Авраама, и он как будто взвешивал ее.

– Это ключи от дома? Он и их с собой не взял?

– Это вроде старые ключи, – сказала женщина. – Мы поменяли замок. Я могу проверить.

Инспектор встал, и она тоже поднялась вслед за ним.

– Офер – мальчик очень аккуратный, – сказал Авраам.

Шараби оглядела комнату, и ему показалось, что ее глаза выразили удивление.

– Я даже и не знала, что он такой аккуратный, – сказала она. – Никогда не открывала его ящики.

* * *

После обеда Авраам попрощался с Ханой, не узнав об Офере ничего, чего он не знал утром. Инспектор влез в машину и поехал в сторону собственного дома, но на этот раз остановился напротив торгового центра, припарковал машину, перешел дорогу и сел в кафе «Джо», за столик на улице. В кафе было почти пусто. Авраам взял кипу пятничных газет и заказал эспрессо лунго и морковный пирог. Такое вот празднование дня рождения. Честно говоря, что делать дальше, он не знал. У него не имелось ни единой зацепки, и был единственный лучик света – звонок из Ашдода, хотя именинник и сам не знал, почему серьезно относится к этой информации. Хану он оставил одну в квартире. Илана не звонила с самого утра. Была пятница как пятница, когда чем дальше утекают минуты, тем заметнее исчезают люди, уходят в свои дома и свои дела.

Статейки в местных газетах были дурацкими. Они касались все больше людей помоложе. Только в «ХаАрец» была серьезная статья о борьбе за пост главы полиции, где с большой точностью описывались трения в руководстве полиции и намекалось на сексуальный скандал с одним из кандидатов, которого Авраам Авраам в жизни не встречал, но о репутации которого был прекрасно осведомлен.

Он выкурил, одну за другой, две сигареты и ровно в шесть отправился к родителям. Те, как всегда, ссорились. Мама открыла дверь и поцеловала его в щеку.

– Ладно, хватит уже! – крикнула она отцу. – Ави пришел, можно садиться к столу.

– Нет, я хочу, чтобы ты проверила в Интернете! – Отец скинул с себя клетчатый шерстяной плед, которым был накрыт, поднялся с кресла в гостиной и подошел пожать сыну руку. На нем были темные тренировочные штаны и старая армейская фуфайка.

– Что ты должна проверить? – спросил Авраам у матери, и отец ответил за нее:

– Есть ли уже комары. Она уверяет, что в Израиле до июля комаров нет, а меня они ночью всего искусали.

– Никакие это не комары, – возразила хозяйка дома. – Он закрывает мне на ночь все окна. Включает кондиционер на девять-десять градусов и сидит под пледом. А я дрожу от холода. Почему я должна чувствовать себя как в больнице? Ты знаешь, какой воздух на улице? Зачем нам три направления воздуха? Ави, какой на улице воздух?

Что он мог ей сообщить про воздух?

– Можно подумать, что мы в Швейцарии, – возразил отец. – На улице жара, вот и комары.

– Ладно, комары так комары, но, пожалуйста, переоденься, мы празднуем день рождения Ави, – велела его жена. – Ты не можешь сесть за стол в таком виде.

– Почему же? А ты что, празднично вырядилась? Что тебя в моей одежде не устраивает? Ави, ты не возражаешь, если я вот так сяду за стол? Он ведь не гость, чтобы ради него расфуфыриваться.

Так как их было всего трое, хозяйка не стала накрывать большой стол в гостиной, а выставила все на кухонном столике. Однако она накрыла его белой скатерью, поставила гостевые тарелки и положила приборы на красные бумажные салфетки. А для украшения поставила на середину стола бутылку вина, которую они не откроют.

И она все еще кипела от возмущения.

– Знаешь, что? Одевай все, что захочешь. Не переодевайся, сиди за столом в провонявшей потом одежде, в которой спишь! Нет у меня сил каждый день с тобой бороться!

Отец ушел в свою комнату переодеваться.

В юности это была комната Авраама Авраама. Потом, спустя несколько лет после того, как он покинул дом и стало ясно, что он туда не вернется, это превратилось в нечто типа склада. А в нынешние годы, когда отец вышел из больницы после инсульта, они с матерью превратили этот склад в комнату. Установили там кондиционер и спали теперь врозь, и не только из-за разногласий по поводу тепла-холода.

Авраам Авраам сел на свое место и выложил на стол пачку сигарет и мобильник.

– Все куришь? – спросила мать. – Неудивительно, что плохо себя чувствуешь.

– Я чувствую себя нормально.

– Ты цветы получил?

– Да, спасибо. Их принесли рано утром.

– Так почему же ты ничего не сказал? Я ведь звонила им в обед, скандалила, что курьер все еще их не принес. Они, может, послали тебе еще букет… Ну вот, выиграл два букета. Первый, конечно же, завял, потому что в воду ты его наверняка не поставил.

Отец вернулся в коричневом джемпере, надетом на белую фуфайку. Брюки на нем были те же. И потекла обычная беседа. Мать расспрашивала сына про жизнь, а тот увиливал от ответов.

– Слышали про кутерьму в полиции? – спросил он.

– Ужас какой-то! – закивала мать. – Я бы постеснялась работать в таком месте. Скажи, кроме тебя, там все водят шашни с полицейскими кралями? Ясно, почему в стране нет безопасности.

Она вытащила из холодильника уже открытую бутылку белого вина, и все трое подняли рюмки. Родители снова поздравили именинника теми же словами: «Только здоровья и успехов». Отец постепенно погружался в себя. Так оно шло со времен инсульта, несмотря на улучшение, которое привело врачей в изумление. В какой-то момент он становился рассеянным, начинал говорить невпопад и под конец, будто чувствуя свой регресс, почти полностью уходил в себя и сосредотачивался на тарелке, на медленном пережевывании пищи. Мать с сыном ждали, пока он доест свой суп. Единственным, что могло его оживить, был разговор про Иран и про реальную вероятность того, что он в скором будущем разбомбит Тель-Авивский округ.

Авраам Авраам все больше скисал. Мать поставила на стол второе, приготовленное специально в честь дня его рождения, – жареную печенку с луком, пюре и острый помидорный салат. Инспектор перестал слушать ее вопросы и просто сидел и быстро пережевывал еду. У него было две теории по поводу роли родителей в выборе его профессии: одна, связанная с матерью, другая – с отцом. Согласно первой, Авраам решил стать инспектором полиции, когда в детстве, возвращаясь из школы, пытался опознать приметы настроения матери. У него выработалась острая чувствительность к этим приметам – к ее гримасам, к изменениям тона ее голоса. Еще на лестнице он старался угадать, что она сварила, и тем самым понять, закончится ли обед колотушками. Когда она готовила любимое им блюдо, обед проходил мирно. Если же по причинам, ему неведомым, мать стряпала нечто, не лезшее ему в глотку, – значит, хорошего не жди. Например, запах голубцов или фаршированных перцев уже на лестнице предвещал оплеухи.

По второй теории, он стал следователем во время прогулок с отцом, главным образом по субботам. У них была игра, которую придумал отец. Он говорил:

– Кажется, я вижу женщину в синем плаще.

И трехлетний или четырехлетний Авраам Авраам, сидящий в своей прогулочной коляске, взволнованно оглядывал улицу, пока не обнаруживал такую женщину и не указывал на нее пальчиком. Когда он подрос, игра усложнилась. Отец говорил:

– По-моему, я вижу мужчину, который опаздывает на встречу.

И его сын прочесывал взглядом улицу, пока не замечал небритого мужчину, перебегающего дорогу на красный свет, и не указывал на него. Отец, держащий его за руку, говорил: «Точно!» – и Авраам был попросту счастлив.

Прервав молчание, он спросил отца:

– Как самочувствие?

Но тот не услышал вопроса.

– Шломо, – сказала мать, – Ави спрашивает, как ты себя чувствуешь. Что с тобой, ты еще и оглох?

Когда они поели и мать сложила посуду в посудомойку, зазвонил мобильник.

– Инспектор Авраам?

– Слушаю. – Он вышел из кухни.

– Это Литаль Леви, из участка. – Инспектор узнал молодую сотрудницу, новенькую, всего пару месяцев назад окончившую курс подготовки полицейских. – Вы – ответственный за дело подростка, которое завели вчера? Так ведь?

– Офера Шараби. Верно.

– Сейчас поступил анонимный звонок, который, возможно, стоит проверить.

– Поподробнее, пожалуйста. Звонок поступил вам?

Авраам надеялся, что девушка не почувствовала страха в его голосе.

– Он был короткий, и я не очень-то разобрала, но тот человек вроде сказал, что нужно искать его в дюнах, позади строительного проекта Пэ-триста. Он сказал, что тело там.

4

В конце концов, он-то и оказался последним среди тех, кто искал. И каким-то неуместным среди участников, которых, если б не он, там и не было.

Зеев проснулся первым. Эли спал. Михаль спала. Он выглянул наружу и посмотрел сквозь жалюзи балкона. Шел уже третий день. Снаружи все тихо, никакого движения. Ни в доме, ни на улице. Двое стариков шли по тротуару, и в руках у них были синие бархатные чехлы с талитами .[6] Где тут в районе синагога, Зеев не знал.

Суббота была ее днем. Вернее, его днем. Днем, когда она может поспать подольше. Не подниматься вместе с Эли. Каждая секунда, когда малыш еще спит, была глотком свободы, секундой сладости. Волнение было огромным. Он еше не переварил произошедшего в последние дни – за час до того, как Зеев это сделал, он еще не представлял себе, на что способен. Странные, противоречащие друг другу чувства бурлили в нем с непривычной силой. Он был настолько переполнен стыдом и гордостью, что, казалось, вот-вот взорвется.

Когда вода закипела и чайник задрожал и закачался, проснулся Эли. Как всегда. Услышав из кухни его рев, Зеев приготовил бутылочку теплого молока, а себе – стакан чая с долькой лимона и коричневым сахаром. Он поднял Эли, и малыш, все еще не очухавшийся ото сна, удивленно взглянул на отца и на свою комнату. Они поздоровались с пятнистым плюшевым щенком, с деревянной лошадкой и с рыбкой, которая плавала от одного края маленького аквариума к другому. А потом мужчина перенес теплое тельце сына в гостиную, уселся в кресло-качалку и стал поить его молоком. Чай остыл.

Вскоре после этого отец посадил сына в коляску и вывез его гулять.

В городе было тихо и пусто.

Зеев пошел своим обычным путем, по улице Гистадрут, направо – на улицу Шенкар и до улицы Соколов, удерживаясь, чтобы не двинуться к дюнам. На случай, если Эли задремлет в коляске, он прихватил с собой роман Макьюэна «На берегу», но тот не задремал. Да Зеев и не смог бы читать. Когда они жили в Тель-Авиве, до рождения Эли, он по субботам выходил утром в кафе. Обычно на Дизингоф, с книгой или с ручкой и тетрадкой. Это были священные часы. Почти единственные часы, когда он не был учителем гимназии, когда мог быть кем-то еще, кем на самом деле хотел быть. И вот с четверга он снова стал кем-то еще – и снова оказался на пороге творчества после почти годичного прозябания.

Когда они вернулись, Михаль уже встала. Она была в халате – сидела в кухне и пила кофе с тостом, намазанным маслом и сливовым повидлом.

– Как все прошло? – спросила жена и тут же вспомнила. – Приходил сосед. Они сколачивают группу, чтобы помочь в поисках.

Как Зеев удержался, чтобы не рассказать ей? Именно это его поразило, и об этом он жалел больше всего. В последние недели он утаивал от нее два секрета. Про писательский семинар и Михаэля Розена он сперва и не думал молчать. Просто не рассказал, когда отправился туда в первый раз. И с тех пор этот секрет набрал силу, и открыть его было уже невозможно. А про то, что случилось в последние дни, он говорить, конечно же, не мог изначально. Пока сам не врубится. Зеев чувствовал, что скрывает от жены нечто самое главное, что в нем есть. Прошлым вечером он сказал ей, что идет туда-то и туда-то, хотя знал, что направляется совсем в другое место. А когда вернулся и в нем бурлила кровь, она спала. Он разделся и лег, а жена повернулась к нему во сне и поцеловала его с закрытыми глазами.

– Когда он приходил? – спросил Зеев.

– Четверть часа назад, – отозвалась Михаль. – Я толком и не проснулась. Еще видела какой-то странный сон. Будто мы на шикарном корабле, который плывет в Стамбул, и вдруг я тебя не вижу, и мы с Эли ищем тебя на палубе и начинаем рыскать по каютам, и в одной из кают я вдруг вижу маму… Уже и не знаю, нашли мы тебя или нет. – Женщина обняла мужа и прижалась лицом к его шее. – Это, конечно, из-за того, что случилось, – добавила она. Ей нравилось рассказывать ему свои сны.

Зеев кивнул.

– А где будут поиски? – поинтересовался он, хотя и не должен был спрашивать. Это он знал и сам.

* * *

Зона, где велись поиски, была не очень крупной, не больше нескольких квадратных километров, и полиция разделила ее на два участка.

Один участок, северный, простирался между улицей Голды Меир с севера и улицей Менахема Бегина с юга. Он включал в себя дворы жилых домов, а также стоянки и строящиеся здания. Вторым участком была широкая песчаная полоса, идущая на юг от Менахема Бегина, где были только дюны да дюны. Невысокие холмы из сыпучих песков и сухой кустарник, до самого Ришон-Ле-Циона.

Зеев пришел пешком. Он все мешкал, пока не решил, что пойдет один, без Михали и Эли, а потом малость завозился в квартире. Переодевался, менял обувь, искал ключи от мотороллера, а потом, когда собрался идти пешком, колебался, взять ли бумажник или просто немного наличных. Попросит ли его кто-нибудь предъявить паспорт?

Район, в который он пришел, был ему незнаком. Зеев протопал несколько десятков метров, пока не заметил что-то похожее на розыски. Возле коричневого автофургона, служащего конторой продажи дорогого жилья, стояла патрульная машина, а за ней, вдали, Зеев увидел знакомые лица. Физиономии с той улицы, на которой он жил. Среди них был тот сосед, что заходил к ним утром и известил Михаль о поисках. Сердце Зеева забилось от волнения. Он решил, что вытаскивать из рюкзака черную тетрадь не стоит. Лучше все запомнить и записать, когда он вернется домой. Не такими он представлял себе ночью поиски Офера. Небось автофургон превратили в штаб? Ментов в форме он нигде не видел, и Авраама там тоже не было.

Наверное, это пришло Зееву в голову из-за вчерашней случайной встречи с инспектором Авраамом на лестнице. Тогда на полицейском формы не было. Может, его и сейчас стоит поискать среди тех, кто в гражданском? Тот факт, что Зееву было известно имя мента, который, типа, руководит этим расследованием, вызвал у него недоумение, хотя и объяснялся естественно и просто. Авраам пришел к ним в квартиру в четверг вечером. Он сидел в кухне, на его стуле, напротив его жены и сына. А назавтра они столкнулись на лестнице.

* * *

Сосед стоял и беседовал с несколькими людьми. Все они были знакомы между собой. Зеев заколебался, не зная, стоит ли представиться кому-то из них. Регистрирует ли полиция тех, кто участвует в поисках, делит ли их на группы, распределяет ли задания – или можно просто так присоединиться к розыскам, покрутиться по территории, поискать? Он подошел к соседу, и они пожали друг другу руки.

– И долго вы уже здесь? – спросил Зеев.

– Да часик-полтора.

Они ни разу не перекинулись больше чем парой слов. Сосед, владелец магазина строительных материалов, был немного старше Зеева. Он ездил на белой «Тойоте Королле», и у него было двое детей. Вскоре после переезда Зеева с Михалью в Холон этот сосед постучался к ним в дверь и спросил, не их ли это мотороллер на домовой стоянке и не возражает ли Зеев переставить его в другое место, потому что он заслоняет дорогу к мусорным бакам. С тех пор Зеев ставил свой мотороллер на тротуар, напротив дома. Сейчас между ними была отчужденность и неловкость, но в то же время и что-то вроде родственности. Зеев все еще ощущал сухое прикосновение его ладони.

– А где ищут? – спросил он, и сосед ответил:

– Нам сказали искать здесь, поблизости. А копы прочесывают дюны, сзади.

Видимо, там и был Авраам, который накануне вечером даже не остановился на лестнице, чтобы поздороваться или извиниться за то, что в четверг вечером он не вернулся, как обещал, закончить беседу. Когда Зеев понял, что инспектор не узнал его, он продолжил подниматься по лестнице, сделав вид, что быстро прошедший мимо него человек ему тоже не знаком.

– А что искать-то, мы знаем? – продолжил он расспросы.

– Ничего не сказали. Конечно, подозрительные вещи. Одежду. Ранец.

Зеев не смог унять внутреннюю дрожь, но внешне ничего не выказал.

– А вот странно, почему именно здесь. Вы не знаете, может, появилась какая-то информация по поводу места, где вести поиски?

– Понятия не имею. Это по просьбе семьи.

Неподалеку собралась кучка подростков – видимо, одноклассников Офера. Один из них заглядывал под колеса припаркованных машин. Зеев подумал, что, возможно, среди пришедших на поиски есть и школьные учителя пропавшего мальчика.

– Чем я могу помочь? Может, присоединиться к вам? – спросил он соседа и тот ответил:

– Мы дожидаемся, пока они откроют проход. Они позвонили подрядчику, чтобы приехал открыть здешние строительные площадки.

Зеев держался поближе к соседу, пока не почувствовал в себе достаточно сил, чтобы выбрать собственный маршрут. По логике, добровольцами должен был руководить кто-то из семьи, но никакой родни Офера Зеев не приметил. Не видел он и матери подростка. Неужели ей не захотели не сообщать о решении, принятом в полиции, и о месте поисков? Женщин там вообще почти не было, и он порадовался, что Михаль не захотела встревать в это дело.

После того как пришел начальник работ, они, шесть или семь мужчин, проникли внутрь огромного бетонного остова и взобрались по скошенным бетонным плитам, к которым гвоздями были прибиты деревянные балки. Все пропахло плесенью, вокруг были мокрый песок и камни. Они прошли мимо железных прутьев и ломаных кирпичей. Кто-то сзади сказал:

– Атас, ребята, у нас нет страховки!

Ботинки и манжеты брюк у всех покрылись пылью.

Из уже построенных девяти этажей Зееву достался шестой. Его сосед зашел на пятый этаж, а сам он в одиночку поднялся выше. На следующий этаж. И остановился у входа в огромный лабиринт стен.

Когда строительство закончится, на каждом этаже будет по три квартиры, но на данном этапе все они представляли собой дыры, образующие общее пространство без дверей. В голых кирпичных стенах зияли высокие и широкие проемы, и сквозь них просматривались еще комнаты, а в них – очередные стены с проемами и новые комнаты. Зеев вспомнил, как взбирался по лестнице своего дома в четверг, когда все началось. Вспомнил открытые двери. Снова и снова он видел себя в той же комнате.

Можно было ошибочно решить, что он весь ушел в поиски, но на самом деле Зеев был единственным мужчиной на стройке, который знал, что в этих пустых комнатах они ничего не найдут. Несколько пар старых рабочих ботинок стояли рядком под длинным и широким окном в огромной комнате. С железной проволоки, тянущейся, как плющ, между кирпичами, свисал нейлоновый пакет из супермаркета, а в нем лежали пустые консервные банки. Это, видимо, была гостиная. На покрытом песком полу покоились полбуханки высохшего хлеба и почти полная бутылка «Кока-колы». Судя по вони и тряпью, другая комната служила для рабочих сортиром.

Зеев прекратил поиски, и к нему вернулась уверенность в себе. Он подошел к северному окну, встал возле него и взглянул на город, на редкие машины, бегущие по шоссе, и на кучку добровольцев внизу, под ним. Увидел крышу дома, в котором жил, и полицейский участок неподалеку от него, а потом нашел южное окно и взглянул на дюны. С шестого этажа просматривались голубые фигурки копов. Некоторые из них тянули на поводках малюсеньких собак.

* * *

Женщина в модных черных брюках, светлой шелковой блузке и стильных туфельках, совсем не подходящих для работы в дюнах, стояла спиной к дороге и разговаривала с Авраамом. Зеев держался поодаль, делая вид, что занят поисками. Эта женщина, лет под сорок, была на голову выше инспектора. Может, старшая по чину, подскочила на минутку, по дороге на семейный обед – поглядеть, как идут дела. Если б она была волонтеркой или родственницей, присоединившейся к поискам, то, конечно, была бы одета иначе, и обувь у нее тоже была бы другая.

Зеев помнил почти наверняка, что, когда позвонил в полицию, не произнес имени инспектора Ави Авраама. Сначала он собирался позвать его, а потом передумал. Хотя, в общем-то, это и было целью его звонка. В вихре мыслей, которые вчера нахлынули на него, промелькнула и такая: «Полное-то имя у него небось Авраам Авраам», – и эта идея вдруг открыла перед Зеевом всю суть этого мента, будто он подглядел в замочную скважину спальни инспектора. И хотя он хорошо подготовился и несколько раз прокрутил в голове короткие фразы, которые собирался произнести, когда услышал молодой женский голос, его вдруг охватила паника. Зеев чуть не бросил трубку и, внезапно передумав, произнес совершенно не те слова, которые собирался сказать. И отключился, испуганный и потрясенный тем, что выговорил.

Беседа инспектора Авраама с женщиной в шелковой блузке затянулась. Нигде не было огораживающих лент или каких-то других знаков, указывающих на запрет заходить на этот участок. Перед этим, пока Зеев шел к дюнам, он увидел, что новым, идущим на юг улицам присвоили имена умерших поэтов и композиторов. Небось чтобы придать им романтики. Он шел по улице Эгуда Манора, а справа увидел переулок Узи Хитмана, маленькую улочку, упирающуюся в тупик. Пока пересекал дорогу и входил на территорию стройки, из окна одного из домов со стороны шоссе на него все пялилась какая-то пожилая женщина. Наверняка приняла его по ошибке за полицейского в штатском.

Зеев снова поразился отсутствию порядка и подумал, что это весьма немаловажная деталь. Он без всяких помех вошел на участок, где велись полицейские поиски. Никто не обратил на него внимания. Кроме Авраама, там было не больше пяти или шести ментов в форме, и среди них крутились люди в штатском – часть, может, менты, а часть – волонтеры вроде Зеева. Двое сотрудников полиции возили по песку какую-то черную штуковину, похожую по виду на пылесос или металлоискатель. Все выглядело ужасно по-любительски и безалаберно. Зеев вспомнил французский фильм, который видел в «Синематеке» пару лет назад. Там сотни полицейских ловили в лесу сбежавшего преступника. Взявшись за руки, они вытянулись в длинную цепочку и двигались единым фронтом – так, чтобы не миновать ни одну полоску леса.

Та нарядная женщина, что беседовала с Авраамом, влезла в припаркованную у тротуара машину. Может, теперь Зееву перепал шанс?

Он тронул Авраама сзади за плечо.

– Прошу прощения, инспектор Авраам, можно вас на минуточку?

Зеев тяжело дышал, словно пробежал длинную дистанцию.

Авраам оглянулся. Его поразило это легкое прикосновение к плечу и лицо, которое он, обернувшись, увидел.

– Вы меня помните? – спросил Зеев и, прежде чем полицейский успел ему ответить, добавил: – Я сосед из дома Офера. Вы говорили в четверг с моей женой и сказали, что еще вернетесь к нам. Это второй этаж. Я даю Оферу частные уроки английского.

– Да-да, я знаю, – кивнул Авраам. – Я не смог вернуться, потому что после обеда было по горло дел. Может быть, на неделе мы пригласим вас для продолжения разговора, или кто-нибудь с вами договорится и подскочит к вам домой.

Зеев не понял, узнал инспектор его или нет. Как и в четверг, Авраам выглядел напряженным, взвинченным, а сейчас еще и очень усталым.

– Я покамест присоединился к поискам; вот, кручусь здесь с самого утра, – сказал Зеев. – Раньше мы искали на стройке… наверное, по вашему указанию. Ведь это вы ответственный за расследование?

Авраам оставил этот вопрос без внимания. То ли ответственным был не он, то ли ему не дозволено было выдавать информацию.

– Что-нибудь обнаружили? – спросил инспектор.

– Да нет, – Зеев покачал головой. – Но я не уверен, что мы точно знали, что ищем.

– Любое, что может быть как-то связано с Офером.

– Это-то понятно, но откуда нам знать заранее, что с Офером связано, а что нет?

У Зеева было такое чувство, что Авраам не знает, что отвечать или как вести себя с человеком, тронувшим его за плечо. Он двинулся прочь, и Зеев пошел за ним. Они шли бок о бок по песку, как знакомые или как начальник с заместителем. Плечом к плечу. Точно как мечтал Зеев, когда ему пришла в голову мысль позвонить. Но Авраам не собирался задавать ему вопросы, и Зееву стало ясно: если он не осмелится заговорить, беседа увянет сама собой. В любую секунду мог встрять кто-то из ментов или волонтеров и прервать ее. А потом разговор уже не пойдет с той же естественностью.

– У вас есть какой-то прорыв в следствии? – спросил Зеев, и его спутник снова как будто бы удивился, словно не заметил, что сосед пропавшего мальчика все еще рядом.

– Да нет, пока что нет, – сказал он.

– Тогда почему же розыск проводится именно здесь? То есть что мы на самом деле ищем?

– Ничего специфического.

В тоне голоса инспектора и в том, как он продолжал идти, прорвалось какое-то нетерпение, даже грубость. Но Зеев не замолчал:

– Мне просто интересно, в связи с чем руководитель расследования принимает решение провести поиски. Ведь обычно поиски в определенном месте ведутся на основании каких-то конкретных сведений. Или я ошибаюсь?

Авраам снова остановился.

– Пока ничего конкретного нет, – сказал он. – Поступила информация, что видели, как Офер здесь крутился.

Как и в четверг, инспектор удивил Зеева. Что значит крутился? Неужели та сотрудница полиции не услышала по телефону, что он сказал? Или Авраам просто ему лжет? Именно это Зеев и собирался сказать по телефону. Что Офер жив. Что он знает, что Офер жив, и знает, где его искать. Но в конце, сам того не желая, он сболтнул, что полиция должна искать тело. И повесил трубку. Может, он говорил слишком быстро, так что дежурная не поняла его слов?

* * *

Все, что случилось прошлым вечером, случилось не так, как он планировал.

Сперва Зеев хотел воспользоваться телефоном-автоматом, стоявшим на улице Шпринцак, между «Синематекой» и школой, в которой он преподавал, – но пришел к выводу, что это неумно. Поэтому он все-таки поехал в Тель-Авив, где спрашивал в четырех киосках телефонную карточку и только в пятом сумел купить ее. Зеев подумал, что сможет отыскать телефон-автомат в Южном Тель-Авиве, возле старой центральной автобусной станции, в районе, где проживают африканские беженцы и гастарбайтеры. Но темень на пустынных улицах отпугнула его, и он двинулся к северу. Поставив свой мотороллер на улице Алленби, снял шлем и положил его на сиденье. Телефон, который Зеев там увидел, был испорчен. Тогда он вернулся в центр города и нашел исправный аппарат возле кинотеатра «Гат». Перекресток был слишком шумным, и было бы лучше отыскать телефон-автомат там, где потише, но времени на это уже не было: надо было звонить сейчас – или никогда. За минуту до того, как поднять трубку, учитель услышал, что кто-то зовет его по имени.

Он испугался.

Орна Абири, молодая математичка из школы, подскочила к нему и расцеловала его в обе щеки. В школе она в жизни такого не проделывала! Орна представила Зеева двум своим подругам и спросила, что он тут делает. Он смутился, не зная, что ответить, и пробормотал, что вышел из кино. Про фильм его коллега расспрашивать не стала. Вместо этого она пригласила его пойти с ними в бар, но Зеев ответил, что идет к приятелям, и отказался.

Перед тем как расстаться, Абири спросила:

– Дать тебе телефон?

– Что? – не понял он, решив, что она зачем-то хочет дать ему номер своего сотового.

– Мне показалось, что ты собираешься позвонить по телефону-автомату. Если тебе нужно поговорить, у меня есть мобильник.

Зеев рассмеялся:

– Да нет, я уже поговорил. Я забыл адрес, а записку оставил дома.

Только около десяти вечера он сумел позвонить из телефона-автомата в Ришон-Ле-Ционе.

Ему не удалось скрыть изумления в голосе, когда он спросил Авраама:

– А что, кто-то видел, как Офер здесь ошивается? То есть у вас есть сведения, что он жив?

– А почему бы ему и не быть живым? – ответил инспектор, и учитель окончательно запутался.

– Да нет, я хотел сказать: вы знаете, где он находится? – спросил он.

– Наверняка мы не знаем ничего. Пытаемся проверить любую информацию, какую получаем.

– Почему же вы верите такой информации? – продолжал спрашивать Зеев. – Неужели вы проводите розыск на основании каждого телефонного звонка?

Авраам недоуменно уставился на него.

– Мы пытаемся проверять всё, – сказал он.

К ним подошла молодая сотрудница полиции. В руках она держала тряпки, бывшие некогда коричневыми вельветовыми брюками.

– Ладно, прошу прощения, – нетерпеливо сказал Авраам, – у меня дела. Спасибо, что присоединились к поискам, и обещаю, что на неделе вам назначат еще одну встречу. Напомните свое имя, пожалуйста.

– Зеев Авни, – успел ответить учитель. – Хорошо, что спрашиваете, – та ваша коллега, которая допрашивала меня в четверг, этого не спросила. Буду рад поговорить с вами об Офере. Не знаю, что вы успели выяснить до сих пор, но я мог бы многое вам рассказать. Мы, правда, переехали сюда всего год с небольшим назад, а перед этим жили в Тель-Авиве. Я и сейчас работаю в Тель-Авиве. Но думаю, я успел хорошо узнать Офера в те месяцы, что давал ему частные уроки.

Инспектор Авраам что-то показал рукой, и женщина-полицейский вложила коричневые вельветовые брюки в большой черный пластиковый мешок. Зеев услышал, как она говорит:

– Почему бы и нет? Хоть дюны почистим, поможем Управлению охраны природы.

После этого Зеев уже не вернулся к группе, участвующей в поисках. Оттого, что выяснилось столько подробностей, к нему пришло некоторое удовлетворение, смешивающееся с разочарованием из-за краткости беседы с Авраамом. В своих фантазиях он представлял себе этот разговор гораздо более развернутым. Воображал, как они обмениваются информацией и даже идеями. Его потянуло домой, и он пожалел, что не приехал на мотороллере.

Но на обратном пути Зеев почувствовал, как к нему подступает, завладевая им, отчаяние. Сначала он не понял, в чем дело. В том ли, что он вдруг осознал тяжесть своего поступка, или из-за нетерпения, проявленного Авраамом, из-за того, что тот его не узнал, когда он представился? Хотелось думать, что позвонил он не зря. Ему все-таки казалось, что инспектор на минуту прислушался к нему и что его и вправду собираются еще раз пригласить для разговора об Офере.

Внезапно эта мысль застряла у него в голове.

Он почувствовал, как у него задрожали ноги. Они будто вросли в тротуар, хотя на самом деле, сам того не замечая, Зеев все ускорял свой шаг.

В разговоре с инспектором Авраамом он как бы вскользь спросил, не могла ли информация, из-за которой поиск велся именно здесь, быть передана по телефону. А ведь сам инспектор про это не говорил. Может, удастся наврать, что он услышал это от кого-то из ментов или родственников?

Зеев не помнил, как вернулся домой. Он надеялся найти там Михаль, но, открыв дверь, увидел, что квартира пуста. Мужчина лег в спальне на кровать и приказал себе закрыть глаза, как приказывают детям.

Нет сомнения, что менты вот-вот постучатся в его дверь.

5

Нажатие на ручку двери кабинета Иланы Лим было для Авраама Авраама одним из любимых моментов в его работе. Только что он пребывал в здании Центрального Тель-Авивского отделения полиции – и вот дверь за ним закрылась, и он уже в совершенно ином мире. Иногда, зная, что он к ней направляется, Илана встречала его на пороге.

И не то чтобы этот кабинет на втором этаже нового здания на улице Саломе сильно отличался от других помещений полиции. Посредине стоял большой темный деревянный стол, на нем – монитор «Делл». На стене рядом с портретами президента страны и главы правительства – благодарственные грамоты и удостоверения в рамках. На большой фотографии дивной красоты – ванкуверский висячий мост Лайонс-Гейт на закате. Лим работала там несколько лет по заданию полиции, уезжала туда вместе с семьей и потом говорила, что какая-то ее частица «осталась в этом морозном городе и в Израиль не вернулась». На двух фотографиях поменьше – сама Илана, на одной – с Ароном Бараком, бывшим председателем Верховного суда Израиля, а на второй, многолетней давности, – с певицей Ярденой Арази. На этих снимках она была молодой, с длинными каштановыми волосами, без светлых мелированных прядок, которые Авраам помнил с момента их знакомства. На столе стояла самая драгоценная фотография в черной рамке – семейная карточка на фоне базилики Сакре-Кёр в Париже, сделанная во время поездки перед мобилизацией старшего сына Иланы Амира. Он был в центре фото, возвышался над двумя младшими братьями и сестренкой, – дылда, как и его отец с матерью, обнимающие его с обеих сторон, этакий весь развеселый. Несколько месяцев спустя Амир погиб во время военных учений.

– Входи, – сказала Илана, и Авраам Авраам разочаровался, увидев, что Шрапштейн успел его опередить. У них шел какой-то разговор, и полковник хохотала до слез. – Входи, Ави, – повторила она. – Эяль докладывает о результатах вчерашних поисков.

– То есть об отсутствии оных, – сказал Шрапштейн.

Лим – видимо, в продолжение того, что сказано раньше, – возразила:

– А что, эта кожаная куртка – тоже улов. Подновить – да и щеголять… Слышала о таком в лекции о моде.

– Ты еще вельветовые брюки не забудь! – Шрапштейн захохотал вместе с Иланой.

Авраам тут же почувствовал издевку над собой. Еще вчера вечером он не понял решения Иланы присоединить к следствию Эяля Шрапштейна. С чего она решила, что ему понадобится дополнительный офицер?

«Он свободен, и ты ведь, Ави, знаешь, что парень он башковитый, хотя иногда его и заносит. Ты – старший инспектор, поставлен во главу расследования. Задействуй его, как сумеешь, и он тебе поможет», – так Лим попыталась оправдать свое решение.

– Когда приезжает Элиягу? – спросил Авраам Авраам, и она ответила:

– Уже едет, минуты через три будет здесь. А ты знаешь, Эяль, что Ави положено поздравление? У него в пятницу был день рождения.

Ей хотелось развеселить Авраама, но он сжался в комок.

– Поздравляю! И сколько же тебе стукнуло? – спросил Шрапштейн, и Илана, почувствовав неловкость, ответила за недавнего именинника:

– Еще и сорока нет. Пацанчик ты, Ави, тебе еще годика два ходить в зеленых и подающих надежды следаках. До сороковника это работает.

– А вот у меня в запасе десять лет, – сказал Эяль.

Вошел Элиягу Маалюль – почему-то в сером плаще.

– Вижу-вижу, что планку возраста я поднял, а планку красоты опустил! – произнес он свою обычную фразу и, положив руку на плечо Авраама Авраама, шепнул ему на ухо: – Рад тебя видеть. – Затем присел возле него на стул. – О’кей, начнем. Потому что я тороплюсь. Ави, проводи брифинг и постарайся все изложить как можно подробнее.

Авраам Авраам положил на стол тонкую папку с делом и вынул из нее три листка, которые отпечатал и сколол сшивателем утром в участке.

– Итак, вот, что мы имеем. Офер Шараби, житель Холона, девяносто четвертого года рождения, приводов в полицию не имеет. Числится в пропавших с утра среды. В среду, немногим раньше восьми утра он, как обычно, ушел в школу. И не пришел туда. Не оставил ни записки, ни чего-либо другого, указывающего на побег. Его мобильный телефон остался дома, так что мобильное позиционирование невозможно. Жалоба в полицию подана в четверг утром матерью, Ханой Шараби.

И тут же встрял Шрапштейн. Он поднял палец и сразу пошел говорить – этакий зубастый ученик, который не нуждается в знаке учителя, чтобы вмешаться в его речь.

– Прошло больше суток с тех пор, как он исчез, да?

– Не совсем. Мать поняла, что он не был в школе, только в среду после обеда, когда сын не вернулся домой, – рассказал Авраам. – Фактически она пришла в участок в среду под вечер, но не была однозначно уверена, подавать ли заявление о его пропаже.

Илана пока не произнесла ни слова. А Эяль все не умолкал:

– Что значит «не была однозначно уверена»? Кто с ней говорил?

– Дежурным инспектором был я, – сказал Авраам Авраам. – Она пришла к вечеру и колебалась, подавать ли жалобу…

На этом Лим его прервала.

– Продолжай, – сказала она. – Сейчас эти подробности не имеют значения. Если это окажется важным, мы к ним вернемся. Поехали дальше.

Авраам продолжил:

– Как уже было сказано, в четверг расследование продолжилось. В СМИ и в Интернет были переданы сообщения и состоялись первичные допросы членов семьи, знакомых и соседей. Произведен первоначальный обыск в комнате подростка, включая проверку его компьютера и мобильного телефона. Кроме того, еще раз сделаны стандартные звонки в разведывательно-координационные центры. Следует указать, что обращений от гражданских лиц было сравнительно мало – может быть, потому что в новостях об этом нет ничего, кроме кратких объявлений. В сообщениях, поступивших в информационно-справочные службы, не содержится никакой конкретной информации, которая продвинула бы расследование…

– Не считая анонимного звонка, из-за которого мы в субботу полдня крутились и чистили дюны, – снова встрял Шрапштейн.

Элиягу Маалюль был словно не в своей тарелке. Может, чувствовал, что чего-то не усек в разговоре.

– Что за дюны? – спросил он.

– Сейчас подойду к этому… – сказал Авраам. – Собственно, вот. В пятницу вечером в дежурную часть поступил анонимный звонок, и звонивший сказал, что тело подростка спрятано в песках, на стройке Пэ-триста. Проверить эту информацию возможности не было, тем не менее я решил провести вчера утром ограниченный поиск на территории, чтобы исключить эту вероятность. А также из-за минимального шанса, что, может, подросток и вправду находится там, живой, но раненый, не способный самостоятельно передвигаться или без сознания.

– Если есть такое подозрение, – вскинулся Шрапштейн, – то с вечера пятницы до утра субботы дожидаться нельзя.

– Ты прав, но ночной поиск требует совершенно другого оборудования и затрат, и вы знаете, насколько это сложно.

– Это решение Ави принял с моего ведома, – сказала Илана.

– И, приняв такое решение, вы этот вариант полностью исключили? – спросил Элиягу.

Его серьезность и молчаливость напоминали Аврааму Аврааму отца, каким тот был до инсульта. Маалюль был низеньким, очень щуплым и смуглым. Глубоко посаженные глаза, большие и терпеливые, и вопросы, всегда прямые и честные, без подковырок, вызывали у его собеседников желание излить душу, даже когда он просто спрашивал, как они поживают. Его решение заняться проблемами подростков, принятое больше двадцати пяти лет назад, было продиктовано искренним желанием помочь тем девчонкам и мальчишкам, у которых, возможно, еще есть шанс изменить направление в жизни. В душе он был больше социальным работником, чем полицейским, но Авраам считал его следователем, работать с которым – одно удовольствие. Гением его не считали, но он все делал очень тщательно, скромно и без шумихи.

– Не на сто процентов, – сказал Авраам. – Но думаю, что да. Мы, конечно, не пользовались тяжелым оборудованием, но территорию прочесали тщательно. Нашли там несколько одежек, но семья мальчишки сказала, что это не его.

Маалюль кивнул.

– А из телефона-автомата, из которого звонили, ничего выжать не удалось? – спросила Лим.

– Пока что ноль, – ответил Авраам.

Затем он раздал коллегам листки из папки дела и сказал:

– Я сделал копии всех записей дознания. Илана их уже прочитала. Ничего существенного там нет. Компьютером пропавший не то чтобы активно пользовался. У него есть один электронный адрес и очень мало контактов. В большинстве своем это реклама, а последний его мейл послан примерно неделю назад. Страницы на «Фейсбуке» у него нет.

– Порносайты? Сайты азартных игр? – спросил Шрапштейн. В последние годы этот вопрос задавался почти при каждом расследовании, будто рысканье по Интернету было источником всех преступлений и основным путем к их раскрытию.

– Что-то, связанное с порно, в компьютере вроде есть, но ничего особенного. Дома только один компьютер, который стоит в комнате пропавшего подростка и его маленького брата. И не думаю, что у него было много возможностей заходить на порносайты. Я попросил вычислительный центр проверить также историю поиска в сайтах путешествий, турагентств, но они ничего не нашли. В основном его интересы были связаны с компьютерными играми и игровыми сайтами. Расспросы приятелей и родственников тоже не дали дельной информации, которая продвинула бы розыск. Никто понятия не имел о возможном побеге мальчишки, нет и истории поведенческих нарушений. Мы знаем только, что в прошлом этот подросток дважды сбегал из-за ссор с родителями. Правда, всего на несколько часов, но, возможно, это указывает на вероятность решительного побега. Пропавший оканчивает одиннадцатый класс, и он вполне хороший ученик в гимназии Кугель. Считается тихим мальчиком. Не очень популярным, но конфликтов с ребятами у него нет. Никаких свидетельств о том, что он подвергался издевкам или насмешкам одноклассников. Не помню, сказал ли я, что никаких указаний на правонарушения тоже нет.

Авраам поднял голову от бумаг и взглянул на Илану. Та вздохнула. Сколько раз за эти последние четыре года, с тех пор как ее назначили начальницей Отдела расследований и разведки Тель-Авивского округа, они вот так часами сидели в ее кабинете, перекапывали данные, вслух читали друг другу выдержки из стенограмм допросов, пытались понять их то так, то эдак, приставляли факт к факту, чтобы слепить гипотезу… И когда они успешно завершали какое-то расследование, которое поначалу вроде как заводило их в тупик, это происходило здесь, в ее кабинете, благодаря этим их посиделкам.

– Короче говоря, нету у нас никакой зацепки, – сказал Элиягу Маалюль.

– Нету. Хотя я считаю, что речь идет о побеге, который, быть может, каким-то образом сорвался, или же о суициде, – заявил Авраам.

– Почему?

Инспектор с минуту поколебался под мягким взглядом красивых глаз Маалюля.

– В основном потому, что у пропавшего нет уголовного прошлого и мы не узнали ничего, что связывало бы его с уголовщиной. Но еще и из-за свидетельских показаний, собранных по его делу, и из-за чего-то в семье, что мне пока трудно зацепить. Он производит впечатление парня, у которого почти нет друзей. Очень-очень закрытого. Который не делится с родителями. По опыту знаю, что такая черта может указывать на возможность побега или суицида. Впрочем, можешь меня поправить.

– Все может быть, – сказал Элиягу.

– А что ты имел в виду под словом «сорвался»? – поинтересовалась Лим.

– Что, возможно, он собирался исчезнуть на день или на несколько часов, но попал в какую-то передрягу.

– Не согласен, – заявил Шрапштейн.

Илана и Маалюль уставились на него.

– И почему же? – спросила женщина.

– А потому что не поверю, чтобы подросток в возрасте… сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Шестнадцать с половиной, – сказал Авраам Авраам.

– Не поверю, что шестнадцатилетний подросток исчез так бесследно, что нам за три дня поисков не удалось его обнаружить. Пусть и не самых доскональных в мире поисков. Какой-то след он обязан был оставить. Снять деньги до или после того, как исчезнуть. Разве не так? Даже если он во что-то вляпался, каков шанс, что мы про это не узнаем? Даже если он захотел покончить с собой так, чтобы никто не узнал, ему нужно как-то это проделать, верно? Стырить чей-то пистолет или таблетки из аптечки родителей, взять кухонный нож… что-то в этом роде. Обычно тот, кто кончает жизнь самоубийством, желает, чтобы его обнаружили, – так меня учили.

Илана перевела взгляд на Авраама Авраама, будто приглашая его ответить на вызов молодого и «блестящего» офицера, которого она присоединила к его группе расследования.

– Таблетки можно купить в аптеке, – ответил инспектор.

– То есть ты хочешь сказать, что он, никому о том не поведав, купил в аптеке две пачки аспирина, а потом пошел в дюны и там их проглотил? – усмехнулся Эяль.

Он посмотрел на Лим, и та кивнула.

– А ты, значит, считаешь, что речь идет о каком-то преступлении? И о каком же? – спросила она.

– Как мне представляется, расследование еще не началось, и любой вариант возможен, – ответил Шрапштейн. – Ясно одно: развернулись мы не слишком-то быстро. Даже если он сбежал – а я не думаю, что это так, – нас отделяет от него вся вчерашняя ночь. И пока я о пропавшем не знаю вообще ничего. Вот что меня тревожит. Поэтому, с моей точки зрения, могло случиться все: похищение, участие в какой-то криминальной разборке, побег – да что угодно! И убийство. Нелогично, что мальчишка шестнадцати с половиной лет на пять дней исчез из дома и ни с кем на белом свете не вышел на связь.

Авраам Авраам сам не знал, почему эти речи Шрапштейна поднимают в нем такую бурю желчи и раздражения. Ведь временами он и сам так думал. Сколько раз в последние дни инспектор произносил про себя ту же фразу – не может такого быть, чтобы мальчишка шестнадцати с половиной лет пропал из дома, и все осталось шито-крыто! Возможно, его раздражение возникло от безапелляционности Эяля, от его желания показать, что его мнение – это истина…

– Может, он с кем-то и связался, да мы до этого еще не добрались, – ни к кому не обращаясь, будто про себя сказал Авраам Авраам.

И Шрапштейн тихо ответил:

– Это дело другое.

Маалюль в разговор не встревал, пока Илана не обратилась к нему напрямую. Она спросила, что подсказывает его опыт – идет ли речь о побеге? Элиягу, как всегда, ответил не сразу. Его карие глаза на минуту закрылись, а потом он открыл их и провел короткими пальцами по своей лысине. Затем, будто извиняясь, взглянул на Авраама Авраама и сказал:

– Судя по тому, что мы до сих пор слышали, – нет. В этом возрасте у спланированных побегов – тут я хочу быть осторожным – обычно есть предупреждающие сигналы. Прогулы в школе, уличные дружки, приводы в полицию, алкоголь или наркота. Если я правильно понял, за пропавшим такого не числится, и это укрепляет опасение, что это с ним что-то случилось, а не наоборот, как это представил Ави. И снова повторяю: я говорю это с осторожностью. И я согласен с Эялем: мы обязаны действовать быстро, в ближайшие дни вложить столько сил, сколько можно. Пять дней без признаков жизни – многовато.

Илана сняла очки. Аврааму Аврааму казалось, что в последние недели, когда не смотрит ни на что определенное, она ходит в структурных очках, а когда хочет что-то внимательно рассмотреть, снимает их. Женщина просмотрела фотокарточки Офера, разбросанные перед ней на столе. Стрелки на стенных часах говорили, что время уходит.

– Я рада, что инстинкт подсказывает всем вам разное. Это может помочь следствию, – сказала Илана. – Но мне важно, чтобы вы не поскакали под диктовку инстинкта и не вцепились в собственные теории, потому что всем нам ясно: на данный момент ничего путного у нас нет. Мы находимся на самом первом витке сбора информации, и на этом витке нельзя доверять заранее заготовленным теориям. Потому что мы можем прозевать одни детали и слишком увлечься другими. Знаю, это труднее всего, но мы обязаны признать туманность этого дела, оставаться с нею и пытаться в нее проникнуть. Отсутствие информации тоже на что-то указывает – как это вроде бы проскользнуло у Эяля и Элиягу – но на что, я не знаю. Я хочу, чтобы мы внимательно отнеслись к тому, что имеем и чего не имеем, и не зацикливались на какой-то одной версии. – Она взглянула на Авраама: – Ави, а ты затребовал запись разговоров, которые в последние недели велись с мобильника Офера?

– Нет, – ответил инспектор, – еще не успел. Сейчас сделаю.

– Я уже затребовал, – сказал Шрапштейн. – За год. Поговорил утром с операторами связи, и они – ну а как иначе! – сказали, что это займет по крайней мере пару дней. Но у меня там свои люди, и я попытаюсь подтолкнуть дело. Как получу, просмотрю все записи.

В кабинете царила решительная, энергичная атмосфера, как всегда в начале расследования, когда каждому члену группы вменяются его обязанности и каждый спешит их исполнить. Один Авраам Авраам испытывал глубокую усталость. Упадок сил и физических, и моральных. Какой всегда нападает на него в конце расследования или во время отпусков. Он подумал, что, может, стоит попросить Илану снять с него это дело. И понадеялся, что она его поймет.

– Кроме того, – продолжал Эяль, – утром я взял список всех уголовных дел в районе за последние недели. Я хочу также проверить, нет ли криминального прошлого у жителей этой улицы или квартала, не проживают ли там известные уголовники. И, как мне кажется, стоит пройтись по всем записям, связанным с проступками в школе. Может, это ничего нам не даст, но что не повредит – это точно.

– Прекрасно, – сказала Лим, – идея отличная. Только постарайся все согласовывать с Ави, чтобы не делать двойной работы. И просмотри также материалы, полученные из вычислительного центра. Пусть дадут тебе самую полную информацию. Просто посиди и почитай. Я договорилась с Элиягу, что он вернется в школу и снова опросит одноклассников Офера. Если потребуется, выделим дополнительного следователя из отдела по работе с подростками. Членов семьи распределите между собой.

Шрапштейн спросил Элиягу, можно ли проверить каждого ученика этой школы, не было ли у него каких проступков, и Маалюль сказал, что возможно все, после чего записал что-то в крошечном блокнотике, который вынул из внутреннего кармана своего плаща.

– Надо подумать, что делать со СМИ, – сказал Эяль. – Может, стоит заказать репортаж в новостях на одном из каналов? Самим-то им не придет в голову к нам обратиться.

Во всем округе не было полицейского, который не знал бы, что сестра Эяля Шрапштейна – режиссер-постановщик на Десятом канале и что любое мелкое расследование он может превратить в сюжет для телевизионных новостей.

Авраам Авраам отрешился от разговора коллег. Когда инспектор пришел рано утром в участок, адреналина в нем было хоть отбавляй, и он был уверен, что заседание у Иланы вдохнет жизнь в расследование, увязшее там, в дюнах. На минуту он до того вдохновился, что решил, будто все разрешится еще сегодня. Но потом что-то скисло.

Полковник тем временем сказала:

– Со СМИ мы малость подождем. Я хочу попридержать информацию, о которой мы пока ничего толком не знаем. А, и вот еще что. Отец Офера, который, если я правильно понимаю, сегодня возвращается в Израиль. Он – активист холонского филиала партии Авода и один из глав профсоюза моряков. Мне уже звонили, выясняли, как мы продвигаемся и что делаем, чтобы вернуть его сына домой. Короче говоря, вводить их в курс дела не стоит.

Трое следователей встали, и Элиягу Маалюль сказал:

– По коням!

Авраам Авраам спросил его, почему на нем плащ, и Маалюль ответил:

– Что значит почему, Ави? Защита от ветра.

* * *

Илана открыла широкое, глядящее на улицу окно и поставила на стол маленькую стеклянную пепельницу. С улицы Саламе вместе с автобусным шумом хлынула внезапная волна воздуха, принесшая Аврааму какое-то облегчение.

– Видок-то у тебя загнанный, – сказала она.

– Устал, – ответил инспектор, закурив сигарету.

– Из-за того, что было в среду вечером? – Как только они остались вдвоем, голос Иланы зазвучал теплее.

– Не знаю.

– Не принимай ты этот вечер слишком близко к сердцу. Ты что-то решил, может, верно, а может, и нет, – но, с точки зрения полицейского, понять тебя можно, и принять тоже. В любом случае не застревай на этом. Перед тобой – сложное расследование, и ты должен заняться им сейчас, быстро, но сосредоточенно и на свежую голову. Кофе хочешь? У нас десять минут.

Авраам недоверчиво посмотрел на Илану.

– На свежую голову? – повторил он ее слова.

– Да, на свежую голову. А что, возражаешь? Невозможно проводить расследование, мучаясь виной, да еще когда мы не знаем, есть ли у нас причина чувствовать себя виноватыми. Я знаю, что ты на такое способен. Мы достаточно долго работаем вместе.

– Причина, конечно же, есть. Даже если мы обнаружим, что ничего это не изменило бы. Нельзя было без всяких яких отсылать ее из участка. Я прочитал ей нотацию про то, какой зряшний у нее страх и как Офер в ту же ночь вернется домой.

– Нотацию про разные загадочные истории и про то, почему нет триллеров на иврите? Ты вроде поклялся покончить с этим.

Своей милой улыбкой и теплом в голосе Илана попыталась снять тяжесть с его души. Они знали друг друга почти девять лет. До того, как эта женщина получила звание полковника и встала во главе Отдела расследований и разведки, она была просто участковой Иланой Лим, одной из следаков полиции, высоко ценимой тель-авивским начальством. Через несколько месяцев после окончания офицерских курсов и начала работы в округе Аялон, Авраам был подключен к ее группе, расследовавшей дело болгарского адвоката, нагревшего своих престарелых клиентов на миллионы шекелей. Его тогда поразила прямота, с которой Илана держалась с ним – без скрытничаний и опасений. Поразило ее умение прислушаться к тому, что он говорил. Они вместе разработали план, который сломал адвоката после десятков часов изнурительных дознаний. Авраам был потрясен ее способностью создать атмосферу дружбы и взаимопонимания. Такого человека он еще не встречал – ни в полиции, ни в жизни. Лим тогда пригласила его в свой старый кабинет отпраздновать победу красным вином в пластиковых стаканчиках. Было почти три ночи. И она сказала ему, что он внес огромный вклад в успех этого расследования, что для нее было удовольствием работать с ним и что она намерена присоединить его к следственным группам, когда возглавит их. Они подняли стаканчики в честь сотрудничества. И в последующие годы, пока Илана не получила продвижения по службе, они и вправду работали почти всегда вместе и сблизились. Не раз встречал Авраам и ее мужа, на семейных тусовках и корпоративах. А еще он сидел у нее в кабинете, когда к ней явились из городской комендатуры сообщить о гибели сына. Он подхватил ее, когда она свалилась, потеряв сознание. И отвез в своей машине на тренировочную военную базу в Цаалим. Наверное, она была ему самым близким человеком, пусть и встречался он с ней почти исключительно на службе…

– Знаешь, что самое тяжелое в деле о пропавших людях? – спросила Илана. – Что лишь отыскав их, ты можешь оценить, сделал ли все, что следовало. А заранее это знать невозможно. Ты можешь полсвета перекопать, а исчезнувший окажется в той второй половине, где ты не искал. Возьми хоть вчерашние поиски. Пока Офер не найдется, мы не будем знать, верно ли они велись.

– Нет, не так, – ответил Авраам. – Самое трудное – это что ты не знаешь, о преступлении ли идет речь. Мы умеем раскрывать преступления и умеем вытягивать правду из нарушителей закона. Но когда речь идет о пропавших, ты не имеешь понятия, есть ли тут криминал. Начинаешь подозревать всех подряд – соседей, приятелей, родню, самого пропавшего, людей, которые, так же как ты, за него переживают… даже, в общем-то, переживают гораздо сильнее, чем ты. А ты обязан их подозревать, потому что иного выхода нет. Ты должен думать, что все от тебя что-то скрывают. А в большинстве случаев в конце расследования оказывается, что преступления-то никакого и не было, и никто ничего не скрывал. Вполне может быть, что Офер Шараби лежит себе на пляже в Рио-де-Жанейро, никто про это не знает и никто в этом не виноват.

– Чепуха! Ты знаешь, что он не в Рио-де-Жанейро. И с чего ты из всех мест вдруг выбрал Рио?

– А почем мне знать, что он не там? Я этого знать не могу.

– Можешь. Ты проверяешь в пограничной полиции, покинул он пределы Израиля или нет. И если да, проверяешь списки авиакомпаний, летающих в Бразилию, и видишь, был ли он в период начиная со среды на одном из рейсов в Рио-де-Жанейро или в другой промежуточный аэропорт. Он не поднимется на борт с фальшивым паспортом; он не агент «Моссада», а школьник.

Авраам вздохнул. Как здорово, что Илана открыла окно и в комнате есть воздух!

– Ладно, твоя взяла. Он не в Рио-де-Жанейро.

– И еще мне удалось отвлечь тебя от твоего самоедства и вернуть тебе малость сил и бодрости, – сказала женщина и посмотрела ему в глаза с той прямотой, которая всегда причиняла ему боль. – Не понимаю, отчего ты иногда так быстро скисаешь. И почему какой-то Эяль Шрапштейн может тебя пригнуть, будто это не он, а ты только позавчера пришел в полицию, и будто ты не один из лучших сыщиков, которые у нас есть.

Илана умела говорить о вещах, про которые Авраам стеснялся упомянуть, да так, что это не вызывало у него смущения. Лишь один раз с тех пор, как они познакомились, ему пригрезилось, что она кладет свою ладонь на его руку – всего-навсего, свою прохладную ладонь на его руку. Это случилось во время такой же вот беседы, в ее старом кабинете. За долгие годы инспектор уже и забыл, видел он это во сне или наяву, и запретил себе мысленно к этому возвращаться.

– С Шрапштейном я справлюсь, – сказал он. – И это, честно, не только из-за самоедства. А еще и из-за наплевательства на тех, кто в нас нуждается. Вот что торчит из этих дел. Ведь родня и сама ищет. Они развешивают объявления, устраивают поиски, звонят приятелям, а мы их поощряем… я их поощряю. В среду вечером я посоветовал матери Офера вернуться домой и начать обзванивать его дружков. Ты не представляешь, как тяжко мне было бросить эту мать в квартире и пойти себе домой как ни в чем не бывало. Я знал, что не могу оставаться с ней, да и не имелось на это причин, но у нее был самый тяжелый час в жизни, а мы оставили ее одну и сказали, что основную часть работы она должна проделать сама.

– Хватит, Ави. Полицейские – не родители гражданским. Может, ты этого не понимаешь, потому что у тебя нет своих детей. И полицейские также не ответственны за безопасность гражданских и за то, как они живут, – это ты тоже знаешь. Это родители должны оберегать своих детей, а взрослые – печься о себе. Тот, кто понимает, что полиция ему не мать и не отец и что она не следит двадцать четыре часа в сутки за его целостностью и сохранностью, – тот умеет себя защитить, заказать бронированную дверь и сигнализацию, установить связь с «горячей линией» и, да, самостоятельно, своими силами разыскивать своего ребенка, если тот пропал. А ты считаешь иначе?

Авраам промолчал. Он не думал, что образ матери, ожидающей сына, способен вызвать в Илане боль или раздражение. В конце концов, инспектор сказал:

– Меня убивает мысль, что Офер Шараби станет еще одним Ади Якоби или Гаем Хевером. Что пройдет десять, пятнадцать лет, а мы так и не узнаем, что с ним случилось, умер он или где-то живет… не узнаем ничего, кроме того, что в среду утром он вышел из дома, а в школу не пришел. И у нас, блин, понятия не будет, что с ним стряслось по дороге, по которой идти-то всего десять минут!

Инспектору снова представился Офер – как он спускается по лестнице с черным ранцем за плечами. Вот он вышел на улицу, повернул направо и направился к школе. Мимо двигались люди, и никто ничего не заметил. А если он повернул не направо, а налево? Неподалеку от дома, где он живет, в противоположной от школы стороне, была продуктовая лавка. В то утро Авраам Авраам, сам не зная зачем, остановился возле нее по дороге в участок. Он показал хозяйке лавки фотографию Офера и спросил, не заходил ли парень сюда в среду, в тот день как пропал. Фотокарточка ей была не нужна, потому что Офера она прекрасно знала. Весь квартал говорил о его исчезновении и хотел помочь в поисках. С самого детства этот мальчик почти каждое утро заходил купить молоко, свежие булочки и пакетики «Шоко». Хозяйка была почти уверена, что в среду утром его не видела, и ее муж это подтвердил. И вдруг она сказала:

– Минутку, я могу это проверить. – Она открыла толстую тетрадь, где были записаны долги постоянных покупателей. – Шараби – три с половиной – это было во вторник. После этого они ничего не покупали, – с волнением сказала женщина, будто вот сейчас, с ее помощью, Офера должны были найти.

Последние его покупки составляли 44 шекеля 60 агорот. Рядом с цифрами стояла его подпись зеленой ручкой.

– Да не станет он очередным Ади Якоби или Эли Гаем Хевером, – сказала Илана. – Ты ведь знаешь, что это разные вещи.

Будто не слыша ее, Авраам словно взорвался от мыслей, которые его донимали:

– Поиски ведутся в радиусе каких-то двух километров, понимаешь? И это абсурд. Семья проживает в полутора километрах от школы, наш участок стоит в середине этого пути, и даже моя собственная квартира в пяти минутах езды оттуда. Это как село. И при всех средствах технологии и всех Шрапштейнах, знатоках Интернета и средств связи, ни одна живая душа не видела, как этот мальчишка идет из дома в школу, ни одна живая душа не видела его нигде в другом месте, никто ничего не знает про его семью. Это просто невероятно!

– Опросы приятелей и соседей ни к чему не привели?

– Почти ни к чему. Есть у них в доме странноватый сосед, который вчера тоже пришел поучаствовать в поисках и настаивал на том, что он знает Офера лучше всех прочих. Я приглашу его на дополнительное дознание. Может, завтра, после того, как покончим с отцом.

– Это правильно. А кроме того, тебе ведь нужно готовиться к своей поездке, верно? Ты когда едешь?

– Через неделю. И не уверен, что еду. Подумываю это дело отменить.

– С какой такой стати? Это рабочая командировка, рассчитанная на шесть дней. Если расследование продлится, оно может проходить и без тебя. Если оно еще будет лежать на нас…

Авраам не мог поверить, что слышит от Иланы такое, да еще за минуту до того, как ему надо будет покинуть ее кабинет, потому что она торопится.

– Что значит «если расследование еще продлится»? – переспросил он.

– Все мы надеемся, что через неделю уже не будет никакого расследования, так ведь? И ты знаешь, что если дело осложнится, или нам представится, что из дела о пропавшем оно превратилось во что-то другое – скажем, в расследование убийства, – может случиться, что придется организовать специальную следственную группу и передавать это кому-то другому. От меня это не зависит. Особенно если начнется давление со стороны семьи. Может, дело передадут в специальную следственную группу. Я пока попрошу, чтобы это не влияло на твое расследование, и только если дело перерастет во что-то другое, нам придется подумать, что делать дальше. Время есть.

И это как раз тогда, когда инспектору уже показалось, что к Илане вернулась ясность высказываний… Он взглянул на нее настолько прямо, насколько мог, и сказал:

– Умоляю, не забирай у меня это дело. Полчаса назад мне хотелось попросить тебя передать его кому-то другому, но ты ведь знаешь, что это меня раздавит. Это мое дело. Мое расследование с той самой минуты, как мать Офера вошла в участок, и оно должно оставаться моим до тех пор, как я не разыщу мальчишку и не верну его домой.

* * *

У него в распоряжении неделя. Илана сказала это прямым текстом. Если до его поездки не возникнет каких-то решений, то, вернувшись из Брюсселя, он увидит это дело в чужих руках. Даже если и не будет создана специальная следственная группа под управлением кого-то поглавней или дело не передадут в Тель-Авив, кто знает, что за его недельное отсутствие успеет наворотить этот Шрапштейн, и не воспользуется ли он моментом, чтобы оттеснить Авраама от Офера. Мысль о том, что дело закроют именно в ту неделю, когда он будет в Брюсселе, привела инспектора в ужас.

Он поехал в участок через Яффу и остановился у пекарни Абулафии, купить самбусак с сыром. Рейс 382 «Эль-Аль» из Милана прибывает в 10.50 вечера. Можно подождать отца Офера в зале прибывающих и сразу же отвезти его в участок. Или же дать ему провести ночь с семьей и пригласить наутро. А то и просто явиться и постучаться в дверь их квартиры, туда, где Офер был в последний раз перед тем, как исчезнуть. Неплохо бы увидеть там их обоих вместе – и мать, и отца. Хану Шараби Авраам не видел с пятницы. Может, в присутствии мужа она как-то расслабится и еще что-нибудь расскажет про сына. А еще инспектору хотелось заглянуть в лицо отца и представить себе, как будет выглядеть Офер в его возрасте. Хотелось зайти с ним в комнату Офера, усесться рядом на кровать мальчишки, открыть вместе ящики, которые он открывал в пятницу… Сможет ли Авраам, глядя на лицо отца, рассмотреть его сына и увидеть его жизнь более зорко, чем при наблюдении за матерью? Разве это не всегда так? А после беседы с отцом у них в доме он может подскочить к тому соседу. Нужно было раньше вспомнить о нем и назначить с ним встречу, удостовериться, что он будет дома…

Как только инспектор заехал на стоянку участка, зазвонил его мобильник. Номер был незнакомый.

– Могу я поговорить с уважаемым инспектором полиции Авраамом Авраамом?

Полицейский узнал этот голос, хотя не слышал его по крайней мере полгода. И пожалел, что взял трубку.

– Слушаю.

– Привет, Авраам-Авраам, говорит Ури-Ури из Шабак-Шабака. – Смех позвонившего путал, сбивал с толку – этакий детский хохоток. – Звоню вам по поводу пропавшего-пропавшего.

Инспектор отвел машину на стоянку и остался сидеть в ней.

– Вы со мной?… Не обижайтесь! Вы же знаете, я смеюсь только потому, что испытываю к вам дружеские чувства. С тех пор, как израильская полиция поставила на ведущие должности дамочек, следователи стали ужас как чувствительны, вам не кажется?

Авраам терпеть не мог этого человека, хотя никогда в жизни не встречал его. Полгода назад они разговаривали по поводу угонщика машин из деревни возле Шхема, пойманного в Бат-Яме. Общая служба безопасности Израиля, Шин-Бет, забрала это дело у полиции, потому что молодой палестинец подозревался также в незаконном нарушении границы и в принадлежности к террористической организации. Его брат, который был старше его на десять лет, отсиживал несколько лет в тюрьме по политическим мотивам. Уже тогда «Ури из Шабака» разговаривал с инспектором, как хозяин ресторана с последней посудомойкой, притом что небось был младше его и ниже по чину. И когда Аврааму было приказано переслать материалы расследования, собранные в результате многодневной работы, он не посмел возразить.

– Я хотел сообщить вам, что расследование о пропавшем подростке нас не интересует, – заявил Ури. – Мы провели собственные проверки и убедились, что ни о какой террористической акции речи нет. Но если при расследовании у вас всплывет хоть одна арабская буква, немедленно ставьте меня в известность, лады?

– Да, – выдавил Авраам.

– О’кей. Так называемое сотрудничество между различными ветвями безопасности.

Откуда это он звонит? Где на самом деле находится офис «Ури из Шабака»? Авраам Авраам подумал на мгновение, что в Израиле есть еще одна полиция, о которой он почти ничего не знает, – особая полиция, занимающаяся только арабами. Без участков, без номеров телефонов.

– Ладно. Вам чего-то еще надо?

Юношеский голос ответил:

– Да. Еще одно дельце. Сюрприз, приготовил его специально для вас. Готовы? Тут одна пичужка мне чирикнула, что вам непонятно, почему в Израиле не пишут детективов. Я прав?

По спине Авраама побежали мурашки. Не может того быть, чтобы Шабак прослушивал все, что говорится в кабинетах или по телефону у следователей полиции! Не может быть. Наверняка ему рассказал кто-то из коллег инспектора.

– Что? – переспросил он. – Не понял.

– Да. Птичка напела. Так вот, послушайте, мы устроили срочное заседание и обсудили это. И у нас теперь есть для вас официальный ответ. Хотите выслушать?

«Нет, – сказал инспектор про себя, – не хочу».

– Ответ таков: израильская полиция занимается мелочовкой, о которой никто ни говорить, ни книг писать не будет, – продолжил его собеседник. – И полицейские эти в большинстве своем талантами не блещут. Крупные дела переходят к следователям Шабака, а о нас никто ничего не знает. Те же, кто знает, держат язык за зубами. Усекли?

6

К концу рассказа голос пожилой женщины задрожал. Она описала свою мать – как та вылезает из старого автобуса на улице Иерусалима и как проливной дождь хлещет ей в лицо. Иногда в середине предложения женщина замолкала, пытаясь перехватить воздух и выровнять голос, но безуспешно. Может, надеялась, что они решат: она так разволновалась из-за рассказа, а не из-за того, что приходится читать его перед участниками семинара, стоя и вслух.

Зеев не помнил имени этой пожилой женщины, которая, казалось, вот-вот задохнется от волнения. Когда он увидел ее перед началом занятий, первой его мыслью было смыться. В этой комнатушке стояли десять стульев, расставленных по кругу, и она сидела на одном из них. По виду вроде из тех, кто ходит на кружок игры в бридж. Только когда через пару минут после него в комнату вошел мужик, примерно его ровесник, а за ним – две молодые женщины, представившиеся студентками, он решил, что останется.

Ее рассказ, как и ожидалось, завершился смертью старой матери. Как и ожидалось, она села, и на лице ее было теперь успокоение. Аплодисментов не последовало, потому что так было решено с первого занятия. И ни одна рука не поднялась. Все собравшиеся знали, что Михаэль не произнесет ни слова, но все равно уставились на него, сидящего в той своей обычной позе, в какой он всегда слушал, – ссутулившись, уткнув локти в колени, зажав лоб двумя кулаками и спрятав лицо от глаз участников семинара. Все пытались угадать, что он думает, чтобы попасть ему в тон. В комнате стояла тишина, и Михаэль не стал ее прерывать – он даже продлил ее. «Молчание – это важная реакция на рассказ», – сказал он на первом занятии.

– История, конечно, трогательная, но, как мне кажется, текст в яблочко не попал. Он похож на спортивную заметку. – Как и на прошлых встречах, молчание прервал тот мужик, Авнер, ровесник Зеева, который, когда они знакомились, представился журналистом. Уже на первом занятии он взял на себя роль плохого парня и получал удовольствие от дурацких реплик, которые бросал наперекор всем, даже Михаэлю. – Я не верю во внезапную смену чувств, обуявшую героиню в последнюю минуту. Слишком уж как-то механически. На протяжении всего рассказа мать ее злит, и вдруг раз – поворот на сто восемьдесят градусов. Нелогично.

Это была его обычная реакция. Авнер никак не понимал, отчего это люди меняются, и любая перемена в чувствах казалась ему внезапной и механической.

Вот интересно, как бы он объяснил изменения, происходящие в Зееве – то, что с ним творится начиная с прошлой недели? Авни больше, чем когда-либо раньше, терзало сомнение, может ли глубокая внутренняя перемена вообще быть понята. В без четверти восемь он позвонил в секретариат школы и сообщил, что болен, а весь вчерашний день после разговора в дюнах с инспектором Авраамом Авраамом провалялся в постели. Когда после обеда Михаль с Эли вернулись от ее родителей, он лежал в лихорадке. Спал. Может, и бормотал что-то во сне. Ночью Зеев проснулся, налил себе чаю с молоком, уселся в гостиной и стал ждать. Вокруг была тишина – три часа ночи, время, когда любой скрип из другой комнаты громом прокатывается по нервам. Очень постепенно он осознал, что со времени беседы с Авраамом и того дурацкого высказывания прошло больше двенадцати часов, а за ним никто не пришел и, видимо, уже не придет. Он мог бы подготовиться к занятиям, но все же решил пропустить работу. Мысль о ментах, входящих к нему в класс, вызвала оторопь. Он видел в своем воображении, как его в наручниках ведут по школьному двору, и из всех высоких окон на него пялятся учителя и ученики. В пять утра Зеев вернулся в кровать.

Почти весь день он провел в Тель-Авиве. Сходил на исторический английский фильм в кинотеатре «Лев». Был не в силах вернуться домой: по воскресеньям Эли нянчила теща…

Одна из студенток бросилась на защиту пожилой женщины:

– Что вы такое говорите? Ясно, что у нее есть причины для перемен. Она вспоминает то, что случилось в автобусе!

– А она что, не помнила? – возразил Авнер. – И почему вспомнила именно сейчас? Это должно как-то вытекать из текста, разве не так?

Михаэль все еще молчал. И Зеев тоже не произнес ни слова. Он еще ни разу не заговорил на занятиях – и пока что не писал рассказов, а только наблюдал да чирикал разные замечания в своей черной тетради. Ему казалось, что его отмалчивания по поводу рассказов других участников семинара вызывают у них любопытство. Может, и у самого Михаэля, который, когда они после прошлого урока разговорились в машине, ненастойчиво порекомендовал ему прочесть на семинаре что-нибудь из своего творчества. Это было неделю назад. То есть до Офера, его матери, инспектора Авраама и до звонка в полицию о поисках в дюнах. Авни еще не знал, расскажет ли что-нибудь Михаэлю во время их вечерней езды в машине. Они познакомились всего четыре недели назад, но Зеев чувствовал, что между ними возникла молчаливая симпатия. Которая почти всегда является признаком зарождающейся дружбы.

* * *

Рассказ пожилой женщины начинался со сцены в больнице, у постели умирающей от рака старухи матери. Из слов дочери было ясно, что отношения у них скверные из-за отчужденности и взаимных обид. Она кипит, когда ей приходится менять памперсы сходившей под себя старой женщины. И вот за минуту до смерти матери дочь вдруг припоминает горькую сцену из своего детства. Мать, беженка из Польши, провожает ее в старом синем автобусе до школы, откуда класс должен отправиться на ежегодную экскурсию. Стоит зима. Автобус набит крикливыми детьми, орущими на своем нынешнем иврите кибуцные и израильские песенки, – сцена, рисующая эпоху и подчеркивающая разницу между мамой с дочкой, между польскими эмигрантками и сабрами [7] – одноклассниками. Мать поднимается в автобус, хотя дочь умоляет ее распрощаться где-нибудь подальше от него. Она настаивает, хочет помочь девочке засунуть рюкзак на полку над креслом. Она тащит большой бидон с борщом, крышка которого завязана веревкой. И этот бидон она тоже пытается запихнуть на полку. Но он падает, а веревка плохо завязана, и густой, красный, кислый борщ выплескивается на сиденье и на застиранную одежку матери, которую дочка крикливо, на ломаном иврите гонит из автобуса: «Уходи отсюда, уходи!» Мать растерянно пробирается к выходу среди хихикающих сабров, бормоча по-польски: «Wybaczmimoją miłość», что означает: «Прости меня, дорогая моя».

* * *

На семинаре снова началось обсуждение, довольно скучное.

Зеев знал, что думает руководитель, и ждал.

Михаэль поднял голову и тихо сказал:

– Меня этот рассказ растрогал.

Авни, несколько удивленный формулировкой, попытался заглянуть ему в глаза, чтобы узнать, правда ли это, так ли уж он расчувствовался. Эти зеленые глаза были устремлены на пожилую женщину, пытающуюся восстановить дыхание.

Собравшиеся смолкли, и Михаэль продолжал:

– Я думаю, у вас есть замечательный талант нарисовать сцену несколькими штрихами. Это удача, и я хочу ее подчеркнуть. Вы на двух с половиной страницах нарисовали четыре образа, совершенно достоверных с эмоциональной точки зрения, потому что мать и дочь в прошлом и мать и дочь в настоящем – это не одни и те же персонажи. Так их и следует видеть – как четырех разных людей. Кроме того, вы дали два плана, очень далекие от друг от друга, без указания точного времени действия, просто отметив их знаками – такими, как, например, современная больничная палата или старый автобус. Многие писатели, известные и знаменитые, на такое не способны.

Колкий выпад, будто направленный прямиком в уши Зеева, смягчил его смущение от похвалы, которой Михаэль наградил пожилую женщину. Из всех присутствующих в комнате один Авни мог осознать остроту этой колкости руководителя, который помещал в приложениях к некоторым газетам едкие рецензии на книги писателей, которые были и старше, и известней его, – например, Авраама Б. Иегошуа. Беседуя с ним в машине неделю назад, Зеев рассказал ему, что читает его критические статьи, и Михаэль ответил, что думает с ними покончить.

– Ничего хорошего из них не выходит, одни неприятности и много обиженных людей, – скромно сказал он.

Теперь голос руководителя семинара по-прежнему звучал тихо, хотя тон его изменился.

– Я хочу сказать вам, что, по моему личному мнению, ваш рассказ мог бы стать еще лучше и сильнее, чем сейчас, а он – это важно сказать – и теперь замечательный, если б вы не сделали того, о чем я говорю с самой первой встречи, то есть если б вы не писали литературное произведение. Еще раз повторяю, так кажется мне. А может, найдутся читатели, которые решат иначе. В вашем рассказе присутствует живая боль, и мне лично кажется: когда боль становится настолько сильной, что ее не вынести, вы бежите от нее в литературу. В так называемую литературу – иными словами, в аналогии и символы. А в жизни нет аналогий и нет символов, типа дождя, хлещущего в лицо матери, или минуты в конце, когда дочь закрывает глаза матери и говорит ей: «Прости меня, дорогая моя» по-польски, иначе говоря, повторяет слова, которые мать сказала ей в автобусе.

В этом крылось глубокое противоречие, которое Зееву трудно было переварить, – противоречие между провокационным выпадом Михаэля Розена и мягкостью и прочувствованностью его речи. Борода руководителя была растрепана, не прибрана, глаза – красными. Когда они на прошлой неделе сидели рядом в машине, от его черной футболки остро пахло сигаретным дымом и потом, а может, и алкоголем. Авни попробовал представить себе квартиру Михаэля, его рабочую комнату. Переполненные окурками пепельницы, кипы книг и полупустые винные бутылки на письменном столе. Розен не пригласит его после этой совместной поездки к себе вечером в квартиру. Но это может произойти в одну из недель, оставшихся до окончания семинара.

Михаэль не спускал мягкого утешающего взгляда с лица пожилой женщины.

– Вам захотелось придать этому рассказу гармоничный финал, и поэтому вы закончили его тем, что дочь повторила слова матери, – продолжал он. – Но, по моим понятиям, конец должен быть другим. В нем нет истинного примирения. Если б примирение состоялось, он не был бы написан. И я думаю, что вам хотелось гармоничного финала, потому что всем нам кажется, что настоящая красота в искусстве заключена в гармонии, а возмущение нелитературно. Но, с моей точки зрения, неважно, что такое литература. Уже на первой встрече я сказал вам, что не могу и не хочу помогать вам писать литературу. Я хочу научить вас писать.

– А что плохого в том, чтобы писать литературу? – спросила одна из студенток. – «Просто так» писать умеет каждый.

– Ничего плохого в этом нет, Эйнат. Это лишь значит, что ты используешь слова и стереотипы кого-то другого. Девочка в автобусе не видела дождя, заливающего лицо ее матери, и я совершенно уверен, что женщина, сидящая возле матери в больнице, не попросила у нее прощения, когда та умерла. Она испугалась. Испытала шок. Смерть – вещь не гармоничная. Это вещь пугающая. А как мне кажется, пугающая вещь – это вещь, которую интересно описать. И я не соглашусь, что писать умеют все. Вспомните, что я зачитал вам на первом занятии, – отрывок из письма Кафки.

Розен закрыл глаза и произнес по памяти:

– «Если книга, которую мы читаем, не ошарашит нас, как оплеуха по голове, зачем же ее читать? Нам нужны книги, бьющие в нас, как катастрофа; книги, вызывающие страдание, как смерть человека, которого мы любили больше себя самого, пробуждающие ощущение, что нас на веки вечные изгнали в темный лес; книги, как самоубийство; книга должна быть топором, прорубающим брешь в замерзшем озере». Обратите внимание: Кафка говорит не о литературе, а о книгах.

Михаэль обвел взглядом слушателей и остановился на Зееве. Может, он увидел то, чего Авни сам еще не знал, – что это момент, когда внутри него родилось творчество? А может быть, это случилось чуть позже, во время их поездки в машине, когда разговоры стали более близкими и интимными, и Зеев почувствовал, что Михаэль Розен пытается что-то ему сказать… Будто уже знает.

Пожилая женщина, которая, видимо, была когда-то той девочкой, что выгнала свою мать из автобуса, после прочтения рассказа пришла в себя и осмелилась возразить Михаэлю. Ей не удалось открыться его словам.

– Это тема, которую вы просили развить. Раскаяние, – сказала она.

– Верно, раскаяние. Но кто же сказал, что в раскаянии есть примирение, или согласие, или красота? Совсем наоборот, лично я вижу в раскаянии душевный надлом, и боль, и ненависть. В рассказе Шофмана [8] было раскаяние, но там не было примирения, и не было ничего от литературы. А было одно лишь смятение и горечь. – Розен порылся в своем рюкзаке и достал из него синий томик с потрепанным корешком. – Что в этом рассказе имеется, так это насмешка над литературой… Вы помните… рассказчик злится на снег, вернее, на литературное изображение снега, из-за которого он сделался отцом, хотя вовсе не хотел этого, не хотел детей. Читаю: «И из-за чего я попал в капкан? Что сбило меня с толку? Любовь? Большая любовь? Весьма сомнительно. Больше, чем сама любовь, привели к этому все те хитрые штучки, что ее окружают, а иными словами, литература – облака, ветер, снег… да-да, снег, снег, который запудрил мне мозги!» У этого рассказа нет гармоничного конца. Герой раскаивается в том, что привел в мир детей и приговорен прожить свою жизнь с этим раскаянием и с этой горечью.

Пожилая женщина не была способна оценить блестящую речь Михаэля.

– Но я думаю, что у нас с ней действительно произошло примирение, в самом конце, – сказала она.

* * *

Розен задержался в классе – видимо, беседовал со студенткой, которая подошла к нему после занятий. Зеев дожидался его во дворе музея. Настал вечер, и в Камерный театр и Оперу потекли солидные пары.

Михаэль, вышедший через несколько минут с молоденькой студенткой, заметил Зеева.

– Меня ждете? – спросил он.

– До встречи на будущей неделе, – попрощалась студентка.

Руководитель семинара закурил сигарету, которую достал из скомканной пачки.

– Я подумал, что вам, конечно, захочется, чтобы я подбросил вас до дома, – сказал ему Авни.

Они стояли друг напротив друга на ступеньках, ведущих в библиотеку Бейт-Ариэла. Михаэль был высок, его покрасневшие глаза блестели.

– А, спасибо, – сказал он. – Но я к приятельнице.

Однако Зеев быстро среагировал на эту новость:

– Неважно. Я подброшу вас, куда скажете.

– Это совсем в другую сторону, она живет в Яд Элиягу.

Когда на прошлой неделе Авни дождался Розена и предложил подвезти его, он рассказал ему, что живет в северном Тель-Авиве, неподалеку от его квартиры, в северной части Бен-Егуды, на улице, где они и вправду жили до рождения Эли.

– Да ну, чепуха, – сказал Зеев, – сделать крюк нетрудно.

Они пошли к стоянке, где была его старенькая «Даятцу». Михаэль шагал, как хозяин города, и Авни казалось, что он смотрит на огни светофоров и на уличные рекламы, как ребенок, увидевший их впервые. Только ради этой поездки он утром попросил Михаль оставить ему машину, подбросил ее до школы и отправился в Тель-Авив на ней, а не на мотороллере. На сиденье возле водителя и на резиновом коврике перед ним валялись книжки и диски – Зеев убрал их и извинился за беспорядок.

– Вау! – сказал Михаэль. – Да у вас тут передвижная библиотека!

Когда Авни завел мотор, в машине раздалась музыка – струнный квартет Шостаковича. Он вытащил диск из проигрывателя и сказал как будто бы про себя:

– Сейчас не то настроение.

По радио передавали восьмичасовые новости. Креслице Эли Зеев оставил на заднем сиденье. Михаэль заметил его еще в прошлый раз и спросил, сколько у него детей и сколько им лет.

– Один, – ответил тогда Авни. – Почти год, а я все никак не привыкну.

Зеев спросил, как лучше ехать в Яд Элиягу, и они повернули налево, на Эвэн Гвироль, после чего поехали по Иегуда Галеви.

– Сложное занятие, да? Она ничего не поняла из того, что вы говорили, – сказал Авни, и его пассажир удивленно взглянул на него.

– Мне как раз показалось, что встреча удалась. Она меня удивила. Хороший написала рассказ. Надеюсь, это не будет неправильно понято из-за того, что я там наговорил.

Когда они подъехали к перекрестку Маарив, Зеев вместо того, чтобы продолжить ехать прямо, повернул направо, на Дерех Ицхак Саде.

– Неважно, как дальше, – сказал Розен, – развернетесь где-нибудь. Только вы сильно удлинили себе путь. Можете высадить меня здесь… А когда вы что-нибудь прочтете? Я к вам в классе не обращаюсь, потому что не хочу давить.

Зеев жаждал поведать ему, что он чувствует, рассказать, что вот-вот, наконец-то, спустя годы кое-что напишет. Он увидел перед глазами лицо Офера, каким видел его в последний раз, и подумал, как его описать. Эти намечающиеся усики, этот смущенный смех. Уже три дня он знал, что напишет, но все еще не ухватил нужных слов – они крутились где-то на кончике его языка.

– Думаю, что на этой неделе и напишу, – сказал Авни. – Я вроде нашел свою тему. С вашей помощью.

Но Михаэль состорожничал и промолчал. Не спросил ни слова.

– А как вы? Сейчас что-нибудь пишете? – поинтересовался Зеев.

Они стояли у светофора. Розен вздохнул. Его длинные ноги с трудом умещались в маленькой машинке.

– Я пишу всегда, – сказал он. – Но, думаю, вот уже месяцы я не писал ничего, что смог бы предъявить читателю и опубликовать. Потому и согласился проводить семинар. Я надеюсь, что он поможет мне разрешить что-то и в моей собственной работе.

Вздох Михаэля и его исповедь будто сблизили двух сидящих в машине людей. Последнюю книгу Розена, которую он опубликовал два года назад, Зеев читал. Сперва из зависти, вызванной молодостью автора, потом – из-за удивления и восхищения. Всего руководитель литературного семинара опубликовал три книги – два сборника рассказов и короткий роман; и хотя бестселлерами они не стали, их хвалили. Красная футболка Михаэля источала тот же острый запах, что и черный свитер, который был на нем в прошлый раз, и Авни подумал, что, наверное, так пахнет его тело.

– У вас бывают длительные простои, когда не пишется? – спросил Зеев.

– Пишу я всегда, но бывают времена, когда ничего хорошего не выходит.

– А кто решает, что хорошо и что плохо?

– Я.

Авни рассмеялся, а Михаэль остался серьезным, будто в его словах не было ничего смешного.

– А как вы вообще начали писать? – спросил Зеев.

– Даже и не помню. Вспоминаю, что писал еще малышом в начальной школе. Сижу в классе, не слышу ни слова из того, что говорит учительница, и пишу стихи.

Зеев ненавидел этот ответ, часто звучавший в газетных интервью с писателями. Сам он не разрешал себе пропустить ни единого слова учителя, и главным его воспоминанием о начальной школе был страх, что преподавательница задаст ему вопрос.

Розен сделал радио потише и спросил:

– А вы с каких пор пишете? У меня сложилось впечатление, что вы не большой любитель семинаров и что вы хорошо знаете, что и как хотите написать.

Авни был потрясен.

Неужели ему удалось обмануть Михаэля, скрыть от него правду? Или же тот сумел чутьем проникнуть в то, что сам Зеев не мог ухватить, увидел в нем ядро, в существование которого он и сам не осмеливался поверить?

– Да ничего я не пишу; кто вам сказал, что я пишу? – рассмеялся он, чтобы скрыть возбуждение. – На самом деле я в этот класс зашел совершенно случайно. Это не было запланировано. Я проходил мимо Бейт-Ариэлы, увидел объявление и решил заглянуть – не для того, чтобы научиться писать, а больше чтобы увидеть, как это проходит и о чем пишут люди. Я не был уверен, что хочу остаться, – а остался, потому что на меня очень большое впечатление произвело то, что вы сказали на первом занятии. Появилось ощущение, что мне у вас есть чему поучиться. И, думаю, я поучился. Я чувствую, что это приходит.

Это был момент в разговоре, когда Зееву показалось, что он почти готов открыться. Но Михаэль смутился – возможно, он не знал, как принять похвалу, и в машине воцарилось молчание.

Они были в Яд Элиягу, и Розен глядел в окно своими покрасневшими глазами.

– Довольно славный район, – сказал он. – Собираюсь сюда переехать. Плата за съем гораздо ниже, чем у нас там.

– Да, в Тель-Авиве цены заоблачные, – тотчас ответил Зеев.

Минута для откровений была упущена.

– Мы вот тоже собираемся переехать, – добавил Авни. – Хозяин хочет поднять оплату, да и нам нужна квартира побольше, с детской. Сегодня при жаловании двух учителей снять квартиру в Тель-Авиве непросто.

– И куда же вы переедете?

– Может, в Холон… хотя мы еще думаем. Очень трудно расстаться с Тель-Авивом. Мне, во всяком случае.

– Как раз в Холон я бы переехал, – сказал Михаэль. – Это вроде бы то, что надо.

– В каком смысле то, что надо? – поинтересовался Зеев.

– Место что надо для жизни и писательства. Мне осточертело писать про Тель-Авив. Я чувствую, что ищу способ писать просто; а может быть, для того, чтобы писать просто, нужно и жить простой жизнью, среди простых людей… Мне осточертела литературная заумь, но, может, это наивно.

Теперь и Авни ощутил укус жала Розена.

– Вы что, и вправду ненавидите литературу? – спросил он.

– Да нет, нет, – ответил Михаэль. – Надеюсь, не это стало посылом сегодняшнего семинара. Господи, такое чувство, что меня совершенно не поняли! Может, я пришел на взводе, и это передалось и вам… На следующей встрече я обязан исправить это впечатление. Я просто пытаюсь научить вас избавляться от беспокойства о том, что считается литературой, а что – нет, и выражать в произведении то, что на душу ляжет. Самый сильный текст, когда-либо созданный – во всяком случае, с моей точки зрения, – написан не как литературное произведение. Вы знакомы с «Письмом отцу» Кафки?

Зеев постеснялся признаться, что не читал этого письма, и еще сильнее постеснялся сказать, что читал, а потом попасться на лжи. Задал ли Михаэль этот вопрос, потому что уже отнес его к классу простых людей, живущих простой жизнью? Зеев мог бы отболтаться какими-то общими фразами, типа: «Читал, но давно, слово в слово не повторю», – но все-таки решил сказать, что не читал.

– Прекрасно. Я принесу вам на занятия отрывок, – пообещал писатель. – Потому что оно длинное, и есть даже новый перевод. Это письмо, которое Кафка написал своему отцу в двадцатом году… кажется, так; а может, в девятнадцатом, за несколько лет до смерти, и которое к отцу так и не попало. Подумайте об этом: одно из великих произведений, когда-либо созданных историей, написано не в качестве литературного произведения, а в качестве письма, адресованного одному-единственному читателю, но и тот его не прочел. Это потрясает меня всякий раз, когда я об этом думаю. Так вот, мне хотелось бы писать так, будто у моего текста есть один-единственный читатель, которого я хочу потрясти. То письмо начинается словами: «Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь тебя». Невероятно, а?

Именно в этот момент в голове Зеева и возникли первые слова. И идея, которая в эти послеобеденные часы еще не умела себя выразить, как младенец, что еще не способен говорить, вдруг сложилась в ясные фразы, которые только и надо, что перенести на бумагу.

* * *

Дальнейший период сильно отличался от того, что было до и после пятничного звонка в полицию. На этот раз в его действиях не было ни спешки, ни сумятицы. Все делалось в состоянии внутреннего спокойствия. Ни тени страха, который изводил его со вчерашнего полудня и который не прошел до конца, когда Авни проснулся ночью и вокруг была мертвая тишина. Все было как надо, как, по его представлению, и будет, когда он станет читать то, что написал.

Расставшись с Михаэлем, Зеев не сразу отправился из Яд Элиягу домой, а позвонил Михали и спросил, может ли вернуться попозже. Сказал ей, что хочет сходить в кино, – и тут же вспомнил про английский фильм, который смотрел утром, и решил, что перескажет его ей, и ему не придется врать. Он уселся у окна в кафе на площади Масарика и заказал зеленый чай.

И в его черной тетради, будто сами собой, возникли первые слова:

Папа и мама,

Я знаю, что вы уже несколько дней меня разыскиваете, но советую прекратить поиски, потому что вы меня не найдете, и полиция тоже не найдет, даже с собаками.

В объявлениях, расклеенных на улицах, написано, что я исчез в среду утром, но мы все трое знаем, что это неправда. Мы все трое знаем, что я исчез гораздо раньше, что я исчез, а вы и не заметили, потому что вы не замечали ничего; и исчез я не в один прекрасный день, а это был столь постепенный процесс исчезновения, что вам уже казалось, будто я все еще дома, и это потому, что вы ни разу не потрудились посмотреть.

Я спрашиваю себя, почему вы именно сейчас меня разыскиваете, почему именно сейчас обратились в полицию, почему не сделали этого в течение тех месяцев и лет, когда все было ясно, все черным по белому. Раньше я считал: все потому, что вы слишком заняты собой и своей жизнью, но это была детская мысль, которая исчезла, когда я понял, что настоящая причина в том, что вам просто трудно приблизиться, потому что все люди боятся по-настоящему увидеть то, что происходит с другим человеком, в особенности то, что происходит с их ребенком, тем более если он иной, отличается от них, непонятен им, чужой для них птенец.

Я знаю, что это письмо причинит вам боль, но, наверное, я и хочу, чтобы вы испытали боль, как испытывал ее я. Вы могли этого избежать, но не сделали этого, вспомнили обо мне, когда было слишком поздно.

Вы, конечно, спрашиваете себя, где я сейчас и откуда пишу, – а я скажу только, что пишу издалека, из мира, где все намного лучше.

Уже не ваш сын,

Офер.

Несколько раз Зеев перечитал в кафе это письмо.

Он не испытывал ни радости, ни удовлетворения – только желание быть точным, найти верные слова и удалить неверные. Он составлял и вычеркивал предложения, вылавливая из письма все, что не мог сказать подросток в возрасте Офера. Все, что не могло звучать, как произнесенное Офером. А когда Авни вернулся домой, Михаль спросила:

– Как себя чувствуешь?

И он ответил:

– Клево.

Они сидели в гостиной, и его жена резала на дольки оранжевую дыню, первую за лето. Зеев пересказывал ей английский фильм, а она рассказывала о том, что было в школе, и о вечере с Эли, который был более возбужден, чем обычно, и все хныкал, искал отца. В полдвенадцатого Михаль сказала, что идет спать, и спросила, не ложится ли и Зеев. Он ответил, что пока нет.

– Хочу еще кое-что написать. – Мужчина улыбнулся, и его супруга, удивленно взглянув на него, сказала:

– Давно пора.

Зеев присел к письменному столу на балконе, но только после того, как, заглянув в спальню, убедился, что Михаль заснула. Он вынул из сумки стерильные перчатки, купленные в аптеке по дороге домой, и чистый лист из новой пачки бумаги для принтера и стал медленно переписывать составленные в кафе строчки. Авни вывел все слова округлыми, широко расставленными буквами, отличными от своего обычного почерка, убористого и угловатого. Он не включил выражения«все было ясно» и«все черным по белому», потому что они показались ему слишком стандартными, а также оборот «чужой для них птенец», которое, конечно же, не было знакомо Оферу. В конце письма, после слова «Офер», он добавил: «продолжение следует», а затем сложил это письмо с помощью линейки и вложил его в коричневый, средней величины конверт.

Так как по дороге домой Зеев увидел, что почту из их ящика Михаль уже вынула, он вытащил из кухонной корзинки для писем нераспечатанный конверт со счетом за электричество. Другой рукой взял мешок с мусором, который также мог объяснить стерильные перчатки, если кто-нибудь увидит его и спросит о них, однако его, конечно же, никто не видел. Вставил счет за электричество в свой почтовый ящик, потом вытащил его и тем же движением ткнул коричневый конверт в почтовый ящик семейства Шараби. Краешек конверта высунулся из ящика снизу. Не заметить его было невозможно. Авни снял перчатки, сунул их в мешок с мусором и выбросил этот мешок в большой мусорный контейнер, а потом вернулся на балкон и сел возле письменного стола. Жалюзи были приоткрыты, а компьютер включен. Волнение все не проходило. Что было странно. Эта острая настороженность была ему и свойственна, и не свойственна. Вероятность встречи в такой ночной час с кем-то входящим в дом или выходящим из него являлась почти нулевой. Но залечь в кровать Авни не мог. Может, он чувствовал то, что испытывает молодой писатель, с замиранием сердца дожидающийся утренней газеты, в которой напечатан его первый рассказ. Внезапно Зеев подумал, что кто-нибудь из соседей может спуститься к почтовым ящикам и незаметно для него вытащить этот конверт. Он нашел ключи от мотороллера и спустился якобы для того, чтобы поискать что-то в ящичке под седлом. Конверт был на месте. После этого Зеев погулял по Интернету и доел остатки дыни. За минуту до того, как выключить компьютер, он услышал шум машины, остановившейся возле дома. Открылась дверь рядом с водителем, а также дверь багажника, и из машины вышел мужчина. Отец Офера. Он вытащил из багажника маленький чемоданчик, подошел к водителю и через открытое окно пожал ему руку, а потом прошел с чемоданчиком по дорожке к дому и исчез на лестнице.

Время было полвторого ночи.

7

Оглядываясь назад, можно сказать, что это был день, изменивший курс расследования.

Тогда Авраам этого еще не знал. Прошло несколько дней, пока инспектор не почувствовал, что расследование уходит в направлениях, о которых он и не думал. Но в это время он уже был в Брюсселе.

Как бы то ни было, но когда в понедельник вечером Авраам Авраам шел пешком домой своим обычным маршрутом, от улицы Фихман до Кирьят-Шарета, он знал, что подросток, пропавший в среду утром, уже не полнейшая загадка для него. Впервые с начала расследования он не только сумел рассмотреть его лицо, каким оно предстало перед ним на полученных им фотографиях, но и ощутить звук его голоса, расслышать его мысли.

В полвосьмого утра инспектор позвонил отцу Офера, который после полуночи приземлился в аэропорту, и вызвал его для дачи показаний. Потом позвонил Зееву Авни, соседу, с которым собирался поговорить накануне, да так и отложил звонок, однако его уже не было дома. Супруга соседа сказала, что он ушел на работу несколько минут назад, и сообщила номер его мобильника. Авраам позвонил ему, но, как и предупреждала жена Зеева, ответа не получил. Она сказала, что у него несколько уроков подряд, и отвечать он может только во время коротких перемен. Сообщений же инспектор оставлять не стал.

А пока суд да дело, он вернулся к папке Игоря Кинтаева, чтобы разобраться с ней до передачи в прокуратуру Тель-Авивского округа. За день до этого оттого, что Авраам был до смерти взбешен на заседании группы, и оттого, что Илана велела ему сосредоточиться на деле пропавшего подростка, он отменил допрос Кинтаева. Да и дело это не было срочным. В среду прокуратура вынесет обвинительное заключение и потребует ареста этого парня до окончания производства дела. Авраам продолжил изучение свидетельских показаний и других материалов, и чем больше он вчитывался в беседы с Кинтаевым, тем более странными они ему казались. Признания в нарушениях, не фигурирующих в деле, в поджогах и в попытке убить током престарелую родственницу, чтобы завладеть ее деньгами, Авраам Авраам вынес в отдельную графу и сопроводил пометкой: «Передать материал в соответствующий отдел Северного округа полиции, для дальнейшего изучения». А затем, подводя итоги, он обратил особое внимание на странное выражение Игоря, которое тот повторял раз за разом: «Если вы мне друг…»

«Если вы мне друг, я с вами поговорю», «Если вы мне друг, я помогу вам закончить это расследование», «Если вы мне друг, я расскажу вам такое, о чем вы не знаете».

Авраам Авраам лишь раз среагировал на эти странные заявления. Он сказал Кинтаеву: «Да, я вам друг», и тот, громко расхохотавшись, сказал: «Если вы мне друг, вы меня отпускаете, и я иду к вам домой».

В без четверти одиннадцать инспектор попытался поймать по телефону Зеева Авни – и снова наткнулся на автоответчик.

* * *

Элиягу Маалюль позвонил Аврааму, когда отец Офера уже сидел у него в кабинете.

– Можно пару часиков повременить? – спросил инспектор Маалюля.

– Думаю, что нет.

Авраам извинился перед отцом Офера и вышел из кабинета.

Элиягу, как и было решено, утром вернулся в школу, чтобы расспросить одноклассников и учителей пропавшего подростка. Он уселся в кабинете школьного психолога и принимал ребят в ее присутствии. Ему казалось, что это придаст им уверенности и может подтолкнуть их к разговору. «Некоторые ребята больше боятся знакомых и реально влиятельных деятелей школы, чем абстрактных представителей полиции», – объяснил он.

Теперь Маалюль тяжело дышал, будто говорил во время быстрой ходьбы.

– Уверяю тебя, Ави, ты ошибаешься, – заявил он. – Он не удрал и не покончил с собой. Сейчас у меня в этом нет сомнений.

Когда они прошлым вечером говорили по телефону и планировали действия на завтра, Авраам Авраам снова попытался объяснить Элиягу, почему, по его мнению, велики шансы, что Офер исчез по собственной воле.

– Ты что-то выяснл? – спросил он теперь.

– Не совсем… А в общем, знаешь, что? Да, – сказал Маалюль. – В пятницу вечером, через два дня после того, как Офер исчез, он должен был с кем-то пойти в кино. Если я не ошибаюсь, такое случалось с ним не часто. Может, вообще не случалось. Приятеля, который сообщил это, зовут Янив Нешер. Они учатся в одном классе, и если я правильно понимаю, это самый близкий кореш Офера, хотя я не знаю, как много он знает. За три дня до того, как парень исчез, в воскресенье, он рассказал этому Яниву, что в пятницу собирается в кино с девочкой, с которой познакомился через него.

В тот же день после беседы с Маалюлем Авраам Авраам снова услышит слово «кино». В другом контексте, от другого человека. Он вспомнит про фильм, на который Офер собирался сходить в пятницу вечером, и мысленно свяжет оба этих фильма и две эти беседы.

– Что значит «через него»? – спросил инспектор.

– Через его сестру, – объяснил Элиягу. – Офер был у этого приятеля дома – обменяться компьютерными играми или поиграть в них, а у приятеля есть сестра, на год его младше. У нее сидела подружка, и Офер ей понравился. Ему послали эсэмэску с номером ее телефона. Он, видно, сперва заколебался, но на той неделе позвонил ей… Ладно, детали не важны. Что важно, так это то, что они договорились на прошлую пятницу сходить в кино. А за два дня до этого он исчез.

Не важны? Детали были важны, да еще как! На первый взгляд Элиягу не сообщил никакой особо важной информации, но это был не тот Офер, о котором Аврааму рассказывали все эти дни. Не тот мальчик, который не выходил из дома. Который ни с кем не делился своей жизнью. Внезапно оказалось, что он был у приятеля. Собирался пойти в кино. Понравился какой-то девочке. А Авраам Авраам думал, что он не нравился никому…

– И ты с ней поговорил? – спросил он.

– Нет, она учится в гимназии в Кирьят-Шарете. Я сейчас еду туда. А кроме того, я не знал, что у них умственно отсталая дочка.

Авраам не усек, о чем говорит его коллега.

– У кого? – переспросил он.

– Да у его родителей. Я понял из разговора с приятелем, что у Офера сестра с синдромом Дауна.

Инспектор понятия не имел об этом и заколебался, не зная, признаваться ли в этом Маалюлю.

Начиная с пятницы он уверял себя, что будет выслушивать все рассказы и «знакомиться с персонажами». Но расследование продолжалось уже пять дней, а он даже эту деталь – конечно же, такую существенную в жизни Офера – еще не выяснил.

– Я не знал, что у нее синдром Дауна, – не стал скрывать Авраам. – Я ее не видел. Бабушка с дедушкой забрали брата и сестру к себе в среду или в четверг. Это объясняет, почему мать не может одна справляться с детьми.

– И это также объясняет замкнутость Офера, – добавил Элиягу. – Из разговора с приятелем я понял, что тот у Офера в доме не бывал. Офер ни разу не пригласил его к себе, и причина, конечно, в сестре.

Когда Авраам приходил к Шараби, в комнате сестры Офера он не был. Ни в четверг, ни в пятницу. У него было ощущение, что Хана Шараби хочет, чтобы эта закрытая комната таковой и оставалась. Да и в спальню родителей пропавшего мальчика он не входил. Неожиданно ему в голову пришел тот дурацкий вопрос, который донимал его по дороге домой в первый вечер после прихода матери Офера в участок – почему у их второго и третьего ребенка такая большая разница в возрасте? Через два года после Офера Хана родила дочь с синдромом Дауна. И больше они с мужем детей не заводили. Почти десять лет.

Подумав с минуту, инспектор спросил:

– Но что это, по-твоему, нам дает?

– Какое-то направление, верно? – отозвался Маалюль. – Может, у девочки, с которой Офер собирался в кино, есть друг, который не шибко всем этим доволен? И вроде бы вероятность того, что он сбежал, как-то уменьшается. Ты можешь такое представить, что он решил исчезнуть за два дня до первого в жизни свидания? Поди знай, может, он что-то рассказал этой девочке… Может, с той среды он с ней как-то пообщался? Может, она – тот человек, которого мы искали?

– И она об этом никому не рассказала?

– Ави, я честно не знаю. Я сейчас еду к ней – и после все тебе сообщу.

Пять дней, и он не знает… Ни про девчонку, с которой контачил Офер, ни про его сестру. Конечно же, идея присоединить к группе Маалюля была отличной. Авраамом овладело дикое желание вернуться к себе в кабинет и вытянуть из отца Офера все, что можно, про жизнь его старшего сына. Даже если разговор затянется до поздней ночи.

* * *

Рафаэль Шараби его удивил. Фигурой, манерой разговора и даже построением речи. Возможно, зная, что он моряк и профсоюзный деятель, Авраам Авраам ожидал увидеть этакого мужлана, грубого и горластого. Ожидал, что тот заведется, набросится на него из-за проволочки с началом расследования, станет угрожать. Если инспектор верно понял намеки Иланы, легкого нажима со стороны Рафаэля Шараби было бы довольно, чтобы дело передали в специальный отдел под управлением более высокопоставленных лиц, если не в Центральное управление полиции.

– Прошу прощения, – сказал Авраам, вернувшись в свой кабинет. – Поступили некоторые сведения от следователя, работающего на участке.

– Есть новости? – спросил Рафаэль.

Инспектор отрицательно покачал головой:

– Пока нет. Увидим позже.

В фигуре и лице отца Офера была какая-то мягкость, почти женственность. Пухловатый мужичок лет сорока с хвостиком. Кучерявые, коротко стриженные волосы, черные с проседью. Выше инспектора всего на каких-то пять сантиметров. Лицо полное и круглое, небритое, с седой щетиной. Как в дни траура. Авраам вспомнил квартиру, увиденную в первый день расследования. Родня и приятели, бутылки «Колы» и тарелки с угощениями на столе. Отец этого семейства был тогда на корабле, на пути в Триест.

Рафаэль Шараби не пытался ему угрожать и не коснулся проволочки в начале расследования. Он молча и терпеливо выслушал отчет о том, как оно ведется, и в конце предложил любую помощь, какая потребуется. Его коллеги по службе вызвались помочь, как и его родня. Неужели жена не рассказала ему о проволочке? Может, побоялась, как бы он не подумал, что она сама же и не настояла, чтобы с расследованием не спешили? Но этот человек вроде не выглядит мужем, которого нужно бояться. Когда он сел после того, как они с инспектором пожали друг другу руки и представились, Авраам Авраам сказал, что ему, понятное дело, было непросто – быть вдалеке, в море, без возможности сразу вернуться домой. Шараби кивнул:

– Да. Но что поделаешь! Я вернулся сразу, как бросили якорь в порту.

Как будто это его в чем-то обвиняли.

Авраам подумал о море. Тихое оно или бурное, все ли время моряки находятся в трюме, или же, когда выдастся свободная минутка, поднимаются на палубу вдохнуть свежего воздуха? Является ли море частью жизни моряка, или же корабль – это просто место службы, вроде строения с конторами, только что наружу не выйдешь?

– Мне в этом деле тяжелее всего то, что я до сих пор мало знаю про Офера, – сказал полицейский вслух. – Вот помощь, которая мне в основном и нужна. Вашей жене тяжко, и я ее понимаю. Но мне не удается составить его психологический портрет. А без этого, в особенности когда у меня нет никаких реальных указателей, которым мы можем последовать, нам очень трудно взять правильное направление.

Шараби кивнул. Молча. Возможно, мыслями он был еще далеко в море. Не мог свыкнуться с тем фактом, что в самую трудную минуту его не было рядом.

– Как я понимаю, вы нередко подолгу отсутствуете. Может, попытаетесь рассказать, как это происходит? На какой срок вы уезжаете, как часто? – спросил инспектор.

– Обычно я хожу в короткие рейсы – Лимасол, Турция, несколько дней плавания. Раз в несколько месяцев участвую в рейсах подлиннее, вроде Копера или Триеста. После каждого рейса провожу несколько дней дома, иногда и по две недели. И очень редко бывают портовые работы. От полутора до пяти недель. Текущий ремонт судна.

«А где этот Копер?» – подумалось Аврааму. Наверное, это порт в Средиземном или в каком-то другом море. Каждый раз, слыша во время дознаний не знакомые для себя вещи, он чувствовал, что взял верное направление. Пересек собственные границы. Ему показалось, что в отличие от матери Офера отцу мальчика хочется рассказывать. Что он открыл инспектору дверь. Пусть пока только дверь на корабль. Авраам побывал у них дома в четверг и в пятницу. Хана проводила его в комнату сыновей, вместе с ним открывала шкафы и ящики, сидела возле него на кровати Офера – и при всем этом он чувствовал, что впустить его к себе в дом она отказывается.

– Как именуется ваша должность? – спросил Авраам Рафаэля.

– Главный механик.

– Должность высокая?

– Ну, как высокая… Должность, которую получаешь через двадцать лет работы.

– И как вы выбрали эту профессию?

Шараби посмотрел на него удивленно, будто ответ и так был ясен.

– Служил во флоте. Когда демобилизовался, пошел в Морскую школу в Акко на отделение механиков, а потом – обычный путь в Судоходную компанию ЦИМ.

– И это значит, что вы командир корабля? Капитан? – В том, что на корабле есть капитан, Авраам уверен не был.

– Нет. Главный механик отвечает только за машинное отделение. Капитан должен получить специальное образование по судовождению. Он отвечает за все судно, включая логистику – доставку грузов и разгрузку.

– На каких судах вы ходите?

– Обычно на судах среднего размера, потому что в дальние плавания я уже не хожу. На грузовых судах, маленьких или средних.

– Что они собой представляют?

– О, вы спрашиваете так, будто с ними знакомы, – извиняющимся тоном сказал Рафаэль. – Это что-то типа грузовых судов, контейнеровозов. Не очень крупные. Суда, которые перевозят от тысячи до трех тысяч стандартных контейнеров.

Авраам Авраам записал это на листке – таком же, как тот, на котором он писал в среду вечером. Как тот самый листок, на котором, сам того не заметив, нарисовал этот жуткий рисунок. Накануне инспектор искал его в своем кабинете и в квартире, но не нашел.

– Работа не слишком тяжелая? – спросил он. – Я имею в виду, для вашей семьи. – Полицейский понадеялся, что в его голосе не прозвучало осуждения.

– Что поделаешь, такая профессия, – ответил Шараби.

«Стоит ли спросить, сколько зарабатывает офицер инженер-механик? – подумал инспектор. – Пять тысяч шекелей? Десять тысяч? Тридцать?» Он понятия не имел, сколько, и решил поговорить об этом – о вещах, о которых Авраам не имел представления. Это всегда дает ключ к разгадкам…

– А что думает об этом ваша жена? – спросил он. – Вы как познакомились?

– Она это приняла, – сказал Рафаэль. – А что ей оставалось?

Под его округлой мягкостью все же таилась какая-то жестковинка, нетерпимость человека, не привычного к тому, что к нему лезут с личными вопросами, а он еще и должен на них отвечать. Ему больше пристало отдавать распоряжения, резкие и деловые – как у себя на корабле, так, наверное, и дома.

– Так как же вы познакомились? – настаивал инспектор.

– Хана тоже была во флоте. В более трудные времена, после рождения детей, я старался побольше бывать дома. Кроме того, благодаря этой профессии я иногда остаюсь дома по две недели кряду. Не хожу на работу.

Удивляло ли отца Офера то, что разговор в основном вьется вокруг его работы и его отлучек из дому? И ведь не то чтобы Авраам Авраам направлял беседу в этом направлении. Казалось, об этом хотелось говорить самому Шараби.

– В каком возрасте вы поженились? – задал полицейский новый вопрос.

– В каком возрасте? Мне было двадцать шесть, а Хане двадцать один.

Авраам мысленно представил себе их свадьбу. Это было в начале девяностых. Он сумел увидеть Рафаэля в возрасте двадцати с хвостиком. Похудощавей, спина попрямей – и все же с виду округлый и мягкий, как сегодня. Не самоуверенный. Хану инспектор представить двадцатилетней не смог.

– А когда родился Офер? – спросил он.

– Когда мы поженились, у меня была практика. Я уходил в дальние плавания, иногда больше месяца не бывал дома. Так что мы ждали. А вот когда я получил диплом и был принят в компанию, мы заделали Офера. Он родился в Тель-Ха-Шомере.

– И как это было для Офера? – спросил Авраам Авраам.

– Что значит, как это для него было?

– Ну, то, что вы надолго исчезали из дома?

«В общем-то, Офер исчез, как и ты», – подумал инспектор, но вслух этого не сказал.

Кисти рук у Рафаэля были крупные. Волосатые. Он положил их на стол и уставился на них.

– Когда он был маленьким, ему приходилось трудно. Раз я вернулся из дальнего плавания, а он меня не узнал. Уперся, что я не его папа, и звал меня дядей. Несколько дней. Когда он вырос, все устаканилось. Пока я в море, он очень выручает Хану. Много сидит дома. Помогает. Мы ждем, когда ему исполнится семнадцать и он сдаст на права. Хана машину не водит. Но, может, ему все это было нелегко…

– Что вы имеете в виду?

– Может, мы слишком перегружали его дома, и ему это осточертело… – Шараби на мгновение замолчал. – Я рос в доме, где была нищета, и в очень раннем возрасте пошел работать. Мне было важно, чтобы у детей был достаток и чтобы они учились. И Офер учился хорошо. Но мы много от него требовали. Помогать по дому, вкладывать силы в учебу… Может, перестарались.

Он все еще ни словом не обмолвился про дочь.

– Вы имеете в виду, что Оферу было трудно дома? – уточнил Авраам.

– Очень может быть. Для меня все было естественно. Я об этом не думал, пока он не пропал. А Офер ничего не говорил. Перед гимназией он попросился в школу морских офицеров – для этого ему надо было переехать в Акко, в интернат. Я не возражал, чтобы он выбрал эту дорогу, но Хана была против. Она хотела, чтобы он остался дома.

– У вас тут четкие правила – когда и с кем ему можно встречаться, а с кем нельзя?

– Нет, в этом деле мы как раз не давили. Подталкивали его выходить по вечерам, заниматься чем хочет с приятелями. Вечером, когда дети ложатся спать, Хане не так нужна помощь. Просто мы возложили слишком много ответственности на его плечи. В основном, когда я в плавании.

Полицейский был уверен: отец Офера понятия не имеет о том, что его сыну предстояло в пятницу вечером пойти в кино с приглянувшейся ему девочкой. Причем, возможно, впервые в жизни.

И так оно и было.

– А как у него с приятелями? С девочками? – спросил Авраам.

– Вряд ли он тусуется с девочками. Но это нормально. Я и сам в его возрасте был застенчивый. Я все думал, что, может, армия сделает с Офером то, что сделала со мной, хоть малость.

– Он говорил про армию?

– Он собирался пойти во флот, и я его поддерживал. Хотя не хочу, чтобы он после демобилизации стал моряком. Вы не знаете, какая это была для меня гордость, когда я видел, что он учится, готовит уроки, сидит у компьютера… И он научил меня работать с Интернетом.

* * *

Они просидели в его кабинете четыре часа, с одиннадцати до трех. И чем дольше это продолжалось, тем больше понимал Авраам Авраам, до какой степени важна для него эта беседа. После длительного молчания Ханы Шараби он испытывал чуть ли не чувство благодарности к ее мужу за то, что тот поведал ему о своей жизни.

В полвторого он вышел и заказал для них в кафетерии Технологического колледжа по подносу с обедом и два стакана кофе с молоком. В ожидании еды полицейский выкурил на стоянке сигарету. Зазвонил мобильник. Зеев Авни. Он не помнил, чтобы оставлял этому соседу свой номер телефона. Авраам Авраам спросил Зеева, может ли тот завтра утром приехать в участок для продолжения разговора. Тот ответил, что должен остаться с сыном, и пригласил его к себе в квартиру. Инспектор с минуту поколебался и предложил ему все-таки приехать в участок завтра, но во второй половине дня, примерно в пять. Авни согласился и спросил, где он там сидит.

– Тогда до встречи в четверг, – сказал Зеев, будто они были приятелями, договорившимися встретиться в кафе.

Мобильник Маалюля был отключен. Возможно, он как раз беседовал с девочкой из гимназии в Кирьят-Шарете. Авраам без всякой охоты позвонил также Шрапштейну, но тот где-то пропадал. Эяль ответил только на десятый звонок и сказал, что нащупал «интересное направление». В отличие от Маалюля, докладывать он ничего не стал. А уж Илане-то небось звякнул, в этом Авраам Авраам не сомневался.

– Что именно ты нащупал? – спросил инспектор.

– Еще не ясно, – ответил Шрапштейн. – Если дело окажется стоящим, я поставлю тебя в известность. Но если в двух словах, то один житель этого квартала выпущен под расписку с историей сексуальных домогательств и насилия в отношении подростков. В основном домогательств, но мы же знаем, как это развивается. Пока что я собираю информацию, и может случиться, что мы вызовем его в участок. Хочешь поучаствовать в дознании, если его приведут?

Естественно, что за вопрос!

Авраам заколебался, раздумывая, стоит ли позвонить Илане, и решил повременить с этим до окончания разговора с отцом Офера. Этому Шрапштейну удалось его позлить, но, в общем-то, сегодня настроение инспектора несколько улучшилось. Расследование сдвинулось с мертвой точки, хотя в каком оно пошло направлении, пока было неясно. Картина наполнилась деталями. История жизни Офера больше не была пустым листом – свадьба его родителей, состоявшаяся в начале девяностых, молодой отец, заканчивающий обучение на инженера-механика и на длительные периоды исчезающий из дома… А еще – сестра с синдромом Дауна, о существовании которой члены семьи стыдились рассказывать, контейнеровозы, переправляющие тысячи контейнеров, и порты на Кипре и в Копере. Из-за частых отъездов отца и из-за состояния сестры на плечи Офера взвалили тяжкий груз, и этот груз был не из тех, что закаляет. Может, даже наоборот. От мальчика не требовали занять место отца. От него требовали помогать. Вне дома у него был приятель по имени Янив Нешер, компьютерные игры и девочка, которой Офер понравился. И кино. Была попытка уйти из дома и жить в интернате, а также желание служить во флоте. Море стало как бы фоном всей истории. Не то море, берег которого Авраам Авраам, как и все прочие, знал, по которому он летом раз в несколько суббот гулял, не снимая футболки. Другое море – море как место работы. Море, разделяющее отца и сына, жену и мужа. Инспектору захотелось поглядеть на фотокарточки Офера, но они остались в кабинете, и он решил, что в присутствии отца этого делать не стоит.

Когда инспектор загасил вторую сигарету, ему снова позвонил Зеев Авни, который спросил, следует ли принести на дознание свое удостоверение личности или какие-то другие документы. Авраам велел принести паспорт, и Авни сказал:

– У меня паспорт просроченный. Я не исправил в нем место жительства, и там написано, что я проживаю в Тель-Авиве. Это ничего?

Инспектор ответил, что ничего, и положил трубку. Он уже пожалел о часах, которые придется разбазарить на разговор с этим учителем. Может, перепоручить его Шрапштейну? Авраам усмехнулся. Неплохая идея!

* * *

В последний час они говорили в основном про вторник. Инспектор попросил Рафаэля Шараби рассказать про последние сутки перед исчезновением Офера и попытаться припомнить любую необычную мелочь.

– Это было накануне рейса. Так что я почти весь день провел дома, – сказал отец пропавшего.

Он проснулся в шесть. Поднял младшего сына и Офера, а его жена разбудила их сестру. Рафаэль все еще словом не обмолвился про ее синдром Дауна, будто эта сестра была обычной девочкой, уезжавшей в школу в половине восьмого. На этом этапе разговора Авраам Авраам записывал все, каждое слово.

– Офер спустился в лавку? – уточнил он.

– Вроде бы да. Он ходит туда каждое утро. Но я точно не помню. А это важно?

После этого глава семьи отвез младшего сына в детский сад, а Офер ушел в школу, как всегда. Пешком. Что делала Хана, Рафаэль не знал.

Это был тот час – так в первый вечер представлял себе Авраам Авраам – тот час, когда мать осталась дома одна.

Из садика отец отправился по всяким делам. Зашел в банк и подскочил в Яффу для техосмотра машины. Когда он вернулся, они с женой вместе съездили в промышленную зону, за покупками. Он поел в каком-то кафе. Офер вернулся первым. Вроде в районе двух. Но точного времени Рафаэль не помнил, потому что пошел вздремнуть после обеда. Офер вроде бы обедает сам по себе, потому что сестра и брат возвращаются позже. Возможно, иногда он обедает с Ханой. Отец не помнил, видел ли старшего сына, когда проснулся, но Офер наверняка оставался дома, как утверждала и мать. Видимо, парень делал у себя в комнате уроки или готовился к контрольной. Рафаэль Шараби был в спальне, где с помощью жены начал укладывать чемодан в дорогу. Из комнаты Офера он не слышал никаких разговоров. Младший сын вернулся домой в четыре, его привела мать дружка по садику. Дочка вернулась после пяти.

В этом месте Авраам Авраам не сдержался и спросил:

– Так поздно? В какой же это школе она учится?

Шараби поглядел ему в глаза и тихо сказал:

– Что? Она в специальной школе.

– Почему?

– Она умственно отсталая. Это хорошая школа. С продленным днем и интенсивной помощью.

Когда Рафаэль рассказал о своей дочери, Аврааму показалось, что дальше спрашивать уже нечего. Будто он только того и хотел, чтобы Шараби перестали скрывать ее существование. Он все же задал еще один вопрос:

– Так обычно она дома? Ее не содержат в каком-то заведении?

И отец ответил:

– Нет, Хана на это не готова. Она еле-еле согласилась пристроить ее в школу. Хотела оставлять дома и самолично за ней ухаживать. И так оно и было до семи лет. Из-за этого она ушла с работы. Раньше работала в детском саду.

– И как это было для Офера?

– Я считал, что ее нужно поместить в интернат. Из-за детей. Нет, для него это было нелегко. Но он очень помогал. И ей, и Хане. Когда он был маленьким, все складывалось труднее. Он стеснялся и говорил в школе, что у него нет ни братьев, ни сестер и что он единственный ребенок. Это перед тем, как родился младший сын. В последние годы Офер ей помогает.

Инспектор отложил ручку и подумал про молчаливую мать. Она оставила работу, чтобы ухаживать за дочкой и оберегать ее от жестокости мира. А дома защищать девочку от отца, желающего послать ее в интернат. Из-за детей, то есть из-за сыновей.

– Как ее зовут? – спросил полицейский.

– Офер первый научился языку жестов, потому что у нее тяжелая проблема со слухом. Это часть ее проблем. Ее зовут Данит, – ответил Рафаэль.

Они вернулись к вторнику, и Авраам Авраам снова взялся за ручку и начал писать. Примерно в семь, рассказал Шараби, они поужинали. Все вместе. Отец помыл младшего сына в ванне и уложил его спать. Офер в гостиной смотрел телевизор. Хана помогла Данит помыться и улечься в постель. Когда младший сын заснул, Офер вернулся к ним в комнату. И, как кажется Рафаэлю, не включая звука, поиграл на компьютере. Писем он вроде никому не посылал, по Интернету не шастал. И по телефону, кажется, не говорил. Они поехали встретиться с парой приятелей в кафе, что в центре города. Что делал Офер, его отец понятия не имеет, но когда они вернулись – довольно рано, может, в одиннадцать, – он спал. Это не было необычно. Вроде бы это было как раз то время, когда Офер укладывается спать.

– Вы в этот вечер ссорились? – спросил Авраам.

– Кто с кем?

– Вы с вашей супругой. Или, может быть, вы с Офером…

– Такого не припомню. А почему вы спрашиваете?

– Просто вопрос.

– Не думаю. Иногда перед рейсом в семье бывает напряжение, но не припомню, чтобы перед последним мы ссорились.

– А на следующий день?

– Я вышел из дома в пять утра. Проснулся в четверть пятого. Хана встала, и мы вместе выпили кофе. Я подъехал в Ашдод и оставил машину в порту. Как всегда. По словам Ханы, утром в среду все тоже было как обычно, точно как в каждый иной день.

Однако в среду утром Офер отправился в школу и не пришел туда. И с тех пор исчез. Его отец перед отъездом не заходил в детскую. И все же он уверен, что оба сына спали. Из их комнаты не доносилось ни звука.

Авраам Авраам пытался сообразить, спросил ли он все, что хотел.

– Может такое быть, что, пока вас не было во вторник вечером, Офер незаметно для вас взял из дома деньги или кредитную карточку? Например, из ящика, где вы прячете наличность, – задал он еще один вопрос.

– Я не прячу. Наличность лежит во внутреннем кармане моего пиджака, висящего в шкафу, Офер об этом знает. И когда меня нет, они с Ханой берут деньги оттуда. Кредитной карточки у него нет. И он ничего не взял. Это первое, что я попросил Хану проверить.

Инспектор вспомнил, что мать Офера говорила ему это.

– Вы с тех пор, как вернулись домой, не заметили никакой пропажи из квартиры? Чего-то, что он мог взять с собой? – продолжил он расспросы.

Листки перед ним заполнились записями. Косые строчки, написанные синими чернилами. На этот раз пальцы полицейского были чистыми.

– Есть еще что-то, что вам хотелось бы сказать, а я об этом не спросил? – сделал он еще одну попытку побольше узнать об Офере.

Но отец подростка отрицательно помотал головой.

С матерью Офера Авраам этого не посмел бы, но он чувствовал, что Рафаэль Шараби – человек крепкий, и поэтому решился еще на один вопрос:

– Скажите, что вам подсказывает чутье, где сейчас Офер и что с ним случилось? Попытайтесь себе представить, где он в данную минуту.

Ответ Шараби был неожиданным:

– Без понятия. Я очень на него зол. Знаете, сколько б я дал, чтобы это узнать? Я сказал Хане, мол, верю, что он решил на несколько дней сбежать из дома. Нас попугать. Может, мы что-то ему сделали, может, он обиделся… Но я тоже сержусь – за то, что он нам преподнес. Особенно Хане. Она не может поверить в это. Считает, что с ним что-то случилось.

Полицейский и представить не мог, что Рафаэль будет говорить о том, как он сердится. Может, это был способ не думать о худшем из вариантов? Представлять себе их встречу. Продолжать разговор с Офером, как говорил с ним всегда… Переходил ли порой гнев отца в насилие? Бил ли он Офера перед тем, как тот стал подростком? И снова глаза инспектора обратились на крупные руки Шараби.

– А и вправду, как ваша жена? – спросил он.

– У нее сны. Кошмары, – сказал Рафаэль. – До вчерашнего дня ей приходилось справляться со всем самой. Она почти не спит.

* * *

Илана была в курсе дела по поводу расследования Шрапштейна и сказала, что, по ее мнению, вызов подозреваемого на допрос – идея правильная.

– Подозреваемого в чем? – спросил ее Авраам Авраам. – С чьей точки зрения?

– С нашей, – сказала Лим. – Вызови его. Надо исключить любую вероятность, какой бы она ни была.

Беседа инспектора с Рафаэлем Шараби не произвела на нее впечатления. Не впечатлило ее и то, каким образом восполнилась вся картина. Вариант, за который ухватился Эяль, понравился Илане куда больше. Авраам постучался в дверь Шрапштейна, а потом позвонил ему по телефону и спросил, сможет ли его коллега приехать в участок, чтобы допросить Зеева Авни. Эяль ответил отказом. Он был занят собственными расследованиями – как раз получил от инспекторши по надзору за условно освобожденными важную информацию о подозреваемом, живущем по соседству. На прошлой неделе тот с ней не связался, хотя обязан был это сделать.

Аврааму Аврааму ничего не оставалось, как ждать Зеева в своем кабинете.

Может, Илана и права. Несмотря на откровенность беседы и восполнения картины, инспектор не очень-то понял, каковы отношения Рафаэля Шараби с сыном – кроме того, что отец подолгу отсутствует. Но ведь после каждого плавания он по многу дней оставался дома. Когда Авраам спросил, с кем дружит Офер, Рафаэль пожал плечами:

– Не думаю, что у него много друзей. Не знаю.

Кроме рассказа о том, что Офер научил его пользоваться Интернетом, в словах отца мальчика не прозвучало ничего о близости между ними – все остальные разговоры были лишь об ответственности, чувстве долга и взаимопомощи. Дочерью занималась одна только мать. Отец, когда бывал дома, помогал с младшим сыном. Отводил его утром в садик, вечером купал… А Офер?

Авраам Авраам оглядывал стены своего кабинета, где не было ни окна, ни картинки, и думал про Игоря Кинтаева, томящегося в ожидании вердикта в камере предварительного заключения. Внезапно в нем вспыхнуло желание умотать в Брюссель. Самолет взлетает в Бен-Гурионе и направляется на запад. Летит над морем. А контейнеровозы плывут себе далеко внизу…

Еще пара дней.

Если не свалится ничего неожиданного. И не придется в последнюю минуту отменить полет.

Что он будет делать неделю в обществе Жан-Марка Каро?

Безбашенный бельгийский флик, тот, что будет принимать его в Брюсселе, возник тогда в аэропорту Бен-Гурион в черном костюме и галстуке. Это был мужчина лет тридцати, а то и моложе. Высоченный, что твой баскетболист, и красавец, прямо киноактер. А Авраам Авраам в праздничной полицейской форме стоял там дурак дураком с плакатом «Jean-Marc Karot». Было это в конце марта, в послеполуденное время. Погода стояла дивная. Первой фразой, произнесенной бельгийцем после того, как Авраам объяснил ему, что отвезет его в Тель-Авив и назавтра присоединится к нему на работе в участке, было:

– Блеск! Закинем чемодан в номер и – по телкам.

Инспектор был уверен, что это он так прикалывается, но потом оказалось, что именно это Жан-Марк Каро и собирался делать в Израиле. Он был женат и имел двух детей. Обмен опытом и усовершенствование полицейской работы никаким боком его не занимали, и он даже намекнул своему местному коллеге, что тот – желанный гость для секса втроем.

Авраам Авраам вспомнил, что не проверил срок действия своего заграничного паспорта. Если срок истек, то выхода нет, поездку придется отменить.

И тут в дверь постучали.

8

Он в жизни не бывал в полицейском участке.

Конечно, снаружи здание полиции ему видеть приходилось. Его серый фасад торчал в Холоне, как бельмо на глазу. Приземистое, почерневшее от копоти, плоское строение. Будто кто-то его придавил. Издали оно напоминало несколько соединенных между собой автофургонов. А вокруг пески. Не праздник для глаза, отнюдь. Типичная постройка для города, жители которого говорят не о жизни, а о выживании. Михаэль Розен представил их простыми людьми, которые живут себе по-простому. Но это, наверное, потому, что он никогда там не живал. Много лет назад Зеев собирался сходить в Центральное отделение Тель-Авивской полиции и пожаловаться на то, что со стоянки возле их дома воруют велосипеды, но решил, что копы и пальцем не пошевелят. А вот теперь его туда пригласили. Он открыл стеклянную дверь. Слева, за перегородкой, стояла женщина-полицейский в форме и ела рисовую лепешку. Место выглядело еще более облезлым, чем контора Министерства внутренних дел.

Особого мандража Авни не испытывал, но был напряжен. Если б его пригласили в полицию накануне утром, он не выдержал бы, но за прошедшие часы ему удалось прийти в себя. Зеев уже освободился от страха. Достаточно размагнитился, чтобы писать.

– Меня пригласили на пять часов к инспектору Ави Аврааму, – сказал он дежурной. – Вы знаете, где он сидит?

– А ему известно, что вы должны прийти? – спросила она в ответ. Как будто информация о его приходе не вытекает из самого вопроса!

У ментов было одно преимущество. Зеев не знал, что точно им известно. Он был почти уверен: несмотря на то что сорвалось у него с языка в дюнах, про телефонный звонок они не знают. Иначе к нему тут же прискакали бы. И про письмо они не знали. Это наверняка. Когда Зеев вышел из дома, направляясь в полицейский участок, это письмо все еще торчало из почтового ящика семейства Шараби, хотя прошло почти полдня и ночью отец Офера мотался мимо него минимум дважды. Вернувшись домой, Авни увидел Рафаэля с балкона, а утром случайно столкнулся с ним на лестнице. В этой их встрече было что-то парадоксальное. Спускаясь вниз, они всё говорили про поиски Офера, и оттого, что беседа продолжалась, пока они не вышли из дома, Шараби не заметил конверта. И когда Зеев вернулся из школы, конверт все еще был на месте. «Можно просто его вытащить», – промелькнуло у него в голове.

Инспектор Авраам ожидал его в комнатушке, крошечной и почти что темной. Кроме стола и двух стульев по бокам, ни для чего другого там места не было. На инспекторе была полицейская форма, и он не поднялся, чтобы пожать посетителю руку.

– Дознания ведутся в этой комнате? – спросил Зеев, усевшись.

– Да, в этом кабинете, – ответил Авраам.

Преимущество Авни заключалось в том, что в последние дни он думал о ментах безостановочно. Начиная с четверга Зеев наблюдал за их работой с балкона и из гостиной, а также в дюнах. Он готовился к встрече с Авраамом с тех пор, как тот обещал вернуться к ним в квартиру. Он думал про инспектора гораздо больше, чем тот думал о нем, – в этом нет сомнения. По его просьбе Зеев протянул ему свой паспорт и напомнил, что адрес в нем не исправлен.

– Мой верный адрес вы помните, – сказал он и улыбнулся, не уверенный, что Авраам понял, о чем речь.

Эта их встреча была четвертой.

В первый раз они встретились в четверг. У Авни в квартире. Авраам решил не говорить с ним и побеседовал в кухне с Михалью. А к нему приставил свою не шибко сообразительную коллегу. Потом они обменялись всего несколькими словами возле двери, а в пятницу, столкнувшись на лестнице, как бы не узнали друг друга. Встретились они и в субботу во время поисков, которыми руководил Авраам. Зеев всякий раз пытался привлечь к себе его внимание, но тщетно. Зато сейчас все будет иначе. Пусть даже первые заданные ему вопросы и были сухими и формальными, а инспектор выглядел каким-то потухшим. Он спросил Авни, как долго они с женой проживают в этом доме, но где жили раньше, уточнять не стал. Спросил, кем Зеев работает, и прервал его в середине ответа.

– Насколько хорошо вы знали этого мальчика? – задал он новый вопрос, и Авни ответил:

– Я давал ему частные уроки. Потому я и здесь, разве не так?

– Вы здесь, поскольку попросили, чтобы вас вызвали, – поправил его Авраам. – Сказали, что хотите сообщить некую информацию, связанную с расследованием. Итак, слушаю.

Эсэмэска от Михали пришла между вторым и третьим уроками. Она написала, что инспектор Авраам из полиции разыскивает Зеева и просит согласовать с ним встречу. И дала номер телефона инспектора. Авни позвонил ему на следующей перемене, но телефон был отключен. Потом, в обед, он позвонил еще раз, выйдя со двора школы, и Авраам пригласил его на то, что назвал продолжением беседы. А теперь вот он говорит, что учитель приглашен только потому, что сам напросился. Судя по всему, можно полностью успокоиться по поводу того, что он ляпнул в дюнах. Если, конечно, это не полицейский трюк.

– Не то чтобы информацию, – сказал Зеев. – Мне хотелось рассказать вам про Офера. Дать о нем представление. Надеюсь, это поможет при расследовании. Я уверен, что вы разговаривали с его школьными учителями, но у меня была особая возможность взглянуть на его жизнь. Я давал ему частные уроки, был у него в комнате и знаю обстановку, в которой он жил. Его родителей и окружение. Это серьезное преимущество – во всяком случае, так мне кажется.

Авраам спросил, как завязались их отношения с Офером, и Авни описал все обстоятельства этого. Вроде бы его слова вызвали интерес. На этом этапе он еще не знал, как расшифровать выражение лица этого мента, который то и дело поглядывал на свои дешевые наручные часы. Зееву вдруг захотелось спросить, почему родители назвали его Авраамом. Знали ведь, что у него получится двойное имя, над которым потом будут насмехаться. Особенно когда ты мальчишка среди других ребят. Если б учитель мог, он спросил бы еще, с чего это его собеседник решил стать полицейским и чему он учился в университете. Неужели он всегда знал, что хочет заниматься именно этим?

Родители Офера узнали, что Зеев преподает английский в тель-авивской гимназии. Видимо, от его жены. Как-то вечером Хана постучалась к ним в дверь – одна, без Офера – и спросила, не согласится ли Авни преподавать ему английский. Это было через несколько недель после начала учебного года – скорее всего еще в сентябре. Класс, в котором учился Офер, был разбит на группы, в зависимости от уровня подготовленности к выпускным экзаменам, и сын госпожи Шараби попал в группу низшего уровня. Родителям хотелось, чтобы он повысил свои оценки. Зееву показалось, что это важно в основном матери Офера, Хане. Он заколебался. До этого ему не доводилось давать частные уроки. Но в конце концов он согласился, потому что они соседи. А главное, потому что его подкупила застенчивость Офера. Разумеется, они и раньше сталкивались в доме. Авни предложил начать уроки и посмотреть, как это пойдет.

– Уроки были платные? – спросил Авраам.

– Конечно, – кивнул Зеев. – Хотя я знаю, что делал это не из-за денег. Я попросил девяносто шекелей в час, намного меньше принятой цены. И не разбогател от этих уроков. Сделал это ради Офера, скажем так.

Авраам промолчал. Может, ждал, что Авни объяснит ему, что он имееет в виду. Учитель улыбнулся и добавил:

– В налоговое управление все заявлено.

– Сколько раз в неделю вы давали ему уроки?

– Один раз. Перед контрольными по два урока в неделю. Сперва мы работали над грамматикой. В их школе делается упор именно на это, что, конечно, неправильно. Дети не так должны изучать язык, и я не так учу своих учеников в городской гимназии. Но Офер схватывал материал быстро. Он работал организованно и планомерно, хорошо продвигался, и поэтому мы смогли перейти к другим вещам. К словарному запасу. К беседе, чтению и письму. По крайней мере, с моей точки зрения, это самое важное. И тут ему было труднее. Хотите узнать, что привлекло меня в Офере?

– Да, конечно, – сказал Авраам. – Но сперва напомните мне: опрашивавшей вас сотруднице вы вроде сказали, что эти уроки проходили у них в квартире, в его комнате, так?

Этот вопрос вызвал у Зеева недоумение.

– Да я и вам это сказал, примерно минуту назад.

Инспектор взглянул на разбросанные по столу бумаги.

– Совершенно верно, вы это сказали. Можете продолжить?

Это был тот самый момент, которого Авни ждал, – момент, когда он должен был сделать свое заявление. Первые фразы были заранее продуманы и отточены. Он сформулировал их в голове еще в пятницу, когда думал, что беседа с Авраамом состоится в субботу в дюнах по его инициативе, почти ради него самого. Перед началом встречи Зеев несколько раз повторил эти фразы в уме.

– Я пять лет работаю преподавателем в тель-авивской гимназии «Алеф», – начал он. – Ученики – ровесники Офера – одиннадцатый-двенадцатый классы. Не знаю, знакомы ли вы с гимназией «Алеф». Это школа, где учится много детей нашей элиты. Дочки и сыновья актеров, певцов, режиссеров и журналистов. Она находится в центре Тель-Авива, возле «Синематеки», если вы знаете, где это. В этой школе есть кинематографическое и театральное отделения, а еще балетное, и большинство учеников – хотя и не все, конечно – это дети, уверенные в том, что мир принадлежит им. Они знают английский, и не только, они все знают лучше своих учителей. В четырнадцать лет они уже ставят фильмы. Часть из них – поэты и писатели. Они создают рок-группы и работают над альбомами. Уверенность в себе у них не от себя, а от окружения, от родителей. От общества, в котором они живут. Которое дает им ощущение, что им под силу все. Что они незаурядны во всем. Я не говорю, что это плохо. Хотя, возможно, так это выглядит. Я просто описываю ситуацию. Так вот, Офер вышел из другой среды, и он другой ребенок. Понятно, о чем я говорю? Довольно секунды, чтобы увидеть: перед вами подросток, который в себя не верит. Который чувствует, что он ничего не стоит. Но он чувствителен. И у него ранимая душа, душа художника.

Эти слова производили на Авраама все большее и большее впечатление. Зеев знал, что так и будет.

– Что вы имеете в виду под словом «ранимая»? – уточнил полицейский.

– Я чувствовал, как любое слово, которое я произношу, попадает ему прямо в сердце. Если я высказывал одобрение, хвалил его за то, что он написал, или за упражнение, которое он правильно выполнил, Офер светился изнутри. Хотя внешне этого не показывал. И наоборот. Если он ошибался или я критиковал его за то, что он сказал или написал, мальчик был раздавлен. И мне важно объяснить, что раздавлен он был не злобой на меня, и не тем, что ему трудно перенести критику. Он рушился изнутри от негодования на себя. Из-за какой-то ерундовой ошибки впадал в отчаяние, ощущал собственный провал. И, поймите, это связано не с его способностями. А с тем, откуда он вышел. Я бы назвал это его местом в человеческом обществе.

Пока Зеев говорил, Авраам не писал. По собственному опыту учитель знал: это признак того, что он сумел его заинтриговать. Когда ученики откладывают ручки и поднимают головы от тетради, ты знаешь, что они тебя слушают.

– Разве не все ребята таковы? – спросил полицейский, и Авни мило улыбнулся ему в ответ.

– У вас детей нет, правда?

Авраам покачал головой.

Этот человек понравился Зееву в ту самую минуту, когда тот увидел его со своего балкона, в четверг после обеда. Инспектор так беспокойно суетился возле дома… Авни знал, что сумеет привлечь его внимание, даже если Авраам его и не заметит. В фильмах принято говорить: «Встреться они при других обстоятельствах, могли бы стать хорошими друзьями». В их случае все было наоборот – встреться они при других обстоятельствах, Авраам вряд ли заинтересовал бы Зеева. Им небось не о чем было бы говорить. Только обстоятельства, при которых они встретились, объединили их и позволили им вот так беседовать друг с другом.

– Отнюдь не все ребята таковы, – сказал Зеев. – Я думаю, что из-за таких вот ложных представлений полицейские – и кстати, не только полицейские, но и учителя – должны проходить специальный курс по психологии. Для большинства подростков в школе, где я преподаю, похвала – дело привычное. Им ясно, что они лучше всех. Если ты наведешь на них критику, они просто решат, что это ты лажанулся. Ты, а не они. Им понятно, что ошибаешься ты сам. А вот они не ошибаются никогда.

* * *

Авраам попал в плен. Зеев не знал, сколько прошло времени: может, час, а может, и два. Инспектор больше не смотрел на часы. Он глотал его речи с жадностью. И чем дольше Авни говорил, тем сильнее он чувствовал, что его определения становятся точнее и глубже, чем он предполагал. Время от времени Авраам записывал несколько слов в свои бумажки, и Зеев думал, что ему хочется открыть ему, насколько эта история связана с его письмом. Вечером он снова собирался писать. В голове у него возникло и оформилось новое послание.

Через несколько недель после начала частных занятий с Офером учитель понял, что ему хочется помочь подростку не только в английском. Ему захотелось сблизиться с ним и помочь ему развиться. И Офер это почувствовал. Чтобы расширить его словарь, а главное, открыть ему другие впечатления и другие стороны жизни, которых он не видел дома, Зеев посоветовал ему смотреть фильмы и сериалы, которые шли по телевизору на английском без перевода. Он одолжил ему видеоплеер с кассетами эпизодов из первого сезона «Доктора Хауса» и из фильмов Мартина Скорсезе «Таксист», «Бешеный бык» и «Цвет денег». Офер пересмотрел их за неделю, и во время очередного урока Авни попытался устроить обсуждение фильмов – естественно, на английском. Ученик был скован, смущен. Не из-за английского, а потому что его никогда в жизни не спрашивали, что он думает про фильмы. А потом учитель дал ему целый набор фильмов Альфреда Хичкока.

– Я знаю, что это звучит претенциозно, но я искренне верю в то, что Офер с моей помощью открыл для себя мир кино, – сказал Зеев.

Авраам быстро отреагировал на это:

– Что вы имеете в виду? Вы считаете, что он особо заинтересовался кинематографией? – Голос полицейского звучал настороженно.

– По моему мнению, да. Мне кажется, Офер хотел бы попробовать себя на поприще актера. На одном из последних уроков мы читали данный им в классе текст – отрывок, связанный с театром. И разговор пошел о театральной школе, драматическом училище. Офер не знал, что подобное вообще существует – до такой степени это было вне поля его зрения. Он думал, что актеры или деятели искусства – это какой-то другой вид человека, что они таковыми рождаются, что у него нет для этого никаких шансов. Понимаете? Он спросил, учат ли актерскому искусству в университете? Я попытался выяснить, не хочет ли он изучить это искусство. Все это, конечно, по-английски. Он сказал, что нет, а потом, что, может, и да. Что он не уверен, подходит ли это ему. Я объяснил ему, что он не обязан дожидаться университета. Есть драматические кружки для подростков, и в Холоне тоже, конечно, – может, даже и в его школе. Я собирался поговорить об этом с его родителями. И не стал – потому что все должно было исходить от него самого. Как мне кажется, они все равно ему это не разрешили бы.

– И почему же? – спросил Авраам. – Вы считаете, что они относились к нему сурово?

– Нет, не поймите меня неверно, – покачал головой Зеев. – Думаю, они люди хорошие. Оба. Мать – женщина тихая и умная, которая прекрасно знает, чего хочет, и отец тоже. Он производит на меня впечатление человека трудового и приличного. Но эта сторона натуры Офера им неизвестна. Они его не развивали. И, с моей точки зрения, не от жестокости. Просто это не их мир. Должен был появиться кто-то со стороны, чтобы увидеть, что Офер – мальчик другой, с другой душой, душой поэтической, как я вам уже сказал. И подтолкнуть его в правильном направлении.

– Каково было ваше впечатление от их дома, когда вы там бывали? – задал инспектор Авраам новый вопрос. – От отношений между ним и родителями? Вам кажется, что Офер сердился на своих родителей?

– Нет, здесь вы ошибаетесь. Я думаю, это теплый дом. Вы, конечно, знаете, что у Офера есть сестра с серьезным умственным отставанием. И они ухаживают за ней с большой любовью. В том числе и Офер. Может, родители уделяют больше внимания этой девочке – из-за ее состояния, – но речь не о том. Я просто говорю, что они не могли увидеть эту сторону Офера, потому что он им не ровня. Есть вещи, которые некоторые родители не в состоянии предоставить своим детям, и тогда кто-то со стороны должен это увидеть и дать.

– Значит, вам не показалось, что у Офера слишком большая нагрузка из-за частых отсутствий отца и из-за состояния сестры?

Зеев не понимал, почему Авраам все никак не сдвинется с этой точки. Кроме того, он не понял, что тот имел в виду, когда упомянул про частые отсутствия отца.

– Возможно. Возможно, – сказал Авни. – Но почему вы спрашиваете? Считаете, что Офер исчез, потому что ему было тяжело дома? По-моему, причина не в этом. Знаете, что? Я попробую уточнить. Дело не в том, что к нему плохо относились, а в том, что не видели его отличие от других. Это вещь несколько иная. Они не увидели то, что увидел я. И поэтому жаль, что мы прервали занятия.

– А почему же вы их прервали? И через сколько времени после начала?

– Это парадокс. Я думаю, что занятия прекратились именно потому, что оказались успешными. Учителя повысили ему отметки и собрались перевести его в более продвинутую группу. Лично мне кажется так: наши уроки прервались, потому что родителям стало трудно переносить их влияние на Офера. Мне они сказали, что теперь вместо английского ищут учителя математики. Я объяснил, что готов продолжить занятия бесплатно, но они и слышать об этом не захотели. Сказали, что без денег – так не бывает.

– А Оферу хотелось бы продолжить заниматься с вами?

– Уверен, что хотелось бы.

– А сам он ничего вам не сказал?

– Он не посмел бы сказать что-либо наперекор родителям.

– И с тех пор как занятия прекратились, прервалась и ваша связь? Вы не видели парня?

– Почему же, разумеется, видел! В доме. Иногда. Я спрашивал, что слышно и как его успехи, предлагал зайти, взять фильмы. У меня было ощущение, что он меня избегает, потому что чувствует себя неловко из-за прекращения занятий. Что это его смущает и он испытывает чувство вины. А зря.

* * *

Зеев был совершенно измотан. Дома выяснилось, что беседа с Авраамом длилась больше двух часов. Михаль дожидалась, чтобы он выкупал Эли; ужином-то супруга его уже накормила. Она спросила, как все прошло, и Авни сказал:

– Нормально.

Он прилег на диван в гостиной, а жена сунула ему ребенка и пошла заполнять водой голубую ванночку. Эли держал в руке старые солнечные очки и все пытался напялить их на голову отца. Несмотря на усталость, Зеев был счастлив, что Эли у него в руках и что завтра утром они будут вместе. Он соскучился по блестящим глазкам и шалостям сына.

– Но что ты там наговорил? – крикнула ему Михаль из ванной.

– То же, что и тебе, – отозвался ее муж. – Рассказал ему про Офера. Не знаю, насколько это поможет ему при расследовании. – Он терпеть не мог перекликаться из комнаты в комнату.

Усталость и сумбур в голове, которые вдруг навалились на него, были связаны с окончанием разговора в полиции. Зеев уже выложил то, что хотел, а Авраам все задавал вопросы. Тогда ответы стали короче, и вопросы инспектора – тоже. Пошла рутинная беседа. «Высказал ли вам Офер когда-либо что-то, из чего вы поняли, что он впутался в нехорошую историю или что собирается сбежать?» «Не заметили ли вы за несколько дней до исчезновения Офера чего-либо необычного в его поведении?» «Рассказывал ли он что-нибудь о своих приятелях?» Ответы были очень краткими и отрицательными. В общем-то, все эти вопросы уже задавались Зееву в четверг.

В какой-то момент Авраам просмотрел раскиданные по столу бумажки и сказал:

– Когда мы были у вас в первый раз, ваша жена сказала… поглядим… она сказала, что слышала, как в квартире Офера спорят или ссорятся, и что вроде это было вечером накануне его исчезновения. Вам никакого такого события не припоминается?

Авни ответил, что нет. Что еще за событие? Наверняка это было что-то по телевизору.

– Вам слышно все, что происходит над вами?

– Обычно нет. Слышимость, как в любом многоквартирном доме. Но я уже сказал той вашей сотруднице, которая меня опрашивала, что, по-моему, главный шум в доме производим мы сами.

Авраам спросил, не хочет ли он что-нибудь добавить, и учитель отрицательно покачал головой. И тогда инспектор попросил его сказать, что, по его мнению, произошло с Офером.

– Попробуйте прислушаться к тому, что вам подсказывает шестое чувство. Попробуйте представить в воображении, где он находится в данную минуту. Сейчас.

Зеев не знал, что ему ответить. Если б этот вопрос был задан в начале беседы, у него было бы больше сил на придумку возможного сценария.

– Представить в воображении? Как я могу представить в воображении, где он находится? Я лишь надеюсь, что с ним ничего не случилось. Что он в хорошем месте.

Авни собрался встать. Его паспорт лежал на столе, и он спросил, указав на него:

– Можно?

Но Авраам все не отпускал его.

– Когда вы ему преподавали, родители всегда были дома? В котором часу проходили эти уроки? – начал он задавать новые вопросы.

– Откуда мне помнить? Думаю, что Хана обычно бывала дома.

– Можете сказать, в котором часу проходили эти уроки?

– Каждый раз по-разному. Как правило, около пяти или шести вечера.

– Вы когда-нибудь встречались с Офером в другом месте? Я имею в виду, не в его квартире?

Этот намек потряс Зеева.

– Нет, – сказал он. – С какой стати нам встречаться в другом месте? Вы меня в чем-то подозреваете?

– Ни в коем случае, – заверил его Авраам. – Я пытаюсь выяснить, не видели ли вы его где-то случайно. Я следователь. Это моя работа.

* * *

По дороге домой Зеев заколебался, не вытащить ли ему письмо из почтового ящика. Возможно, причиной этого были последние вопросы Авраама, снова пробудившие в нем смутный страх.

Письма в ящике не было.

Авни зажег на лестнице свет и поискал коричневый конверт в ведерке для мусора, стоявшем в подъезде, а потом вернулся к ящикам и стал искать возле них.

В тот вечер Зеев не стал писать новое письмо. Он испытывал страшную усталость и рано пошел спать. Но не заснул, а улегся на спину, уставился в потолок и припомнил запах кожи Михаэля Розена и его длинные ноги. Пожалел, что не взял в библиотеке «Письмо отцу» Кафки. Михаль развесила выстиранное белье и вошла в спальню, но он закрыл глаза и притворился спящим. Она читала в кровати книгу Эшколя Наво, и именно в эту минуту кто-то в квартире наверху – в трех-четырех метрах над ним – читал его письмо. Мать Офера? Отец?

Начиная со вчерашнего дня, Зеев пытался представить себе их реакцию. Они были первыми его читателями. Читали они это письмо вместе или по отдельности? И какова была их реакция? Как жаль, что он не может проследить за выражением их лиц, пока они читают… Видимо, во сне он повернулся спиной к спине Михали. Она была рядом, но ничего не ведала. И жаль, что так.

Сон был короткий и полный сновидений, как всегда.

Авни проснулся перед рассветом и прямо в трусах и майке почапал на балкон. Не почистив зубы и не налив себе чаю. Чернота снаружи стала голубеть, и пока он писал второе письмо, на улице царила тишина.

* * *

Авраам Авраам сидел в своем кабинете. Наконец-то этот день закончился!

Он был уверен, что теперь, через пять дней после начала расследования, что-то наконец сдвинулось с места. В мире и в нем самом. На часах было почти восемь. Полицейский был голоден, и ему хотелось пить. Он набросал для себя дополнительные вопросы, которые хотел задать Рафаэлю и Хане Шараби. Спросить их про Зеева Авни. Разумеется. Про эти частные уроки. Почему они решили их прекратить. Нужно узнать их мнение об Авни и мнение о нем Офера. Эта беседа с учителем вызвала у инспектора сильную тревогу.

Пока он сидел с Авни, Элиягу Маалюль подскочил в участок и оставил у дежурного для Авраама результаты разговоров, проведенных утром в школе, с одноклассниками Офера и с ребятами из школы в Кирьят-Шарете. Инспектор просмотрел их. По опыту совместной работы с Маалюлем, он помнил его тщательность: этот человек записывал каждый заданный вопрос и каждый полученный ответ. На участке прикалывались, что он и разборки с женой фиксирует таким же макаром.

Девочка, с которой пропавший парень собирался в кино, мало что знала. Офер не отменял свидания, назначенного на вечер пятницы. О его исчезновении она узнала от подруги, сестренки его одноклассника.

Шрапштейн отправил ему эсэмэску, написав, что «летит домой», что его направление расследования становится все горячей, и что он надеется, что завтра приведет подозреваемого на дознание. «Инстинкт подсказывает мне, что там дело нечисто», – значилось в сообщении.

Аврааму Аврааму тоже пора было «лететь домой». Там его ничто не ждало. По третьему каналу шел «Закон и порядок», эпизод, который он видел минимум пять раз и уже обнаружил все ошибки, допущенные полицейскими во время расследования. Без особых причин инспектор сел и прочел вторую страницу записей бесполезной беседы Элиягу Маалюля с Литаль Ахарон, ученицей десятого класса из школы в Кирьят-Шарете.

Вопрос: Сколько раз вы разговаривали?

Ответ: Вроде бы два раза.

Вопрос: Когда?

Ответ: Не знаю. Может, в четверг и во вторник. Не в понедельник.

Вопрос: В четверг полторы недели назад?

Ответ: Не в последний четверг, а перед этим.

Вопрос: Это Офер тебе позвонил?

Ответ: Да.

Вопрос: Оба раза?

Ответ: Да.

Вопрос: И о чем вы разговаривали?

Ответ: Он спросил, не хочу ли я завтра сходить с ним в кино.

Вопрос: Это было в первом разговоре? В четверг?

Ответ: Да.

Вопрос: В котором часу он позвонил?

Ответ: Откуда мне помнить? Вроде бы вечером.

Вопрос: И что ты ему сказала?

Ответ: Сказала, что хорошо бы, но у меня семейный ужин и завтра я не смогу.

Вопрос: И что?

Ответ: Он сказал, ничего, может, в другой раз. Я решила, что он подумал, что я вру, и тогда сказала, что можно в субботу. Но вспомнила, что и в субботу не смогу.

Вопрос: Как же вы договорились на следующую пятницу?

Ответ: Я сказала, что можно договориться на следующую пятницу и что было бы прикольно. Он согласился.

Вопрос: Если я правильно понял, он решил, что ты пытаешься ему отказать. Думаешь, он был уверен в том, что вы встретитесь?

Ответ: Да, поэтому он и позвонил в понедельник. Мы решили сходить на «Сумерки», и он позвонил сказать, что вроде в следующую пятницу в «Глобусе Макс» в Ришоне это уже не идет и что мы выберем что-нибудь другое или пойдем в другое место. Это классно, что он специально поэтому позвонил. Типа, подумал про это. Мы решили, что он позвонит в четверг, и тогда мы решим.

Вопрос: Он звонил из своего дома?

Ответ: Откуда мне знать? Наверное. Может, у меня в памяти остался номер… И там, может, видно, в котором часу он звонил.

Вопрос: О’кей, пожалуйста, проверь.

Ответ: -

Вопрос: Сказал ли Офер в одном из разговоров что-то такое, из чего было бы ясно, что он в опасности или в беде?

Ответ: Нет.

Вопрос: Уверена? Попробуй припомнить. Может, он сказал что-то, вызвавшее у тебя ощущение, что он чего-то боится?

Ответ: С чего бы ему говорить? Мы и знакомы-то толком не были.

Вопрос: Неважно. Попробуй вспомнить. Может, Офер сказал, что он не уверен, сможет ли прийти в пятницу? Что может произойти что-то, из-за чего ему придется это отменить?

Ответ: Нет.

Вопрос: У тебя есть бойфренд?

Ответ: По-вашему, если б у меня был бойфренд, я стала бы встречаться с кем-то еще?

Вопрос: А был бойфренд?

Ответ: Настоящий бойфренд?

Вопрос: Ну, приятель, мальчик, с которым ты гуляла…

Ответ: Нет.

Вопрос: Сколько тебе лет?

Ответ: Пятнадцать лет и два месяца.

Вопрос: Почему ты попросила, чтобы Оферу передали твой номер телефона?

Ответ: Что?… Я не просила. Я сказала, что он клевый и с ним было бы неплохо потусоваться. Янив сказал, что он может передать ему мой номер, а я сказала, как хочешь. Типа, буду рада.

Вопрос: Чем он тебе понравился?

Ответ: В смысле?

Вопрос: Почему именно он тебе понравился? Почему ты попросила, чтобы ему передали твой номер телефона?

Ответ: Откуда мне знать? И я вам сказала, что не просила. Он показался мне прикольным, такой скромняга… Я подумала, что было бы неплохо с ним познакомиться и попробовать повстречаться. Не что-то там такое…

Авраам Авраам отложил эти листки в сторону и подивился рациональному подходу Маалюля к дознанию. На этом этапе уже никакого другого расследования и не проводилось. Одни розыски Офера.

И это многое значило.

Инспектор знал, что купит в лавке по дороге домой и что поест на ужин. Потом он перевел компьютер в режим ожидания, выключил в кабинете свет и вышел.

Часть II

9

Что я забыл в Брюсселе?

Этот вопрос он задавал себе всю неделю. С воскресенья до субботы. Вернее, до вечера пятницы, когда все в этой поездке изменилось, и дни, тянувшиеся в дремучей тоске, окрасились новым цветом.

Из терминала в зал для прибывающих в брюссельский аэропорт Авраам Авраам вышел в воскресенье после обеда.

Жан-Марк Каро был типом, которого видишь сразу, а если не увидел, значит, его там нет. Не было также никого, кто держал бы плакат с надписью «Авраам Авраам», или «Абрахам Абрахам», или хотя бы «Брюссельская полиция». Инспектор немного подождал.

На счастье, он сохранил документ, подтверждающий оплату номера в отеле. Поездка в такси заняла меньше получаса и обошлась ему в пятьдесят пять евро, на пять евро больше той суммы на суточные расходы, которую ему выдали в кадрах в конверте и из которой он еще надеялся кое-что сэкономить.

В гостинице «Эспань» его ждала записка от Жан-Марка: «Искренние извинения за то, что не приехал в аэропорт. Прошу срочно с нами связаться». Авраам позвонил из номера 307. Бельгийский флик ответил по-французски и как-то нервно. В трубке слышались крики и полицейские сирены, будто там происходил какой-то переворот или теракт.

Авраам прилетел в самый неподходящий день. В полдень два велосипедиста обнаружили тело Иоганны Гетц, двадцатипятилетней специалистки по ландшафтному дизайну. Обнаружили его на картофельном поле в пригороде Брюсселя. Иоганна пропала ровно неделю назад, и с тех пор велись ее розыски.

Израильского инспектора охватила дрожь.

Но обстоятельства этого дела были совершенно другими. С самого начала, с того момента как любовник Иоганны Гетц, тридцатилетний художник-график, доложил о ее исчезновении, было ясно, что она стала жертвой тяжкого преступления. В воскресенье вечером эта женщина вернулась в квартиру в северной части Брюсселя, где проживала с любовником и с еще одним соседом, и, судя по оставленным следам, ее через несколько минут силой выволокли оттуда. Ее кошелек и сумочка остались на столе в кухне, а в духовке засыхала пицца, которую она поставила подогреть. Бельгийские газеты очень подробно описывали расследование этого дела. В некоторых из них намекалось: пока не выяснится, что случилось с Иоганной, молодым женщинам не рекомендуется ночами разгуливать в одиночку, а может, и оставаться одним дома. Теперь, когда ее тело было найдено в состоянии, о котором СМИ не были оповещены, страх усилился, а с ним и давление на полицию.

Авраам Авраам включил маленький телевизор. На одном из шести каналов, где изображение не раплывалось, он посмотрел то, что именовалось репортажем с поля, на котором было обнаружено тело. Ему не удалось разглядеть Жан-Марка среди запечатленных в кадре многочисленных фликов в перчатках и специальных нейлоновых сапогах, но инспектор предположил, что Каро там, как тот и сказал. «Вся эта программа по обмену опытом выглядит идиотизмом, разве что ко мне приставят переводчика», – подумал он.

Через пару минут, когда Авраам вышел из гостиницы, на него обрушился дождь. На инспекторе были джинсы и рубашка с коротким рукавом. Он шел по длиннющей улице, никуда не ведущей. Плаката со своим именем Авраам так и не нашел. В Брюсселе было темно, и все магазины оказались закрытыми. Вместо какого-нибудь интересного местного бистро он поел в «Сабвее», куда спрятался от дождя. Взяв бутерброд из низкокалорийного хлеба с ветчиной, майонезом и каплей горчицы, полицейский принялся жевать его и смотреть женский волейбол между командами Каунаса и Праги, транслировавшийся по «Евроспорту-2». Когда он вернулся в свой крошечный номер в гостинице «Эспань», на часах было ровно девять. Родители звонили на его мобильник каждые десять минут, хотя он предупредил их, что разговоры здесь дорогие. Отцу надо было удостовериться, что он приземлился, как положено. Как будто если б самолет разбился или был похищен по пути из Тель-Авива в Брюссель, ему не сообщили бы об этом в новостях.

– Я увидел в Интернете, что в Брюсселе дождь, – сказал отец Авраама.

* * *

Пробудившаяся у Авраама Авраама надежда на то, что расследование исчезновения Офера сдвинулось с мертвой точки, умерла еще перед отъездом. Умирала она медленной смертью, сопровождаемая подергиваниями и конвульсиями. След, обнаруженный Шрапштейном, который на пару минут вдохновил всю группу и даже самого Авраама, завел полицию в тупик. Условно освобожденный по имени Токтали был приглашен на дознание, отрицал всякую связь с этим делом и утверждал, что всю неделю, когда исчез Офер, провел в Иерусалиме. Его алиби подтвердилось, и Эяль уныло расстался с подозреваемым в дверях участка. Он пообещал ему, что они еще встретятся, и продолжил искать других известных нарушителей, обитающих в округе.

Авраам Авраам расспрашивал Рафаэля и Хану Шараби еще дважды – один раз вместе и один поодиночке. Он вернулся к ссоре или разборке, которая, возможно, была у них между собой или между ними и Офером во вторник вечером, и они снова заверили его, что никаких таких разборок не было. Авраам опросил соседей, которые могли услышать эту ссору, но жильцы, занимавшие квартиру на третьем этаже напротив семейства Шараби, в тот вечер были на бар-мицве.

Вернулся инспектор и к разговору о Зееве Авни. Рафаэль и Хана сказали, что прекратили уроки по просьбе Офера. Тот почувствовал, что вполне продвинулся, и попросил дополнительных занятий по математике. Родителям нравился этот частный учитель, они ценили его преданность делу, но Офер категорически отказался продолжать с ним занятия. Может, между ними что-то произошло? Может, Авни чем-то задел парня? Нет-нет, это исключено, уверяли родители. Насколько им известно, Офер уверял, что ему больше не нужны дополнительные уроки по английскому, и они согласились с его решением. Авраам Авраам попросил Элиягу Маалюля встретиться с глазу на глаз с директором школы в тот день, когда Авни не работает. Маалюль постарался успокоить директора, заверить его, что у полиции нет никакого компромата на поведение учителя по отношению к своим ученикам. Но эта беседа, конечно, могла нанести Зееву некий урон. Вещь неизбежная. Выяснилось, что против Авни не было ни одной жалобы. Два года назад один ученик донес, что учитель специально завалил его на экзамене, но этот мальчик был хроническим ябедником. За Зеевом не числилось никаких дисциплинарных нарушений, хотя он и не ходил у учеников в любимчиках.

– У меня есть причина для беспокойства? – спросил директор школы у Маалюля. – Вы считаете, что стоит временно отстранить его от работы или взять под контроль?

– Пока что нет, – ответил Элиягу. – Но контроль никогда не помешает.

Количество обращений граждан, желающих что-то сообщить по делу Офера, и без того ничтожное, свелось почти к нулю. Во вторник полиция Тиверии провела поиск после того, как получила информацию о двух подростках, описание одного из которых более или менее подходило под описание Офера, – мол, курили травку и ввязались в драку на восточном берегу Тивериадского озера. В среду, еще до восьми утра, позвонила Илана – передать, что один мальчишка из Холона исчез из дома, и его нет с ночи. Тревога оказалась ложной, и мальчишка, как выяснилось, не был похож на Офера. Это был гот или анархист. Его нашли днем в квартире у подружки – накурившегося, в постели ее родителей; на нем были одни лишь трусы-боксеры и солдатские ботинки.

Дни бежали. И страх за судьбу Офера все рос. Не оставалось ничего другого, как обратиться к СМИ, и в среду после обеда, через неделю после исчезновения подростка они сформулировали обращение. Решение было принято Иланой. Четверг Авраам Авраам провел в телефонных разговорах с корреспондентами и ассистентами телевидения. Эта история никого не вдохновила – она была пресновата, так ему выложили прямо в лицо. Одна из ассистенток спросила, что это, по его мнению, – похищение или убийство, и не хочет ли он как-то намекнуть на это в передаче, а то обращение может не попасть в эфир. В конце концов инспектору выделили три с половиной минуты в предвечерних новостях. Его записали в четверг, но на экран он попал только в воскресенье, когда уже сидел в самолете, и все это время на него, как туча, из которой вот-вот хлынет дождь, давила мысль, что это расследование у него, конечно же, отберут.

* * *

В понедельник утром Жан-Марк приехал в новеньком голубом «Пежо» забрать Авраама из отеля. На нем были серые брюки и тонкий синий свитер, и выглядел он бодрым и свежим, будто проспал весь уик-энд. Он вышел из машины и обнял своего коллегу. Улицы были еще темными, и асфальт блестел от дождя. Жан-Марк Каро летел, как сумасшедший.

Проглотившая их подземная стоянка была забита полицейскими машинами.

В полдевятого прошло срочное заседание в штаб-квартире Division Centrale, главном отделении Брюссельской полиции. Больше пятнадцати инспекторов и других сотрудников раположились вокруг стола в овальном зале заседаний. Каждый держал в руке картонный стаканчик.

Авраам Авраам сидел сзади на стуле, упирающемся спинкой в стену. В окно он видел серое, набухшее от туч небо. На большом стенде в углу зала заседаний были развешаны карты и графики, а ноутбук, подключенный к проектору, показывал на экране картинки и короткие видеосцены, отснятые на картофельном поле, где обнаружили труп. Мертвая Иоганна Гетц была найдена одетой. Внизу живота и на спине – кровоподтеки. Ее задушили.

Через час объявили короткий перерыв. Жан-Марк заговорил с Авраамом по-английски с сильным французским акцентом:

– Ну, ваше мнение?

– Не понял ни слова, – вздохнул израильтянин.

Они решили, что он подождет в кафе напротив, пока Каро выясняет, нельзя ли подключить к нему переводчика и как будет проходить усовершенствование в условиях этого срочного расследования. Вся полиция Брюсселя была мобилизована на это дело.

– Вы приехали в неподходящую неделю, – все повторял Жан-Марк.

Но, по крайней мере, кофе в маленьком кафетерии был чудесным. Авраам сидел у широкого, выходящего на улицу окна. Главное отделение брюссельской полиции находилось по соседству, в пятиэтажном здании, облицованном маленькой бархатисто-коричневой плиткой. На часах было почти десять, а солнце так и не засияло. Длинные, узкие окна просторных, с высокими потолками следственных кабинетов были обрамлены старыми деревянными наличниками. Оттуда пробивался мягкий оранжевый свет. Авраам Авраам думал, что ему трудно представить себе, как вся эта обстановка вяжется с расследованиями деяний убийц, насильников и наркоманов. Снаружи здание смотрелось как библиотека. В окне одного из кабинетов на первом этаже виднелся старинный комод, и на нем – три полицейские фуражки: синяя, белая и черная.

Жан-Марк Каро предпочел бы, чтобы Авраам Авраам сказал: «Да бог с ним, с переводчиком! Дайте мне адреса брюссельских борделей, и как-нибудь на неделе встретимся». Сам он именно это и проделал в Израиле. Заскочил в участок, посетил в сопровождении Авраама Тель-Авивское отделение полиции и встретился там с Иланой, а все остальное время прозагорал на пляже, хотя зима еще не кончилась, да искал «чистые и благоустроенные места, где можно с удовольствием провести время». В один из дней после работы Авраам Авраам взял его в хороший ресторан на Тель-Авивской набережной, и там гость даже не интересовался расследованиями, о которых рассказывал ему его местный коллега. Он лишь выпил две бутылки белого вина и закусил рыбкой.

Через полтора часа сидения в кафетерии терпение израильского полицейского лопнуло, и он вышел пройтись.

Здание Главного отделения брюссельской полиции располагалось на углу двух узеньких живописных улочек, Рю-де-Миди и Рю-Марш-о-Шарбон, в старинной, как показалось Аврааму, части города. Все улицы в этом районе были узкими, ухоженными, и почтенные дома, которые высились по бокам, будто стояли внаклонку, так что их крыши почти соприкасались друг с другом, будто верхушки деревьев, образующих над дорогой арку. Кругом были дорогие бутики, магазины старинной мебели, шоколадные лавки и множество маленьких галерей, выставивших в своих чистейших витринах абстрактные, совершенно невразумительные картины. Будто в Бельгии уже и не помнят, как делают простые рисунки, на которых изображено небо, или дерево, или молодая женщина, раскинувшаяся в картофельном поле. Авраам ошалел, проходя мимо «Гомо эректуса», бара и галереи геев, расположенного прямо напротив Главного отделения брюссельской полиции. И ошалел еще сильней, когда понял, что эта узкая улица ведет его прямо к Гроте-Маркту, единственному месту в Брюсселе, о котором сказано, что он просто обязан его посетить. На интернет-сайтах, которые Авраам просматривал перед отъездом, было сказано, что турист обязан посмотреть эту площадь, однако инспектор так и не понял, за что писатель Виктор Гюго назвал ее самой красивой площадью Европы.

А Элиягу Маалюль все не звонил.

Маалюль, бывший для Авраама гарантом того, что дело не уведут у него из-под носа, пообещал звонить ему каждый божий день и сообщать ему о ежедневной проверке, которую по утрам продолжали проводить в больницах, а также о любой реакции на его телевизионное выступление. В воскресенье утром, перед тем как инспектор отправился в аэропорт, Элиягу сказал:

– Ави, я знаю, отчего ты нервничаешь, но тебе не стоит волноваться. Я здесь, у тебя за спиной.

* * *

Во вторник и в среду Авраам по-прежнему таскался за Жан-Марком без переводчика. С тех пор как вступили в действие законы объединенной Европы и туда хлынули потоки эмигрантов из Восточной Европы и Африки, в Брюсселе понатыкали камер наблюдения. И поэтому в руках полиции оказались снимки Иоганны Гетц, пусть и сделанные под странным углом и зеленоватого оттенка, – как эта женщина пьет пиво в пабе в воскресенье вечером, за несколько часов до того, как была похищена из своей квартиры, и как она по дороге домой покупает в супермаркете коробку с замороженной пиццей, бутылку молока и сигареты. Одна из камер, установленная на улице, где проживала Иоганна, запечатлела ее за считаные секунды до того, как она вошла в дом. Высокая и худая. Волосы белокурые. И пьяной она не выглядела.

«Что все это дает? – думал Авраам. – И так ведь понятно, что она пришла в квартиру!» Конечно, камеры могли заснять человека, который всю дорогу шел за ней следом. Но этого не случилось. Не зафиксировали они и тот момент, когда ее тащили из этой квартиры. Кроме всего прочего, бельгийских сыщиков заводило то, что тело было найдено в одежде, но без обуви, и что один розовый чулок у женщины отсутствовал. Жан-Марк говорил со своим гостем об отсутствующем чулке, как о персонаже из романа Агаты Кристи.

По телевизору рекламировали второй чулок. Может, решили, что убийца взял себе первый в качестве сувенира? «Мы просим общественность сообщить о человеке, у которого в гостиной висит розовый чулок мертвой женщины…» Следователи считали, что тело пролежало на картофельном поле несколько дней. Возможно, чулок с мертвой ноги стянули енот или крыса? Авраам Авраам подумал, что, возможно, это даже хорошо, что на иврите нет такого количества триллеров и что израильские полицейские их не читают.

Тем временем, чтобы успокоить публику, брюссельская полиция поспешила задержать двух подозреваемых: бойфренда Иоганны, который в тот уик-энд, когда она пропала, находился в Антверпене, и хозяина арендуемой ими квартиры, странненького шестидесятидвухлетнего холостяка, проживающего на третьем этаже того же дома. Он был пенсионером, бывшим директором и учителем начальной школы. На снимках этот хозяин выглядел чокнутым, и подобные обстоятельства снова вызвали у Авраама дрожь. Жан-Марк не принимал участия в допросах задержанных, проводимых двумя самыми заслуженными и увешанными орденами следователями центрального управления.

В четверг Каро не явился забрать Авраама из гостиницы: ранним утром он был отозван в другую часть города. В обед бельгиец позвонил, извинился и предложил гостю провести два дня в Брюсселе как туристу. Компенсацией было приглашение на семейный ужин в пятницу к родителям Жан-Марка. Авраам Авраам попытался отмазаться от всего этого, но ужин бельгийский коллега ему не уступил. Его отец и брат – все флики, и беседа с ними по-английски будет своеобразным курсом усовершенствования. А в субботу, в последний день, Жан-Марк пообещал взять израильтянина в лучший рыбный ресторан Брюсселя, где подают мидий.

Дежурная на ресепшне попыталась объяснить Аврааму Аврааму на плохом английском с испанским акцентом, как пройти к центру города. В районе гостиницы смотреть было не на что. Он повернул направо и пошел по авеню Брюгманн, той самой, по которой, видимо, гулял в первый свой вечер, в темноте. Инспектор прошел мимо польской продуктовой лавчонки, тайского ресторанчика, лотка с суши и кафешки, в котором подавали кушанья в стиле Берега Слоновой Кости. В итоге Авраам никуда не пришел. Главные улицы просто куда-то спрятались. Так же, как и дворцы, изображения которых он видел в «Википедии», и сады, которые весной должны были быть в самом цвету.

Ноги ныли от бесконечной ходьбы, брюки промокли. Карту, которую Аврааму дали в гостинице, он почти все время держал вверх ногами. Дождь все лил, но останавливать такси ему не хотелось: он думал, что в аэропорт ему придется добираться за свой счет, и решил сэкономить. После обеда инспектор очутился на круто карабкающейся вверх, узкой и запущенной улочке, переплетавшейся с другими такими же, и пошел мимо каких-то кварталов с общественными постройками, мимо стариков турецкого вида. Сам того не желая, он вышел на улицы красных фонарей, которые, к его удивлению, располагались прямо у подножья сияющих небоскребов, где были расположены учреждения Европейского союза.

Против собственного желания инспектор двигался к Рю-де-ла-Прери. Ну что твой Жан-Марк! В витринах, за грязными, полуоткинутными занавесками сидели черные женщины. Молодые, пухлые, красивые. В черных комбинашках и розовых шарфиках, повязанных вокруг шеи. Они улыбались ему. Из двери одного из домов вышел клиент – мужик лет шестидесяти, подсчитывавший деньги в кошельке.

Авраам Авраам прибавил шагу, чтобы смыться оттуда. Он вышел на улицу, показавшуюся ему главной, и снова оказался у «Сабвея». И тут позвонил Маалюль, сообщивший, что нашелся ранец Офера – ровно через две недели после начала расследования.

Голос Элиягу звучал взволнованно.

– Наконец-то у нас что-то дельное, Ави! – воскликнул он.

Этот черный заплечный ранец принес в тель-авивский полицейский участок строительный подрядчик. Нашел он его в контейнере, куда ссыпа`л строительный мусор из квартиры, которую ремонтировал на проспекте Ха-Хаяль, неподалеку от баскетбольного дворца в Яд Элиягу. Строитель сказал, что не выносит, когда жители улиц бросают в контейнер собственный хлам, потому что это переполняет его, а каждый контейнер стоит денег, и когда он вывозит на свалку мусор, не относящийся к строительным отходам, с него еще берут штраф. Он прилепил к контейнеру картонную полоску, на которой написано тушью «Частное». Однако это не помогло. Наутро среди битого кирпича и пустых мешков из-под цемента подрядчик нашел этот черный заплечный ранец. Он решил выбросить его в мусорку дома, но когда взял в руки, то увидел, что, судя по весу, ранец полный. Не думая дважды, он открыл его и увидел книги с тетрадями, а в одном из отделений нашел паспорт Офера Шараби. Строитель помнил эти имя и фотографию, увиденные по телевизору. Ранец будто бы пролежал в контейнере не больше трех дней – в последний раз последний опорожняли в прошлый понедельник.

Авраам Авраам положил свой бутерброд на стол и выслушал весь рассказ Маалюля, после чего сказал:

– Значит, кто-то выбросил ранец на этой неделе, между понедельником и сегодняшним днем.

– Скорее всего в понедельник или во вторник, – предположил Элиягу. – Он не в лучшем состоянии, и на нем полно песка и пыли. И это еще после того, как подрядчик его вытряс.

– Идиот! – воскликнул Авраам Авраам и добавил: – Может, его выбросил Офер, а может, и кто-то другой.

Ему захотелось взять в руки этот ранец. Перевернуть его. Открыть и поглядеть, что там внутри. Вытащить книжки и тетрадки одну за другой.

– С какой стати Офер? – удивился Маалюль. – Он что, две недели таскался с ранцем, никем не замеченный, и вдруг решил от него избавиться? А до этого он крутился с книжками и тетрадками, будто вернулся в школу?

Авраам слушал своего коллегу, но мысли уже вели его в другом направлении.

– Может, ранец был брошен в другом месте, но кто-то нашел его и сунул в контейнер? – сказал он.

– Может, и так, но я в это не верю. Как ты это себе представляешь – что кто-то подбирает выброшенный на улицу ранец и перебрасывает его в другое место?

Может, Маалюль потерял терпение? Может, ему надоели эти бесконечные доклады главе расследовательской группы, который выслушивает их с другой части суши? Аврааму Аврааму захотелось забрать ранец к себе и в то же время не хотелось, чтобы Элиягу почувствовал, что он его обирает.

– И что вы сделали с этим ранцем? – спросил он.

– За ним поехал Шрапштейн. Отошлем его в Штаб. Хотя неясно, что можно оттуда извлечь, с точки зрения отпечатков пальцев или чего другого. Я его еще не видел. Может, ничего и не вый-дет.

– Даже если мы и получим отпечатки пальцев, это мало что даст.

– Почему?

– Представляешь, сколько там отпечатков пальцев? Офера, его родителей, может, сестры и брата, а может, и всех одноклассников. А нет там пятен крови или еще чего, что вроде как Оферу не принадлежит?

– Там книжки, тетрадки, паспорт, еще какие-то бумажки и ручка. Всё. А, да, две купюры по двадцать шекелей и немного мелочи. Ни ключей, ни кошелька. Ничего другого.

– А пятна?

– Ави, я же сказал тебе, сам я ранца не видел. Но не думаю.

– А родителей ты вызвал – показать им ранец и его содержимое?

– Более срочное дело – послать его в Отдел расследований. Тут нет сомнений – это тот самый ранец. В нем был паспорт, и это точно тот ранец, который мы искали.

В тот вечер, когда в участок пришла мать Офера, Авраам перед уходом со службы оставил дежурной его описание. Это был первый шаг в расследовании. Он вспомнил: заплечный ранец, черный в белую полоску. Имитация «Адидаса». Одно большое отделение. Два боковых отделения и отделение спереди. Закрывается «молнией». Не новый.

Маалюль промолчал.

Авраама давила тоска из-за дурацки разбазаренной недели в Брюсселе. Он здесь уже пять дней. Ни фига не понимая, таскается за следаками, распутывающими убийство девицы, которая никаким боком с ним не связана. А в это время его собственное расследование – все еще его собственное – ведется в Холоне без него. И этот ранец, ускользнувший из его рук… Такого прорыва очень ждали, и инспектор вовсе не собирался отдавать его кому-то другому. Он попытался придать своему голосу твердость и спросил:

– Этого подрядчика пригласили для показаний?

– Да. Через час будет здесь, – ответил Маалюль.

– И вызвали патрульную машину – проверить, нет ли еще чего в этом контейнере?

– Вызвали, Ави, вызвали.

– И ни полслова журналюгам. Договорились? Если надо, потребуйте подписку о неразглашении информации.

Элиягу промолчал.

– Что еще вы будете делать? – продолжил расспрашивать его Авраам.

– Походим из дома в дом, поспрашиваем соседей. Может, кто-то из жителей этой улицы видел того, кто выбросил ранец.

На такое мероприятие требовалась мобилизация следователей. Значит, Илану ввели в курс дела.

– Хорошая мысль, – согласился Авраам. – Может, в районе есть камеры наблюдения?

– Какие камеры наблюдения, Ави? Это тебе что, Герцелия Питуах ?[9] Это Яд Элиягу!

– Проверьте. Может, есть камеры дорожного движения, – упрямился инспектор.

Маалюль вздохнул.

– Ладно. А ты приободрись! А то звучишь как-то тускло. Постарайся словить кайф. Говорю тебе, все скоро кончится. Этот ранец обязан куда-то нас вывести. Мы над ним поработаем, пока что-нибудь из него не вытрясем. И мы уже близко.

Уже близко? Авраам был у очередного «Сабвея» в Брюсселе. Ближайшее место для связи – телефон в гостинице, в номере 307. Он полагал, что ранец поступит в лабораторию судебно-медицинской экспертизы ближе к вечеру, и небось весь уик-энд к нему даже не прикоснутся. Может, Авраам как раз и надеялся, что им займутся только в воскресенье, когда он уже будет в Израиле?

Он вернулся в гостиницу на такси. Там попытался связаться с Отделом судебно-медицинской экспертизы и убедиться, что ранец возьмут не только в лабораторию для сопоставления отпечатков пальцев, но и в лабораторию волокон и полимеров, чтобы там проверили, нет ли снаружи или внутри каких-то чуждых элементов.

– Вы про что говорите? Какой такой ранец? – рявкнула служащая этого отдела.

Авраам оставил ей номер телефона гостиницы, а потом открыл окно и, несмотря на запрет, принялся курить сигарету за сигаретой.

Позже он попытался поймать Шрапштейна, но ответа не получил.

Зазвонил мобильник; инспектор нашел его под чемоданом, который бросил на кровать, когда искал свою записную книжку. Единственным человеком, который мог теперь ему позвонить, был Зеев Авни.

– Я бы хотел еще раз с вами встретиться, – сказал ему сосед Офера.

Авраам Авраам объяснил ему, что встретиться они не смогут до воскресенья. А то и до понедельника.

– У вас есть какая-то новая информация по поводу расследования? – спросил он, и Авни ответил:

– Не совсем по поводу расследования. Тут дело другое.

– Если это не по поводу расследования и если это срочно, советую позвонить в участок. Я занимаюсь только делом Офера.

– Не хочу говорить ни с кем другим. Только с вами. И можно подождать до воскресенья, это не срочно.

Однако голос Зеева звучал гораздо менее уверенно, чем раньше в кабинете Авраама. Зазвонил телефон в номере, и инспектор попрощался с Авни. Звонила служащая Отдела судебно-медицинской экспертизы, которая подтвердила, что черный заплечный ранец получен.

– Не уверена, что его начнут проверять уже сегодня, – сказала она.

* * *

Вечером следующего дня, в тот час, когда Отдел судебно-медицинской экспертизы израильской полиции в Иерусалиме был уже закрыт, Авраам Авраам сидел за ужином на вилле в Андерлехте, респектабельном пригороде Брюсселя. Справа от него сидел Жан-Марк Каро, слева – его брат Гийом, похожий на него, но не столь эффектный и не столь блистательный. Два этих бельгийских гиганта выглядели детьми рядом с отцом. В прошлом следователь, а сегодня важный административный чин в офицерской школе, он сидел во главе стола.

Супруга Жан-Марка, Элиз, была красавицей. Рост выше метра восьмидесяти, руки сильные и длинные… Плечи обнажены, каждый их жест – праздник для глаза. Она и мать братьев Каро были единственными из присутствующих, кто не работал в полиции. Если, конечно, не считать еще двоих детей. В данный момент Элиз была главным менеджером по продажам в фирме «Мерседес».

Подруга Гийома Марьянка сидела через два стула от Авраама, возле Гийома, и во время ужина они едва обменялись парой слов, хотя оба были здесь чужими.

В том, что она чужая, не было никакого сомнения.

Все старались говорить по-английски, но то и дело скатывались на французский, в основном из-за детей. Разговор шел о расследовании убийства Иоганны Гетц, о сокращениях бюджета полиции, о еде в Бельгии и Израиле и о Тель-Авиве.

– Жан-Марк рассказывал мне, что пляжи в Тель-Авиве чудесны, но что он почти и не успел там побывать, потому что вы настаивали на том, что нужно работать, – сказала Элиз. Авраам подтвердил это и сконфуженно улыбнулся.

На закуску были поданы ломтики копченого лосося со спаржей, приготовленной в масле, а следующим блюдом был гусь. Отец Жан-Марка почти все время молчал, а когда заговорил, Авраам Авраам чуть не подавился. Главу семейства интересовало, занимается ли семья гостя бриллиантами и золотом – как это принято у почти всех евреев. Во всяком случае, в Бельгии. Он жевал медленно, с закрытым ртом, и каждый глоток запивал пивом.

Марьянкин английский был лучше, чем у остальных, но она больше молчала. Девушка почти все время улыбалась, казалась напряженной и вроде как пыталась прислушиваться ко всем, кто сидит за столом, хотя это стало сложно, потому что все говорили разом. После главного блюда она предложила матери Жан-Марка и Гийома помочь убрать со стола. Марьянка три месяца встречалась с Гийомом, и это был второй раз, когда ее пригласили в семью на ужин. Они оба работали в дорожной полиции. Гостья была родом из Словении и приехала в Брюссель еще девочкой. Была она невысокой, примерно метр шестьдесят, на ней были джинсы и серая водолазка, и она то и дело, когда думала, что на нее никто не смотрит, натягивала воротник на подбородок.

Кофе и торт подали в гостиной. Авраама Авраама спросили, как ему нравится Брюссель. Он малость перепил и поэтому ляпнул, что не так уж много и видел, а от того малого, что видел, в восторг не пришел, но что надеется посмотреть еще и завтра. Однако Жан-Марк отменил экскурсию с объяснениями и рыбный ресторан, потому что следствие, связанное с убийством, вынуждало его работать и в субботу тоже.

– Так, может, мы вам устроим экскурсию? – предложила Марьянка и взглянула на Гийома. Но у того, как оказалось, были другие планы.

– Неважно, – сказал Авраам. – У меня все равно только полдня, потому что после обеда я уже должен быть в аэропорту.

Но Марьянка возразила, что за полдня можно успеть кучу всего, и они с Гийомом подбросили инспектора в гостиницу.

* * *

Эти полдня были такими насыщенными, что Авраам почти забыл про свое расследование, про Офера и про ранец, найденный в контейнере и ждущий, чтобы кто-то из Отдела судебно-медицинской экспертизы удосужился его проверить. Он даже почти забыл про бездарные дни в Брюсселе, который сейчас показался ему совсем другим.

Авраам ждал Марьянку у входа в гостиницу после того, как освободил свой номер и сдал чемодан на ресепшн. Снаружи все еще было темно и очень холодно. На девушке были те же джинсы, что и накануне вечером, и черная водолазка, а на голове красовался клетчатый берет набекрень. Выглядела подруга Гийома совсем не как полицейская.

– Как спалось? – спросила она израильского гостя.

Они пошли пешком по авеню Брюгманн, на этот раз выведшей их на широкую площадь, с которой в солнечном рассвете открывалась панорама города. Марьянка шла очень быстро, и инспектор с трудом поспевал за ней.

Пока они стояли на площади Полер и смотрели на крыши домов и на голубые и оранжевые церковные башни, Авраам Авраам закурил сигарету и попросил задержаться на несколько минут, чтобы впитать в себя этот вид. Марьянка возразила:

– Надо двигаться дальше. Есть еще куча всего.

Израильтянин не знал, получает ли она удовольствие от этого бега, или же просто сопровождает его из чувства долга.

Чтобы согреться, они зашли в маленькую кафешку на углу улицы, где начинался старый город и находилась штаб-квартира полиции.

– У нас в распоряжении четверть часа, – сказала девушка.

Две пожилые женщины, стоящие за деревянным прилавком, поприветствовали их.

– С добрым утром, детки, – сказали они, и Марьянка расцеловалась с обеими. За несколькими столиками сидели первые посетители, по большей части усатые старики. Авраам Авраам снял плащ и вдохнул аромат кофе. На столиках были разбросаны спортивные газеты.

Что его удивляло потом, когда он вернулся в Израиль и вспоминал то утро с Марьянкой, так это то, что между ними не было никакой скованности. Он расспрашивал девушку, и она рассказала, что приехала в Брюссель четырнадцать лет назад, когда ей было тринадцать. Так инспектор узнал, что она младше его больше чем на десять лет. Ее отец решил уехать из Югославии сразу после того, как страна развалилась, но пришлось ждать несколько лет, пока он нашел себе постоянную работу в Брюсселе. Через шесть лет после прибытия в Бельгию Марьянка подала прошение на бельгийское гражданство и через несколько месяцев получила его.

– Твой отец тоже полицейский? – спросил Авраам.

– Не совсем так. Он – тренер по карате, – улыбнулась его спутница.

– Да ну? Тренер по карате?

– Ага. А почему бы и нет? Но не только. Он еще и преподаватель в духовной семинарии в Льеже. Отец – человек особенный, тебе было бы интересно с ним побеседовать.

– Преподаватель в духовной семинарии, то есть священник? – уточнил Авраам Авраам, и Марьянка рассмеялась.

– Он не может быть священником. Он женат, и у него дети. Он мечтал стать священником, но тут встретил мою маму, и планы изменились.

– И ты тоже обучена карате?

– Конечно. Он учил меня все время, пока я была ребенком.

Когда Марьянка улыбалась, личико у нее становилось детским. И очень веселым.

– А тебе не было трудно, когда ты переехала сюда? – спросил инспектор.

– Нет. Почему трудно?

– Потому что ты оставила друзей и дом.

– Ни капли. Мой дом здесь. Мы ездим на родину летом раз в два-три года – и меня сразу тянет в Брюссель. Там у меня ничего не осталось.

Потом Авраам спросил, не из Любляны ли она. Это был единственный город, название которого он знал, и девушка сказала, что родилась и выросла в Копере – в порту на Адриатическом море.

Это был знак.

– Невероятно! – воскликнул инспектор. – Вот теперь я знаю, где находится Копер!

– А что? Кого ты забыл в Копере? – удивилась девушка.

«Парнишку шестнадцати с половиной лет», – хотелось ответить Аврааму. Он рассказал ей про Офера, который раз утром вышел из дома в школу и не пришел туда, и с тех пор считается пропавшим без вести. О его отце, вернувшемся домой после плавания. И о названии Копер, которое прозвучало в беседе с отцом и, с точки зрения Авраама, было первым знаком того, что картина начинает заполняться деталями. С тех пор не случилось ничего особенного, пока позавчера не обнаружился ранец Офера.

Четверть часа, отведенные им Марьянкой, давно прошли. Девушка заказала им обоим еще по чашечке кофе и сказала:

– Думаю, что в Копере вы его не найдете. Там не так много туристов.

– А как он выглядит? – спросил израильтянин.

– Провинциальный городок, красивый. Я с детства помню по большей части порт. Утром по воскресеньям мы с папой ходили туда гулять с собаками.

* * *

Через три часа они уже повидали все, что следует посмотреть в Брюсселе. Статую мальчика, писающего на голландского завоевателя. Гору Искусств с превращенными в музеи королевскими дворцами, с конной статуей короля Альберта I и со статуей его супруги герцогини Елизаветы – эти два изваяния навеки обречены любоваться друг на друга с двух сторон дороги. Марьянка показывала гостю Брюссель с гордостью, будто этот город был ее достоянием. А может, так оно и сталось… Авраам Авраам все время просился отдохнуть. Они отказались от обеда и, чтобы сэкономить время, стоя поели бельгийские вафли. И все-таки время утекало. Осталось меньше двух часов.

Марьянка спланировала все так, чтобы их прогулка закончилась в районе гостиницы. Теперь они сидели на скамейке на маленькой городской площади, окруженной роскошными старыми особняками. Напротив них стояло мрачное квадратное строение, напомнившее инспектору корабль. Это была Марьянкина церковь. Авраам уперся, заявив что больше ходить не в силах. Выяснилось, что девушка живет неподалеку от его гостиницы, в маленькой квартирке, которую делит с соседкой по съему, чиновницей из Министерства иностранных дел.

– Тебе работа в полиции нравится? – спросил инспектор.

Детское личико девушки снова просияло.

– Совершенно нет. Я не собиралась становиться полицейской.

– А кем собиралась?

– Балериной. Когда была еще девчонкой. Потом хотела стать врачом. А в полицию я попала случайно.

– Как же это случайно попадают в полицию?

– По объявлению в газете. Как и на любое другое место работы. Папа увидел, вырезал и сказал, что мне подходит. Но я не уверена, что еще долго буду полицейской.

О Гийоме они не говорили вообще.

– И кем же ты будешь? – спросил Авраам.

– Может, тренером. Я изучала физическое воспитание. А может, монашкой.

И девушка показала на церковь, а потом рассказала, что в рамках работы в полиции учится вождению мотоцикла. Если ее примут в мотоциклетную роту транспортной полиции, она, может, останется там еще на пару лет.

– А ты, конечно, всегда хотел стать полицейским? – поинтересовалась она.

– Точно, – ответил Авраам. – Сам не помню, но родители говорят, что в детстве у меня была голубая полицейская фуражка, с которой я не расставался. Требовал, чтобы меня посылали в ней в садик. В один прекрасный день мама без моего ведома ее выбросила – она ей надоела.

– Твои родители еще живы?

– Да.

– И что они делают?

– Много чего, – рассмеялся инспектор. – Отец был адвокатом, а мама – учительницей литературы. Сейчас оба на пенсии.

Делать было нечего. Они медленно пошли к гостинице по красивому бульвару, в начале которого стояла скульптура аргентинского писателя Хулио Кортасара. Мимо них пробежала рысцой молодая женщина в брюках из спандекса и с наушниками в ушах. Марьянка сказала, что она часто сидит на этом бульваре на скамейке и слушает музыку.

– А ты что делаешь, когда не полицеишь? – спросила она.

– Продолжаю быть полицейским, – ответил Авраам.

Девушку это рассмешило.

– И в уик-энды? И никаких хобби? Например, карате?

– Нет. Наверное, у меня и хобби быть ментом. Хотя на самом деле у меня есть секретное хобби, о котором мало кто знает.

– Обещаю никому не рассказывать. Хотя постой, попробую угадать… У тебя тоже есть коллекция старинного оружия?

– Нет. А у кого это коллекция старинного оружия?

– У Гийома, – сказала Марьянка.

– У меня другое. Когда есть время, я читаю детективы, смотрю по телевизору триллеры, определяю, где следователь дал маху, и доказываю его неправоту.

Собеседница не поняла этого. Да и никто не понимал.

– Доказываешь кому? – уточнила она.

– Самому себе. Я читаю каждый детектив, а потом провожу собственное расследование и доказываю, что следователь в книжке ошибся или специально сбил с толку читателя, и что настоящее решение не такое, как он представил.

– В каждом детективе, который читаешь?

Да. Авраам мог поклясться, что в каждом.

– Ну, например? – заинтересовалась девушка.

– Назови мне детектив, который любишь. Ну, скажем, про Эркюля Пуаро, ты о нем знаешь? Я только сейчас вспомнил, что он бельгиец. Совсем недавно я прочел про его первое расследование – первую книжку, которую написала Агата Кристи ,[10] – и обнаружил, что он там ложно обвиняет в преступлении кого-то совершенно невинного.

– Что значит «ложно обвиняет»?

– А то и значит. Пуаро расследует отравление богатой старухи. Он обвиняет в убийстве ее горничную, а та ни в чем не повинна. Он обвинил ее ложно, и я могу это доказать.

– Но зачем ему это делать? – В глазах Марьянки читалось неподдельное изумление.

– У него для этого полно причин. Но это слишком длинная история, – сказал Авраам Авраам.

Внезапно на одном из красивых домов, выстроившихся вдоль бульвара, он увидел сине-бело-красный флаг, колышущийся в окне на втором этаже. Инспектор приблизился к этому дому и увидел консульство Словении.

– Итак, твой любимый бульвар в Брюсселе – это бульвар, где находится консульство Словении. Но скучать ты не скучаешь, – сказал он, и его спутница улыбнулась.

– Никакой связи. Просто это очень красивый бульвар. Видел бы ты его в декабре, перед Рождеством – весь в лампочках…

«Неплохо бы!» – подумал Авраам Авраам.

Некоторое время они стояли перед гостиницей и ждали такси.

– Всё успели, правда? – сказал израильтянин.

– Вовсе нет, – покачала головой Марьянка. – Мы могли бы увидеть еще кучу всякого. Жаль, что у тебя было всего полдня.

– Жаль, – согласился Авраам. – И все же спасибо.

Перед тем как он сел в такси, девушка дала ему свою визитную карточку и попросила кинуть ей электронное письмо и рассказать, чем закончились поиски Офера.

– Если обнаружите, что он все же в Копере, я готова помочь, – сказала она.

Такси тронулось с места.

Жан-Марк Каро позвонил попрощаться.

– Расследование закончено, – сказал он.

– Какое расследование? – не сразу понял Авраам.

– Ну, Иоганны Гетц. Поэтому я и не смог взять вас сегодня на экскурсию. Утром арестовали убийцу.

Неужели бельгийские менты настолько ловчей? Так быстро справились?

– Кто это был? – спросил израильтянин.

– Сосед, – рассказал Каро. – Другой сосед, не хозяин квартиры. Психопат, который живет на первом этаже.

– И почему он это сделал?

– Пока не ясно. Ничего не ясно. Он еще на допросе, но это он, тут нет сомнения. Он даже не сопротивлялся, когда мы постучались к нему в дверь; будто и не удивился.

Жан-Марк снова извинился за то, что за всю неделю не уделил гостю достаточно внимания, и снова добавил:

– Вы просто попали к нам в неподходящее время.

10

Конечно же, было ясно, что Михаль когда-нибудь все узнает.

Что и случилось в четверг, когда они оба были дома, начиная с обеда.

Точно через две недели после начала следствия.

Зеев сидел у письменного стола на балконе и работал. Как и в тот день, когда он следил сквозь приоткрытые жалюзи за Авраамом и ментами. Михаль под звуки любимых Элиных песенок покормила на кухне ребенка и уложила его в кроватку на дневной сон.

Черная тетрадь манила, манила, чтобы Авни открыл ее. Хотя посреди дня это было опасно. Зеев снова прочел три первых письма и начало четвертого, которое он написал прошлой ночью. Приняв душ, Михаль вышла на балкон и спросила, не хочет ли муж пообедать, и он ответил, что съест бутерброд перед компьютером, потому что не хочется прерывать работу. Может, он каким-то образом намекнул ей, что именно делает? Может, ему хотелось как-то завязать разговор?

Зеев не чувствовал, что готов признаться ей в том, что посещает писательский семинар, но при этом не мог и долго скрывать пробудившееся в нем желание писать. И уж точно он не хотел скрывать это от Михали. Она была свидетельницей его неудачных попыток творить, упадка из-за того, что для этого не было подходящего времени и места, и из-за страха, что это уйдет и не вернется. Но того, что случилось, когда он все ей рассказал, Авни и представить себе не мог. Это был один из самых страшных дней в его жизни.

* * *

Это было почти первое, что сказал ей Зеев, когда они познакомились. Он закончил факультет английской литературы в Иерусалимском университете, а она получила первую степень на отделении политических наук в Тель-Авиве. Они, как и все будущие преподаватели, познакомились на учительских курсах в Кибуцном колледже. Как давно это было! Все тогда расспрашивали друг друга, действительно ли они хотят стать учителями, и все говорили, что нет. Кроме нее. Ей было двадцать семь, а он был на год младше. Оба были одинокими, после более или менее серьезных связей. Зеев рассказал ей, что он пишет или хочет писать. И Михаль не спросила, что именно, сказала только, что это здорово и что она надеется, что когда-нибудь еще прочтет его рассказы. Тогда он не знал, намекает ли она на то, что у них установятся долгие отношения, или просто выразила общую уверенность в его таланте писать и публиковаться.

Теперь же, когда Михаль подошла к нему, Зеев закрыл тетрадь. Жена пробежалась рукой по его волосам. Он не обернулся.

– Что-то хочешь рассказать? – спросила она.

– Нет. С чего ты взяла?

– Мне показалось. Ты уже какое-то время над чем-то работаешь. Думаешь, я не замечаю?

Если б Зеев был обязан отвечать, ответ вышел бы слишком путаным. Некоторое время он размышлял, что его супруга видит и чего не видит. И надеялся, что она – да, видит, и что – нет, не видит. Раньше они договорились, что Михаль не станет спрашивать, работает ли он над чем-то, потому что этот вопрос сыпал соль на раны. Но сейчас Авни мог дать ей другой ответ.

– Это что-то очень сырое, – сказал он. – Я еще не знаю, можно ли вообще об этом говорить. – Он заволновался, и Михаль ощутила его волнение – оно передалось и ей.

– Погоди, перед тем как начнешь рассказывать, я сварю себе кофе. Может, и тебе тоже? – спросила женщина.

Пока она стояла на кухне, Зеев решил все ей открыть. Это желание бурлило в нем и пересилило его страх.

Михаль вернулась на балкон.

– Ну вот, я готова, – сказала она с радостью в голосе, усаживаясь на коричневое балконное кресло, и поставила свой кофе на соломенный столик. Ее муж крутанулся на стуле и повернулся к ней лицом.

– Так вот, – начал он, – в последние недели я хожу на писательский семинар.

Его супруга не выразила ни потрясения, ни смущения.

– Я не планировал туда ходить, и прости, что я тебе не рассказал, – продолжил Зеев. – Это вышло случайно. Я проходил мимо Бейт-Ариэлы, увидел объявление и зашел взглянуть, что это такое. Не собирался там оставаться. Руководит семинаром Михаэль Розен, если тебе что-то говорит это имя. Он молодой писатель, довольно известный, и мы очень сдружились. В основном из-за него я и остался. Прости, что не рассказал тебе раньше.

– Погоди, когда это случилось? Как это я до сих пор не узнала? – удивилась Михаль.

Она и вправду обрадовалась.

– Когда я тебе сказал, что иду поработать в Бейт-Ариэлу, – ответил Авни. – В воскресенье после обеда. Семинар проводится там. Я не то чтобы соврал…

– А ты думаешь, мне это важно? Главное, что ты наконец это сделал. Оно помогает? Ты чувствуешь, что там что-то происходит?

Михаль могла бы припомнить ему критику, которую он наводил на подобные семинары всякий раз, как она предлагала ему туда пойти, – мол, чтобы снять психологический заслон. Но она не стала этого делать.

– Да. Я абсолютно уверен, что произошло нечто хорошее, – сказал Зеев.

В конце концов, одна Михаль в него и верила, даже в те недели или месяцы, когда сам он верить перестал и от отчаяния перестал мечтать о той минуте, когда прочтет ей написанный им рассказ, удавшийся рассказ, и увидит, как она вспыхнет от магической силы этого текста. Зеев мог это сделать сейчас, но не знал, возникнет ли такая искра. Написанное было не так легко принять, и могло оказаться, что его жене будет трудно это читать.

Во второе письмо были вложены самые пронзительные слова Офера – во всяком случае, так казалось Зееву. Оно было написано после длинной беседы с Авраамом в его кабинете и стало результатом внезапных озарений и проникновения в факты, которые возникли в тот час в мыслях у Зеева. Офер анализировал в своем письме страх родителей перед ним и перед его инакостью. Он пытался объяснить и себе, и им причину этого страха. Письмо заканчивалось тяжелой фразой: «Вы годами пытались морить меня голодом, лишить меня того, в чем я нуждаюсь, пытались уничтожить меня, чтобы моя жизнь не была лучше вашей, чтобы в моей жизни не отразилось, как в кривом зеркале, убожество вашей жизни». А подписался Авни теми же словами, что и в первый раз: «Уже не ваш сын, Офер», добавив внизу: «Продолжение следует».

Со стилистической точки зрения второе письмо было более утонченным, чем первое. Зеев повторял выражения, присутствовавшие в первом письме, и те обороты речи, которые обнаружил, перечитав его. Он старался сделать так, чтобы интонации Офера выглядели искренними и правдоподобными. Кроме того, Авни добавил выражения, слышанные им в классе или на переменах, которые в конце каждого дня он вносил в свои тетради. Зеев также изучил, как можно, работая локтями и кистями рук, не прикасаться пальцами к чистому листу бумаги, на котором писал чистовик. Для второго письма он купил другой конверт, а стерильные перчатки на этот раз не выбросил в мусорку дома, а запихнул в карман брюк и бросил в одну из урн возле школы. Письмо оставалось в почтовом ящике два дня, а потом исчезло.

Михаль смотрела на мужа возбужденно и выжидающе.

– Ну, так что ты там написал?

– Минутку. Позволь объяснить.

У женщины не хватало терпения.

– Руководитель дает вам задания? Как это проходит?

– В принципе, да. Михаэль задает слушателям упражнение – написать нечто на какую-то тему, и они приносят свои писания в класс и вместе обсуждают. Но это не то, что делаю я. У меня возникла одна идея. Даже и не связанная с семинаром. Хотя, возможно, под его влиянием. Я работаю над чем-то более серьезным и более длинным.

Жена улыбнулась Зееву, как будто ей было ясно, что он не станет корпеть над заурядными упражнениями по письму.

– Итак, может, господин писатель соизволит рассказать, о чем он пишет?

– Не знаю. – Колебания Авни были искренними. Он не пытался возбудить таким образом любопытство Михали. Реакцию своих предыдущих читателей Зеев увидеть не мог. Ни реакцию родителей Офера, ни реакцию ментов. Он мог только угадать ее. А вот лицо своей жены во время чтения он видеть мог.

– Ну, как пожелаешь, – сказала она. – Мне очень-очень хочется это прочесть. И кроме того, я хочу, чтобы мы сейчас это отпраздновали.

– Отпраздновали? Праздновать пока нечего. Сперва ты должна прочесть это и сказать, понравилось ли тебе, – возразил Зеев.

Дать ей письма – или не давать?

Он положил перед Михалью открытую тетрадь. На стол. Ее взволнованность приманила его.

– Я еще не перенес это на компьютер, – сказал он. – Пока что всё в тетрадке. Сейчас есть три полных письма, или три части.

– А, это рассказ в письмах! – воскликнула женщина и начала читать.

* * *

Эли крепко спал и не подавал голоса, но Зеев чувствовал, как сон его сына тяжело давит на каждую натянутую струну его нервов. Больше всего он боялся, что ребенок проснется и заплачет, и Михали придется, прервав нить своего чтения, пойти к нему, или что он сам будет вынужден подойти к младенцу и пропустить ее реакцию. Зеев пристально следил за глазами жены, движущимися по буквам. Не пропустил ни единого движения мышц ее лица. Если Эли проснется, они не смогут поговорить о тексте сразу после прочтения, а вынуждены будут дожидаться вечера. А до этого все эмоции увянут.

Третье письмо было не только длинней других, но, в глазах Зеева, и сложнее, потому что ссылалось на предыдущие письма, и в нем была вероятность того, что читающий усомнится в подлинности и правдоподобии личности написавшего. Как и два предыдущих, третье послание начиналось с обращения «папа и мама», и вслед за этим Офер сразу ставил вопросы, связанные с предыдущими письмами.

Где вы читали те два письма, которые я вам послал? В моей комнате? В гостиной? И какие думы думали, когда их читали? Говорили ли вы себе, что это не от меня, что не может быть, чтобы это было от меня, – чтобы защитить себя от боли, с которой они написаны? И что вы с ними сделали после того, как прочли? Уничтожили, чтобы больше не видеть тех слов, которых не желаете слышать? Да только я никогда не перестану писать.

Третье письмо Авни опустил в почтовый ящик в середине дня, почти не испытывая при этом страха. Руки у него были в тонких кожаных перчатках, купленных в магазине запасных частей для автомобилей, как бы для езды на мотороллере.

Зеев пытался представить себе, что за мысли проносятся в голове Михали. Она была серьезна. Один раз ей не удалось разобрать слова «когда я был погребен», и она спросила мужа о них, а в другой раз ему показалось, что она подняла от письма голову и этак странно на него посмотрела.

– Что? – спросил он.

А Михаль снова опустила глаза на черную тетрадь и продолжила читать. Закончив, она взглянула на него и очень просто спросила:

– Что это?

– То есть? – отозвался Авни.

– Это письма нашего Офера? Офера из нашего дома?

Зеев знал, что его жена будет превосходным читателем – исчезновение Офера и его безрезультатные поиски глубоко проникли в ее сознание и сны.

– Да. Письма, которые он написал родителям и в которых объяснил, что случилось, – ответил мужчина.

Михаль не отреагировала. Ее муж подождал с минуту и спросил:

– Ну, что скажешь?

Она все еще не сказала ни слова про сами письма. Ни про их содержание, ни про их стиль.

– Что значит «объяснил, что случилось»? Откуда тебе знать, что случилось? – заговорила она, наконец.

– А я и не знаю, – ответил Зеев. – Я пытаюсь себе представить. В этом вся соль. Я пытаюсь проникнуть в его мировоззрение и понять, что там случилось.

– Но как ты можешь писать такое, не зная, что случилось на самом деле?

– А вот так и могу. Это детектив, а не газетная статья. Мне до лампочки, что случилось. Меня интересуют душевные процессы, которые с ним произошли. Или, если уточнить, процессы, которые в моем представлении с ним произошли и в результате которых он пропал.

Михаль молчала. Это была не та реакция, которой ожидал Авни. Он спросил себя, слышен ли их разговор этажом выше. Его супруга перелистала тетрадку назад и снова прочла первое письмо.

– Ну, так что скажешь? – тихо спросил Зеев.

– Что это меня пугает. – Никакого восхищения в голосе Михали не было.

Мужчина попытался улыбнуться.

– Пугает – это здорово, разве не так? Именно такой и должна быть литература.

– Я не знаю, какой должна быть литература.

– Единственный вопрос: как тебе читалось? Напряженно? Хотелось продолжить чтение, или ты заскучала? Услышала ли ты в письмах правдоподобный голос подростка, разговаривающего с родителями?

– Думаю, что да.

– Это то, что мне важно. Согласен, что я совершаю нечто пугающее. Проникнуть в голову шестнадцатилетнего подростка и вообще написать письмо от первого лица – это в писательском деле нечто рисковое. Вопрос, нащупал ли я правильный путь или нет.

Михаль упорно молчала.

– Почему ты выбрал именно Офера? – спросила она, наконец.

– Потому что я его знаю и потому что увидел в нем персонажа, который мне интересен. Его история мне интересна. Но ты же понимаешь, что это не только Офер, правда? Ты же понимаешь, что сюда примешаны и другие фигуры. Может, и я сам.

– А ты не боишься, что кто-нибудь прочтет это и решит, что ты замешан в том, что случилось с Офером?

– Да с какой стати? Думаю, я и вправду связан с тем, что с ним случилось, хотя что именно случилось, мы не знаем. Я действительно повлиял на него и на его жизнь. И поэтому действительно ощущаю близость к его личности и к его истории.

Михаль посмотрела на мужа странным взглядом, который он не сумел разгадать. И вдруг спросила:

– Что сказали на семинаре?

– Еще ничего не сказали. Я им не читал. И не уверен, что прочту. Может, дам Михаэлю. Хотя, по правде говоря, я действительно боюсь раскрыть им эту идею. Я имею в виду саму идею и композицию текста. Ты представь, это будет роман, целиком выстроенный из писем пропавшего подростка к его родителям. Не думаю, что такой роман кем-то уже написан – во всяком случае, на иврите.

– Меня это пугает, – повторила Михаль. Тетрадка была у нее в руке, и она глядела на написанный черной ручкой текст, с зачеркиваниями и стрелками на полях, но не читала.

– Пугает – это хорошо, – снова сказал Авни. Он колебался, прочесть ли ей недавно найденную в Интернете цитату из письма Кафки про топор и про замерзшее внутри нас море.

– Если ты решишь это опубликовать, – сказала Михаль, – то будешь обязан изменить имена. Представляешь, как отреагируют его родители?

И тут Зеев, не подумав, сказал:

– Очень скоро узнаю. Я эти письма им послал.

Ляпнул ли он это сдуру? Потом, ожидая звонка супруги, какого-то знака, говорящего о том, что она его не бросила, что он не остался один, как пень, Зеев думал, что ведь, наверное, ему следовало по-прежнему все от нее скрывать. Что это урок для него. Но такого между ними не было никогда.

Михаль ему не поверила, и он еще мог взять свои слова назад.

– Что ты сделал? – спросила она.

– Послал им эти письма, – повторил ее муж. – Вернее, сунул их им в почтовый ящик.

Женщина все еще отказывалась этому верить.

– Да не волнуйся ты так, они не подписаны, – попытался успокоить ее Зеев. – И у меня не было выбора, ведь они адресованы им. У человека, написавшего эти письма, в голове есть определенный адресат, которого он хочет напугать.

– Я не верю, что ты вложил эти письма к ним в ящик. – В глазах Михали дрожали слезы.

И опять Авни мог бы сказать: «Да ладно тебе, я пошутил! Конечно же, я не вкладывал эти письма им в ящик!» Но он промолчал.

Михаль встала и ушла.

Он нашел ее в кухне: она сидела у стола, положив на него локти и закрыв ладонями глаза. Авни не знал, что и сказать. Попробовал обнять ее, но она стряхнула с себя его руки.

– Зееви, ты ведь не сунул эти письма к ним в ящик? Ты просто шутишь надо мной?

Мужчина промолчал.

– Я не верю, что ты такое сделал. Как ты мог такое сделать?! Что с тобой случилось?

Авни ужаснулся ее отчаянию. Оно передалось и ему.

– Но они ведь не знают, что это я, – сказал он.

– Какая разница, знают они или не знают, что это ты? Ты понимаешь, что наделал?

Конечно же, он понимал. Поэтому и послал эти письма. Зеев продолжал молчать и сделал попытку погладить Михали волосы. А она все еще говорила, закрыв глаза руками и опустив голову к столу.

– Ты обязан пойти в полицию и сказать, что это ты. Они, конечно же, ищут, кто положил им эти письма. Может, они думают, что их послал Офер.

– С чего вдруг в полицию? – спросил Авни.

Внезапно его жена подняла голову, отвела руки от своих карих, теперь широко открытых глаз, уставилась на него и спросила:

– Зеев, у тебя с Офером что-то было?

Он остолбенел. Это был второй раз, когда ему на такое намекнули. И надо же, кто, – Михаль!

* * *

Самым тяжким моментом в этот послеобеденный час был тот, когда они услышали, что проснулся Эли. Видимо, они все же говорили слишком громко. И может, из-за того, что проснулся он не в тишине, а от голосов отца с матерью, ребенок не заплакал. Они услышали, как он сам себе лепечет какие-то слова, которые один и понимает, в своей комнате. Малыш словно передразнивал их разговор на собственном языке. Перед тем как пойти к нему, Михаль смахнула с лица слезы, но, взяв малыша на руки, забилась в рыданиях, после чего отдала изумленного ребенка отцу, кинулась в ванную и закрыла дверь. А потом быстро вышла оттуда, чуть ли не вырвала Эли из рук Зеева и пошла с ним в спальню. Ее муж двинулся следом за ними и присел на кровать. Эли ничего не понимал и в кровати родителей выглядел счастливым, ползая между отцом и матерью.

– Ты действительно хочешь, чтобы я пошел в полицию? – спросил Авни.

– Зееви, у тебя ведь есть ребенок, как ты мог даже помыслить такое? – отозвалась женщина. – Не могу понять…

Он попробовал приблизиться к ней. Эли уцепился за его руку, встал на ножки и свалился на него. О литературе они уже не говорили, да и не заговорят. Будто в тот самый момент, как Михали стало ясно, что у прочитанных ею писем есть настоящие адресаты, эти письма из творчества превратились в порочное деяние, в преступление. Будто слова, которые написал ее супруг, обернулись булыжниками, брошенными в кого-то и прибившими его.

– Это самое верное решение, разве не так? – сказала Михаль. – А ты считаешь, что лучше нам ждать здесь, пока они ворвутся к нам в квартиру, все перевернут и арестуют тебя на глазах у Эли, в присутствии родителей Офера?

Авни не понимал, почему жена так уверена, что полиция сможет его арестовать. Она смешивала причины и следствия, между которыми не было никакой связи. Зеев пытался тихо объяснить ей, что нет никаких причин для того, чтобы кто-то установил связь между ним и письмами. Он очень тщательно написал их на стандартной бумаге и вложил в стандарные конверты, не оставив отпечатков пальцев; и никто не видел, как он вкладывает их в почтовый ящик. С момента написания первого письма прошли полторы недели, и никто ничего не обнаружил. Но испытываемый его супругой ужас заразил и Авни, пробудил в нем собственные страхи.

– Нельзя это скрывать, – все повторяла и повторяла Михаль, а он все спрашивал:

– Ну почему? Кто тебе такое сказал?

– Потому что, в конце концов, полиция это узнает, и будет лучше, если она узнает это от тебя. Если ты придешь и все объяснишь. И нельзя это скрывать, потому что ты совершил ужасный поступок. Может, только благодаря этим письмам родители Офера верят в то, что он жив и здоров. Мы обязаны рассказать. И если ты придешь к ним и сознаешься, может, полиция согласится не открывать родителям, что это мы? Что мы будем делать в этом доме? Ты думаешь, мы сможем остаться здесь после того, как они узнают, что именно ты написал эти письма?

– А что мы будем делать, если меня арестуют? – спросил Зеев.

– Посоветуемся с адвокатом. Ведь ты ничего такого не сделал. Только написал эти письма. Но ты придешь и расскажешь правду, и выразишь раскаяние. И тогда они не станут подозревать тебя в том, что ты связан с тем, что случилось с Офером. Объясни, что ты ничего не знаешь. Что это было всего лишь упражнение в написании текста.

Михаль пыталась говорить спокойно и тихо, шепотом; она пыталась защитить мужа, однако ее последняя фраза была направлена на то, чтобы причинить ему боль.

– Мне адвокат не требуется, – сказал Зеев. – Если будет нужно, я готов поговорить с Ави Авраамом. Уверен, он все поймет.

– Тогда позвони ему, – сказала его жена. – Давай не будем ждать. Я не могу с этим тянуть.

Это было странно.

Визитная карточка Авраама, в конце концов, нашлась в черной тетради. Про то, что он сунул ее туда, между обложкой и последней страницей, Авни вспомнил только после того, как перерыл все в кошельке, в портфеле и в ящиках письменного стола.

Михаль пришла на балкон следом за ним и стояла рядом с Эли на руках, пока он слушал голос Авраама с другого конца провода. Зеев сказал, что ему надо с ним встретиться по одному делу, и инспектор ответил, что встретиться не сможет до воскресенья или понедельника, потому что он за границей. Инспектор спросил, есть ли у Зеева какая-то срочная информация по поводу расследования, и учитель сказал, что нет и что он звонит несколько по другой причине. Авраам посоветовал ему обратиться в полицию, но Авни объяснил, что готов говорить только с ним. Голос полицейского звучал как-то по-другому и отдаленно, будто его хозяин захвачен какой-то душевной бурей.

– Тогда я подожду вашего звонка до воскресенья. Скажите, когда вам удобнее, чтобы я пришел в участок? – спросил Зеев и распрощался.

* * *

Михаль уехала к родителям – подумать, и Авни остался в квартире наедине с собой. Наступил вечер. Зеев не осмеливался приблизиться к балкону, глядящему на улицу, где идущие мимо люди могут задрать голову и увидеть его. Только тогда он понял, что, в общем-то, все кончилось. Все, что открылось в нем две недели назад, закрылось. Двери и окна, другой человек, то, что в нем, это его рождение, Михаэль Розен, писательство… Писательство, которое ждало многие годы. Яростная реакция Михали и разговор между ними сделали эту идею, которая так его возбуждала, позорной и наводящей ужас. На семинар он больше не пойдет. И писем больше не напишет, даже себе самому. Черная тетрадь лежала на письменном столе, закрытая, пугающая, как рука, коснувшаяся больного проказой. Авни не стал открывать ее и читать первые строки четвертого письма, начинающиеся с фразы: «Папа и мама, читаете ли вы по-прежнему слова, которые я вам посылаю оттуда, где нахожусь?».

Зееву захотелось выйти из дома и бродить, бродить в темноте, чтобы измотать себя. Довести до изнеможения и ноги, и свой страх. Но это было невозможно. В его воображении, в него со всех сторон и с каждого балкона вперивались бы холодные глаза, которые всё про него знали. Но что знали-то, черт возьми?! Мысль о том, что завтра ему, как всегда, придется пойти в школу и встретиться с учениками и учителями, казалась невыносимой, и он решил, что утром снова позвонит секретарше и отменит уроки. Его так и так скоро уволят. Причин на это не было, но Авни вздрагивал от каждого шороха, как будто в голове у него срабатывала сирена полицейской машины. Он попробовал успокоиться. Выпил большую чашку ромашкового чаю без сахара. Его тошнило и хотелось блевать. Он сказал себе, что Авраам его поймет. Конечно же, инспектор отчитает его, но не арестует. Зеев был в этом уверен, хотя на чем основывалась такая уверенность, было непонятно, разве что на взаимном доверии, которое между ними возникло. И что это Авраам сидит за границей в самый разгар следствия? Может, его поездка связана с поисками Офера? Может, пацану удалось улизнуть из Израиля?

Зеев снова подумал о Михаэле Розене, о его покрасневших глазах и об остром запахе. О его ногах, которые с трудом умещались в маленьком пространстве машины. Учителю стало жаль, что они больше не встретятся. Он не помнил, оставил ли свой адрес и телефон в секретариате Бейт-Ариэлы, и потому не знал, сможет ли Михаэль с ним связаться, чтобы узнать, почему он вдруг исчез посреди занятий. Мысль о том, что люди, которых он знает, дальние родственники и старые знакомые по университету, прочтут об этом в газетах, парализовала Зеева. Неужели и Михаэль прочтет? Ему хотелось прихлопнуть все мысли. Если он потеряет рабочее место, так это и к счастью.

Он сказал Михали, что уйдет из квартиры и на уик-энд поселится в гостинице. Пока не сходит поговорить с Авраамом, пока дела не прояснятся.

– Может, без меня тебе будет здесь спокойнее, – сказал он жене и искренне в это поверил.

Вместо него ушла она, и Авни спрашивал себя, вернется ли назад. Он заснул в гостиной на диване. Заснул перед включенным телевизором и ночью, что необычно, видел сны, которые утром ему с трудом удавалось вспомнить.

* * *

Когда открылась дверь, он все еще лежал на диване, под тонким цветастым пледом, который стянул ночью с детской кроватки. Все тело у него затекло. Очень медленно, не сразу ему припомнилось то, что случилось вчера.

Вошла Михаль. Одна. Эли остался у ее родителей. Она присела возле мужа.

– Я жалею, что ушла, – сказала она. – Как ты спал?

– Нормально. Думаю, довольно долго. Который час? Как спали вы?

– Хочу с тобой поговорить; хочу, чтобы ты объяснил мне, зачем сделал это, потому что мне непонятно, что случилось.

– Мне и самому непонятно, – сказал Зеев и впервые со вчерашнего дня заплакал.

– Не плачь, – сказала Михаль. – Мы сдюжим.

– Да нет, это от радости, – отозвался Авни. – Я не верил, что ты вернешься.

Женщина погладила его по светлым волосам, а потом открыла жалюзи на балконе, чтобы пробудить квартиру, и приготовила две чашки кофе. Затем положила на столик в гостиной пачку сигарет и сказала Зееву:

– Я решила, что нам обоим нужно вернуться к курению.

Как в машине времени, возвращающей время назад. Двое суток они не выходили из дома. Почти не покидали диван в гостиной, будто снова были студентами, будто в этот бессонный уик-энд сумели снова прожить эти годы, но прожить по-другому и в воскресенье утром проснуться в мире, в котором не написано никаких писем, в котором они никогда в жизни не встречали Офера и в котором нет нужды являться в полицию. И может быть, они вовсе не спали, потому что хотели бодрствовать, когда случится то, чего оба они боялись.

Они говорили обо всем, кроме писем Офера. О последнем прожитом годе, трудном годе с Эли, о карьерах каждого из них, о переезде в Холон. Они отдалялись друг от друга, сближались и вновь отдалялись. Иногда Зееву казалось, что Михаль его прощает, а иногда вдруг между ними возникало то же чувство шока и непонимания, как и в тот первый миг.

– Когда я прочла эти письма, то поняла, что они говорят больше о тебе, чем об Офере, и потом подумала, что ты должен был послать их мне. Что их истинный адресат – я, – сказала Михаль. – Ты должен был положить в наш почтовый ящик анонимные письма, направленные мне.

– Тебе? С какой стати? – удивился ее супруг. – И это неправда, что они больше про меня, чем про Офера. Может быть, они про нас обоих. Мои родители уже умерли, посылать письма им я не могу.

– Но ты ведь понимаешь, что нельзя было посылать эти письма его родителям, даже если ты решил их написать? Ты же видишь различие между сочинением этих писем и жутким поступком, который ты совершил, послав их?

– Сейчас я не знаю, что и почему мне следует различать. Знаю одно: я боюсь того, что сделал, и боюсь твоей реакции. Полиция мне не важна. Мне важна только ты.

Авни сказал эти слова не для того, чтобы облегчить ей боль. Он сказал их, потому что в этот момент ему и вправду нужно было ее прощение, даже притом что ему было не так уж и ясно, что за грех он совершил.

– Со мной все нормально, ты же видишь, – возразила его жена. – Не обращай внимания на мою реакцию. Они не могут тронуть ни меня, ни Эли. Я боюсь за тебя и пытаюсь понять, что с тобой случилось.

И тогда Зеев ей рассказал. Почти все. Почти сначала. Об ощущении, что это та история, которой он дожидался, и о минуте, когда он понял, что письма будут написаны, и понял, как он их сотворит. О звонке в полицию Авни рассказывать не стал.

В пятницу ночью, в одну из самых тяжких минут их бесконечных разговоров, Михаль снова спросила его:

– А ты уверен, что у вас с Офером ничего не произошло?

Тогда он почти закричал:

– Хватит! Хватит меня об этом спрашивать! Я не могу слушать, как ты меня допрашиваешь. Из-за этого ты и оставила Эли у родителей?

– Да ты что? Мне просто не хочется, чтобы он был здесь.

– И почему же?

– Может, я боюсь, что сюда нагрянут менты. И может, потому, что сейчас я не могу быть матерью. Просто думать об этом не могу. Видимо, я должна быть только с тобой.

Эти слова жены показались Зееву потрясающими.

– Спасибо тебе, что вернулась, – тихо сказал он и лег, расслабившись у нее в объятиях.

– Я не могла думать о том, что ты здесь один. И боялась, что можешь что-то с собой сделать.

– Я больше не сделаю ничего, предварительно с тобой не посоветовавшись. Обещаю, – улыбнувшись, сказал Авни.

В понедельник в назначенный час они вместе отправились в полицейский участок.

11

Он вернулся к совершенно иному следствию. В общем-то, это дело вплоть до его завершения уже как бы к нему и не относилось, хотя формально Авраам Авраам продолжал стоять во главе следственной группы и подписался под заключительным определением перед тем, как переправить его в прокуратуру.

Он даже сыграл важную роль в действиях, приведших к разгадке дела, но не вел его, хотя ему не было ясно, кто его действительно ведет, если ведет вообще.

Утром в воскресенье, после трех часов сна, он сидел у Иланы в кабинете, в солидном штабе Айялон, и пытался понять, к чему она клонит.

– В общем-то, мы пришли к выводу, что покамест это расследование основывается на одной-единственной рабочей гипотезе, и мы не можем быть уверены, что она верна, – сказала полковник Лим, и инспектор выслушал ее изумленно и устало.

Самолет «Эль-Аль», вылетевший из Брюсселя, приземлился в Бен-Гурионе с опозданием, а потом Авраам Авраам почти сорок минут прождал свой чемодан, так что в Холоне он оказался в полвторого ночи. Квартира сияла так, как никогда не сияла, насколько он мог припомнить; в холодильнике стояли картонка свежего молока и закрытая баночка творога, а в вычищенном ящике для овощей лежали два нейлоновых пакета – один со спелыми помидорами, другой с шестью огурцами. На столе лежала хала. Инспектор включил телевизор, чтобы слышать его звук, и распаковал чемодан. Пока его не было, мать прибралась в платяном шкафу, и синие форменные гимнастерки были сложены и лежали отдельно. Только зеленое постельное белье она не поменяла, и оно источало знакомые запахи.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Авраам Илане и вынул из кармана пачку сигарет.

Она встала со стула и открыла окно, выходящее на улицу Саломе. Утро было засушливо-жарким, и открытое окно не принесло свежего воздуха. Лим вернулась на место, села напротив инспектора и сказала:

– Я имею в виду, что при всем, что говорилось здесь две недели назад, на первом заседании группы, возможность недостоверности мы не учитывали. И ты это знаешь. Мы слишком быстро приняли за безусловный факт то, что следовало принять лишь за гипотезу. Я имею в виду утверждение, что мальчик отсутствует с утра среды.

– Что значит «слишком быстро»? Что мы должны были сделать?

Илана забыла поставить на стол пепельницу.

– Я говорю, что это было ошибкой, поскольку мы не знаем, так ли все на самом деле. У нас нет никаких физических свидетельств или каких-то других доказательств, которые подтвердили бы подлинность этого факта. В течение двух с половиной недель мы ищем кого-то, кроме его матери, кто видел его в среду утром, – и не находим такового. Мы понятия не имеем, что случилось в среду утром, и это уже кажется нелогичным всем нам. Если ты хочешь предположить, что с ним что-то случилось в среду по дороге в школу, или что он решил не идти в школу, а пойти в какое-то другое место, или что кто-то его в этом убедил, – ты должен найти улику или свидетельство, которые это подтвердили бы. А мы пока не находим никого, кто увидел бы парня, – ни как он спускался в доме по лестнице, ни как выходил из дома, ни как садился в автобус. Ничего. Мы раздали его фотографии всем водителям автобусов и таксистам района и всем жителям и владельцам лавок, – и никто не сказал, что видел его в среду. Ты выступал по телевизору, мы опубликовали объявления, – и не пришло ни одного свидетельства от кого-то, кто мог бы поклясться, что видел, как он в среду утром идет туда или обратно. Понимаешь? С начала расследования мы топчемся на месте, Ави. А времечко-то убегает. Может, оно уже и кончилось. И нам пришлось признаться себе: воспроизвести то, что случилось в среду, с той минуты, как мальчик вышел из дому, мы не способны. Поэтому мы решили, что нужно как минимум пересмотреть эту концепцию, поставить над ней знак вопроса – или же добавить другие варианты и поглядеть, куда они нас приведут. Терять нам нечего.

Авраам молчал. Несмотря на духоту, он закурил, хотя пепельницы перед ним не было. Маалюль ни словом не обмолвился про пересмотр концепции после того, как был найден ранец, – ни в четверг, ни в последнем телефонном разговоре, который инспектор вел с ним в Брюсселе. Когда точно поменяли концепцию? И по чьей инициативе? В конечном итоге за профессиональным языком Иланы скрывалось прямое обвинение: «Ты не провел проверку, как требовалось, в особенности проверку родителей».

Авраам увидел перед собой мать мальчика – такой, какой она была в тот первый вечер. В его кабинете, в участке. И вспомнил фотокарточки Офера, которые на следующее утро она вытащила из пластикового пакетика и положила на его стол.

Лим тем временем продолжала свой обстрел:

– Ави, единственное, что мы знаем наверняка, это что во вторник он был в школе. Элиягу просмотрел записи на камерах наблюдений во дворе и на воротах у выхода. Там Офер есть; видно, как он выходит из ворот школы. И мы также знаем, что во вторник после обеда он вернулся домой. У нас три свидетельства, кроме показаний матери. Ученик и ученица из школы, которые шли следом за ним по дороге домой, и сосед, видевший, как он входит в дом чуть раньше двух дня. На самом деле это последние разы, когда мы, основываясь на показаниях нескольких свидетелей, в точности знаем, где он был. Офер зашел домой. Оттуда мы хотим начать поиски.

Впервые с четверга Авраам услышал имя Офера, но ему показалось, что он не слышал его уже много недель. Не сумев сдержаться, инспектор спросил:

– Так где ты предлагаешь нам его искать, Илана? Думаешь, он прячется под кроватью?

* * *

Неловкость между ними ощущалась с того самого момента, как он в полдесятого пришел к ней в кабинет. Илана, одетая в форму, дожидалась его в дверях. Они обнялись, но как-то не касаясь друг друга. Лим пригласила его присесть, будто он был гостем, в первый раз пришедшим к ней в комнату. Авраам сел на стул, на котором обычно сидел, справа от двух синих стульев, стоящих у ее стола, но как-то не почувствовал себя в своей тарелке.

Первые слова Иланы прошли долгий путь, пока не достигли его ушей. Со старых картин на стенах на него смотрели чужие лица. Может быть, он видел их не в первый раз, но теперь все было по-другому. Когда они встречались после долгого перерыва, между ними каждый раз возникала некая отчужденность, которую нужно было преодолеть, но в прошлые разы Авраам Авраам винил в этом только себя самого, потому что лишь по прошествии какого-то времени он чувствовал себя с Лим свободно. Сейчас эта отчужденность шла и от Иланы. Холодность исходила от нее не меньше, чем от него.

– Ну, рассказывай, как все было, – сказала она.

– Если оглянуться назад, то это зряшняя потеря времени. Не стоило мне туда ехать, – ответил инспектор.

– А выглядишь, кстати, хорошо. Ты просто не способен признать, что получил удовольствие.

– Может, и так.

Илана попросила его рассказать про Жан-Марка Каро и спросила, виделся ли он с одним из офицеров-следователей в штаб-квартире Центрального управления полиции Брюсселя, с которым она познакомилась на конференции в Мадриде. Это был один из двух офицеров, которые проводили расследование убийства Иоганны Гетц; скорее всего офицер, который его и раскрыл. Авраам сказал, что из-за убийства встреча с этим полицейским не состоялась. Он захотел рассказать и о расследовании, которое нарушило его поездку в Брюссель и которое закончилось в день его отъезда, но Илана прервала его:

– Погоди, расскажешь и Элиягу с Эялем, когда они подойдут. У нас тут другие вещи, о которых надо поговорить.

Потом она спросила, видел ли Авраам жену Жан-Марка и действительно ли она такая красавица, как тот утверждал. Этот вопрос удивил инспектора, и он сказал, что да. Авраам не присутствовал при встрече Жан-Марка с Иланой в Тель-Авиве и, в общем-то, не знал, о чем они тогда говорили.

– А город посмотреть успел? – спросила Лим.

– Чуток, только в последний день, – ответил инспектор.

Он все время чувствовал, что она чего-то недоговаривает, и только потом понял, что был прав. Да ему и самому трудно было говорить. Знакомый кабинет ощущался до боли чужим, хотя и отсутствовал-то он всего несколько дней. Авраам попросил Илану ввести его в курс дела по поводу продвижения расследования и рассказал, что всю неделю был на связи с Маалюлем; тогда-то она и плюхнула ему правду про изменения концепции дела.

В десять одновременно появились Маалюль и Шрапштейн.

Эяль Шрапштейн очень уверенно уселся на оставшийся стул, словно это было его постоянное место, а Илана вышла поискать стул для Маалюля. Авраам Авраам встал, и Элиягу сказал, пожимая ему руку:

– Наш человек из Бельгии… Выглядишь очень посвежевшим.

Несмотря на жаркое утро, на Маалюле был тот же серый плащ, что и на предыдущем заседании, и Авраам Авраам на минуту подумал, что он прячет от них свои руки. Была ли в голосе Элиягу насмешка, когда он спросил инспектора, как тот повеселился в Брюсселе? Шрапштейн же вообще ничего не спросил, словно Авраам никуда не уезжал и не возвращался. Они поприветствовали друг друга взглядами, и Эяль молча подождал, пока Илана вернется со стулом и Маалюль сядет, после чего заговорил, не дожидаясь, пока Лим скажет несколько вступительных слов или откроет заседание.

– Так вот, прежде всего о ранце, – начал он. – Получены первые результаты. На нем или в нем нет пятен крови или каких-то других чуждых элементов, есть только много отпечатков пальцев. Некоторыми можно воспользоваться, некоторыми – нет. На лабораторную проверку содержимого уйдет еще по меньшей мере дня два-три.

Шрапштейн раздал коллегам листки со списком вещей, найденных в ранце. Авраам Авраам почти забыл про этот ранец из-за потрясения, которое вызвал у него разговор об изменении концепции. Он спросил Эяля, имеются ли у него снимки ранца и его содержимого, и тот сказал:

– Не здесь.

Аврааму захотелось подскочить в Иерусалим и забрать этот ранец. Он снова пожалел, что не первым получил его, что ему не удалось проверить его содержимое, предмет за предметом. О большинстве вещей он знал из разговора по телефону с Маалюлем. Ручка, две купюры по двадцать шекелей… В списке Шрапштейна был также полный перечень учебников и тетрадей, которые там были. Авраам просмотрел этот список. Там был учебник по основам гражданского права «Быть гражданином Израиля, еврейского и демократического государства» (издано в Тель-Авиве), «Социология: слои общества», «Антигона» Софокла в переводе Шломо Дикмана и «Учебник грамматики, часть первая». Были также две длинные тетрадки на спиралях, одна в клеточку, вторая в линейку. По окончании судебной экспертизы все эти вещи должны были быть возвращены из иерусалимской лаборатории группе инспекторов. Авраам два раза перечитал список книг, и что-то в нем зацепило его внимание.

Шрапштейн же продолжал:

– На данный момент нам не кажется, что этот ранец что-то нам дал. Похоже, и проверка контейнера, в котором он найден, и того, что находилось вокруг, никуда нас не ведет, – там не нашлось ничего, что хоть как-то связано с Офером. И мы все еще ищем того, кто этот ранец бросил. Проблема в том – и, возможно, стоит над этим подумать, – что, по распоряжению Ави, мы выхлопотали запрет на разглашение информации. Возможно, это было ошибкой, и данную информацию следовало рассекретить – она бы, может, и вывела нас на кого-то, кто видел человека, бросившего этот ранец. Кроме того, утром я говорил с Правовым управлением и понял, что нет надежды на то, что на нынешнем этапе суд разрешит нам прослушивание телефонных разговоров, поскольку достаточных доказательств у нас нет. Мы обязаны предъявить нечто более конкретное. Вопрос в том, каким путем мы попытаемся получить нечто конкретное, не вызвав у них подозрений?

Авраам Авраам поднял глаза от листка бумаги, посмотрел на Шрапштейна, а потом на Илану.

– Не понял, прослушивание телефонных разговоров кого? Не вызвать подозрения у кого?

Полковник Лим чувствовала себя неуютно. Было еще одно дело, которое она не торопилась ему рассказывать.

– Телефонных разговоров родителей, – сказала она.

– Обычных телефонов и мобильников, – добавил Эяль.

– Родителей? Для чего? – удивился Авраам.

Взгляд Шрапштейна был полон жалости. Он не произнес ни слова, потому что за него ответила Илана:

– Я уже сказала Ави, что в уик-энд мы решили проверить нашу версию по поводу утра среды. Как я тебе говорила, нам нужно убедиться, что она верна, или, точнее, исключить возможность, что она не верна.

– Это я уже понял. Но какова связь? – все еще не понимал Авраам. – Вы считаете, что родители лгут? И что они кому-то расскажут об этом по телефону?

Ощущая поднимающийся в нем гнев, Илана попыталась смягчить тон своего голоса.

– Ничего мы не считаем. Мы по новой проверяем свою первую рабочую гипотезу. Одно из предположений – что родители рассказали на дознании все; что им не известно ничего, помимо того, что они сообщили в своих показаниях, и что они ничего от нас не скрывают. Но мы обязаны исключить и ту возможность, что они сообщили не все, что знают. Чтобы все было упорядочено.

– Но откуда это вдруг взялось? – повысил голос Авраам. – Если вы хотите исключить вероятность, которую я не знаю кто выдвинул, я вызову их для показаний – и давайте ее исключим. Для чего нужно прослушивать их телефоны?

– Это взялось с того, что мы топчемся на месте, – объяснила Илана. – Уже две с половиной недели. И каждая секунда, которая проходит без всякого продвижения в расследовании, меня пугает. И с того, что мне уже начинают задавать вопросы, как это так, что через две с половиной недели у нас нет даже тени представления о том, что случилось с Офером. И с того, что после обнаружения ранца стало еще более очевидно, что перед нами – преступление, а не побег из дома. Согласен? А в основном – с того, что до сих пор мы работали, не проверяя альтернативных вариантов, хотя с самого начала следствия подчеркивали необходимость не ограничиваться одной-единственной версией. Я считаю, что пришло время это сделать – прежде чем дело передадут кому-то другому.

Несмотря на непререкаемый тон, голос Иланы звучал нерешительно, и Шрапштейн вмешался в разговор, вроде как чтобы поддержать ее. Пока он говорил, она смотрела на него так, словно он был офицером из Окружного отдела расследований, а она – подчиненным ему следователем.

– Это взялось с того, – сказал Шрапштейн, – что, по-моему, есть какой-то непорядок в том, что ранец Офера вдруг оказался в мусорном контейнере Тель-Авива лишь после того, как его отец вернулся из-за границы.

Авраам Авраам уставился на Эяля. Только сейчас ему открылась глубина засады. За каждой неожиданностью пряталась еше какая-то неожиданность.

– Ранец найден в мусорном контейнере через полторы недели после возвращения отца, а вовсе не назавтра, – сказал он тихо.

Они несколько минут помолчали. Все четверо. Авраам и в прошлом был участником затяжных молчаний в этом кабинете. Молчаний, которые настраивали на размышления. Молчаний, во время которых они с глазу на глаз прокручивали идеи. Но сейчас тишина была иной. Это была тишина перед перегруппировкой. Тишина, в которой каждый из сидящих в кабинете пытался проверить новую расстановку сил и решить, какое место в ней отведено для него. Авраам с усилием заставил себя успокоиться, молча проглотить оскорбление. Он закурил еще одну сигарету и сказал:

– О’кей, по крайней мере, объясните, что думаете вы. Потому что на самом деле вы говорите, что я не так повел допрос родителей.

– Не в этом дело, – тут же ответил Маалюль. – Мы просто предлагаем проверить все варианты.

– Послушай, – вмешался Шрапштейн, – если мы меняем свою версию и предполагаем, что Офер Шараби отсутствует со вторника после обеда – потому что это последний раз, о котором мы точно знаем, где он находился, – тогда меняется вся картина. Это говорит о том, что, с нашей точки зрения, он пропал перед тем, как уехал его отец, ане после того. Тогда и тот факт, что ранец обнаружился в мусорном контейнере после того, как отец вернулся, может приобрести другой смысл. Странно, что ранец возник через две недели после того, как пропал. Тебе не кажется, что стоит это проверить?

Элиягу кивнул, и Авраам Авраам заговорил, стараясь придать своему голосу деловой тон:

– По-моему, это выглядит весьма надуманным. Можно также предположить, что он исчез в понедельник, а человек, которого во вторник зафиксировали школьные камеры наблюдения, – это двойник, разве не так? Если вы считаете, что родители утаивают информацию, значит, ставите под сомнение мое расследование. Иначе это не назовешь. А я вам говорю, что они информации не утаивают и что делают все возможное, дабы помочь расследованию. Я единственный сидел у них в доме, говорил с ними и видел, что на них обрушилось. Это чистая несправедливость – сомневаться в той версии, которую они сообщили. И я не собираюсь на это клевать.

– У тебя есть другая теория, которая может объяснить, почему мы не в состоянии восстановить то, что случилось в среду? – осторожно спросил Шрапштейн.

Возможно, именно из-за этой осторожности Авраама и прорвало:

– Нет у меня теории, и я теорий не ищу! Я брал свидетельские показания у родителей Офера и знаю, что они сказали. Это ты работаешь с теориями, разве не так? Слез, наконец, с теории о живущем по соседству преступнике и решил оседлать его родителей?

Эяль промолчал – вместо него заговорила Илана:

– Ави, хватит. В этом нет ничего личного, и здесь никого не пытаются критиковать. Я прошу вернуться к расследованию по-взрослому и по-деловому.

И снова воцарилось молчание. Авраам не мог объявить Лим, что просит освободить его от этого дела. Потому что без него они обратят расследование на Рафаэля и Хану Шараби. А он не хотел, чтобы кто-то, кроме него, снова их допрашивал. Зазвонил мобильник Иланы. Она говорила шепотом, прикрыв рот рукой. Маалюль воспользовался этой помехой, чтобы сменить тему разговора, а Шрапштейн сделал вид, что его что-то позабавило, но было видно, что посягательства на свою честь он не простит. Он послал кому-то текстовое сообщение.

Элиягу тем временем стал расспрашивать Авраама:

– Ну, давай колись. Что ты там делал?

– Ну честно, ничего, – отозвался инспектор.

– И как там у них все устроено?

– Мне показалось, что на уровне. Но точно судить не берусь. Программа обмена опытом провалилась, потому что все отделение пахало сутками – широко освещаемое в прессе расследование убийства. Вкалывали, как ломовые лошади. Но вроде успешно, потому что в последний день перед моим отъездом они задержали подозреваемого – судя по всему, убийцу.

Илана попросила извинить ее и вышла из кабинета, чтобы продолжить беседу по телефону. Маалюль стал расспрашивать про расследование, и Авраам Авраам рассказал то, что знал. В начале недели, после того как в предместьях Брюсселя, на картофельном поле, было найдено тело Иоганны Гетц, арестовали ее сожителя и опубликовали этот факт в СМИ. Это для понта. У сожителя было твердое алиби: в тот уик-энд, когда женщина исчезла, он гостил у родственников в Антверпене. Полиция надеялась, что арест и реклама заставят убийцу быть менее осторожным. Через два дня сожителя отпустили, и вместо него был задержан хозяин квартиры, которую снимала Иоганна. Он жил в том же доме, на третьем этаже. Пенсионер, в прошлом директор школы, внешне довольно странный, с пронзительным взглядом и прической в стиле Альберта Эйнштейна. Не зная французского и лишь просматривая газеты, Авраам Авраам понял, что бывшие ученики и коллеги рассказывали всякие шокирующие подробности про эксцентричность своего директора и про его странные повадки. Не был ли и этот арест чем-то вроде трюка, инспектор не знал. В залах заседаний штаб-квартиры Брюссельской полиции демонстрировались бесконечные чертежи, относящиеся к разным периодам постройки дома убитой, воздвигнутого в начале двадцатого века, и он решил, что полиция может искать боковые выходы, возможно, когда-то заблокированные – видимо, следователи считали, что напавший (или напавшие) на Иоганну вытащил ее из квартиры или из дома не через главный вход. Директор находился под арестом до утра субботы, а затем был задержан другой сосед, голландец лет тридцати с хвостиком, безработный, приехавший в Брюссель несколько лет назад. Вероятно, он-то и был убийцей. В последнем разговоре с Авраамом по телефону Жан-Марк Каро назвал этого соседа психопатом.

Илана вернулась в кабинет успокоенная и улыбающаяся и сразу вмешалась в разговор:

– Я что, пропустила рассказ?

– Но как они на него вышли? – поинтересовался Маалюль.

– Честно говоря, не знаю, – признался Авраам. – Может, с помощью ее чулка.

– Какого еще чулка?

– Тело было обнаружено без чулка. Шерстяного, розового. Они по поводу этого чулка просто сходили с ума. Почему, я не понял. Все были уверены, что именно чулок и выведет их на убийцу. Поди знай, может, так оно и случилось. Вечером я позвоню Жан-Марку, поблагодарить его за гостеприимство, – и спрошу, нашелся ли чулок.

Напряжение слегка разрядилось, и они вернулись к делам. Илана завершила заседание.

– Прежде всего я прошу всех успокоиться. Как я уже говорила, тут нет критики в чей-то адрес, и я не хочу, чтобы нечто подобное легло тенью на расследование. Договорились? Мы не делаем выводов и не отбрасываем никаких версий. Дождемся результатов из лаборатории и поглядим, есть ли что-то, над чем стоит поработать. Кроме того, продолжим искать свидетелей, видевших, как выбросили этот ранец. Эяль, я хочу, чтобы ты продолжил рыть в этом направлении. Ави, ты пригласишь родителей Офера на дополнительную беседу и попытаешься деликатненько проверить их версию; посмотришь, нет ли там противоречий, чего-то, что попахивает замалчиванием или желанием запутать следы. Но я не хочу дать им почувствовать, что мы сомневаемся в их показаниях, так что делай все очень тонко. Мне важно, чтобы ты провел с ними дополнительные дознания, хорошо? Принимаешь? Если хочешь, останься на пару минут, и мы поразмыслим вместе над стратегией этого расследования. Есть еще направления, которые мы хотим проверить?

Шрапштейн и Маалюль промолчали. А когда все уже встали, чтобы уйти, Авраам Авраам вдруг сказал:

– Да. Думаю, мы еще не закончили с опросом соседа, учителя английского, Зеева Авни. Он позвонил мне в четверг в Брюссель и попросил о дополнительной встрече. Возникло ощущение, что мужик нервничает. Он сказал, что хочет сообщить сведения, не связанные с этим расследованием, но уперся, что беседовать хочет только со мной. Такое чувство, что ему хочется поговорить и что ему есть что сказать помимо того, что он уже нам сообщил.

– Я тоже считаю, что это направление стоит проверить, – сказал Элиягу, а Авраам добавил:

– Мне чутье подсказывает, что его участие в этой истории больше того, что он рассказал, и если мы будем делать прослушку, его бы я тоже послушал.

– Ну так поговори с ним, что за проблема? Когда он приедет в участок?

– Нужно ему позвонить. Я приглашу его на сегодня или, может, на завтра, на утро.

Илана выглядела теперь какой-то другой, и Авраам Авраам спросил себя, с кем и о чем она говорила по телефону.

– Я не хочу никаких столкновений между двумя направлениями, – заявила она. – И у нас достаточно оборудования, чтобы подключиться к любому, кого мы посчитаем нужным для расследования.

* * *

По пути домой инспектор заскочил в участок и взял из своего кабинета папку с делом. Оттуда поехал на улицу Гистадрут и припарковался чуть поодаль от дома родителей Офера, на другой стороне улицы. Некоторое время он сидел в машине и ждал.

Илана постаралась закончить заседание в примирительном тоне, и все же единственное, чего ему теперь хотелось, – это вернуться домой, поспать пару часиков, переварить или, возможно, забыть то, что случилось, и попробовать снова продумать продолжение расследования. Авраам отказался от раннего совместного обеда и на десять минут остался в кабинете Лим после ухода Маалюля со Шрапштейном.

– То, что ты сейчас сделал, – это плохо, – сказала ему Илана, но он решил не отвечать. – Ты попытался его унизить, а он этого не заслуживает. Он работает в связке с тобой, а не против тебя. И я хочу, чтобы ты знал: мысль о пересмотре нашей версии исходит от меня, а не от него.

Авраам не знал, как это могло смягчить его горечь. И если это действительно полковник предложила пересмотреть их подход к делу, почему она не дождалась его возвращения? Но спрашивать смысла не было, а может, он и не был на это способен. Главное, что беседу с родителями Офера оставили за ним.

Жалюзи на окне их квартиры были раздвинуты. Там никого не было видно. Инспектор мог постучаться в дверь, но чувствовал себя слишком усталым и взвинченным и все еще не знал, как можно «деликатненько» (слово Иланы) проверить правдивость их слов.

Салон патрульной машины охлаждался кондиционером, но руль раскалился от солнца. Ехавшие мимо водители замедляли ход, думая, что инспектор ловит нарушителей. Почтальон с красной сумкой на плече переходил по улице от двора к двору. С такого расстояния Авраам Авраам не мог разглядеть, принес ли тот что-то родителям Офера. И ему никак не удавалось припомнить, выходит балкон Зеева Авни на улицу или на задний двор.

Возле автомобиля инспектора остановилась еще одна машина. Водитель жестом попросил опустить стекло и спросил, знает ли он, как проехать в Азур, – и именно в эту минуту Авраам увидел Хану Шараби. Она вышла из дома, повернула налево и медленно пошла по улице. На ней были серые брюки от тренировочного костюма, желтая кофта и вьетнамки, а в руках она держала кошелек. Хана вошла в продуктовую лавку, ту самую, куда каждое утро спускался Офер. Через несколько минут полицейский увидел, как она возвращается к дому с двумя розовыми пластиковыми пакетами в руках. Кошелек, видимо, был теперь засунут в пакет с продуктами. Объявления с фотографией Офера все еще были развешаны на электрических столбах по всей улице, и Шараби старалась не смотреть на них. Авраам провожал ее взглядом, пока она не открыла входную дверь и не исчезла на лестнице, а потом поехал домой.

Он проспал все послеобеденное время, и когда проснулся, оказалось, что за окном уже сгустились сумерки. Вечером инспектор позвонил Рафаэлю и Хане Шараби, сообщил им, что вернулся из Брюсселя, и пригласил обоих встретиться в участке завтра днем – он сказал, что хочет проинформировать их о том, как развивается следствие, и вместе просмотреть список вещей, найденных в ранце Офера. Потом он позвонил на мобильник Зеева Авни. Ответила его жена, и Аврааму показалось, что у нее задрожал голос, когда она, услышав его имя, позвала мужа. Зеев ответил, и полицейский пригласил его к себе в кабинет на завтра, на восемь утра, после чего подумал, что, возможно, придется пригласить и его жену – на дополнительный допрос.

Его домашний компьютер стоял на белом столике в комнатушке, которая служила и кабинетом, и кладовкой. Авраам уселся за него, вынул из папки копии свидетельских показаний и нашел среди листков запись беседы Элиягу Маалюля с Литаль Ахарон – девочкой, с которой Офер должен был сходить в кино в пятницу, через два дня после того, как пропал, – а также фотокопию расписания занятий, взятого из комнаты Офера в ту самую пятницу, когда инспектор навещал его мать.

Ему хотелось послать письмо Марьянке, но он не знал, что писать. Позвонил отец, спросить, как дела, и узнать, как все прошло в Брюсселе. Он позвал сына подскочить к ним с матерью на ужин, но Авраам Авраам отклонил приглашение, потому что был завален делами.

– Судя по голосу, ты очень устал, – сказал ему отец.

– Только что проснулся, – ответил сын. – Из-за полета я ночью почти не спал, а с утра уже был на работе.

– Ладно. Если решишь прийти, мы дома. Мама пошла на прогулку, но скоро вернется. Видел, что она тебе купила и положила в холодильник?

Что бы написать Марьянке? Конечно же, надо поблагодарить ее за экскурсию по городу. Но что еще? Авраам выбросил в мусорку окурки из пепельницы и налил себе стакан воды.

«Дорогая Марьянка, – начал он писать по-английски, – я возвратился в Израиль и к поискам пропавшего подростка, о котором рассказывал тебе, и который, возможно, находится в Копере. Хочется еще раз поблагодарить тебя за экскурсию по Брюсселю. Не будь тебя, мне нечего было бы рассказать всем тем, кто с самого утра меня расспрашивает, как выглядит этот город и что в нем можно делать. Как дела у тебя? Вернулась ли ты…»

Внезапно он стер все, что написал. На работу она еще не вернулась. Сегодня воскресенье.

Авраам позвонил Жан-Марку Каро, но ответа не получил. Оставлять сообщение на автоответчике он не стал.

Затем инспектор снова начал писать по-английски:

«Марьянка, пишу тебе, чтобы еще раз поблагодарить за экскурсию по Брюсселю. Это был славный конец недели, которая не всегда была легкой. Надеюсь, что не занял слишком много времени твоего уик-энда и что воскресенье у тебя прошло приятно…»

И опять полицейский остановился и стер эти скучные и фальшивые строчки.

Какой смысл продолжать…

12

Картинка этого утра, которой Зееву не забыть: синее небо, распахнутое над ними во всю ширь, и легкий ветерок, который летит за ними всю дорогу.

Хамсин [11] ночью стих. Они поехали не кратким путем, а по улице Ханкин. Авни присел у одного из круглых железных столиков снаружи кафе «Джо», а Михаль вошла внутрь и вернулась с двумя чашками кофе и двумя круассанами. Себе она взяла с маслом, мужу – с миндалем. Рядом сидела женщина лет сорока, которая просматривала газету с объявлениями о работе. Супруги молча поели и попили, а потом Михаль спросила:

– Нервничаешь?

Зеев улыбнулся:

– Да. Но я готов.

Они и накануне вечером почти не говорили о будущем и о том, что их ждет завтра. Да и сказать-то им было нечего. Эли вернулся домой, и случайные разговоры на другие темы упрочили в обоих его родителях ощущение, что в их жизни ничего не произошло, – или, во всяком случае, отодвинули страх того, что в ней что-то изменилось.

Весь уик-энд Михаль была чудо как ласкова с ним – до тех пор, пока он держал про себя то, во что тайно верил.

Неужели написание этих писем и даже их отправка – действительно преступление? Авни чувствовал внутреннее напряжение под маской безмятежности, которую жена пыталась сохранить на лице ради него, и иногда видел, как она еле сдерживает слезы, но с великим упрямством прячет ощущение, что все вот-вот рухнет. В этой жуткой ситуации он вдруг понял, сколько в ней силы. Великий дар для них обоих.

И еще картина: утреннее солнце рассыпало блики по простыням. Зеев проснулся в кольце рук супруги, и голова его покоится на ее плече, прикрытом старой футболкой. Он открыл глаза и тут же вспомнил, что готовит ему этот день. Его обдало жаром, он взглянул на спящую рядом с ним Михаль и понял, что выхода нет. Оба они уже сообщили, что пропустят занятия в школе, и мать Михали придет в четверть восьмого посидеть с Эли, хоть это и не ее дежурный день. Когда родители прощались с ребенком, он протянул к отцу ручки, пытаясь вырваться от бабки. Зеев взял его у нее, прижался лицом к его щечке и хотел что-то шепнуть ему на ухо, но удержался. С тех пор как Михаль узнала про письма, они впервые вышли вместе из квартиры, и он мысленно помолился, прося Бога, чтобы ему не встретились родители Офера на лестнице или на стоянке. Больше ради жены, чем ради себя.

Когда они остановились у полицейского участка, Михаль сказала:

– Мы еще не решили, где я тебя жду, – здесь или в другом месте…

– Не жди, – ответил Зеев. – Кто знает, сколько времени это займет… Я тебе позвоню, когда отсюда выйду, или сразу, как смогу.

– Ну ладно. Тогда я, может, вернусь домой – не знаю… Ты не бойся, Зееви; что бы ни случилось, я с тобой.

Михаль ждала у входа, пока не увидела, что ее муж вошел в участок и закрыл за собой тяжелую стеклянную дверь.

* * *

Что, кроме Михали, спасло Зеева от свалившейся на него жестокой тяжести, так это то, что он пришел подготовленным. Почти ничто из происшедшего во время допроса не было для него неожиданностью. Кроме концовки, предвидеть которую он не мог. Если сравнить полицейский допрос с шахматной игрой – как это иногда делают поэтические натуры, – то Авни все время опережал своего противника на два-три хода, пока доска вдруг не перевернулась и все фигуры не рассыпались.

Он представился менту, стоявшему за конторкой у входа. Авраам ждал его, и Зеев знал дорогу в его кабинет. Учитель прошел по серому коридору и остановился перед третьей дверью слева. Когда он нажал на ручку и дверь знакомого кабинета открылась, его страх испарился, хотя за несколько секунд до этого, пока он стоял перед закрытой дверью и ждал знака, позволяющего ему войти, им владело странное чувство, что он вот-вот встретится с самим Создателем.

Но там был всего лишь Авраам Авраам.

Следователь в полицейской форме сидел, зажатый между письменным столом и стеной. Он пригласил Зеева присесть и следил за его движениями, пока тот ставил сумку у ножки стола, пододвигал свой стул и садился на него. Глядя на него, Зеев испытал волнение. И какое-то облегчение. Авраам снова попросил его предъявить паспорт и набросал своей синей ручкой несколько слов на чистом листке бумаги.

– Как поживаете? – спросил Авни, но не получил ответа.

На краю стола, ближе к стене, стоял диктофон, еще не включенный. Зеев подождал, пока Авраам включит его или официально начнет разговор. Но инспектор мешкал. Он все писал и лишь через минуту-другую отложил свою ручку, поднял от листа голову и сказал:

– Как я понял, вы хотите поговорить со мной о каком-то другом деле, но и мне нужно задать вам несколько вопросов, касающихся пропавшего Офера Шараби.

– То, что я хочу сказать, – это не совсем про другое, – возразил Зеев и на минуту замолчал. – Вы включите диктофон, или мы еще не начинаем?

Повторять все дважды у него не было сил.

– А вы считаете, что следует его включить? – спросил Авраам. Он выглядел более чужим и суровым, чем в прошлую встречу, будто играл с Авни в какую-то детскую игру в допрос. В предыдущем разговоре не было ни масок, ни барьеров. Во всяком случае, были моменты, когда у них выходила искренняя беседа, а не диалог между допрашиваемым и допрашивающим, и Зеев надеялся, что так же будет и сейчас. Потому-то и выбрал именно этого полицейского. Он и сейчас знал, что должен рассказать все без утайки, как и собирался сделать, чтобы освободить их обоих.

– Не знаю, нужно ли вам его включать, – сказал он. – С точки зрения закона.

Диктофон остался выключенным.

– Слушаю, – произнес Авраам, и Зеев начал:

– Дело вот в чем. Две недели назад был сделан анонимный звонок в полицию, и некто сказал, что Офера нужно искать в дюнах в зоне Пэ-триста. Я хочу сказать, что звонил я. С уличного автомата, в Ришоне.

Таков был его план. Начать с телефонного разговора, а потом перейти к письмам – в том хронологическом порядке, в котором все происходило, – чтобы Авраам понял, как складывались события. Это было и легче – признаться в телефонном звонке, не вдаваясь в прочие детали. Зеев был слишком взволнован, чтобы правильно оценить взгляд Авраама, но все же заметил в его глазах недоумение. Инспектор явно не думал, что звонившим мог оказаться Авни. Он подвинул рукой диктофон, но потом убрал руку. Будто передумал.

– Продолжайте, – сказал полицейский, и синяя ручка вновь оказалась у него в руке.

– Я и сам поразился, когда это случилось, – сказал Зеев. – И мне нечего больше добавить. Это было началом. Я не собирался говорить, что полиция должна искать тело. Я хотел сказать, что видел самого Офера и что искать его следует там. И, наверное, из-за того, что нервничал, я ляпнул что-то не то. В основном за это я и хочу извиниться.

– Когда вы его там видели? – спросил Авраам. – В какой день?

Авни разочаровал этот вопрос, и он повторил то, что вроде бы и так было ясно из того, что он только что сообщил:

– Да не видел я его, вот что я пытаюсь сказать. То, что я сказал по телефону, – фейк. И за это я хочу извиниться.

«Извинись. Это очень важно!» – часто повторяла ему Михаль.

Авраам все еще не понимал.

– Если вы его не видели, зачем же тогда позвонили?

– Сам не знаю. Дай-то Бог, чтобы я мог объяснить! Мне захотелось поговорить с вами и попробовать объяснить, почему, как мне кажется, я это сделал… Но мне важно, чтобы вы знали: я Офера не видел, и эта информация была просто фантазией. Мне особенно важно сказать это вам. Лично. Не только потому, что вы ведете это дело, а потому, что я просидел с вами два часа, а это скрыл. Хотя между нами установились доверительные отношения и разговор был откровенный. Я должен был сказать вам это тогда, а не выжидать. Может быть, уже слишком поздно, и если это так, я еще раз прошу меня простить. Для этого я и пришел сюда, но у меня вправду не было намерения подложить кому-то свинью. Мне так же важно, как и вам, чтобы вы нашли Офера.

* * *

Он остался в кабинете один. И не в последний раз.

Впрочем, совсем одиноким он не был благодаря Михали. И в последующие тяжкие часы, когда Зеев уже потерял контроль над разговором и все шахматные фигуры разлетелись в разные стороны, жена все еще оставалась рядом. Она не рассердилась на то, что он не рассказал ей про телефонный звонок. Поняла: он это сделал, чтобы не добавлять ей горестей. Она тихо проглотила его негодование на то, что он сидит в этой комнате, подошла и шепнула ему на ухо: «Это ради меня, ради нас». Он собирался рассказать Аврааму про письма, когда тот вернется, но, вернувшись, тот не стал объяснять, зачем выходил, а тотчас включил диктофон и официальным тоном произнес:

– Допрос Зеева Авни, двадцать второе мая, восемь часов двадцать две минуты. Попрошу повторить все, что вы рассказали.

Зеев заколебался, не зная, куда направить голос – к серебристому металлическому ящичку или к сидящему перед ним следователю.

– Я сказал, что хочу извиниться за анонимный звонок в полицию, – сказал он.

– Звонок по какому поводу?

– По поводу Офера Шараби.

– В котором вы сказали – что?

– В котором я сказал, что полиции нужно искать Офера в дюнах в зоне Пэ-триста.

– В телефонном звонке в полицию было сказано не это.

– В котором я сказал, что полиция должна искать тело Офера.

– Откуда вам было известно о местонахождении тела Офера?

К подобным вопросам на засыпку Авни был готов – и все же испугался и пожалел, что Авраам задает их ему. По его мнению, цель заключалась не в этом.

– Известно мне этого не было, – ответил он. – Сказанное было выдумкой. Я собирался сказать нечто другое.

– А что вы собирались сказать? – спросил Авраам.

– Что я видел живого Офера, но и это неправда. Это была ошибка, и я за нее в ответе и прошу меня простить.

– В какой день вы позвонили?

– В пятницу. Две с половиной недели назад.

– Число помните?

– Нет.

– В пятницу шестого мая?

– Видимо, так.

– В котором часу?

– Не помню. Вечером. Между девятью и десятью.

– И откуда вы звонили?

– Из телефонной будки в Ришоне. Я же сказал вам. Названия улицы не помню. В центре города.

– По вашим словам, вы, когда звонили в полицию, знали, что сообщаете ложную информацию. Тогда объясните, зачем вы звонили.

Это были важные с его, Авни, точки зрения вопросы. Вопросы, которые могли привести к настоящему разговору. Он не хотел встречаться с Авраамом Авраамом только потому, что так решила Михаль, и попытался найти собственную причину похода в полицию. И вот что он придумал: оправданием всему является то, что с помощью Авраама, с помощью беседы с ним он сможет наконец разобраться, что его на это толкнуло. Ему хотелось вернуться вместе с Авраамом к минуте, когда он увидел остановившиеся у их дома патрульные машины и понял, что они приехали к нему. Рассказывая про этот потрясающий миг Михали, он ощущал, что выговариваемые слова не выражают того, что он чувствует и действительно хочет сказать. Он понадеялся, что с Авраамом все будет по-другому, и не сказал этого жене, так как знал, что она станет уверять его, что это не подходящее место для таких разговоров.

– Как я сказал вам, я и вправду без понятия, что меня дернуло это сделать, – сказал Зеев. – Думаю, причин было несколько. Я знаю, что с того момента, как Офер пропал, я испытывал потребность включиться в поиски и помочь его семье и полиции. А главное, самому Оферу. И еще я понял, что мне хочется об этом написать. Если вы ищете простые объяснения, то, наверное, я боялся, что полиция не займется этим по-настоящему, всерьез, а мне хотелось заставить ее провести серьезные поиски. А может – и я знаю, то, что я сейчас скажу, прозвучит ужасно, – может, мне хотелось посмотреть, как такие поиски выглядят. Как они проводятся, чтобы потом суметь это описать. Но это ничего не объясняет, и я уверен, что существуют другие внутренние причины, которых мне не понять. Может быть, вы поймете лучше, когда выслушаете меня. Я должен еще кое-что рассказать.

– Минутку, вернитесь чуть назад. Я хочу понять, что это за внутренние причины.

– В предыдущей беседе я рассказал, что когда я преподавал Оферу английский, у нас с ним установились очень близкие отношения и что я как бы идентифицировал себя с ним и с тем, что происходит в его жизни. Мы с вами встретились в субботу во время поисков в дюнах, помните, да? И еще перед этим, в четверг вечером, когда вы пришли к нам на квартиру, взять свидетельские показания у меня и у моей жены. Уже тогда я почувствовал, что хочу и обязан активно участвовать в поисках. Мне хотелось рассказать вам о личности Офера и о том, что я в нем открыл, но я почувствовал, что не способен на это. К тому же вы в тот день очень спешили. И может быть, еще я боялся, что если не предложу начать эти поиски, у меня не будет возможности поговорить с вами и рассказать вам про Офера.

Авраам внезапно прервал Авни:

– У вас жена и ребенок, не так ли?

– Да вы же их видели. Почему же спрашиваете?

– Сколько лет ребенку?

– Скоро годик. Но почему вы спрашиваете?

Эти слова инспектор проигнорировал. Его короткие вопросы про Михаль и Эли подняли в Зееве гораздо большее смятение, чем могли бы любые другие. Авраам же продолжил:

– Сколько времени вы живете в одном доме с Офером?

– Это вы тоже знаете. Чуть больше года.

– А в школе, где вы преподаете, у вас есть отдельный кабинет?

– С какой бы стати мне отдельный кабинет? Там есть учительская.

– Когда вы увидели Офера в дюнах, у него был с собой ранец, черный ранец?

– Я же сказал вам, что не видел его там. Пожалуйста, прошу мне поверить.

Авраам с минуту помолчал, постукивая ручкой по листу бумаги и ища глазами взгляд Зеева, а потом тихо сказал:

– Я думаю, есть еще причина, по которой вы позвонили в полицию и пришли сюда, поговорить со мной.

Авни обратил на полицейского взгляд, в котором не было страха. Было одно лишь любопытство.

– И что это за причина?

– В общем-то, вы преследуете меня с самого начала расследования. В тот день, когда оно началось, вы пригласили меня прийти к вам вечером в квартиру, не так ли? Назавтра вы позвонили в полицию и сообщили, что нашли тело Офера, а потом присоединились к поискам и весь день следовали за мной. В ту же неделю вы напросились ко мне на допрос – и сейчас вот снова. В четвертый раз.

Образ Зеева, гоняющегося за Авраамом, заставлял задуматься. Авни с такой точки зрения на это не смотрел.

– Вы, конечно же, не помните, но в ту самую пятницу, что я звонил в полицию, мы встретились на лестнице, – сказал он. – Совершенно случайно. Я за вами не бегал. А вы вообще меня не заметили. В любом случае я не сказал бы, что преследовал вас. Но на что вы намекаете?

– Я думаю, что этовы пытаетесь намекнуть. Вы хотите что-то рассказать мне про свои отношения с Офером, но вам тяжело это сделать. Вы хотите этого – и не хотите. Может быть, вам помочь?

Даже оглядываясь назад, Зеев не мог оценить, сколько времени прошло с начала разговора и до того момента, как шахматная доска грохнулась на пол и ни один из них не стал ее поднимать.

Он огляделся вокруг. Перед тем как доска грохнулась, Авраам затеял разговор в отвратительном для Зеева направлении, хотя, может, это и было неизбежно. Авни отвечал на все его вопросы, внутренне абстрагируясь от них с помощью своих писательских приемов. Он старался подробно запечатлеть в памяти этот жалкий кабинетик в полицейском участке, чтобы когда-нибудь вставить его в книгу – может, в детективный роман, в центре которого будет инспектор полиции, – если он в будущем решится написать подобный роман. Зеев отметил для себя тесные стены кабинета, оштукатуренные и все же какие-то темные – может, из-за того, что их давно не белили. Скорее камера, чем кабинет. Над столом – три старые деревянные полки, и на них – беспорядочно наваленные картонные папки, три книги, названия которых не упомнишь, и благодарственная грамота в позолоченной рамке. Окна в кабинете не было. В те пару раз, когда Авраам выходил из комнаты и оставлял посетителя одного, тот вставал размять ноги, нагибался и смотрел на экран компьютера инспектора, где была фотография какого-то незнакомого Зееву европейского города в голубой рассветной или закатной дымке. В нижней части фотографии, за занавеской спальни, горел оранжевый свет.

Они все еще не начали говорить о письмах, и не только по вине Авни. Он сказал Аврааму, что должен еще кое-что ему рассказать, но тот снова и снова уперто задавал ему мутные вопросы про «отношения с Офером», хотя, возможно, Зеев и сам способствовал этому. Ему казалось, что легче реагировать на инсинуации, содержащиеся в задаваемых ему вопросах, чем сделать признание насчет писем от имени Офера в этом самом кабинете и таким вот образом.

– Если хотите, я выключу диктофон, и вы расскажете лично мне, что между вами было, – предложил Авраам. – Обещаю, что если это не связано с его исчезновением, все сказанное останется здесь, в этих четырех стенах.

Это было почти оскорблением.

– Вам не нужно его выключать, – запротестовал Авни. – Я пришел сюда, чтобы все сказать. И рассказал о наших отношениях уже при первой встрече. В течение четырех месяцев я был частным учителем Офера и, помимо обучения английскому, думаю, стал с ним близок. Был для него определенного рода наставником. Я видел у него стороны, которых другие не видели, и слушал его так, как другие не могли или не хотели выслушать.

Следующим вопросом Авраам удивил учителя еще больше:

– Вы думаете, что Офер вас любил?

– Любил меня? Какой странный вопрос! Офер чувствовал, что я готов дать ему нечто, чего другие не дали. Любил ли он меня, этого я не знаю.

– А вы его любили?

– Вы снова используете то же слово, а слово это неверное. Люблю я своего сына, это не то же самое. Я думаю, что сочувствовал Оферу, видел в нем качества, которые есть и во мне, и что я испытывал к нему огромную эмпатию. И желание ему помочь.

– И не чувствовали, что он хочет большего? Что он ждет от вас большего?

– Никоим образом. Но, может, я не понимаю, к чему вы клоните.

– Чтобы вы стали ему близким приятелем или отцом, усыновили его, что ли… ну, не знаю. Потому что из свидетельских показаний, которые мы собрали в процессе расследования, видно, что Офер был очень к вам привязан, и может, даже любил вас. Простите, что я употребляю слово «любовь». Хотя мне оно нравится.

Зеев посмотрел на инспектора. Впервые он не был уверен, что ему удается понять, к чему он клонит. Учитель не знал, говорит ли Авраам правду, действительно ли это то, что было сказано ментам в процессе расследования. Он задавался вопросом, с кем менты говорили. Конечно же, с родителями Офера. А может, мальчик рассказывал об их отношениях также и приятелям?

– Да нет, это слово и мне нравится. Только я думаю, что вы неправильно его употребляете, – сказал Авни.

– А что вы думаете по поводу того, что я вам только что сказал?

– Не знаю. Я уверен, что Офер ценил то, как я его слушаю, как смотрю на него. Вряд ли это значит, что он меня любил.

– Скажите, господин Авни, по какой причине Офер прекратил посещать ваши уроки?

«Мог бы и Зеевом назвать!» – промелькнула у посетителя мысль.

– Не он прекратил, я же вам это сказал в прошлый раз, – произнес он вслух. – Его родители объявили мне, что он больше не нуждается в частных уроках по английскому, и я не думаю, что причина была чисто материальной, потому что я был готов преподавать ему бесплатно. Может, им не нравились установившиеся между нами отношения.

– Вы правы; это то, что вы сказали в прошлый раз. Припоминаю. Но это не совсем так, знаете? Я говорил с родителями Офера, и они ясно сказали, что уроки были прекращены по просьбе его самого. Он не хотел, чтобы вы продолжали приходить к нему в дом.

Зеев вспомнил их последний урок.

Абсолютно обычный урок, в комнате Офера, подготовка к контрольной по грамматике, упражнения на применение времени Рresent perfect. Офер не сказал, что это будет их последний урок. В начале урока он возвратил учителю коробку с фильмами Хичкока, и тот попробовал спросить, просмотрел ли он их и каково его впечатление, но разговора об этом не получилось. Хана Шараби принесла Авни чашку горячего чая и печенье и финики. Перед тем как урок закончился, пошел дождь, по окну потекли длинные струйки воды. А когда Зеев выходил, мать Офера предложила ему пончик. Это была третья или четвертая свечка Хануки .[12] Учитель вспомнил, что раньше думал, как здорово смотреть на дождь, когда он стучит в чужие окна. Через два дня Хана постучалась к ним в квартиру, извинилась и сообщила, что теперь вместо английского Офер начнет брать частные уроки по математике.

Зеев даже не узнал, какую оценку Офер получил на контрольной.

– Может быть, им удобнее представить это так, – сказал он Аврааму. – Что же до меня, то я впервые слышу, что Офер захотел прекратить эти уроки.

– Может быть, он хотел прекратить их, потому что слишком сильно вас полюбил?

– Что вы вцепились в это слово? Уверяю вас, что они говорят неправду, это не Офер захотел прервать наши уроки!

– Мне очень жаль вас разочаровывать. Но это то, что они сказали на следствии.

– Значит, они ошибаются или лгут, – заявил Авни.

Авраам промолчал. Может быть, он выжидал, чтобы Зеев продолжил. Наконец, инспектор сказал:

– Знаете, что? Я думаю, вы правы. Я тоже им не верю. И тоже уверен, что после того, как они прекратили занятия, Офер пытался с вами встретиться, не так ли?

– Что вы имеете в виду?

– Основываясь на свидетельских показаниях, которые мы собрали в процессе следствия, я имею в виду – и даже уверен, – что после того, как его родители прервали ваши занятия, он пытался с вами встретиться. Может, даже без их ведома.

– Не понял… Ваше следствие сосредоточено на уроках, которые я давал Оферу?

– И на них тоже. Следствие сосредоточено на жизни Офера. А уроки были важной частью этой жизни. Вы не согласны?

– Ну ладно. Но я не понял вопрос.

– Вопрос вот какой: попытался ли Офер встретиться с вами после прекращения частных уроков. Потому как я знаю, что он этого хотел. Может быть, он пытался, а вы ему отказали?

Действительно ли Офер хотел этого? Во время их случайных встреч на лестнице Зееву казалось, что подросток выглядел очень смущенным и растерянным. Парень старался избегать взгляда бывшего учителя, как будто пытаясь не замечать его присутствия. За несколько недель перед тем, как он исчез, они столкнулись утром перед входом в дом. Пока Авни открывал цепь, которой был привязан мотороллер, из дома вышел Офер в короткой серой футболке. Зеев позвал его по имени, спросил, как дела в школе, и мальчик сказал, что нормально и что он опаздывает, – и исчез. Учитель на секунду подумал, не предложить ли ему подбросить его на мотороллере – шлем Михали лежал у них в бардачке – но передумал, потому что чувствовал нежелание Офера контачить с ним и испытывал от этого боль.

– Офер не выразил никакого желания встречаться, – сказал Зеев. – Совсем наоборот. Я уже говорил вам, у меня было ощущение, что он меня сторонится; может, потому что чувствовал вину из-за отказа от уроков. Если б он обратился ко мне, я бы ему не отказал. Я ведь сказал вам, что предложил его родителям продолжить уроки бесплатно.

– Так вы хотите, чтобы я вам поверил, что вы с декабря ни разу не разговаривали?

– Ну конечно же! – воскликнул Авни. – Бывало, что столкнемся в доме, перекинемся парой слов… Но могу я сейчас кое-что сказать?

Авраам откинулся на спинку стула, и его посетителю показалось, что теперь он наконец согласен его выслушать.

– По вашим вопросам я понял: вы подозреваете меня в том, что связь с Офером продолжалась у меня и после уроков, а я вас уверяю, что это не так, – стал объяснять Зеев. – Нечего вам меня об этом спрашивать. Я заранее знал и подготовился к тому, что ваши вопросы пойдут в этом направлении. И жаль. Я не скрывал от вас, что у нас была взаимная симпатия. Если б я захотел это скрыть, то, как мне кажется, не пришел бы сюда по собственной инициативе рассказывать о нем, не гонялся бы за вами – как вы это называете. Разве не так?

Авраам не ответил.

– Мне ясно, что из-за этого телефонного звонка вы подозреваете меня в том, что я имею отношение к исчезновению Офера, – продолжил учитель. – Или, по крайней мере, пытаетесь выяснить, есть ли у меня с ним связь. Такова ваша работа, я ничего не имею против. Но это неправда. И я снова вас спрашиваю: вам кажется логичным, что если б я был связан с исчезновением Офера, то названивал бы в полицию или по собственной воле пришел бы сюда, чтобы поговорить об этом? Или стал бы откровенно рассказывать вам про телефонный звонок? В любом случае мне есть еще что сказать, а после этого спрашивайте все, что найдете нужным.

– Слушаю.

– О’кей. Сперва хочу сказать: я знаю, что после моего рассказа ваши подозрения усилятся. Но снова говорю: прошу вас логически взвесить и понять, что если б я имел какое-то отношение к исчезновению Офера, то в жизни не пришел бы сюда по собственной воле и не стал бы рассказывать вам то, что намерен рассказать.

Был ли другой способ поведать про письма, не покаявшись в грехе, которого Авни на самом деле за собой не чувствовал? Он представил себя в синагоге, в талите и с тфилинами, прикрепленными к бицепсу левой руки и ко лбу, при том что в сердце у него не было Бога.

Авраам мельком взглянул на диктофон – убедиться, что тот еще работает. И тогда Зеев сказал:

– Я еще и тот человек, что написал письма от лица Офера.

Инспектор же посмотрел на него так, будто не знал, о чем он говорит.

* * *

Грохот рухнувшей шахматной доски раздался потом. Сперва воцарилось гробовое молчание. А потом Авраам спросил Авни:

– О каких письмах речь?

– Ну, о тех самых письмах… – Зеев нагнулся и, достав из сумки свою черную тетрадь, вынул из нее сложенные листки, на которых был скопирован почти окончательный вариант трех посланных родителям Офера писем, и протянул их полицейскому.

Несколько дней спустя, когда Авни стало ясно, что с ними случилось, он решил, что Авраам оказался не только четвертым читателем этих писем, но и читателем последним. Трудно было представить себе, чтобы еще кто-нибудь когда-нибудь захотел их прочесть. Разумеется, это будет не Михаль. И по-видимому, не сам Зеев. И все же три этих письма были началом того, что, как он надеялся, станет его первым романом. Последним читателем которого будет никак не Авраам.

Инспектор быстро прочел письма. Сумел ли он разобрать почерк Авни? Авраам положил первое письмо на стол, перевернув его текстом вниз, и перешел ко второму. В третьем письме полицейский сосредоточил внимание на строчках, которые нравились Зееву больше всего – это был ряд поэтических вопросов по поводу того, что Рафаэль и Хана Шараби сделали после прочтения писем. Учитель знал их наизусть:

«Где вы читали те два письма, которые я вам послал? В моей комнате? В гостиной? И какие думы думали, когда их читали? Говорили ли вы себе, что это не от меня, что не может быть, чтобы они были от меня – чтобы защитить себя от боли, с которой они написаны? И что вы с ними сделали после того, как прочли? Уничтожили, чтобы больше не видеть тех слов, которых не желаете слышать? Да только я никогда не перестану их писать».

Авни терпеливо дождался, когда Авраам закончит читать третье письмо, и сказал ему:

– Я кое-где изменил выражения. Но это те самые письма, которые я послал.

Инспектор посмотрел на него, и Зеев снова не смог проникнуть в выражение его глаз. Он увидел в них ужас, но, возможно, это и было то, что ему хотелось увидеть.

– Вы написали их от имени Офера? – тихо спросил Авраам.

– Да, – ответил учитель.

– Зачем вы это сделали? – Этот вопрос инспектор задал более торопливо, чем другие, и впервые за все время их разговора Зеев почувствовал, что Авраам действительно хочет знать, что творится у него внутри.

– Это длинная история. И я принес это, чтобы рассказать вам о ней.

– Через минуту сможете рассказать. Но сперва скажите, куда вы их послали. Тоже в полицию?

Неужели инспектор не знал? Или он снова хотел проверить его правдивость? Ведь быть того не может, что он видит эти письма впервые в жизни! И вдруг Авни ужаснула мысль: а что, если письма не достигли своего адресата?! Если кто-то вытащил их из почтового ящика, опередив Рафаэля и Хану Шараби? Зеев подавил в себе крик, предназначавшийся лишь для ушей Михали. Если письма достигли адресата, а Авраам видит их впервые, то как же опрометчиво это было – бежать сюда на исповедь! Но это нелогично. Родители Офера, конечно же, передали письма другому менту из этой бригады, а тот, не сообщив Аврааму, поспешил выбросить их в мусорку.

– Я послал их родителям Офера, – сказал Зеев. – То есть всунул их к ним в почтовый ящик.

– Когда это было? – спросил Авраам.

– Первое – примерно две недели назад, второе – в ту же неделю, а третье – на прошлой неделе.

Полицейский взял письма и вышел из кабинета. На этот раз он не возвращался очень долго.

* * *

Вернувшись в кабинет, Авраам попросил Авни пройти с ним в другую комнату, похожую на следственную камеру, и снова оставил его там одного. Перед этим он забрал его мобильник.

Зеев ждал очень долго.

Молча входили и выходили незнакомые ему менты. Убедиться, что он там? Что он не делает ничего недозволенного? А может, просто поглядеть на него, будто он редкий зверь, которого изловили и засунули в клетку? Намеченный им план рухнул, и Зеев уже не понимал действий Авраама. Следствие закончилось именно в том месте, где должно было начаться.

Послышался стук в дверь, и молодая сотрудница полиции внесла в следственную камеру поднос с обедом – жаркое с пюре и горошком и стакан минеральной воды. Авни залпом выпил воду, но к еде не прикоснулся. Затем в камеру вошел Авраам в сопровождении еще одной своей коллеги, которая представилась Зееву офицером следственного отдела и разведки. Она спросила, не помешают ли они ему во время обеда, и он указал на нетронутый поднос. Он не ел. Полицейские положили перед ним календарь и попросили вспомнить точные даты, когда он вложил письма в почтовый ящик Рафаэля и Ханы Шараби. Авни спросил себя, прочла ли письма и эта офицерша тоже. Это была полноватая, на его вкус, женщина с длинными каштановыми волосами и голубыми глазами.

Тоном, который его рассердил – так говорят с ребенком, – она сказала Зееву:

– Написание вами этих писем – тяжкое правонарушение; надеюсь, вы это понимаете. Но в данный момент нас интересует только то, что случилось с Офером. Лишь это. Поэтому я задам вам этот вопрос один-единственный раз: что случилось с Офером? И прошу вас ответить честно. Все, что вы скажете, будет проверено на полиграфе, и будет жаль, если вы станете лгать. Скажите мне, знаете ли вы, что случилось с Офером и где он находится?

Авни был слишком вымотан и издерган, чтобы вступать в какие-то там беседы с этой не знакомой ему инспекторшей, и поэтому уперся в то, что доложил Аврааму.

– Я же сказал – не знаю я, что случилось с Офером, и не имею никакого отношения к его исчезновению. Дай-то Бог, чтобы я знал, где он сейчас! Будь у меня какая-то связь с его исчезновением, я бы не приперся сюда по собственной воле рассказывать про письма или телефонный звонок. Я пришел извиниться, а не мешать вашему расследованию, хотя, может, и сделал это.

– Тогда почему вы написали, что знаете, что с ним случилось? – спросила женщина.

– Это не то, что я написал в письмах, – сказал Зеев, пытаясь овладеть своим голосом. – Я не знаю, читали ли вы их. Если вы их прочтете, то увидите, что они написаны Офером, с его позиции, по зову его сердца. И если вы прочтете их внимательно, то увидите, что там нет и намека на то, что с ним случилось, потому как того, что случилось, я не знаю.

– Тогда зачем вы их написали? – встрял Авраам.

– Я хотел рассказать это вам, но не успел, потому что вы прервали беседу, – тихо ответил учитель. – Я знаю, что посылать эти письма было ошибкой, но для меня они были частью романа, над которым я сейчас работаю. Так я их воспринимал, хотя сейчас понимаю, что это спутало вам все карты. Мне хотелось написать книгу, составленную из писем пропавшего подростка к его родителям. Но о том, что случилось с Офером, у меня нет никакого понятия, и я готов пройти проверку на полиграфе, когда вы только потребуете.

Не так собирался он поведать Аврааму эту историю. Ему хотелось рассказать, как он писал эти письма, как важны для него они были. Офицерша глядела на него с неприязнью, а может, и с ненавистью. А то, что она сказала про написание этих писем, что это, мол, тяжкое нарушение закона, – так это чушь какая-то.

Полицейские вышли из комнаты. Зеев попробовал пюре и вычерпал белой пластмассовой ложкой весь горошек.

После обеда он несколько раз стучался в дверь следственной камеры. Через некоторое время вошел Авраам; Авни спросил его, сколько ему еще ждать, и попросил разрешения поговорить с Михалью.

– Ваша жена уже звонила, – ответил инспектор, и Зеев испугался.

– И кто с ней говорил? Что вы ей сказали?

– Ей было сказано, что вас допрашивают и о дальнейшем ей сообщат.

– Когда меня выпустят?

– Еще не знаю.

– По крайней мере, скажите, нужен ли мне адвокат?

– Я еще не знаю, когда и в какой форме мы продолжим допрос, – заявил инспектор. – Пока мы просим вас остаться здесь. И вы согласны, не так ли?

– Что значит «просим»? У меня есть выбор?

– Да. Но если вы скажете, что хотите уйти, мы можем тут же вас арестовать. В причинах недостатка нет. Пока что мы еще не решили, что с вами делать, и просим вас набраться терпения.

Зеев представил себе, что попросту ждет очереди в клинике у врача или в налоговом управлении, и почувствовал себя менее затравленным. Потом он оглядел следственную камеру, чтобы впечатать в память то, как она выглядит. Авраам так взвинтился из-за этих его писем, будто он их впервые увидел… Авни вспомнил слова Михаэля на семинаре о том единственном читателе, которого должен потрясти какой-то текст. Может, его читатель – это Авраам Авраам, а вовсе не родители Офера?

Когда учителю показалось, что наступает вечер, он попросил у инспектора разрешения поговорить с женой.

И тут же услышал, что она плачет. Были слышны голоса Эли и матери Михали, которая осталась у них в доме. Неужели Михаль рассказала ей, где он находится и почему?

– Я сейчас не могу говорить, – сказал Зеев. – Но все будет нормально. Я только хочу, чтобы ты знала: я не арестован. Они меня не арестовали, а просто хотят продолжить расследование. Прошу тебя, не плачь!

– Но как они отреагировали? Ты сегодня вернешься? – спросила Михаль.

Авни посмотрел на Авраама, который слышал то, что он говорит, и сказал:

– Не знаю. Надеюсь, что да.

– Хочешь, я позвоню адвокату?

– Ничего не могу тебе сказать. Я, в общем-то, не понимаю, что происходит. Надеюсь, что через пару часов я пойду домой. Что ты сказала своей маме?

Зееву было больно из-за слез супруги, но он не мог подавить и гнев, понимая, что причина его пребывания здесь – это она.

На его вопрос женщина не ответила.

– Ладно, Михали, – сказал Зеев, – я должен отключиться. Поцелуй Эли.

Он еще услышал, как она просит его не отключаться, но сказал, что у него нет выхода, так что разговору конец.

13

– Алло?

Авраам Авраам узнал голос Ханы Шараби, хотя давно его не слышал.

В ее голосе не было напряжения. Она не ждала телефонного звонка, но и не удивилась тому, что он раздался в столь ранний час.

– Это семейство Шараби? – Голос Зеева Авни звучал скомканно, торопливо и очень утомленно. Неуверенность мешала его речи, почти тормозила ее, слоги слипались от того, что он торопился, а усталость заставила его разинуть рот и вывалила из него все слова. Он как будто не был уверен, что способен произнести то, что надо. На этой точке Авни еще мог прервать разговор. Позади была длинная ночь в участке, он не спал и почти ничего не ел. Утром, когда ему принесли в камеру чашку кофе, он отпил глоток горячего, как кипяток, напитка – и больше к нему не прикасался, словно забыл про него.

– Да, – ответила Хана. – А кто говорит?

Разговор Зеева Авни с Ханой происходил в четверть восьмого утра, но Авраам Авраам прослушал его после восьми, с диктофона, стоявшего в кабинете Шрапштейна. Он не помнил, где находится телефон в квартире Шараби, но представил себе, как Хана, поднимая на кухне трубку, убирает со стола грязную посуду и остатки завтрака, а то и спешит к телефону из одной из детских комнат.

– Я звоню по поводу Офера, – произносит Авни.

На той стороне – молчание.

– Вы меня слышите? – спрашивает Зеев, и через минуту из диктофона слышится голос Рафаэля Шараби. Видимо, когда зазвонил телефон, муж был неподалеку от Ханы, и она подозвала его знаком руки или мимикой лица.

– Кто это? Что вам надо? – спрашивает отец пропавшего мальчика.

– Я положил в ваш почтовый ящик письма Офера. Я знаю, где он находится.

Снова молчание. Рафаэль Шараби мог бы повесить трубку, но он продолжает держать ее.

Итак, он это сделал. До последней минуты Авраам Авраам не был уверен, что Авни это сумеет. У него было ощущение, а то и надежда, что он в последнюю минуту откажется от этого предложения.

– Вы меня слышите? Я знаю, где находится Офер, и могу вам это сказать, – продолжил Зеев. Он не искажал голоса, но все же было трудно разобрать, что он говорит. Может, прикрыл микрофон полой рубахи?

– Кто вы? Почему вы нам звоните? – спрашивает Рафаэль, и Авни повторяет свои слова:

– Я знаю, где находится Офер и что он делал с того момента, как исчез. Я позвоню вам вечером и все скажу.

Разговор прерывается.

Эяль Шрапштейн выключил записывающее устройство. Затем взглянул на Илану Лим и Авраама Авраама, сидящих в его кабинете, и на его лице засияла победоносная улыбка. Авраам держал в руке белый бумажный стаканчик с черным кофе. С тех пор, как сутками ранее вошел в участок, он проглотил семь или восемь таких порций. Илана в это время допила свой кофе. Все они провели ночь без сна.

– Ну и всё. Это было час назад, – сказал Шрапштейн. – Он это сделал, этот шизик. Остается лишь подождать.

И они ждали.

* * *

Все началось за день до этого, в тот миг, когда этот шизик, как назвал его Эяль, постучался в дверь его кабинета. На Зееве Авни были черные брюки и голубая, застегнутая на все пуговицы рубашка, будто он прифрантился ради какого-то торжественного заседания. Только потом Авраам Авраам подумал, что его одежки малость смахивают на полицейскую форму. Инспектор был уверен, что этот учителишка хочет поговорить с ним о чем-то другом. Как он и сказал, когда позвонил ему в Брюссель. Это соответствовало его натуре или, по крайней мере, тому, как Авраам ее себе представлял. По телефону из Брюсселя он сказал Авни, что в данный момент занимается исключительно расследованием исчезновения Офера, но учитель уперся, говоря, что обязан с ним встретиться. Может, он хотел поговорить о себе. Или боялся, что кто-то из учеников подсел на наркоту.

И тут Зеев рассказал ему о своем звонке в полицию. Он говорил об этом в цветистых выражениях, будто излагал новости по телевизору. Авраам Авраам вышел из кабинета, чтобы проинформировать Илану и проверить, когда точно поступил тот звонок и что было сказано – хотя он этого и не забывал. Звонок был в день его рождения, и ему доложили о нем, когда он был у родителей, в последний раз, когда он к ним заходил.

– О чем это, по-твоему, говорит? – спросила Илана, и Авраам уверенно ответил:

– Что я был прав. Что мое чутье меня не подвело. Что учитель связан с этим делом гораздо сильнее, чем он втирал нам до сих пор.

Инспектор опасался того, что может обнаружиться в процессе расследования, но тут почувствовал взлет настроения. Он был прав. Это дело вернулось к нему, и оно не затрагивает родителей Офера.

– Что ты собираешься с ним сделать? – поинтересовалась Лим.

– Еще не знаю. Продолжу допрос… И потом, думаю, стоит его задержать – для начала, за создание помех в ведении дела. Стоит выдать ордер на обыск его квартиры и проверку компьютера. Возможно, у него в школе есть свой кабинет. Я это проверю.

Тут Авраам вспомнил, что оставил учителя в своем кабинете, не отобрав у него мобильник.

– Ставь меня в известность, как продвигаешься и нужна ли тебе помощь, – сказала Илана.

Когда инспектор снова вошел в кабинет, Авни стоял у полок на стене и разглядывал картонные папки. Учитель удивленно повернулся к нему. Папки с делом Офера там не было – Авраам Авраам накануне забрал ее домой, а утром положил в ящик стола.

Полицейский включил диктофон и попросил Зеева снова сделать свое признание.

Каковы были его предположения на этой стадии расследования? Он старался не давать надеждам обгонять информацию, которая вдруг пришла к нему, – но как совладать с собой после двух с половиной недель пустых поисков и бесконечных мелких провалов, сопровождаемых ощущением, что дело ускользает у него из рук, и со все возрастающим страхом за судьбу Офера! Необходимо было допросить Авни, не делая поспешных выводов. Следователям положено быть готовыми к любому повороту событий, но Авраам верил, что его пальцы наконец ухватились за кончик нити, и это было сильнее инспектора. Помог ли Авни Оферу где-то спрятаться? Это вариант номер один. Вариант второй – более пугающий… Полицейский смотрел на сидящего напротив него учителя, изучал его комплекцию и глаза – и все еще не мог прийти ни к какому выводу.

Допрос учителя принимал самые разные обороты, крутясь и вертясь так, чтобы вытряхнуть из него информацию и подорвать его самообладание. Авраам попробовал застать его врасплох, спросив про ранец Офера, и припугнуть короткими прямыми расспросами про семью. Но ему показалось, что запугивать Авни не стоит. Лучше создать ощущение, что его ценят и понимают. Без всякой предварительной подготовки он спросил учителя, не кажется ли ему, что Офер его любит, и почувствовал, что Зеев клюнул на эту приманку. Потом инспектор стал вбивать ему в голову, что это Офер потребовал прекратить частные уроки, и почувствовал, что Авни продолжает терять уверенность в себе, что он готов расколоться и рассказать нечто, что рассказывать не собирался. Полицейский уже предвкушал победу, почти уверовав в собственную интуицию, – вот-вот он докажет, что это Шрапштейн с Иланой просчитались, а он прав… Как вдруг Зеев рассказал ему про письма. Аврааму потребовалось время, чтобы прийти в себя после этого.

Он снова вышел из кабинета, позвонил Маалюлю и спросил, слышал ли тот про анонимные письма, посланные родителям Офера в те дни, что он был в Брюсселе. Элиягу ничего не знал.

– Ты о чем? – спросил он. – Что за письма?

Но Авраам Авраам уже отключился и без стука вошел в кабинет к Шрапштейну. То, что происходило в тот момент у него в голове, было самой настоящей паникой.

– Скажи, пока я был в Брюсселе, родители Офера пытались с тобой связаться? – спросил он Эяля, и тот ответил отрицательно. Он понятия не имел, про какие такие письма его спрашивают.

Затем Авраам вышел покурить перед входом в участок. После двух знойных дней наступило свежее, почти прохладное утро. Где-то неподалеку, у ворот Технологического колледжа, он увидел какую-то женщину – она обернулась в его сторону и исчезла. Может, это была жена Авни?

Инспектор заколебался, думая, что сказать по телефону Илане.

– И к какому же выводу ты пришел? – спросила Лим, когда он все рассказал, будто хотела, чтобы это произнес он, а не она.

– Что, по-видимому, родители умолчали про эти письма, а почему, я не знаю. Но они скрыли от нас информацию.

– А ты на сто процентов уверен, что он положил эти письма в их почтовый ящик?

Авраам поколебался, перед тем как ответить.

– Думаю, что да, – сказал он наконец. – Зачем бы ему признаваться в таком поступке, если он его не совершал?

Через полчаса Илана уже была в участке и взяла у него черновики писем.

Так как в его кабинете сидел Зеев Авни, они сгрудились в обдуваемой вентилятором комнате Шрапштейна – Илана настояла на том, чтобы ввести его в курс дела.

По ее просьбе Авраам коротко описал Авни. Тридцать пять лет, женат, имеет маленького сына. Чуть больше года живет в многоквартирном доме на улице Гистадрут. До этого жил в Тель-Авиве, где и поныне преподает английский в гимназии. Зимой, в течение четырех месяцев, давал Оферу частные уроки и утверждает, что между ними установились дружеские отношения. Возможно, представления о реальности у него малость искаженные. Во время разговора выяснилось, что Офер попросил его прекратить эти уроки. Авни уверяет, что с первого дня расследования им овладело некое неодолимое желание в него вмешаться. Поэтому через два дня после начала поисков он позвонил в полицию и передал ложную информацию – так он сказал – по поводу того, где находится тело Офера. По этой же причине Авни начал писать эти письма. А еще он принимал частичное участие в поисках. Все сказанное объясняет причину, почему у Авраама Авраама зародились против него подозрения. Он производит впечатление человека весьма неуравновешенного, слова которого следует проверять, – и в то же время вроде бы не лжец. И про телефонный звонок, и про письма он сообщил по собственной инициативе.

Потом они заговорили о родителях Офера.

Шрапштейн был против предложения Иланы потребовать ордер на обыск в их квартире, чтобы найти эти письма или другие свидетельства, говорящие о попытках запутать следствие.

– Если они эти письма уничтожили, нам капец, потому как они поймут, что мы сомневаемся в их версии, и примут меры предосторожности, – сказал он. – Может, посадить их для дознания на двое суток?

Авраам Авраам хотел было возразить, но почувствовал, что утратил право голоса. Илана же колебалась.

– Слишком рано, – сказала она. – Я не могу вот так, за здорово живешь, арестовать родителей пропавшего подростка. Даже если они и получили эти письма. Кроме слов этого учителя, у нас никаких доказательств. А он-то ведь однажды дал полиции ложную информацию! Я тоже не знаю причины, почему они не сообщили об этих письмах – может, просто по глупости и ни по какой другой причине.

Слова Лим пробудили в Аврааме надежду.

– Может, они их и не получали? – предположил он. – Может случиться, что кто-то другой вынул их из ящика, так?

Но коллеги не отреагировали на его слова. На столе Эяля стояла фотография в рамке – его жена и двое маленьких детишек. Рядом с ней лежали письма Зеева Авни, написанные черными чернилами.

– Предлагаю вернуться к прослушке, – сказал Шрапштейн. – У нас теперь достаточно улик, чтобы судебные органы это разрешили.

– А что нам это даст? – спросила Илана.

– Кто ж знает? – Эяль пожал плечами. – Если они не сообщили о письмах, то, возможно, скрывают еще какую-то информацию.

Лим взглянула на Авраама Авраама. Ждала, что он что-нибудь скажет? Потом она попросила прощения и вышла из кабинета, и мужчины остались вдвоем. Сперва Шрапштейн молчал, хотя чувствовалось, что ему не терпится что-то сказать. В конце концов он спросил:

– Тебе кажется, что этот учитель свихнулся?

– У меня не выходит его разгадать, – признался Авраам. – Ни зачем он написал эти письма, да еще от лица Офера, ни тем более почему он пришел рассказать мне о них.

Шрапштейн не смог удержаться:

– А вдруг он и на тебя запал, а?

Авраам вышел выкурить еще сигарету.

Илана вернулась в кабинет следом за ним, и вид у нее снова был боевой:

– О’кей, Эяль, принято решение. Мы с тобой вдвоем едем в окружной суд, потому что я должна получить там разрешение на прослушку, – и сразу же к ней приступаем. Кроме того, мы попросим ордер на арест родителей, но пока еще не будем его использовать. Поглядим, что покажет допрос учителя. Ты, Ави, продолжишь работу с ним. Проверь, в какие именно дни он сунул письма в почтовый ящик, и видел ли он, как отец или мать их вынимают. И пошли Маалюля заглянуть в ящик.

Неожиданно Авраам вспомнил, что Рафаэль и Хана Шараби в обед должны прийти в участок.

– Тогда отмени это, они мне здесь сейчас ни к чему, – сказала Илана. – Мы должны подготовить их допрос по-другому, а ты пока продолжай с учителем.

– Но что с ним делать? – спросил инспектор. – Арестовать его?

Полковник Лим снова посмотрела на Шрапштейна.

– По-моему, нет. Еще нет, – сказал тот. – Он пришел сюда по собственной воле. И пока он не просится, чтобы его отпустили, арестовывать его не стоит. Арест – это адвокат. И все сразу станет известно в его доме. Конечно же, и родителям Офера. Нам не на руку, если они узнают про его арест, разве не так?

Еще нет.

А Зеев Авни все еще ждал в кабинете.

* * *

Разговор с Рафаэлем и Ханой Шараби был самой тяжелой частью этого дня. На домашний телефон они не отвечали. Авраам поймал Рафаэля по мобильнику, наврал ему что-то про совещание, которое затянулось, попросил не приходить в участок и пообещал позвонить и договориться о другой дате.

– У нас никаких новостей нет, – сообщил отец Офера, и голос его при этом не дрожал. – А вы уже получили из лаборатории результаты проверок ранца?

Чтобы не навредить расследованию, Авраам не стал ничего ему рассказывать. «Но как же вы могли скрыть эти письма? И зачем, блин, вы это сделали? – недоумевал он. – Чего вы боитесь? Почему усложняете себе жизнь без всякой на то причины? И как вы могли не рассказать мне о письмах, написанных от лица Офера и сунутых в ваш почтовый ящик, даже если считаете, что это не он их писал?!»

– Результаты еще не получены, – сказал инспектор вслух. – Как только они придут, я вас извещу. Но раньше завтрашнего дня их наверняка не будет.

Чтобы освободить для себя собственный кабинет, Авраам перевел Зеева Авни в пустую следственную камеру и попросил принести ему обед. Сам он тоже поел, ожидая возвращения Шрапштейна и Иланы, как будто в их отсутствие не был способен продолжать допрос. Один раз он зашел в следственную камеру и минуту-другую молча посидел напротив Авни. Учитель заговорил сам:

– Мне очень хочется рассказать вам, почему я написал эти письма от лица Офера. Как возникла эта идея и почему я не подумал, что это такой уж страшный криминал. Вы готовы меня выслушать?

Авраам Авраам вышел из камеры, потому что голос Зеева был ему невыносим, а может, чтобы усилить давление на него. Он еще верил, что тот расколется и признается, что никогда в жизни не посылал этих писем.

Вскоре после обеда Эяль с Иланой вернулись из окружного суда, где с невероятной легкостью получили ордер на арест и разрешение на прослушку.

Эта идея, видимо, родилась во время поездки коллег Авраама в суд или по пути обратно. А может, это было на следующий день, когда каждый из них сидел на участке в своем кабинете и ждал. У кого она возникла, Авраам Авраам не знал. Илана была измотана и право высказать ее предоставила Шрапштейну.

– Идея такова: извести Авни без всякого ареста, – начал рассказывать Эяль. – Запугать его. Больно уж крепким орешком он, по-моему, не выглядит. Если хочешь, сделаем это посменно. Ты посидишь с ним сейчас, а я останусь на ночь. И пусть покукует в следственной камере один-одинешенек. Кроме того, время от времени мы будем разговаривать за дверью камеры, и он услышит, как я говорю: «Уверен, что это он, хватит уже, давайте арестуем его». Нужно, чтобы он запаниковал. И когда дойдет до ручки, намекнем ему, что он поможет и себе, и нам, если начнет с нами сотрудничать.

Авраам Авраам не был уверен, что верно ухватил эту мысль.

– С нами сотрудничать – это как?

– Намекнем ему деликатненько, что готовы простить ему то, в чем он признался, вернем ему его письма и не будем вспоминать все, что он натворил, так как для общественности это не будет важно – если он позвонит родителям Офера и скажет им, что это он написал эти письма и что он знает, где находится Офер.

Инспектор ошеломленно уставился на Илану.

– И что это нам даст?

– Этот его звонок будет записан, так? И если они в течение нескольких часов не сообщат об анонимном звонке от кого-то, кто говорит, что знает, где Офер, то в их аресте дважды сомневаться не придется, – объяснил Эяль.

– Вопрос в том, как вы намекнете ему на такую вещь деликатненько, – заметила Илана, и Шрапштейн улыбнулся:

– Найдем, что сказать. Уверяю тебя, что после ночи в участке, вдали от семьи, с мыслью, что его вот-вот арестуют и он бог знает сколько времени не увидит жену с сыном, он сделает все, что мы велим. Он ведь сказал, что хочет помочь следствию, так? Вот и дадим ему шанс.

Авраам Авраам вспомнил испуг, который он увидел в глазах Авни, когда во время допроса упомянул его жену и ребенка. Неужели учитель и вправду сделает все, о чем его просят? Большинство людей вели себя именно так, как предполагал Шрапштейн.

– А это законно? – спросил Авраам.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Эяль. – И кроме того, думаешь, он пойдет кому-то докладывать?

Илана, слушая своих коллег, глядела на высокого мужчину, который шел по стоянке, мимо окна кабинета Шрапштейна.

Тут к ним вошла еще одна сотрудница полиции.

– Тот парень, которого вы посадили в следственную камеру, без конца стучит в дверь и зовет Ави, – сказала она. – Что с ним делать?

* * *

Авраам Авраам вошел к себе в кабинет и включил диктофон, чтобы снова прослушать беседу Авни с родителями. Сейчас голос Зеева звучал только для него.

– Я положил письма Офера в почтовый ящик, – сказал учитель. – Я знаю, где находится Офер.

Где он теперь, этот Авни? Небось сидит, закрывшись в своей квартире. Когда его рано утром отправили на это задание, ему сказали, что он волен делать все, что пожелает, но на самом деле это было не совсем так. Илана потребовала, чтобы группа работников следственного отдела присматривала за ним, пока дело не закрыто.

– Тот факт, что родители утаили информацию, еще не говорит о том, что мы знаем, где Офер, – сказала она, – и мы с этого учителя глаз не спустим, пока всего не узнаем.

И они ждали. Каждый по-своему.

Шрапштейн, видимо, надеялся на то, что родители не станут звонить, чтобы сообщить об анонимном звонке, и его теория подтвердится. Авраам Авраам слышал, как капают секунды – кап-кап, – и с каждой каплей ощущал, как трудно держать глаза открытыми. А Илана? Чего ждала она? Этого он не знал.

Ему нужно было подготовиться к допросу родителей Офера, на случай если те не позвонят и не возникнут завтра в участке, – чтобы припереть их к стенке по поводу сокрытия информации. Инспектор набросал список писем с датами их отсылки и снова просмотрел эти послания, отметив те куски, которые будут зачитаны на допросе. Там были строки, от которых стыла кровь. «Уже не ваш, Офер». Было решено, что если родители не объявятся, их приведут в участок вместе, но допросят порознь. Это произойдет завтра, в утренние часы, после того как они отвезут детей в садик и в школу. Шрапштейн займется отцом, а он, Авраам, – матерью. Но ведь у Шараби могла быть куча причин не звонить в полицию немедленно после звонка! Может, они сомневались, не знали, к кому обратиться? Или ждали следующего звонка, потому что тот, неизвестный, пообещал перезвонить? Авраам Авраам снова и снова проверял, включен ли его мобильник и достаточно ли хорошо он ловит сеть. Его ухо ловило каждый звонок из комнаты дежурного или из других кабинетов. В любую минуту дверь могла отвориться. Все еще могло оказаться не таким, как они думали.

Инспектор вынул из папки бумаги и разложил их на столе. Его внимание, как и в первый раз, когда он два дня назад увидел его в кабинете Иланы, привлек список вещей, обнаруженных в заплечном ранце Офера. Он нашел копию расписания уроков мальчика и просмотрел оба документа. Глаза у него слипались, но внезапно широко открылись. Он вышел выкурить еще сигарету.

Через несколько минут, вернувшись в свой кабинет, инспектор открыл почту, которую не проверял со вчерашнего дня. Там было больше двадцати новых сообщений, в основном всякий хлам.

А еще было послание от Марьянки.

Полицейский начал читать его, но тут зазвонил телефон, и он подскочил на месте. Звонил кто-то из прокуратуры по поводу дела Игоря Кинтаева. Про него Авраам и вовсе забыл.

Марьянка написала ему по-английски:

Ави, ты пообещал держать меня в курсе дел по поводу твоего расследования, но с тех пор, как ты вернулся, у тебя, конечно же, не было времени. Ты нашел его? Я много думаю о том, что ты рассказал мне про исчезнувшего мальчика.

И про тебя тоже. Я уверена, что ты его найдешь, и молюсь вместе с тобой, чтобы с ним ничего не случилось. Мои мысли с вами. Напиши, когда сможешь. Марьянка.

Может, написав: «My thoughts are with you», «Мои мысли с вами», она имела в виду только Авраама, а не их с Офером? Как тут узнаешь?

Инспектор дал себе слово, что ответит на письмо.

Позвонила Илана – узнать, есть ли новости и как он сам.

Никаких новостей не было, а он… что с ним сделается?

– Как только это следствие закончится, ты выходишь в отпуск, – сказала Лим. – Мне вчера и сегодня трудно было на тебя смотреть.

– Ага, – только и промямлил Авраам.

– И ты обязан пойти домой и поспать. Ты на участке со вчерашнего утра, а сейчас знаешь который час?

Было полшестого вечера.

– Уже ничего не произойдет, Ави. Они не позвонят, – сказала Илана. – А это говорит о том, что завтра тебе предстоит тяжелый, маятный день. И с душевной точки зрения тоже. Тебе будет непросто допрашивать мать Офера, нужно набраться сил.

Авраам принял ее совет лишь потому, что был привычен к этому и слишком устал, чтобы думать. На обратном пути он снова остановился возле длинного дома на улице Гистадрут, к которому его тянуло, будто это была страна детства, куда возвращаешься непонятно зачем. В квартире, где до недавнего времени жил Офер, было темно. Завтра утром инспектор зайдет сюда с тремя или четырьмя полицейскими и попросит Рафаэля и Хану Шараби пройти с ними на срочный допрос. И если они откажутся, он предъявит им ордер на арест.

По улице шел Зеев Авни.

Поначалу Авраам не поверил своим глазам. Решил, что у него от усталости в голове помутилось. Но это был Авни, который шел по улице к дому и толкал коляску с ребенком. Рядом шла его жена.

Когда перед рассветом Зеев переварил их предложение и понял, что менты не собираются приписывать ему преступлений, которых он не совершал, и не обратят против него слова, которые Авни произнесет по телефону, он попросил, чтобы его на пару минут оставили одного в следственной камере, потому что он хочет подумать. Полицейские ждали в коридоре, пока не услышали, что Зеев стучит в дверь. После этого они вошли, и учитель сказал:

– Не очень-то понимаю, что кроется в вашем предложении, но я это сделаю. – Он посмотрел Аврааму Аврааму в глаза и добавил: – Мне важно, чтобы вы поняли: я делаю это ради вас. Потому, что я полагаюсь на вас и потому, что просите именно вы. До сих пор я только вредил вашему следствию. Теперь, раз вы просите, я готов помочь. И еще – из-за моей семьи. Думаю, моя жена хотела бы, чтобы я это сделал. Но у меня ощущение, что из всего, что я до сих пор сделал, и вроде бы понапрасну, это дело самое жуткое.

Теперь инспектор увидел Авни перед входом в дом учителя – как он отстегивает ремни коляски, как одной рукой раскачивает ребенка, а другой складывает коляску. Сыщиков Зеев поблизости не приметил, но, судя по всему, догадывался, что кто-то на него смотрит.

И никто не смог бы услышать, как Авраам прошептал у себя в машине:

– До свидания, Зеев.

* * *

В одиннадцать ночи зазвонил мобильник. Авраам очнулся от тяжелой дремы – полностью одетый, сидящий в кресле, с включенным телевизором.

Снова Илана. Она хотела проверить, все ли готово.

– Завтра в полседьмого я в участке, – сказал инспектор. – К Шараби мы придем в семь и подождем, пока не уйдут дети.

– И сделай все так, чтобы они согласились прийти без ордера на арест, – попросила Лим.

Авраам выключил свет.

Назавтра, чуть позже семи утра, ровно через три недели после той среды, когда в его кабинет вошла мать Офера, на некотором расстоянии от ее дома остановились две патрульные машины. Дальше по улице, у продуктового магазинчика, стоял фургон фирмы «Штраус», водитель которого выгружал товары.

В полвосьмого Хана Шараби вышла на улицу. Рядом с ней тяжело, неуклюже ковыляла девочка-подросток по имени Данит. Авраам увидел ее впервые. Она была выше и массивнее матери и смотрела упертым взглядом в асфальт у себя под ногами. Они несколько минут подождали у подъезда, все время держась за руки. Подъехал желтый минибус, из которого вышел водитель, чтобы помочь Данит влезть внутрь. Хана дождалась, когда дочка усядется, и помахала ей на прощание.

Без десяти восемь Рафаэль Шараби отвез младшего сына в садик. Машина, в которой сидел Шрапштейн, последовала за ним. Через двадцать пять минут Рафаэль вернулся домой, и вскоре после этого услышал стук в дверь.

В ордере нужды не было – супруги Шараби не отказались идти в участок.

– Но зачем же так? – только и спросил Рафаэль. – Мы дожидались вашего звонка и пришли бы по первому вашему слову!

Ни он, ни его жена не стали сопротивляться и последовали в полицейский участок.

Поняли ли они, что допрос будет отличаться от тех, предыдущих, на которые их приглашали? Если и поняли, то ничего не сказали, даже когда полицейские предложили им поехать в разных машинах.

Авраам Авраам сидел спереди, а мать Офера – позади него. В течение всего короткого пути они не обменялись ни словом. И инспектору не хотелось смотреть на ее отражение в зеркале.

Супругов Шараби ввели в участок с заднего подъезда, через стоянку, и поместили в разные следственные камеры.

14

Перед ним сидела мамаша. Отнюдь не очередная мамаша.

Три недели назад Авраам Авраам попытался от нее отвязаться. Помнится, он спросил, знает ли она, почему в Израиле не пишут триллеров, и Хана не поняла, о чем он говорит. С тех пор инспектор дал себе слово больше не задавать этот вопрос. Он отправил ее искать сына собственными силами, хотя она и была одна, а ее муж находился на корабле, отплывшем в Триест. И тут же пожалел об этом. На другой день он увидел, как Хана входит в полицейский участок, и окаменел. Говорила она мало. Положила на его стол нейлоновый пакетик с фотографиями сына. И в тот же день Авраам поехал к ней домой и попытался спокойно с ней поговорить. Безрезультатно. Назавтра, в день своего рождения, он сидел рядом с ней на подростковом диване в комнате ее пропавшего сына, и они вместе открывали там все ящики. Но эта же мамаша получила от сына три письма – и скрыла их. Мамаша, которая ответила на звонок, когда анонимный голос сказал ей, что знает, где находится Офер, и не сообщила об этом в полицию.

Авраам задумался, намного ли больше он знает о ней теперь, чем в начале расследования. Она служила во флоте, в двадцать один год вышла замуж за Рафаэля Шараби и порой не виделась с ним по месяцу, а то и по два, потому что он уходил в море. Хана работала в детском саду. Через несколько лет родила их первого сына, а вскоре и дочь, страдающую тяжелой формой олигофрении. Узнали ли супруги о состоянии девочки сразу после родов или только через несколько месяцев? Утром инспектор видел мать и дочь вдвоем у дороги – парочка, взявшаяся за руки, девочка на голову выше матери, но застывшая и беспомощная. Хана Шараби растила двух старших детей одна. А муж всегда был в море. Она это приняла, потому что какой же выход? Она ушла с работы, чтобы защитить свою дочь от насилия или бездушия окружающих, и отказалась послать ее в дом-интернат, даже когда муж на этом настаивал. На протяжении всего следствия Хана казалась Аврааму смиренной, покорной женщиной. Она не повышала голоса, ничего не требовала и не наводила на него критику. Ее отказ удалить Данит из дома был единственным свидетельством того, что она умеет настоять на своем. Не сломиться. Когда ее дочь подросла, Хана родила еще одного сына – возможно, благодаря прогрессу в медицинских технологиях.

– Вам известно, почему вы здесь? – спросил ее инспектор. – Почему мы привезли вас обоих на допрос?

Эта беседа записывалась видеокамерой, встроенной в потолок комнаты. Авраам поставил локти на стол, скрестил руки и в промежутках между словами прикрывал ими рот. Стул Ханы отстоял от стола сантиметра на три. Основную часть времени она не смотрела на сидящего напротив следователя; взгляд ее, пройдя сквозь него, был устремлен на дверь, как будто женщина ждала, что кто-то вот-вот откроет ее и положит конец этому допросу. Или как будто она собралась бежать.

– Нет, – сказала Шараби, и, поскольку полицейский не ответил и в камере повисла тишина, спросила: – Вы что-то узнали про Офера?

– Да, – ответил Авраам Авраам и больше ничего не добавил.

Это был первый допрос с начала поисков, который он спланировал в мельчайших подробностях, – как всегда любил делать. Стратегия допроса была ясна ему с того самого момента, как он стал разрабатывать ее вчера днем. Каждое слово было взвешено и продумано, и паузы тоже.

Понимая, что инспектор больше не проронит ни слова, Хана спросила:

– Почему вы не говорите, что именно обнаружили?

– Я хочу дать вам возможность сказать первой, – ответил он.

На лице женщины выразилось недоумение.

– Что сказать-то?

– Знаете ли вы что-нибудь новое про то, что случилось с Офером?

Это был последний шанс госпожи Шараби.

– Нет, – сказала она. – Ничего, кроме ранца, который вы же и нашли.

Авраам попытался перехватить ее взгляд, но не сумел. Он дал ей еще одну возможность.

– Хана, я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем отвечать. Я спрашиваю: сообщили ли вы мне или в полицию все, что вам известно, с момента исчезновения Офера? Не спешите, подумайте над моим вопросом.

* * *

К его великой радости, никто, кроме него самого, не просмотрел и не просмотрит видеозапись допроса Ханы Шараби. Эта запись вместе с прочим материалом уйдет в архив и в будущем, вероятнее всего, будет уничтожена или стерта. Инспектор не шибко разбирался в правилах хранения материалов в полиции. Следователю положено вытянуть из допрашиваемых изобличающую их информацию, но тот, кто видел эту запись, должен знать, что Авраам Авраам пытался сделать нечто другое. Когда несколькими днями позже он просмотрел запись, ему стало ясно, что кое-что из сказанного Ханой оказалось не сильно разборчивым – один из недостатков видеоматериалов. Тем не менее эта беседа навсегда останется у него в памяти.

Шараби сказала, что сообщила полиции все, что знала про поиски, и на записи было видно, что Авраам размышляет над ее ответом, взвешивает его. А потом он открыл картонную папку, лежащую на углу стола, и вынул из нее листки в прозрачном пластиковом конверте.

– Вы не рассказали мне, что получили эти письма, – сказал инспекор, пока еще не протягивая женщине эти листки.

– Что это? – спросила она.

– Письма, положенные в ваш почтовый ящик. Это не сами письма, потому что их вы из ящика вынули. Это копии. Хотите, я назову вам точные даты, когда они были положены в ваш ящик?

Хана не ответила. Она лишь еще сильнее вперилась взглядом в дверь.

– Хотите, чтобы я сообщил вам, какое отношение эти письма имеют к Оферу, или вы и сами это знаете? – спросил Авраам Авраам.

– Я не знаю, – ответила Шараби. – Как вы их нашли?

Не отвечая на ее вопрос, инспектор начал читать первое письмо.

Папа и мама,

Я знаю, что вы уже несколько дней меня разыскиваете, но советую прекратить поиски, потому что вы меня не найдете, и полиция тоже не найдет, даже с собаками.

В объявлениях, расклеенных на улицах, написано, что я исчез в среду утром, но мы все трое знаем, что это неправда. Мы все трое знаем, что я исчез гораздо раньше, что я исчез, а вы и не заметили, потому что вы не замечали ничего; и исчез я не в один прекрасный день, а это был столь постепенный процесс исчезновения, что вам уже казалось, будто я все еще дома, и это потому, что вы ни разу не потрудились посмотреть…

Авраам прервал чтение. Продолжение письма казалось ему ужасным. Он поднял глаза, чтобы взглянуть, как это послание изменило маску на лице Ханы. Но ни тогда, ни в видеозаписи инспектор не заметил на ней никакого изумления. Неожиданно в голове у него пронеслась мысль, которая потрясла его.

А он ведь прав! Этот шизик Авни прав! С минуты на минуту все более логичной казалась та версия, что Офер действительно пропал не в среду утром. А может, Авни и в самом деле это знает?

– Что это? – снова спросила Хана Шараби.

Авраам Авраам собрался с духом.

– Вы знаете, кто подписал это письмо, – сказал он. – Пожалуйста, вы можете прочесть. «Уже не ваш сын, Офер».

Инспектор положил письмо перед женщиной на стол.

– Это не почерк Офера, – сказала она.

Авраам тут же отреагировал вопросом, который не значился в его плане расследования:

– С чего бы Оферу такое писать – что все вы трое знаете, что исчез он не в среду утром, а раньше?

– Это не его почерк, – снова сказала Шараби. – Не он это написал. Как к вам попало это письмо?

– Оно попало не к нам, Хана. Оно попало к вам, – тихо сказал полицейский. – У нас только копия. Объясните мне, пожалуйста, почему вы о нем не сообщили?

Несколько секунд женщина молчала, а потом сказала:

– Я этого письма не видела. И писал его не Офер.

Возможно ли такое, что она не видела письма? Еще ни разу в жизни Авраам не сталкивался во время допроса с подобной ситуацией. Он пытался устроить так, чтобы Хана запнулась, оговорилась, призналась в том, что видела это письмо, – и в глубине души надеялся, что она продолжит все отрицать. Просматривая потом видеозапись, Авраам подумал, что, продолжи он спрашивать ее про содержание этих писем так, будто он не в курсе, что их написал не Офер, закидай он ее упреками, которыми подросток осыпал родителей, она и сама сломалась бы. Но он сказал другое:

– Я знаю, что их писал не Офер. И знаю, что они действительно были в вашем почтовом ящике и что сейчас их там нет. Могло быть такое, что ваш муж нашел их и не сказал вам?

Эта мысль пришла инспектору в голову в последнюю минуту. Не о том, что Рафаэль Шараби скрыл их от жены – об этом он думал и раньше, – а о том, что отец не знал почерк сына и решил, что это и вправду письма Офера. Ему трудно было представить, что Рафаэль проверяет домашние задания мальчика или читает его письма. И если это было так, то он скрыл письма от жены, чтобы не волновать ее.

– Нет. Он бы мне их отдал, – сказала Хана.

– Тогда, может, их взяли дети? – спросил Авраам.

– Дети не открывают писем. Даже Офер не открывает, – возразила Шараби.

Инспектор взглянул на часы и вышел из комнаты.

* * *

Шрапштейн ожидал его в старой следственной камере в конце коридора.

– Ну? – спросил он.

Авраам Авраам покачал головой.

– Она этих писем не видела. Она о них даже не слышала и знает, что писал их не Офер.

– То же самое и с мужем, – сказал Эяль.

– И ты ему веришь? Как он, по-твоему?

– Напуган. И я не верю ни одному его слову. Говорю тебе, что как только я обрушу на него телефонный звонок, он расколется.

Авраам с минуту поколебался перед тем, как высказать свою новую догадку:

– Вот теперь я почти не сомневаюсь, что письма они получили.

– Почему? Она где-то проговорилась? – заинтересовался Шрапштейн.

– Нет. Из-за тебя. То есть из-за отца. Я не верю, что отцу знаком почерк Офера. Если он знает, что Офер не писал этих писем, то лишь потому, что об этом ему сказала жена.

Эяль с изумлением взглянул на своего коллегу.

– Ты забыл, что может быть и другая причина, – сказал он.

– И какая же?

– Он точно знал, что Офер написать эти письма не мог.

Были вещи, о которых Авраам предпочел бы не думать.

Они решили, что Шрапштейн сообщит все это Илане, после чего Эяль сказал:

– Ави, я сразу, как вернусь к нему, перейду к телефонному звонку.

Мимо участка медленно проезжали машины. На улице Фихман все водители замедляли ход в этом месте, и в Холоне не было шоссе, где реже происходили бы ДТП. Авраам выкурил вторую сигарету. Небо было синее, без единого облачка. В тот первый вечер, когда к нему пришла Хана Шараби, он описывал ей, что могло произойти с Офером. Он сказал тогда, что ее сын мог забыть подготовиться к контрольной и поэтому прогулял школу. Но уже назавтра стало ясно, что случилось не это. Инспектор вспомнил, что в тот вечер по дороге домой он представлял себе Офера в одиночестве в темном городском сквере – как подросток кладет свой черный ранец на скамейку и готовится ко сну. Можно ли еще надеяться, что он жив? Или же остается только помолиться, как написала Марьянка?

Вернувшись в следственную камеру, Авраам сразу перешел к телефонному звонку, и как только он заговорил, глаза госпожи Шараби снова метнулись в сторону.

– Послушайте, Хана, я хочу объяснить вам, почему мне трудно поверить, что вы раньше не видели этих писем и что не скрываете от меня никакой информации и сказали все, что знаете, – сказал полицейский. – А что насчет телефонного звонка, о котором вы нам тоже не сообщили?

– Какого звонка? – тут же спросила женщина, и что-то в ее голосе изменилось. Теперь она взглянула на Авраама, и в ее глазах появилось изумление. Она положила левую руку на стол.

– Звонка, который был вчера утром, помните? – подсказал инспектор.

Хана сделала вид, что пытается вспомнить, и в конце концов кивнула:

– Да.

– Можете объяснить мне, почему вы о нем не сообщили?

Шараби не ответила, и Авраам задал другой вопрос:

– Можете сказать мне, что говорил звонивший по телефону?

– Кто-то сказал, что знаком с Офером. И что потом он позвонит и скажет, где он.

Инспектор решил немного потянуть время, посидеть, не говоря ни слова. Дать матери Офера возможность самой осознать важность этого сообщения. А следующие его фразы были произнесены голосом, который становился все громче и перешел на крик – крик, в котором была настоящая, ненаигранная ярость:

– Мы три недели ищем вашего сына; уж не знаю, сколько полицейских задействовано… Переворачиваем каждый камень. Я сам засыпаю с Офером Шараби в мыслях и утром просыпаюсь с ним. А вам звонит кто-то, кто говорит, что он знает, где находится Офер, – и вы ничего об этом не сообщаете. А потом приходите сюда и продолжаете скрывать это и говорить, что сообщили мне все, что знаете… Вы что, совершенно свихнулись?! Вы ж понимаете: мало того, что вы подвергаете опасности своего сына, ваши действия – это серьезнейшее нарушение закона! Вы когда-нибудь слышали о торпедировании следственного процесса? Вы знаете, что я могу арестовать за это вас обоих?

Авраам думал, что Хана опять ему не ответит.

Он встал и начал расхаживать по узкой комнате, от стены к стене, от стены к стене, а потом, понизив голос, почти шепотом, не уверенный, что женщина услышит его, сказал:

– Что бы вы ни произнесли, этого вы не объясните. И все же я прошу вас сказать, почему вы нам ничего не сообщили?

Расхаживание по комнате помогло полицейскому. Хана Шараби пыталась уследить за его движением, и ему удалось заглянуть в ее зрачки. В них он увидел страх – и почти раскаялся. Ему захотелось снова выйти из следственной камеры, сию же минуту, и дать ей возможность прийти в себя. Она тоже выглядела так, будто три недели не спала. Рафаэль Шараби рассказал Аврааму на прошлых допросах, что по ночам их одолевают кошмары. Сумка, которую Хана держала в тот первый вечер и на следующий день, исчезла, как будто с того момента, как вернулся муж, ей больше не нужны были ни кошелек, ни ключи, ни мобильник.

– Мы не думали, что он знает Офера. Мы решили, что кто-то над нами издевается, какой-то псих, – тихо сказала женщина, повторяя слова Шрапштейна, словно не только следователи подслушивали ее разговоры, но и наоборот.

– Я вам не верю, – сказал инспектор и продолжил расхаживать по камере, на этот раз короткими кругами, вокруг стола и вокруг Ханы, так что часть его слов была произнесена у нее за спиной. – Я не верю, что маме, которая вот уже три недели ищет сына, кто-то сообщит по телефону, что он знает, где этот сын находится, а она возьмет да и плюнет на это. Такого не бывает, такой мамы не сыщешь в мире. Ведь все, что вам нужно было сделать, это позвонить мне и сказать: «Какой-то псих позвонил нам и сказал, что он знает Офера; поступите так, как сочтете нужным. Он сказал, что вечером позвонит вам и сообщит, где наш сын». Ведь так? А может, он действительно что-то знает? Мы бы зафиксировали этот звонок и накрыли звонившего. Вам известна хоть одна мать в мире, которая упустила бы такой шанс?

– Он не перезвонил, – сказала Шараби, и полицейского снова прорвало:

– Но ведь заранее вы этого знать не могли? Никто не мог этого знать! Как я должен расценить ваш поступок? Или что вы круглая дура, действительно дура, если решили, что об этом разговоре не стоит докладывать, – или что то, что стряслось с Офером, вам безразлично, или что вы знаете, что с ним стряслось, и поэтому тот звонок вам неважен! Что вы выбираете? Какой вариант кажется вам верным?

* * *

Он пять минут прождал Шрапштейна в старой следственной камере в конце коридора, но тот не пришел.

Они договорились встречаться каждые полчаса, пока допрос не дойдет до критической точки. Теперь на часах было четыре минуты одиннадцатого. Неужели Рафаэль Шараби уже рухнул, как то и предсказывал Эяль? И если да, то что открылось там, в развалинах?

Нервы у Авраама были натянуты, как никогда раньше. Еще и от усталости. Может, стоило прислушаться к предложению Иланы, и пусть бы она сама допрашивала Хану Шараби вместо него?

Инспектор попросил дежурную, чтобы она, если увидит Шрапштейна в коридоре, передала ему, что он вышел на улицу. Там Авраам закурил еще одну сигарету и присел на ступеньку крыльца. Он все колебался, не зная, как сообщить Хане Шараби то, что пугало его со вчерашнего дня. Приближалась та минута расследования, когда, согласно его плану, Хану нужно было кое о чем спросить – о том, чего не знал никто. Ни Шрапштейн, ни Илана. Авраам обязан был задать этот вопрос – не для того, чтобы сломить мать, а, наоборот, чтобы она дала ответ, который удовлетворил бы его.

Инспектор жалел о своей вспышке. Когда он, хлопнув дверью, вышел из камеры, Хана Шараби проводила его прибитым и ненавидящим взглядом.

…Просматривая видеозапись, инспектор увидел в своих движениях тревогу и неуверенность. Они были очень заметны, когда он вернулся в камеру и медленно переставлял свой стул с обычного места напротив Ханы к углу стола, чтобы быть рядом с ней, на расстоянии шепота. Теперь они сидели так же близко, как некогда на кровати Офера.

– Чего вы от меня хотите? – спросила женщина.

– Еще одно, и вы можете уйти, – пообещал Авраам.

Как же Хане хотелось поверить в то, что он сказал!

– Я хочу поделиться с вами еще одной волнующей меня проблемой, связанной с ичезновением Офера, – продолжил инспектор. – Ладно? Вы с самого начала, как пришли в участок, говорите, что Офер вышел из дома в среду, без четверти восемь, и направился в школу, так?

– Да.

– И вы уверены, что он шел именно в школу? Вы тогда не знали, как не знаете и сейчас, о каких-то других его планах?

– Я же вам сказала, что нет.

Увидел ли Авраам искру надежды в уголках ее глаз? Или, может, облегчение? После всех этих вопросов про письма и про телефонный звонок, который Шараби скрыли, он снова перешел к Оферу, к тому утру, когда подросток пропал. Щеки женщины все еще дрожали.

Полицейский подтащил к себе картонную папку и вынул из нее листок бумаги.

– Это расписание занятий Офера. Как вы помните, я взял его из ящика в комнате вашего сына. В общем-то, мы нашли его вместе с вами. А вчера вечером я проверил у его учительницы, верное ли это расписание. Оказалось, что да. И, согласно этому расписанию, в среду у Офера первых два урока, с восьми до десяти, – алгебра, а потом идут урок английского, час физкультуры, час социологии и час спорта.

Авраам посмотрел на Хану. Подождал ответа. Она представления не имела, к чему он клонит.

Затем полицейский вынул из папки другой листок.

– Не бойтесь, – сказал он, – я не стараюсь вас засыпать. Я хочу вам помочь.

Шараби снова промолчала.

– Это список книг, найденных в ранце Офера, – стал объяснять инспектор. – Учебник по основам гражданского права, учебник по социологии, «Антигона» – это точно для урока литературы – и учебник грамматики. Нет учебника алгебры и нет учебника по английскому языку, хотя все три первых урока в среду были по этим предметам. Это не кажется характерным для Офера, не так ли? Что вы об этом думаете?

Хана не стала брать у него из рук листок со списком вещей, найденных в ранце. Ее руки лежали на коленях. Почти как и все время, пока шел допрос.

– Я делаю из этого вывод, что если Офер сам собирал свой ранец, то в среду он не намеревался идти в школу. Это кажется вам логичным? – спросил Авраам.

Шараби положила левую ладонь на стол, как сделала это в прошлый раз, когда инспектор обрушил на нее вопрос по поводу звонка. А он сидел так близко от нее, почти касаясь лицом ее левой щеки, уха и кончиков черных волос над ним… Из-за этой близости она не знала, куда и смотреть, и сказала разбитым голосом:

– Тогда, может, он знал, что не…

– Так думал и я, – прервал ее полицейский, – но кое-что меня смутило. Вы сказали, что Офер – мальчик очень собранный. Я и сам в этом убедился, когда увидел его комнату. Помните, да?

Женщина кивнула.

– И это то, что меня смутило. Предположим, он не планировал идти в среду в школу – в таком случае он точно оставил бы в ранце те книги, которые принес из школы во вторник, разве не так? – Инспектор замолчал, ожидая, что Хана что-то скажет, но она не произнесла ни слова, и он продолжил, снова взглянув на расписание занятий. – Вот его уроки во вторник. С восьми до девяти – Танах .[13] С девяти до десяти – геометрия, потом два часа английского, час географии и час истории. Понимаете? Та же проблема. Ваш муж позавчера спросил меня по телефону, выяснили ли мы что-нибудь про ранец. Так вот вам задача. Если на основании Оферова ранца можно сделать какое-то заключение, так оно в том, что в школу он идти не собирался. Иначе взял бы с собой нужные материалы. С другой стороны, если он спланировал побег из дома, зачем ему брать учебники? А если предположить, что во вторник он пришел в школу с правильными учебниками, мы получим такой абсурдный сценарий: во вторник, когда Офер собрал свой ранец перед побегом или своим исчезновением, он вынул из него все учебники, которые брал в школу во вторник, и вместо них положил другие. Без разбора, какие попало. Вам это кажется логичным? Или похожим на Офера?

Авраам отодвинул от Ханы свое лицо, и голос его сорвался, когда он впервые сказал ей слова, которые до начала разговора не прокручивал в голове. И ему показалось, что он увидел в ее глазах слезы.

– А есть еще один вариант. Что Офер вернулся во вторник домой, вынул свои учебники и, может быть, приготовил уроки, или же поставил эти учебники на полку. И что кто-то другой вложил в ранец книги, которые мы нашли, – не знаю точно когда. Кто-то, кто не был Офером. Кто-то, кто не знал расписания его уроков или вообще об этом не подумал, – просто сунул эти книги в ранец перед тем, как бросить его в мусорный контейнер.

Инспектор снова приблизил лицо к щеке госпожи Шараби и немного подождал.

– Хана, – сказал он, – в ранце был учебник грамматики, а Офер грамматику не учит. Вы ведь знаете, что он уже в прошлом году сдал по ней госэкзамен.

Взгляд женщины снова с силой впился в закрытую дверь. Мышцы ее лица напряглись, чтобы не дать этому лицу рассыпаться на куски. Аврааму показалось, что если б она могла уронить лицо в ладони, то сделала бы сейчас именно это.

Оба молчали. Инспектору больше нечего было сказать, его план допроса был исчерпан.

И тут вдруг заговорила Хана:

– Отодвиньтесь от меня!

– Что? – переспросил полицейский.

– Отстаньте от меня, – потребовала женщина, – не приближайтесь ко мне!

Авраам отодвинул свое лицо и поднялся с места.

И стал ждать.

Затем он принялся расхаживать по камере – не для того, чтобы перехватить взгляд Шараби, а просто чтобы успокоиться.

Время от времени инспектор посматривал на Хану, и ему показалось, что к ней вернулось самообладание. Щеки ее перестали дрожать. Настойчивость, с которой она уставилась на ручку двери, испугала его.

Он не мог оставить ее в этой следственной камере на веки вечные.

Внезапно в нем вспыхнула ненависть. Захотелось наброситься на эту женщину и отдубасить ее. Схватить за волосы и швырнуть об стену. И долбать ею по стене снова и снова.

Все записывалось видеокамерой.

Дверь открылась, и в проеме возник Шрапштейн.

– Ави, выйди на минутку, – сказал он.

– Не сейчас. Я занят, – отмахнулся Авраам.

– Да выйди уже отсюда, Ави! – проорал Эяль.

Инспектор вышел.

Шрапштейн выглядел потрясенным. И в глазах у него не было ни тени радости, когда он сказал:

– Всё. Он сознался.

15

Илану срочно вызвали из Тель-Авива, и они закрылись в зале заседаний, чтобы тщательно проанализировать все аспекты признания отца Офера и их значение для продолжения расследования. Некоторые детали вызывали у них сомнения, потому что Рафаэль принял на себя всю вину и снял ответственность с жены. Шрапштейн считал, что нужно расколоть и мать, вырвать правду из них обоих. А Илана колебалась. Она склонялась к тому, чтобы пока ограничиться признанием отца. У них было достаточно доказательств для передачи дела в суд, чтобы продлить арест родителей Офера.

Авраам Авраам в разговор коллег не вмешивался. В его ушах все еще звенели слова Шрапштейна: «Да выйди уже отсюда, Ави!».

И он все еще видел, с каким ужасом впились в него глаза Ханы, когда он выходил.

Она поняла.

* * *

Рафаэль Шараби сломался на допросе, когда Шрапштейн дал ему понять, что у полиции, кроме писем и анонимного звонка, имеются еще и дополнительные улики. Может быть, даже тело. Приемы допроса у Эяля коренным образом отличались от тех, какими пользовался Авраам Авраам. Шрапштейн угрожал, напускал туману, без конца ссылался на разговор, идущий в соседней комнате, – словом, вел допрос, придерживаясь той тонкой и размытой границы, какую допускал закон. И ни разу не вышел из себя.

Сумел бы Авраам сломать Рафаэля Шараби?

Как и его супруга, тот лгал ему на протяжении всего расследования, а он и развесил уши. Инспектор верил отцу Офера и после заседания группы, когда доводы родителей были поставлены под сомнение. Продолжал верить, когда допрашивал мать Офера, и даже когда взъерепенился, и когда в нем вспыхнуло желание раскроить ее молчание о стену.

Ему нужна была сигарета, но не мог же он выйти из комнаты в такой момент!

Шрапштейн и Илана сидели перед маленьким экраном, как приклеенные, и лицо у полковника Лим было каменным. Она велела Аврааму позвонить Маалюлю, который теперь уже ехал сюда, и попросить его оповестить Службу социального обеспечения.

У Эяля, как оказалось, была козырная карта, о которой он не сообщил или не сказал, что собирается ею воспользоваться, – отпечатки пальцев отца на ранце. Эта деталь не была существенной, потому что и так предполагалось, что там окажутся его отпечатки. Любой желторотый адвокат, будь он в этой комнате, тут же смел бы эти туманные намеки Шрапштейна, как окурки на пол. Но таков был финт в стратегии, которую он разработал. Родителей-то на допрос не привели! Они пришли сами, по собственной воле, без адвоката.

Шрапштейн показал Рафаэлю письма, потом прибил его телефонным звонком, а в конце принялся твердить снова и снова, что его отпечатки пальцев покажут, что не Офер, а он был последним, кто держал этот ранец в руках. И Шараби струсил. Он боялся с самого начала допроса, гораздо сильнее, чем его жена. Теперь Авраам Авраам смотрел на его лицо. Впалые щеки, обросшие седой щетиной, заострившиеся от страдания черты. Он был в джинсах, белой футболке и белых кроссовках и выглядел как человек, моривший себя голодом. Слабохарактерность, которую заметил в нем Авраам при первой встрече, сейчас вся вывернулась наружу. Шараби боялся Шрапштейна – может, потому что не встречал его раньше, а может, и потому, что до момента его признания этот полицейский был тверд, как кремень. С той самой минуты, как отец Офера сел напротив него, было ясно, что следствие обнажит все, что было сокрыто.

– Вы не поняли, почему вам следует со мной говорить? – спросил его Эяль. – Вашу жену допрашивают в соседней комнате, и вы знаете, что ей этого не выдержать. Я только что вышел оттуда и видел, через что она проходит. Это страшно. Вы не знаете инспектора Ави Авраама, он вытянет из нее все, что пожелает, неважно, каким способом. Если вы расскажете мне правду, то, поверьте мне, убережете и жену, и себя от более тяжелых страданий. Поймите, он еще вчера хотел арестовать вас обоих и послать в центр заключения Абу-Кабир. Вам хочется попасть в Абу-Кабир? Вы согласны на то, чтобы вашу жену отправили в Абу-Кабир?

Поначалу Рафаэль Шараби еще пытался защититься.

– За что он нас арестует? За письма, которых мы не получали? Мы обратимся к адвокату! – заявил он.

– Это пожалуйста. Вы требуете адвоката? Вам известно, как мы это трактуем, но ради бога. Однако предупреждаю, что нам потребуется некоторое время, чтобы организовать вам звонок адвокату, у того займет время дорога сюда, а тем временем ваша супруга в соседней комнате выкрикнет то, что вы скрываете: не скажет, а прокричит. Но разумеется, воля ваша.

Илана посмотрела на Шрапштейна и сказала:

– Надеюсь, ты ни разу не отсоветовал ему обращаться к адвокату.

– Ни разу, – тихо заверил ее Эяль.

На видеозаписи было видно, как Рафаэль Шараби стоит на пороге своего труднейшего решения. Он сжал пальцы в кулак и положил его на стол. Почти такой же жест, что и у его жены.

Дверь комнаты заседаний открылась, и вошел Маалюль.

– Я поговорил со Службой социального обеспечения. Они кого-то посылают, – сказал он Илане, а потом, не говоря ни слова, положил руку на плечо Аврааму Аврааму, выражая ему то ли поддержку, то ли соболезнование.

Стрелки часов на экране компьютера быстро двигались вперед. Рафаэль Шараби сидел на своем стуле, ссутулившись и погрузив лицо в ладони. Шрапштейн склонился над ним.

– Вы что, не понимаете, что с вами все кончено? Действительно не понимаете? Для вас единственный путь помочь себе и жене, да и Оферу тоже – это сказать правду.

Из-за сомкнутых на лице ладоней Рафаэля послышался скулеж.

И тогда Эяль выпустил последнюю пулю.

– Скажите, вы действительно не понимаете, почему вы здесь? – прошептал он ему на ухо. – Думаете, мы привели вас сюда из-за этого телефонного звонка? Так вот, буду с вами откровенен. У нас есть письма, у нас есть телефонный звонок, у нас есть ваши отпечатки пальцев, которые докажут, что после вас ни один человек к ранцу не прикасался. И у нас есть Офер.

Рафаэль Шараби убрал пальцы с лица и поднял глаза на Шрапштейна. Который теперь замолчал.

– Вы его нашли? – спросил он, и полицейский не моргнув ответил:

– А почему же, по вашему мнению, вы здесь?

Это был конец.

Раздался вой, и Авраам Авраам не понимал, как он его не услышал в соседней комнате.

Илана поднялась с места.

– Выключите на минуту видео. Я не могу на это смотреть, – сказала она.

Маалюль вышел из комнаты.

* * *

Только через два часа Авраам вернулся в следственную камеру, где ждала мать Офера. Она проследила за ним глазами, а он вернул свой стул на место и уселся напротив нее. Игра в стулья была теперь ни к чему.

– Все. Все закончилось, – сказал он, но Хана никак не отреагировала на это. Ее левая рука лежала на столе. Перед тем как инспектор вернулся в эту комнату, Илана спросила, не хочет ли он, чтобы она подменила его или присоединилась к нему для продолжения допроса, и он сказал, что нет. Сейчас, в присутствии этой застывшей матери, Авраам подумал, что зря отказался. Он не мог смотреть на Хану Шараби и не знал, почему, – то ли от ненависти, то ли от жалости.

– Я знаю, что случилось с Офером; вы можете не напрягаться, чтобы это скрыть, – сказал он. – И я не понимаю, зачем вы лгали. Вы тяжко ошиблись.

– Вы нашли Офера? – спросила женщина.

– Хватит уже, Хана, – ответил Авраам, не повышая голоса. – Ваш муж сообщил нам подробные сведения, и мы сейчас начнем над ними работать. Я хочу, чтобы вы вникли во все детали его показаний. И прошу вас на этот раз сказать правду, ради самой себя и ради ваших детей.

Перед ним лежал листок бумаги с краткими итогами признания Рафаэля, разбитыми на пункты. Взглянув на него, он начал:

– Во вторник вечером, третьего мая, вы с мужем вышли из дома на встречу с приятелями. Можете уточнить, в котором часу?

– Мы вам уже сообщали. Примерно в девять вечера. – Голос Ханы дрожал.

Описание этого дня Авраам Авраам помнил прекрасно. Офер вернулся из школы в два часа дня. Родители не знали точно, что он делал, да и не пытались узнать. Он в одиночку пообедал, поиграл на компьютере, а потом посмотрел телевизор и приготовил уроки у себя в комнате. Рафаэль Шараби проспал несколько часов в спальне, а когда проснулся, упаковал чемодан, готовясь к рейсу. Хана ждала младшего сына и дочку из садика и школы. В семь вечера они сели ужинать. После этого отец искупал младшего ребенка в ванной и уложил его спать в комнате, которую тот делил с Офером. А его жена помыла Данит, помогла ей надеть ночную рубашку и залезть в постель. Офер же вернулся к себе в комнату, когда его младший брат уже спал. Не зажигая в комнате света, он уселся у компьютера.

– Вы готовы назвать имена своих приятелей и где вы с ними встретились? – спросил инспектор.

Женщина все еще колебалась. Может, знала неточно, что сказал ее муж? А то и готова была поверить, что театральный уход мента из комнаты и его возвращение спустя два часа после того, как он услышал подробную информацию, – это такой полицейский трюк?

– Хана, вспомните, о чем я вас просил, – сказал ей Авраам. – Мы знаем всё, и если есть что-то, чего мы еще не знаем, мы это запросто проверим. Назовите мне имена приятелей, с которыми вы встречались, и скажите, в каком кафе вы сидели.

И тогда она выпалила:

– В центре. А названия я не помню.

– О’кей. Согласно заявлению вашего мужа, он вернулся домой один в половине одиннадцатого, потому что плохо себя почувствовал. А вы остались с приятелями. Мы в эту версию не верим.

Вся группа придерживалась одного мнения – эту версию родители Офера согласовали между собой. Но Авраам заметил в глазах Ханы удивление, и ему показалось, что она пытается угадать, куда он клонит. Что именно поразило ее в его словах? Может ли быть так, что они с мужем не договорились и что Рафаэль Шараби без ее ведома сообщил Шрапштейну историю, которая снимает с жены всякую ответственность? Эту деталь инспектор не смог выяснить никогда.

– Верно. Так оно и было, – прошептала женщина.

– На предыдущих допросах вы говорили другое, – напомнил ей Авраам Авраам. – Вы с мужем оба сказали, что вернулись домой вместе. И мы без труда проверим, что тут правда, а что – ложь. Вам это понятно, не так ли? Пригласим на допрос ваших приятелей и проверим.

– Рафаэль почувствовал себя неважно, и ему надо было лечь пораньше, из-за работы. А мне захотелось еще остаться, – сказала Хана.

При том, что никто из супругов Шараби четко не сказал этого вслух, оба впервые признали, что Офер не пропал. И никогда не пропадал. Не сбегал из дома. Офер не в Рио-де-Жанейро, не в Копере и не в Тель-Авиве. История, которую его мать рассказывала инспектору и которую он в течение последних трех недель рассказывал сам себе, исчезла без следа. А историю, которую он сейчас из нее выудил, слушать не хотелось.

– Можно мне увидеться с мужем? – спросила Хана.

– Пока нет, – ответил Авраам. – Возможно, вы встретитесь позже.

Чего он не понял в тот момент, так это того, что Хана Шараби не сломалась. Совсем напротив. Правда, она изменила свой рассказ, приклеиваясь к почти каждой подробности из признания мужа, но по-прежнему не сообщила ни одной детали, которая была бы неизвестна инспектору. Можно было силой «вырвать из нее признание», как того требовал Шрапштейн, или же позволить ей самой представить свою историю. По крайней мере, пока, как сказала Илана.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, через сколько времени после мужа вы вернулись домой, – попросил Авраам.

– Через сколько времени?

– Сколько прошло времени с момента, как ушел ваш муж, до того, когда вернулись в вашу квартиру вы?

– Да точно не знаю. Может, час.

– И как вы вернулись, помните?

– Как вернулась?

– Как вы вернулись домой? На такси? Или ваши приятели вас подбросили?

– Да пешком, – ответила женщина.

– Я предполагаю, что когда вы вернулись домой, Офер был уже мертв.

Внезапность и прямота этих слов потрясла их обоих. Авраама даже больше, чем Хану. Он услышал об этом два часа назад, но лишь в эту минуту страшная правда молотом бухнула его по голове.

Офер был уже мертв.

Пытался ли инспектор отступиться, выговорить что-то такое, что отодвинуло бы от них однозначность этого вопроса, сформулировать его другими словами, судя по которым мальчик еще мог оказаться живым?

– Где был Офер, когда вы вернулись домой? – спросил Авраам.

– У себя в комнате, – сказала Шараби, и полицейский увидел, как ее лицо снова напряглось.

Это было не то, что сказал в своем признании Рафаэль Шараби. Авраам Авраам почувствовал, как в нем закипает гнев, и попытался скрыть это. Ему и хотелось, чтобы мать Офера сказала правду, и не хотелось. Илана велела не слишком на нее давить. Не на этом этапе.

– Нам будет достаточно, если мы с ее помощью подтвердим его версию, даже если все не так уж и совпадает, – попросила она.

– Ваш муж сказал нечто другое, – возразил теперь инспектор сидящей перед ним женщине.

– Мне запомнилось так, – ответила Хана Шараби.

– Тогда сделайте усилие и вспомните. Вы помните, как открыли входную дверь дома? Сами открыли – или позвонили в домофон и муж вам открыл?

– Я вошла сама, – солгала мать Офера, и Авраам вспомнил, как ждал у входной двери в пятницу, через два дня после того, как она сообщила об исчезновении сына. Он позвонил в домофон, и ему не ответили. Его впустила соседка, а Хану он обнаружил только что вышедшей из душа. Они пили кофе у барной стойки, отделяющей кухню с обеденным уголком от гостиной. Шараби спросила, есть ли новости в расследовании. И все это время она знала, что произошло с Офером.

– А дверь в квартиру вы тоже сами открыли? – спросил полицейский, и она кивнула:

– Да.

Квартира открылась и перед инспектором. Если верить его памяти, то с левой стороны была гостиная. Справа – обеденный уголок с кухней. И напротив двери – узкий проход в коридор, ведущий к спальням. В конце коридора – комната Офера.

– Вы вошли в квартиру, и что вы увидели? – спросил Авраам.

– Ничего, – ответила Хана.

– В квартире горел свет? Или было темно? Что вы увидели?

– Горел свет. Никого не было. Тишина.

Телевизор был выключен, и никто не сидел на диване в гостиной. И кухонные шкафчики, и стол, и стены молчали. Все освещено слабым светом…

Все было не так.

– А где был ваш муж? – задал полицейский новый вопрос.

– В ванной.

В маленьком стеклянном окошке, проделанном в двери ванной комнаты, мать Офера увидела свет. И оттуда слышался какой-то шум – может, текла вода…

Все было не так.

– И что вы сделали в квартире? Опишите мне ваше первое действие, – потребовал инспектор. – Куда вы направились?

– Я постучалась в дверь ванной и спросила Рафаэля, как он себя чувствует.

– И что? Он остался в ванной? Вы сами обнаружили Офера?

– Нет. Он вышел. Его вырвало.

Дверь ванной открылась, и Хана увидела мужа. Поняла ли она сразу, по выражению его лица, что что-то произошло? Но все случилось не так. Она ведь все время была в квартире, с ним. Авраам Авраам был в этом уверен.

Они оба замолчали.

Инспектор еще мог прервать допрос. Выйти из камеры и попросить Илану, чтобы она его сменила.

– Как вы обнаружили Офера? – спросил он вместо этого.

– Рафаэль сказал, что с Офером что-то случилось. Он увел меня к нему в комнату.

– Так вы настаиваете на том, что Офер был у себя в комнате?

– Да. Лежал на полу.

– Была кровь?

– Нет. Крови не было. Он лежал на полу, и крови не было вообще.

* * *

Он мог ограничиться этими словами. Илана дала разрешение. Правда, было несовпадение между двумя версиями по поводу помещения, в котором нашли Офера, но на данном этапе это было не столь и важно. Однако Авраам уже не мог сдерживать ярость, скопившуюся в нем из-за вранья в течение трех недель. Только ночью, когда инспектор пытался написать заключительный отчет по этому делу, ему показалось, что он понимает, что хочет от нее услышать и почему. А еще понял, почему она отказалась рассказать все – даже притом что все факты были налицо.

– По утверждению вашего мужа, Офер был не в своей комнате, – настаивал инспектор.

И Хана снова ответила:

– Я это помню так.

– Ваш муж сказал, что Офер был в комнате Данит.

Это была единственная комната в их квартире, в которую Авраам не заходил, в которую он и не подумал зайти. Когда инспектор бывал в этом доме, дверь в комнату девочки всегда была закрыта. Поэтому ее он не мог открыть – даже в своем воображении.

– Когда я пришла домой, он был в своей комнате. – В голосе Шараби не было даже тени колебания. Одна ненависть.

– Хана, вы знаете, что Офер делал в комнате Данит? – спросил инспектор, и она тихо сказала:

– Его там не было. Я же сказала, он был в своей комнате.

– Ваш муж представил это по-другому.

Мать Офера не ответила. Ее глаза были непроницаемы.

– Вы впервые обнаружили Офера в комнате Данит? – задал полицейский новый вопрос.

Спроси он ее об этом тысячу раз, она бы не ответила. Расспросы пора было прекращать.

– Хана, я спрашиваю: вы впервые обнаружили там Офера? – повторил Авраам.

Но женщина больше не слышала его вопросов.

Кончиками пальцев он ощутил, что может наброситься на нее, как это уже случилось, и заорал:

– Вы еще не поняли, что я могу задавать вам тот же вопрос еще, и еще, и еще, пока вы не ответите?! Скажите мне, как долго это продолжалось? Сколько раз Офер приставал к Данит? Когда он начал над ней издеваться?

Он не хотел этого знать. Так отчего же ему было не остановиться?

– Вы не понимаете, что обязаны сказать это, чтобы помочь вашим детям? У вас дочь, о которой вы должны заботиться! – продолжал кричать инспектор.

И Хана услышала его слова. Она обратила к нему лицо и посмотрела на него. С презрением.

– Не учите меня, как мне заботиться о детях. Я не наврежу своим детям, кто бы меня об этом ни попросил!

– Ваш муж рассказал, что он вернулся домой и нашел Офера у Данит, – сказал полицейский уже спокойнее. – Офер не слышал, как он вошел. И вы знаете, что он делал в ее комнате, не так ли?

Ночью, когда Авраам, подготавливая заключительный отчет, просматривал в своем кабинете видеозапись допроса, ему было трудно понять по выражению собственного лица, каких именно слов он ждал от Ханы.

– Не указывайте мне, как я должна присматривать за своими детьми! Я никому не дам их обидеть, – снова повторила она.

Видеозапись приближалась к концу. И допрос тоже. Может, завтра ему и не вспомнится ничего из прошедших недель. Вопросы-ответы стали поспешными, напряженными.

– Что рассказал вам ваш муж?

– Ничего он не рассказал. У них с Офером вышла разборка.

– И из-за чего?

– Он мне не сказал.

– Вы хотите, чтобы я вам поверил, что вы не спросили?

– Я не хочу ничего. Помогло бы Оферу, если б я спросила?

– И что произошло?

– Когда?

– Когда была разборка между вашим мужем и Офером. Что произошло во время разборки?

– Рафаэль толкнул его в стену, и Офер ударился головой и упал. Это был несчастный случай. Это было в комнате Офера.

– И как вы отреагировали на то, что муж вам рассказал?

– Как, по вашему мнению, я могла на это отреагировать?

На записи было видно, что Авраам снова терял самообладание.

– Как вы отреагировали, я не знаю. Я смотрю на вас, на то, как вы сидите здесь и лжете мне, и не знаю. Вы не прекращаете лгать. В течение трех недель вы не сказали про своего сына ни слова правды. Мне не удается понять, какая вы мать. Я прошу вас рассказать, как умер ваш сын, а вы не способны это сделать. Я прошу вас посмотреть на него, а вы не способны на это даже после его смерти.

Шараби не ответила. И инспектор, наконец, отступился.

– Так что вы сделали? – спросил он обессиленно.

– Что я могла сделать? – процедила она сквозь зубы.

– Что вы сделали с Офером, когда обнаружили его мертвым, в комнате Данит или в его комнате – как вам будет угодно?

– Что сделала? Обняла его. И всё. Что еще можно было сделать?

* * *

Шрапштейн попросил разрешения «пять минут побыть с матерью», чтобы вытянуть из нее то, что нужно вытянуть.

– Не может быть такого, чтобы ее не было дома. Не верю я в эти сказки, что, мол, она вернулась домой позже его, – сказал Эяль, и все знали, что он прав.

Илана колебалась. Она спросила у Авраама Авраама, что он по этому поводу думает, и тот ответил:

– Как найдешь нужным, Илана. Мне без разницы.

Тогда Лим решила прекратить допрос.

– Дадим им несколько часов или несколько дней, чтобы они смогли это переварить, – сказала она. – Все это время они лгали не только нам, они лгали себе. Через несколько дней им будет не так тяжело говорить. И даже если мы правы и мать при этом присутствовала, я не знаю, что с этим делать. Я не уверена, что мы что-то выиграем, если порекомендуем отдать ее под суд.

Шрапштейн возражал против этого.

– Она виновна не меньше мужа, а скрытничала так покруче, чем он, – заявил он, но Илана стояла на своем.

– В любом случае окончательное решение вынесет прокуратура. – Этими словами она закончила совещание.

В четыре часа прибыла представительница Министерства социального обеспечения. Когда Авраам Авраам начал информировать ее по этому делу, Лим без стука вошла в его кабинет. Как оказалось, эти две женщины знали друг друга: Илана обратилась к социальщице, назвав ее Эти. Эта дама была женщиной лет пятидесяти с седеющими, как и у Лим, волосами.

– Оба родителя останутся под арестом, и надо что-то сделать с детьми, – сказал Авраам. – Старшая дочь, умственно отсталая, видимо, подверглась физическому насилию.

– Со стороны кого? – спросила Эти.

Инспектор с минуту помедлил, прежде чем ответить, и Илана сказала за него:

– Со стороны брата, погибшего подростка. Судя по всему, отец застал его во время нападения, и между ними произошла тяжелая разборка.

Авраам вспомнил, что уже много часов не курил.

Эти спросила, есть ли у детей родные.

– Бабушка с дедушкой, – сообщила Лим.

– Мать с дочерью очень привязаны друг к другу, – вмешался в разговор инспектор. – Не думаю, что мать согласится на то, чтобы кто-то, кроме нее, ухаживал за дочерью.

Утром из окна той самой полицейской машины, в которой нужно было привезти мать Офера на допрос, он видел их вместе на тротуаре, ожидающими подвозки Данит в школу. Хана Шараби ни на минуту не выпускала дочкину руку.

– Мать тоже останется под арестом? – спросила социальная работница.

– Да – по крайней мере, на ночь.

– Она причастна к тому, что случилось с сыном?

– Пока нам неизвестно, насколько. Но она совершенно точно причастна к утаиванию фактов. Они выдали версию, которая ее обеляет, – видимо, в надежде, что она останется с детьми.

Дверь открылась, и Маалюль сообщил, что Данит привезли в участок.

Илана с Эти поспешно вышли из кабинета, а Авраам Авраам, не зная, должен ли он к ним присоединиться, остановился у двери. Молодая женщина – видимо, работница школы, в которой училась Данит, – привела высокую девочку-подростка. Та покорно давала вести себя по приемной, среди застывших копов. Шла она мелкими, осторожными шажками. Илана приказала освободить зал заседаний. Авраам увидел, как она входит в камеру допросов, где сидит Хана Шараби, выходит оттуда вместе с ней и проводит ее в зал, куда отвели ее дочку, а потом, оставшись снаружи, закрывает за матерью дверь. Сквозь закрытую дверь и стены инспектор услышал, как Хана впервые разразилась горькими рыданиями.

Полчаса спустя Эти с молодой женщиной увели Данит из участка. Куда – Авраам не знал.

Только около одиннадцати ночи он смог сесть за заключительный отчет для продления ареста. Инспектор взял свою синюю ручку, и его пальцы, как всегда, сразу вымазались чернилами. В участке не было почти никого, кроме него и Шрапштейна. Илана вечером уехала домой, и Маалюль тоже.

Первые слова возникли у Авраама с легкостью – он описал причины заведения этого уголовного дела. Но вскоре полицейский дошел до пункта, в котором следовало описать допрос, начавшийся нынче утром, – и на этом застрял.

– Думаю, это займет у меня много времени, – сказал он Шрапштейну, зайдя в его кабинет.

– Может, я поеду домой и взгляну на отчет утром? – предложил тот.

Причин для отказа у Авраама не было.

Ночи все еще были приятными, не слишком влажными. Светящиеся окна торгового центра, городской библиотеки и музея вкраплялись во мрак капельками жизни. Авраам Авраам выкурил последнюю сигарету. Дом, стоящий на улице Гистадрут, не был виден отсюда, хотя до него было совсем недалеко. Его заслоняли песчаные дюны, возвышавшиеся между жилыми домами, в окнах которых уже были опущены жалюзи. К утру они поднимутся.

Инспектор вернулся в свой кабинет.

Следовало в сухих предложениях изложить то, как Рафаэль Шараби раньше жены вернулся домой и нашел сына в комнате дочери. Следовало выразить на бумаге то, как отец потерял над собой контроль, оттащил от нее сына, дал ему затрещину и с силой отбросил его к стене, как голова Офера шмякнулась о стену и он, бездыханный, свалился на пол. Следовало написать, что по прошествии какого-то времени отец засунул тело сына в большой чемодан, стащил перед рассветом этот чемодан по темным ступенькам вниз и впихнул в багажник своей машины. Согласно его признанию, жена просила немедленно сообщить об этом в полицию, но он не дал ей этого сделать. Он принудил ее лишь на следующий день обратиться в полицию округа Аялон и заявить об исчезновении сына. Она не хотела так поступать, но побоялась мужа. Отец скрыл то, что сделал с сыном, из страха перед ожидающим его наказанием, а боялся он за то, что станется без него с его семьей. Аврааму надо было описать, как Рафаэль Шараби сбросил чемодан с телом Офера с палубы в открытое море – ночью, более чем через двенадцать часов после того, как корабль, на котором плыл этот груз, вышел из порта Ашдод и находился вдали от какого-либо берега. А когда Рафаэль вернулся в Израиль, жена снова умоляла его рассказать полиции все, что произошло, но он ей не позволил. Позже они обнаружили, что ранец Офера остался в его комнате, и тогда отец запихнул внутрь несколько учебников и выбросил его в мусорный контейнер в Южном Тель-Авиве. Следовало написать, что поиски Офера в море будут продолжены с учетом финансовых затрат, если только чемодан с его останками не будет еще раньше выброшен на берег.

Но инспектор не смог написать ни слова. Ручка в его руке опустилась вниз.

Папка с делом лежала перед ним открытой. И среди разных бумаг ему вдруг бросилась в глаза написанная черными чернилами рукопись Зеева Авни. Внезапно Авраам снова схватил ручку и начал писать.

Дорогие папа и мама,

Я пишу вам, чтобы вы обо мне не тревожились. Я хочу, чтобы вы знали, что я доехал благополучно.

Несмотря на все, что случилось, со мной всё в порядке. Я сейчас нахожусь в Копере, таком приятном провинциальном городке. Я думаю, папа, тебе он понравился бы из-за своего красивого порта. Я решил, что останусь пока здесь, но кто знает, может, когда-нибудь и вернусь. Я прошу вас простить меня за все.

Ваш сын Офер.

Послать это письмо было некому.

Инспектор смял листок и запихнул его к себе в карман, чтобы никто его не нашел.

16

Он ответил Марьянке в субботу перед обедом, из дома. Написал, что расследование закончилось и Офер мертв, и что еще не ясно, где и как будут проводиться поиски его тела. Полиции Кипра, Турции и Греции передана просьба оповестить полицию Израиля в том случае, если чемодан с телом мертвого подростка будет выброшен на берег или найден в море местными рыбаками. Авраам не стал добавлять подробностей, потому что решил ни с кем не вести разговоров о том, что случилось.

Меньше чем через полчаса пришел ответ. Марьянка выражала свои соболезнования и спрашивала, как поживает он сам. В конце своего короткого сообщения она написала: «Иногда молитвы не помогают». Инспектор ответил, что поживает плохо и что собирается взять отпуск, чтобы прийти в себя, и спросил, как она. На этот раз девушка ответила спустя несколько часов, ночью, и он прочел ее письмо в воскресенье в полседьмого утра, вскоре после того как проснулся. Марьянка писала, что рассталась с Гийомом и что у нее тоже времена не из лучших. Их с Гийомом совместные смены в транспортной полиции не делают расставание более легким, и она тоже подумывает об отпуске. Не объяснив самому себе, пишет ли он это из вежливости, Авраам пригласил ее провести отпуск в Израиле и пообещал вознаградить за экскурсию по Брюсселю. В Бельгии было полшестого утра, но она ответила сразу, одной фразой: «Ты серьезно?» Он ответил одним словом: «Да».

Информация об этом деле и его раскрытии попала в воскресные газеты, когда Рафаэлю Шараби был продлен арест до предъявления обвинения. Статья о гибели Офера шла под заголовком: «Семейная трагедия в Холоне». Обстоятельства жестокой разборки, приведшей к смерти Офера, в статье не раскрывались. На разглашение большей части информации прокуратура наложила запрет, потому что в деле были замешаны несовершеннолетние. Те, кто был в курсе дела, знали, почему журналисты проявляют к отцу, убившему сына, относительную терпимость. Адвокаты Рафаэля утверждали, что он – преданный своим детям отец, и что из-за этого несчастного случая его мир рухнул, а в одном из сообщений говорилось, что прокуратура взвешивает возможность не обвинять его в попытке помешать следствию и не будет возражать против смягчения наказания. Про Офера писали очень мало, будто он был забыт или снова пропал без вести.

Авраам Авраам отказывался давать интервью для радио и телевидения, но в те два дня, когда пресса еще проявляла интерес к этому делу, с ней общался Шрапштейн. Он возник в трех телевизионных передачах и дважды выступал в утренних новостях по радио. Его спросили об этом «запутанном деле, не обо всех деталях которого можно говорить», и когда журналисты упомянули про «изощренные трюки, в результате которых удалось раскрыть это дело», он заговорщически улыбнулся. Эяль также выразил сочувствие свалившемуся на отца Офера несчастью, и в ответ на вопрос одного из журналистов сказал, что Рафаэль Шараби выразил искреннее раскаяние в том, что они скрыли эту трагедию. Когда же его просили описать собственные чувства в связи с раскрытием этого дела, Шрапштейн неизменно повторял одну и ту же фразу: «Нет сомнения, что для меня, как следователя израильской полиции, это был один из тяжелейших моментов жизни, но такова наша работа».

В воскресенье вечером, сразу после того, как по 10-му каналу передали краткое сообщение о трагедии в Холоне, в квартире Авраама Авраама зазвонил телефон. Еще не подняв трубку, он знал, кто на проводе.

Мать.

– Ты новости смотришь? – спросила она взволнованным голосом.

– Нет. А что? – Инспектор ослабил звук голоса, идущего из трубки.

– Но ты ведь участвовал в расследовании дела мальчика, которого убил отец, разве не так? Я сейчас просмотрела репортаж по телевизору, и про тебя там даже словом не обмолвились. Уверена, что я этого отца когда-то видела. Он, может, ходит по той же трассе, что и я.

Авраам подтвердил, что участвовал в этом расследовании. Отрицать это он не мог, потому что родители слышали о его кратком появлении на телевизионном экране, когда Офер был еще в розыске.

– Говорю тебе, я с самого начала чувствовала, что это отец что-то с ним сотворил, – заявила его мать. – Не знаю почему, но у меня было такое ощущение. Ты этого отца сам допрашивал?

Инспектор сказал, что нет.

– А Шрапштейна ты знаешь? – продолжала она. – Его показали в передаче. Ты с ним работаешь? Очень эффектный молодой человек.

– Эффектный, это правда, – согласился Авраам.

– Ты в курсе, сколько ему лет? Он женат?

* * *

Встреча с Иланой была назначена на утро понедельника. Авраам припозднился, но она тепло его встретила.

– Я тебя ждала, – сказала женщина. На ней была не форма, а фиолетовое платье, которое ей не шло и которого инспектор раньше не видел.

После каждого большого расследования они всегда проводили итоговое совещание. Чаще всего в кабинете полковника Лим, а изредка в кафе, где сидели за обедом или за ужином. Поднимали рюмочку, анализировали ход ведения расследования, пытались найти ошибки, чтобы в дальнейшем к ним не возвращаться. Обоим было ясно, что на этот раз все будет по-другому. Слишком много они напортачили, так что у них не было никакой причины для праздника.

Почему Аврааму показалось, что их отношения уже не вернутся к тем, что были до этого? Илана все время работала бок о бок с ним и, возможно, удержала его от многих серьезных ошибок, в которые он влип бы. Она также поддержала его решение не участвовать в экспертизах по реконструкции событий. Инспектору не хотелось возвращаться в ту квартиру. Что-то внутри не давало ему открыть дверь в комнату Данит, которую Хана закрыла перед ним. Шрапштейн привез Рафаэля Шараби в дом на улице Гистадрут, привез в четверг ночью, чтобы рядом было как можно меньше любопытных глаз, и глядел, как он грохает Маалюля, исполняющего роль Офера, об одну из стен. Из-за того, что прошло много времени, следов борьбы или каких-то других примет жестокой разборки, происходившей в комнате, уже не осталось. Рафаэль сначала шибанул Маалюля о выкрашенную в розовое стену, часть которой была занята этажеркой с игрушками, а потом швырнул его в другую стену, выкрашенную в белый цвет. Когда Илана описала эту реконструкцию, Авраам Авраам вдруг вспомнил показания жены Зеева Авни, данные в первый день расследования. Они сидели у Авни на кухне, и у нее на руках был малыш. Ей припомнились ссора или разборка, которые слышались из квартиры над ними, и она была почти уверена, что это было во вторник вечером. Инспектор не забыл про эти ее слова, он пытался найти им подтверждение в показаниях других соседей, однако не сумел. Но ведь все было черным по белому!

– Ты когда идешь в отпуск? – спросила Лим.

– Может, во вторник, – ответил Авраам. – Я еще точно не договорился.

– И когда возвращаешься?

– Еще не решил, сколько это займет. – У него имелись планы, в которые он не был готов посвящать Илану.

Авраам любил ее кабинет. Фотографию моста Лайонс-Гейт, знакомые лица на других снимках, окно, которое открывалось только для него и которое зачастую вливало в него жизнь. Но он больше не хотел считать этот кабинет своим домом.

Лим сказала, что до начала отпуска ему бы не стоило браться за новые дела, и он кивнул.

– Почему ты считаешь, что это дело было особо тяжким для тебя? – вдруг спросила женщина.

– Оно для всех было тяжким, разве не так? – попытался инспектор отвертеться от разговора.

– Да. Но для тебя особенно, – настаивала Илана.

Вопрос, который и ему самому не давал покоя. Авраам не находил на него ответа. Может, из-за близости к месту преступления, а может, из-за потери контроля над происходящим…

– По-моему, это чувство вины, – сказала полковник. – Ты с самого начала чувствовал вину по отношению к Оферу и его родителям, и это мешало тебе увидеть, что происходит на самом деле. А в конце… ладно, что было в конце, ты знаешь.

Но инспектор не чувствовал, что знает, и считал, что Илана ошибается, думая, что вся суть в чувстве вины. Он не хотел говорить с ней о себе и спросил, что решили в прокуратуре по поводу Ханы Шараби. Оказалось, что ее отпустили домой и что еще не решено, какой будет вынесен обвинительный приговор. Если вообще будет вынесен. Детей пока вернули матери. Лим рассказала, что из разговора Маалюля с теми приятелями, с которыми родители Офера встречались в вечер трагических событий, стало ясно, что Хана, видимо, и вправду вернулась домой позже мужа, а не вместе с ним – всё, как она сказала. В любом случае все равно не было доказательств, что в момент гибели Офера она отсутствовала.

Все это Авраама уже не интересовало.

Сказать было нечего, и какое-то время они сидели в молчании.

– Куда-то уезжаешь? – спросила Илана.

– Куда? – откликнулся инспектор. – Останусь дома. Может, наконец, малость наведу там порядок.

* * *

Возвратившись в участок, он попытался поймать компьютерную группу, но не смог. Нужно было снять со страницы пропавших на полицейском веб-сайте фотографию Офера. С экрана компьютера на Авраама глядел худенький подросток с намеком на черные усики под носом. И другие пропавшие тоже смотрели с маленьких фоток. Иногда уже очень старых. Там были ребята и девчонки, которых видели в последний раз в 2008 году, а то и в 1996-м, и в 1994-м. Инспектор увеличил одну из фотографий. «Полное имя: Михаил Лутенко, пол – мужской, год рождения – 1980. Родной язык: русский, другие языки: иврит. Рост: 173; нос: обычный; комплекция: худой; цвет кожи: светлый. Очки: не носит: место проживания: Рамат-Ган. В последний раз видели: в Рамат-Гане. Дата исчезновения: 23.06.1997».

Кто-то тихо постучал в дверь. Это была Литаль Леви, дежурная, которая в день рождения Авраама позвонила ему, чтобы сообщить об анонимном телефонном звонке по поводу Офера.

– Кто-то оставил это для вас, – сказала она, войдя, и протянула ему коричневый конверт, на котором черными чернилами было написано: «Инспектору Ави Аврааму».

– Он еще здесь? – Авраам поспешно встал, но Леви сказала, что мужчина, оставивший конверт, уже ушел. Она успела спросить инспектора, не хочет ли он с ней пообедать, но тот уже выскочил на улицу. Зеева Авни нигде не было.

Закурив сигарету и присев на ступеньки, Авраам прочел письмо.

Здравствуйте, инспектор Авраам!

Вы, без сомнения, удивитесь этому моему письму. На самом деле я и не думал Вам писать, пока не увидел в газетах репортажи об Офере Шараби и не понял, что и мне тоже положено сказать заключительное слово. Конечно же, этот этап моей жизни останется со мной на веки вечные, но мне бы хотелось двинуться дальше, как и Вам, разумеется. Больше всего на свете мне хотелось бы встретиться и поговорить с Вами не в полиции, а в каком-то более приятном и дружественном месте, продолжить – вернее, начать – беседу, которую я надеялся с Вами провести и не сумел. Но поскольку это нереально (не так ли?), я вынужден написать Вам письмо – тоже, конечно, вещь спорная (а кто-то скажет, что и несколько абсурдная), если учесть обстоятельства нашего с Вами знакомства.

Прежде всего мне важно, чтобы Вы знали: я еще должен как-то свыкнуться с тем, что сотворил, даже и теперь, когда обнаружил (в известной мере, разумеется, – мне не все известно), насколько существенной была моя роль в разоблачении родителей Офера, а может, именно поэтому. Совершенно ясно, что Рафаэль Шараби заслужил свое наказание, и мне не хотелось бы, чтобы это было иначе. Но мне тяжело оттого, что я оказался пружиной капкана, который Вы ему расставили (если это не звучит слишком самонадеянно). Задним числом я предпочел бы отказаться от Вашего «великодушного предложения» или, если точнее, оказаться человеком, который способен на отказ. К сожалению, я пока еще не таков. Когда я грызу себя за малодушие, из-за которого принял Ваше «предложение», я пытаюсь убедить себя, что у меня не было выбора, – из-за жены и сына. И говорю себе, что сегодня располагаю компроматом против полиции. Мы находимся нынче почти в равном положении, не так ли? Вам известны обо мне вещи, о которых я не желал бы никому сообщать, и я тоже знаю о Вас нечто, что Вам не хотелось бы разглашать (это не угроза).

Второе, что я хотел Вам написать – это то, что наша с Вами встреча глубоко меня разочаровала (я надеюсь, Вы сможете правильно понять мою искренность). Когда мы встретились, у меня возникло чувство, что у нас может выйти откровенный разговор, но, видимо, я в Вас ошибся. С первой же минуты Вы не понимали ни меня, ни моих намерений, поспешили меня осудить, и все, что я рассказал вам о своем участии в Офере, обернули в подозрения против меня – да настолько, что мне самому сегодня трудно вспоминать об отношениях с Офером, не заподозрив в них какие-то не те поползновения. И за это мне трудно Вас простить. Под конец Вы воспользовались моим доверием и уважением к Вам, чтобы достичь своих целей (кстати, Вы уже продвинулись в чине или получили благодарность за «успехи»?).

И последнее: это мне важнее написать для себя, чем для Вас, и связано это с писательством. То, что я начал писать, я продолжать не буду, по этому поводу не беспокойтесь; хотя сегодня я понимаю истинную силу писем, которые написал. В общем-то, без моего собственного ведома (теперь Вы мне верите?) эти письма вместили правду – правду художественную и правду фактическую – задолго до того, как она стала известна всем вам. Возможно, это то, что люди имеют в виду, когда говорят о наитии. Я ощущаю определенное удовлетворение (и трепет), когда думаю про то, как родители Офера читают его письма, полные обвинений, которые он осмелился бросить им в то время, как они скрывали от всех свою вину. И это подталкивает меня писать, несмотря на все запугивания (не только от Вас, но и от других). Не знаю, что я напишу, но знаю, что это произойдет, и довольно скоро. Может быть, это будет книга о следователях полиции? Мой сын Эли подошел к возрасту, когда ему нравится слушать истории, которые я сочиняю, пусть он и не все понимает; и может быть, именно детская литература – верное для меня направление.

Расстанемся друзьями?

Зеев Авни.

NB. Если Вы случайно решите меня разыскать – конечно, через несколько недель, – то не ищите по прежнему адресу. Мы собираемся переехать, хотя никто в доме не знает о моей причастности к этому делу (и хотелось бы, чтобы так оно и осталось). Это не то место, где нам хотелось бы растить Эли, да и в любом случае я собирался переехать.

Подшить ли это письмо в папку дела? Или выбросить в мусор? Или сохранить до последующего следствия, с которым, как выяснится, Зеев Авни как-то связан? За все годы работы в полиции Авраам не встречал человека такого типа, как Авни, приложившего все возможные усилия к тому, чтобы стать объектом для полицейского расследования. Судя по всему, Зеев испытывал острую потребность в чем-то исповедаться, только вот инспектор не сумел обнаружить, в чем именно. Может, Авни и сам этого не смог.

* * *

Марьянка прилетела неделю спустя. В понедельник, в четыре дня. Коротко подстриженные каштановые волосы; синие джинсы и розовая кофточка, коротенькая, в цветочек; на ногах спортивные туфли. Они с Авраамом дважды расцеловались в щеки, после чего он взял у нее серебристый чемодан и покатил его к стоянке. При этом инспектор не смог не вспомнить про чемодан, в который был запихнут Офер, и его гостья как будто бы заметила тень, набежавшую на его лицо.

В предыдущий уик-энд Авраам привел в порядок квартиру. Много месяцев миновало с тех пор, как там в последний раз побывала женщина, и почти два года с тех пор, как она осталась в ней ночевать. В четверг, в последний рабочий день, инспектор, смотавшись пораньше, поехал в промышленную зону Южного Холона и купил там раскладной диван, а потом опустошил маленькую комнату, служившую одновременно кабинетом и кладовкой. Коробки со старыми бумагами, частично связанными с работой, а частично – с личной жизнью, он спустил на склад под лестницей, два пыльных вентилятора и старую стереосистему выбросил в мусорный бак, а рабочий столик с компьютером перенес в гостиную. Когда наступил вечер, Авраам при унылом свете от свисающей с потолка грязной люстры надраил окна, понадеявшись, что ничего не упустил. А наутро выскреб остальные комнаты, в особенности кухню, и поехал в Тель-Авив отовариться на базаре Кармель – накупил зелени, фруктов и разных специй с орешками, и приобрел новое белье для раскладного дивана, который доставили в воскресенье утром. Он не знал, будут ли они с бельгийской гостьей ужинать дома, да и вообще не знал, будут ли они проводить вместе все то время, что Марьянка проведет в Израиле. В субботу он на всякий случай многие часы рыскал по Интернету в поисках лучших ресторанов Тель-Авива, а кроме того, решил, что если Марьянка предпочтет обед или ужин у него в квартире, он скажет ей, что обычно ест не дома, и пригласит ее сходить на пару за покупками в местный супермаркет. Стоит ли ему строить планы на вечера, полицейский тоже не знал.

Квартира Марьянке понравилась. Она осторожно ходила по гостиной, будто находилась в гостях у кого-то совершенного чужого, осмотрела картины, развешанные по стенам, и фотографию в черно-белой рамке, на которой отец вез маленького сынишку на раме велосипеда по деревенской дороге, прочла названия дисков, расставленных на высокой металлической полке, и остановилась возле этажерки с книгами.

– Это те детективы, о которых ты мне рассказывал? – спросила она. Почти все книги были на иврите.

– Да, и они тоже. Я покажу тебе гостевую, – сказал Авраам и отвел ее в освобожденную комнатушку. Без коробок и столика с компьютером, но с раскладным диваном, голубыми подушечками и маленькой люстрой, которую он успел купить утром, эта каморка казалась просторной и светлой.

Инспектор предложил гостье поехать в Тель-Авив или в Яффу – поужинать и поговорить о планах ее пребывания. Но Марьянка устала от долгого сидения и поездок, и ей хотелось размять ноги. Она спросила, нельзя ли сходить в Тель-Авив пешком, и ее коллега расхохотался.

– Тогда пройдемся здесь. Мне хочется прогуляться, – предложила девушка.

– Но тут не на что глядеть и негде поесть, – возразил инспектор.

– Ты здесь живешь, правда? – сказала Марьянка. – Значит, здесь, конечно же, есть на что поглядеть. Я попала в город, где никогда не была. Думаешь, это может быть скучно? Кстати, как ты его назвал?

Они гуляли по улицам Холона. Гостья шла медленно, рассматривая жилые дома, лица прохожих и то, как они одеты, будто приехала в Нью-Йорк или выполняла какое-то тайное шпионское поручение. Лишь по одной улице нельзя было идти, и Авраам повел ее кружным путем. На обратном пути они прошли мимо дома его родителей на улице Алуфей Цахал.

– Когда же я наконец с ними встречусь? – спросила девушка.

– Придут к нам на свадьбу, там и встретишься, – отозвался ее спутник.

Все было странно и по-другому, будто они продолжали гулять по Брюсселю. Они говорили по-английски, и Авраам Авраам подумал, что впервые говорит на чужом языке в городе, где родился и прожил почти всю жизнь.

– Что случилось с Гийомом? – спросил он Марьянку.

– Ничего особенного, – сказала она. – Я уже через две недели поняла, что не влюблена в него, но мне не удавалось с этим покончить. Второй раз наступаю на те же грабли – начинаю хороводить с кем-то с работы…

– И что же он?

Девушка улыбнулась.

– Он в меня тоже не влюблен. Думаю, он втайне вздыхает по Элизе, жене Жан-Марка.

Это звучало логично.

Пока Авраам искал в кармане ключи перед дверью своей квартиры, Марьянка вдруг сказала:

– Я не расспрашивала тебя про то расследование не потому, что не хотела, а просто почувствовала, что тебе самому этого не хочется. Но если ты можешь поговорить о том, что там было и как, знай, что мне хочется послушать.

Они поели помидоров и оранжевых перцев, а также манго, винограда и арбуза с толстыми ломтями хлеба – всего, что было в доме инспектора, – и немножко посмотрели телевизор, потому что Марьянке захотелось послушать иврит. Потом они наметили план на оставшуюся неделю. Чуть позже десяти девушка отправилась в душ и вышла из ванной в пижаме. Она поцеловала хозяина дома в щеку, пожелала ему спокойной ночи и ушла к себе в комнату. Авраам помыл посуду на кухне, и когда он вернулся в гостиную почитать, гостья пришла и села рядом. Она согнула коленки и уложила босые ступни на диван. А потом спросила:

– Можно присесть поближе к тебе?

Сердце инспектора отяжелело от возбуждения.

– Да, – ответил он.

Потом между ними завязалась дивная возня. Авраам не всегда понимал, чего Марьянка ждет от него. Время от времени она отступала, клала на его губы палец и просила остановиться, а были минуты, когда он чувствовал, как ее тело зазывает его. Он предложил перейти в спальню, но ей захотелось остаться в гостиной, и она попросила его выключить свет. В темноте она искала взглядом его глаза, даже когда он их закрыл. Инспектору хотелось держать их открытыми, чтобы все время смотреть на ее руки, прикасающиеся к нему, и на ее хрупкое тело в его объятиях – но ему это не всегда удавалось. И ему не верилось, что с ним происходит нечто столь чудесное.

В темной гостиной, нагие, они слушали «Абсолютное начало» Дэвида Боуи.

– Чтобы было ясно, спать я пойду к себе в комнату, – сказала после этого Марьянка, и Авраам Авраам не понял, действительно ли она собралась это сделать.

– Не то чтобы я возражал, но непонятно, зачем ты это сделала? – поинтересовался он.

– Потому что очень хотела и потому что немножко не хотела, – ответила девушка. – И потому что этого нельзя делать. И потому что теперь нам будет еще легче, чем было раньше.

Аврааму и вправду было очень легко. Он спал в своей постели, а когда проснулся и вышел из спальни, увидел Марьянку через открытую дверь ванной – она стояла и чистила зубы.

* * *

Не придись эта неделя впритык к расследованию, она была бы самой прекрасной неделей в его жизни. Во вторник они поехали в Масаду и на Мертвое море, где Авраам Авраам смотрел с берега на Марьянку, как она нерешительно входит в соленую плотную воду и мажет лоб и щеки целебной грязью. Лично он ненавидел Мертвое море с детских лет. В среду рано утром Авраам отвез свою гостью в Восточный Иерусалим, и оттуда она уже сама отправилась на такси в Вифлеем. Он пожалел, что не откликнулся на ее мольбы присоединиться к ней, особенно когда увидел, какой серьезной и тихой она была, когда вернулась. Марьянка как-то нежнее касалась его лица и рук и рассказала ему, что больше часа сидела в храме Рождества Христова и думала про свою жизнь.

– О чем попросила? – поинтересовался инспектор.

– Ни о чем; это ведь не колодец желаний, это церковь, – ответила девушка. – Я чувствовала, что хочу измениться, но не знаю как.

В тот вечер она отклонила предложение прогуляться по берегу моря в Тель-Авиве и осталась читать в своей комнате, а Авраам заснул в отчаянии и страхе. Но наутро, открыв глаза, он увидел, что она спит рядом.

Марьянка не шутила, когда сказала, что хочет встретиться с его родителями, и он позвонил в четверг матери и сообщил, что у него гостья из Бельгии.

– Может, придете в пятницу на ужин? – тут же предложила мать, и, к ее полному изумлению, сын не отказал ей.

В тот день она еще два раза звонила ему: узнать, что едят бельгийцы и как насчет фрикаделек в соусе, прилично ли это? Инспектор слышал, как рядом бурчит его отец:

– Что ты так нервничаешь? Приготовь ей рис с фасолью. Она наверняка такого не едала.

Марьянка уперлась, что они не могут прийти в гости без бутылки вина.

К великому удивлению Авраама, ужин не закончился кошмаром. Его родители принарядились, а отец даже обул ботинки. Они накрыли на стол в гостиной, и мать поставила в его центре зеленую стеклянную вазу с красивым букетом белых роз. Марьянка надела черное платье, и инспектор впервые увидел, что она подкрасилась. Родители не задали вопросов по поводу того, что за отношения у него с бельгийской гостьей, а сами они вдаваться в это не стали. Мать спросила девушку, откуда у нее такое имя, и та объяснила, что родилась в Словении и эмигрировала с семьей в Бельгию.

– А, так вы не бельгийка! – разочарованным тоном сказала хозяйка дома.

– А сами мы что, отсюда? Мои родители родились в Ираке, а где, как вы думаете, родилась она? В Венгрии, – сказал ее муж, и мать Авраама пробурчала на иврите:

– Что ты морочишь ей голову; какое ей дело до того, где я родилась?

Инспектор почувствовал, как пальцы Марьянки карабкаются под столом к его бедру и выше. Хозяйка убрала тарелки, в которых подавала первое блюдо, и он пошел за ней на кухню, помочь.

– Она прелесть, очень хорошенькая. Где ты с ней познакомился? – прошептала его мать.

– Встретились в Бельгии, – сказал полицейский, но распространяться об этом не стал.

Марьянка осталась сидеть за столом. Авраам видел из кухни, как она смотрит на его отца серьезными глазами. Она и вправду была очень прикольной, и инспектор спросил себя: а вдруг, по бельгийским или словенским понятиям, он и сам ничего мужик?

Разговор по-английски был тяжел для Авраама-старшего. Сперва он еще старался говорить на этом языке, а потом перешел на иврит и ждал, пока его слова переведут, а после и вовсе устал и замолк. Опустив взгляд в тарелку, он осторожно засовывал еду в рот, хотя все остальные уже поели. Перед ужином инспектор рассказал Марьянке о состоянии его здоровья, и она терпеливо слушала его отца, даже когда он лопотал на иврите бессмыслицы. В конце ужина отец вдруг пробормотал будто про себя:

– Хорошо, что вы уезжаете из Израиля. Нечего вам здесь искать. – А потом, обратившись к Марьянке, он добавил на иврите: – Я буду очень по нему скучать. Знаешь, как я его люблю?

* * *

На следующий день они поехали в Иерусалим. Это была суббота, последний день отпуска Марьянки. Сначала гуляли по западному городу – Авраам взял ее в Нахлаот и показал улочки, на которых жил его дед и на одной из которых целый год жил он сам во время учебы. Город выглядел пустым, вокруг не было слышно ни звука. Воздух казался душным от грусти расставания.

Сразу после возвращения оттуда Марьянка попросила инспектора взять ее на Елеонскую гору. Ее отец, который несколько лет назад побывал в Израиле, рассказал ей о святости этой горы и о красоте Иерусалима, открывающегося с ее высоты. Авраам Авраам поплутал по новым шоссе, ведущим к восточному городу, пока не нашел нужную дорогу. В восточной части движение стало бурным, и чем выше в гору они поднимались, тем сильнее становилась толкотня туристов. Полицейские присели на деревянную скамейку – и Иерусалим раскинулся перед ними, плоский и окаменелый. Вокруг щелкали камеры, и золотой Купол Скалы пылал от зноя.

Авраам говорил все меньше и меньше, и Марьянка пыталась его утешить. Ее самолет еще не взлетел, а расстояние между ними уже нарастало.

Она показала на Старый город.

– А ты знаешь, что в один прекрасный день через эти ворота в Иерусалим войдет Мессия?

– Кто бы сомневался! – ответил инспектор.

– Ты вот смеешься, а иудеи тоже верят в то, что воскрешение мертвых начнется на Елеонской горе. Когда пророк Элия протрубит здесь в рог, – серьезно сказала девушка.

– Не думаю, что в Холоне его услышат, – усмехнулся ее спутник. – Откуда ты вообще все это знаешь?

– От папы. Он учил меня не только карате.

Они долго-долго молчали, пока Авраам Авраам не почувствовал, что уже не может сдерживать свою печаль, и не сказал:

– Самое ужасное то, что иногда я думаю: хорошо, что он умер. Я не так уж на него злюсь, хоть и вообще его не знал.

– Ты о ком? – спросила Марьянка.

– Об Офере. О пропавшем мальчишке. Мальчишке, которого мы искали.

И впервые с тех пор, как он вышел в тот вечер из полицейского участка, инспектор заговорил о том, что случилось. Он рассказал своей коллеге про допрос Ханы Шараби, про ее отказ говорить и про ее слепое нежелание признаться в том, что случилось в комнате Данит, в комнате, дверь которой была для него закрыта. В этом была причина того, что они с самого начала прятали от него дочь.

– Правда, иногда я до того злюсь, что несколько раз подумал: хорошо, что он умер так, как умер. И пришел в ужас от этой мысли, – признался Авраам.

Марьянка высвободила свою руку из его руки.

– Не понимаю, почему ты думаешь, что он на нее напал, – сказала она.

Инспектор закурил сигарету.

– Я не верю, что все произошло именно так, – добавила девушка.

Но это не был вопрос игры «Верю – не верю».

– Ави, ты меня слышишь? – настаивала Марьянка. – Я не понимаю, почему ты решил поверить его отцу, а не матери. А ты не подумал, что, может, она и не лгала? Что она нашла сына в его комнате, как и сказала? Что Офер не трогал свою сестру?

Авраам уставился на нее затуманенным взглядом.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Что соврал отец Офера. Ведь у него есть понятная причина это сделать. Ясно, как божий день, что история, которую он вам рассказал про Офера и его сестру, повлияет на меру наказания, которое он получит. Разве не так?

– Да, и это законно. Тебе не кажется?

– Значит, ты согласен, что если б разборка между ними случилась из-за чего-то другого, вы отнеслись бы к нему по-другому, верно? А если он выдумал этот рассказ, чтобы создать для себя оправдательную причину и смягчающие обстоятельства, а вы повелись на его рассказ, вместо того чтобы выслушать то, что вам пыталась сказать мать?

Шрапштейн был уверен, что Рафаэль Шараби, начисто сломавшись, не солгал, а Хана Шараби продолжала врать, – и все приняли его версию.

– Говорю тебе, я не верю в то, что она соврала, – продолжала Марьянка. – Мать Офера сказала тебе правду. Ведь вы уже убедились, что она не солгала, когда сказала, что вернулась в квартиру позже отца. А об этом вы не подумали, о раннем возвращении отца? Это только предположение, но, может, именно он напал на дочь? Может, он решил, что Офер уснул, и зашел в ее комнату, а Офер не спал или проснулся, потому что услышал оттуда шум и обнаружил его? Это объясняет не только то, почему отец его убил, но и то, почему ему было так важно скрыть все, что случилось. Придумать историю про то, что Офер пропал. Вам ведь ни разу не пришло в голову, что, может быть, мальчик просто пытался защитить свою сестру?

Ее слова потрясли Авраама.

«Я своих детей пальцем не трону, кто бы меня об этом ни попросил!» – сказала ему на допросе Хана Шараби.

А Илана с помощью Маалюля воспроизвела ему сцену того, как отец шмякнул сына сначала об одну стену, а потом о другую.

– Но почему ей не сказать открытым текстом, что ее муж врет? – спросил инспектор.

– Она ведь сказала, что боится его, разве нет? И, кстати, сказала это просто и ясно. Ты говорил, она упрямо повторяла, что нашла Офера в его комнате и что Офер сестру не трогал. Вы просто решили, что стоит поверить версии отца, а не тому, что рассказывает мать.

Илана на его звонок не ответила. Авраам оставил ей сообщение, в котором сказал, что ему необходимо срочно с ней переговорить. Весь мир пошел кругом. Ему захотелось немедленно влезть в машину, поехать в участок, вернуться к делу и к деталям видеозаписи, привести Рафаэля Шараби в следственную камеру и допросить его заново. Сделать это самому. Но Авраам не был готов расстаться с Марьянкой. Он стоял напротив нее, повернувшись спиной к городу.

– Ты не можешь уехать, – сказал инспектор.

– В понедельник мне на работу.

– Бросай работу.

– А дальше что?

Авраам мог все бросить. Так и так ему не хотелось возвращаться на работу. В тот вечер, когда он вышел из участка, инспектор пообещал себе, что это, наверное, последнее его расследование.

– Тебе нельзя увольняться, – возразила Марьянка. – Разве ты не помнишь, как сказал мне, что даже когда ты не полицейский, ты все равно полицеишь?

А может, теперь уже можно? Инспектор снова присел возле девушки на скамейку.

– Не вздумай сломаться из-за какого-то одного дела, – сказала она. – Я понимаю, каким оно было тяжелым. А кроме того, расследование еще не окончено. Помнишь, ты рассказывал мне, что всегда можешь доказать, что следователь ошибается? Что настоящее решение отличается от того, что плавает на поверхности? Ну и вот, так оно и случилось.

– В жизни такого не бывает. Только в детективах, – возразил Авраам и понадеялся, что ошибается.

В его воображении Офер вернулся, пристроил свой заплечный ранец на скамейке в городском сквере и положил на него голову.

Мужчина закрыл глаза.

Небо потемнело.

Они зашли в квартиру, чтобы сложить чемоданы Марьянки, и поехали в аэропорт.

Авраам Авраам пообещал, что постарается продлить свой отпуск и приехать к ней – может, уже через два дня, а может, через три.

Они сжимали друг друга в объятиях – так, будто никогда больше не встретятся. Но это было не так.

Они встретились.

Примечания

1

Тхина – густая жирная паста из молотого кунжутного семени.

2

Каким будет мир через 25 лет (англ.).

3

Бамба – популярное в Израиле хрустящее лакомство из арахиса, подобное кукурузным палочкам.

4

Шива (у евреев) – семь дней траура после похорон.

5

Фалафель – блюдо, представляющее собой жаренные во фритюре шарики из измельченного нута, иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями.

6

Талит (таллит, талес) – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

7

Сабры – термин, обозначающий евреев, которые родились на территории Израиля.

8

Гершон Шофман (1880–1972) – израильский писатель и художник.

9

Герцелия Питуах – фешенебельный город-курорт неподалеку от Тель-Авива.

10

Речь идет о романе А. Кристи «Загадочное происшествие в Стайлзе» (1920).

11

Сухой жаркий ветер, дующий из пустыни.

12

На протяжении всех восьми дней праздника Хануки принято зажигать свечи. Порядок зажигания следующий: в первый день зажигается одна свеча, во второй – две, и так далее до восьми.

13

Иудейское Священное Писание.

Content

Дрор Мишани
Метод инспектора Авраама

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть II

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания