Рудольф Ольшевский

ПИРОЖКИ С ПОВИДЛОМ

Ицкерий по фамилии Учитель всегда хотел кушать, особенно зимой. Встретишь его, бывало, на Дерибасовской, не успеешь поздороваться, как он говорит:

— Ссслушай, старик, здесь за углом пи-пирожки с повидлом. Пе-первый сорт. Не угостишь?

Иногда он забывал, что вы уже виделись, и дважды, а то и трижды приставал со своими пирожками.

Но, если ему напоминали, густо краснел и извинялся.

— Аааа я-то думаю, где я тебя сегодня видел? Ну ладно, ииизвини. Боольше не за-заикнусь.

Заикался он так, будто сам себя передразнивал. И что интересно, разговаривая с ним, все начинали заикаться.

— Здо-здорово, Изя. Хочешь пирожок с по-повидлом?

— Че-чего дразнишься? Ко-конечно, хочу. Воот здесь продают, за уууглом.

Мало того, что Ицкерий заикался, он еще был невероятно рыжим, рыжим, как тыква, пирожки с которой он особенно любил, но их продавали в Одессе редко. Комплексов у него никаких не было. И заикался он, и рыжим был как-то отчаянно весело. Даже в самые трескучие морозы ходил без шапки. Шапка на нем горела. Это была копна волос, и ее видели издали те, кто захочет ему купить пирожок за четыре копейки.

В те времена он входил в юношескую сборную Одессы по баскетболу и с любого угла спортплощадки попадал мячом в корзину. Особенно на спор, на пирожок с повидлом.

Летом тело его покрывалось миллиардами веснушек. Будто загорал он сквозь сито, через которое сеяли муку для тех самых пирожков. Слезал первый слой кожи, а на втором веснушек оказывалось еще больше. А уж третий слой был одной сплошной рыжей веснушкой.

Целыми днями Изя сидел на Ланжероне, так как нигде не работал. Отовсюду его несмотря на значок мастера спорта выгоняли.

Из института выгнали и написали «За моральное разложение». Такая формулировка очень обидела Изю.

— Понимаешь, — рассказывал он мне, — принимает ууу меня эк-экзамен мооолодая ууучилка. Билет попался трууудный. Скажи, ну как можно заапомнить триста кооостей? Череп, большая берцовая, тазобедренная — кууда ни шло. А ведь их е-еще двести девяносто семь! «Костей, — говорит учиха, — вы не знаете. Ну лааадно. Воон на стенде ииизображен орган. Чччто это та-такое? Ответите поставлю Уууд.» Поосмотрел я, вроде знакомая штука. Но на всякий пожарный, говорю: «Точно вам не скажу, но, кааажется, женский поооловой». Оона в истерику. Это оооказалось ууухо в разрезе. Вот фашисты — ухо режут. И выыгоняют за раз-разложение. Наоборот, рааазве раазвратник перепутает?

На Ланжероне Ицкерий был как второе солнышко. Если случалось, что не приходил он, вроде даже пасмурно было на пляже.

Сидит на песке бывало, подогнув под себя ноги, и дуется в карты целый день. Конечно, на пирожки с повидлом. А если проигрывает, все равно голодным не остается.

— Пооошли, — говорит, — чуувихи из сто-столицы прилетели. Доочки кааких-то начальников. Жраатва, каак в спецмаагазине.

Один Ицкерий кормиться на пляже не любит, и я иду с ним.

— Ззздравствуйте, де-девочки, — привычно начинает он отработанный свой вариант. — Приятного аааппетита!

— Спасибо, — смеются девчонки.

— Ааа воот и непраавильно отвечаете, — делается очень серьезным Изя.

— Ааа каак нужно? — заикаются уже девчонки.

— Ааа нужно говорить — куушайте, поожалуйста, с наами.

— Пожалуйста. — Придвигаются друг к дружке, освобождая место, девчонки.

Изя падает на свободное место, как баба, вколачивающая сваи.

— Неее откажемся. — Вроде бы неохотно соглашается он и указывает мне на место рядом. — При-присаживайся. Просют.

Я успеваю съесть только один помидор, а Изя уже умял полстола или вернее полпокрывала расстеленного на песке. Кажется, будто у него два рта. Одним он не перестает заикаться, рассказывать что-то смешное, другим есть также весело, как и заикается, как и пылает его рыжее тело, похожее на хорошо начищенную керосиновую лампу, пламя которой шевелится от морского ветра.

Он — бог этого пляжа. За столом он принимает очередную жертву, милуя тех, кто ее приносит, своим расположением.

За лето Ицкерий поправляется на пять килограммов. К августу его знает весь пляж. И незачем уже подсказывать, что нужно отвечать, когда он желает приятного аппетита. Все сами кричат:

— Иди к нам, Ицкерий! Мы садимся обедать.

— Ничего, если нас трое? — обнимает он меня и еще кого-нибудь.

— Ничего. Идите. Всем хватит.

И в развалочку мы идем к Валюхе, буфетчице из вагон-ресторана «Одесса-Киев» или к Оле, дочке ленинградского секретаря, или к Тане, внучке Кагановича, если она не врет.

А однажды Ицкерий приехал на пляж на мотоцикле. Никто не удивился, так как лошадь у милиционера он уже одалживал.

Изя даже обиделся. Он представлял себе, какой будет на пляже бэмц, когда он лихо развернется у самой воды. А тут подошел к нему только я.

— Увел, что ли? — покрутил я зеркальце на руле.

— Ты что, чо-чокнутый? Я работаю мотоциклистом на гоооризонтальной ссстене.

— Может быть на вертикальной? — неуверенно спросил я.

— Ну да, ссснизу верх, — показал он рукой, — играю со сссмертью.

— На пирожок с повидлом?

— Ой, Изя, покатай. — Подошла к нам Валя.

— Что заза ввопрос? Сссадись сзади. Я тебя с веветерком.

— Только здесь, над пляжем, а то я в купальнике.

Сначала Ицкерий, действительно ехал по аллее. Но потом он, наклонившись вперед, повернул ручку газа.

Проскочив несколько улиц, мотоцикл пулей вылетел на расфуфыренную воскресную Дерибасовскую.

— Сема, смотри, они уже едут по городу раздетые.

— Ну и что? Это отстали от колонны.

— Какая колонна? Сегодня не праздник.

— У них всегда праздник. Наверное, День рыбака.

— Какого Рыбака? Натана? Он же еврей. Причем здесь голая баба?

— У тебя на уме одно неприличное. Аллегории ты не понимаешь. Это русалка. Оперу Глинки видела? Или рыбачка Соня. Костя катает Сонечку на мотоцикле. Что она летом должна быть в норковой шубе?

— Когда у них была рыба, они возили шаланды полные кефали. Ушла рыба в Турцию, и они возят Соню.

— А что, она нивроку.

— Отвернись, похабник.

А рыбачка колотила по широкой спине Ицкерия загорелыми кулочками.

— Ва-валюха, кккончай драться. Не ще-щекотись, а то стану и скажу что мо-мотор зззаглох. — Перекрикивал Изя гул двигателя, который тоже заикался.

После этого случая никто не хотел прокатиться на его мотоцикле, да он больше и не приезжал на нем. Наверное, отобрали машину за моральное разложение.

А на пляже его по прежнему любили и звали на обед.

— Изя, бери своих. Иди к нам. Мы кушать будем.

— А что ууу вас сегодня в ме-меню? — подходил Ицкерий со мной к внучке, если не врет Кагоновича.

— По-послушай, Та-татьяна, — молча есть Ицкерий не любил, он отрабатывал стол, — при-привози в ссследующем году до-дочку Вооорошилова или Микояна. Кккто кккрасивше.

Внучка, если не врет, Кагановича смеется.

— Привезу все политбюро, выбирай сам.

— Давай. Только без родителей. Вождей не надо. — Делался серьезным Изя, представляя себе, как сидит он на Ланжероне посредине. А вокруг в обнимочку Хрущев и Маленков, Берия и Молотов. А сбоку примкнул к ним Шепилов.

У нас в Одессе хорошее воображение. Если бы Голливуд открыл в Одессе свой филиал, мы бы им такое наснимали. Еще тогда после трофейных фильмов. Ицкерий только говорит о вождях, а я уже вижу, как с портретов возле обкома на Куликовском поле, у нас такое тоже было между вокзалом и первой станцией Большого фонтана, сходят, еще не ставшие врагами народа, слуги народа. Вот они спускаются на Ланжерон и, на ходу снимая верхнюю одежду, остаются в длинных трусах и белых кепочках. Незагорелые животы их свисают, ручки и ножки непропорционально тоненькие. Хорошо еще, что Сталина с ними нет, недавно скончался. С его фигурой на одесском пляже делать нечего. Подходят вожди к Изе и Хрущев просит:

— Рыжий, мать твою так, посторожи одежду.

— Оооо охотно, ооо о чем речь! И вот они плывут вдоль берега в революцию, как сказал Маяковский, дальше. А потом выходят на берег и садятся вокруг Изи, как он это уже представлял. Происходит исторический момент. Одесский секретарь Синица собственоручно подносит спецпродукты. Чего тут только нет. Ицкерий открывает кастрюлю и лезет в нее поворешкой. Это паюсная икра. Несмотря на косые взгляды руководителей партии Изя начинает ее наворачивать. Блестят очки Молотова. Сверкает на солнце пенсне Берия.

— Что же это ты, батенька, — делает замечание Изе Молотов почему-то интонацией Ленина, — икогочку, того, поварешкой? Даже бугжуи до Великой Октябрьской Социалистической революции такого себе не позволяли.

— А на каком аааосновании, — отвечает ему Ицкерий, — вы, Вячеслав Михайлович на нааашем Лан-ланжероне позволяете се-себе делать мине за-замечание? Когда вы це-целовались с Ри- Риббентропом(Изя поворачивается ко мне. «Поцелуй двух Иуд» Подмигивает он мне.), Таак вот, кооогда вы с ним це-целовались перед Великой Отееечественной, я же вам неее мешал. Иии паапа, мой пааапа, который поогиб на фронте, помааалкивал.

— Лаврентий Павлович, а Лаврентий Павлович, — переходит Молотов на интонацию Сталина, — не ви ли мне рассказывали, как один политический заика пэрэпутал, а надо проверить нэ умишленно ли, наше пролетарское ухо с органом, который импэриалистическая желтая пресса изображает только в порнографических изданиях?

— А мабуть вин троцкист? — спрашивает Никита Сергеевич, укладывая отдельно взятые икринки на толстый слой розового сала…

Уже кончался август. Нужно было наесться впрок, на всю зиму. Пирожки с повидлом — не еда. Особенно, если у тебя в теле восемьдесят килограммов. И три раза в неделю тренировки.

Сорок лет прошло с тех пор, а я, приезжая в Одессу, все ищу на Дерибасовской рыжего молодого парня, и никак не могу найти. А недавно был я у мамы на кладбище. И к воротам возвращался не по аллее, а пробиваясь сквозь кустарник между могилами. Чем дальше уходил я от маминого одинокого камня, тем позже рождались люди, которых приняла земля. А вот лежит уже почти и мое поколение, сочетая не сочетаемое — камень и изображение когда-то живого лица. И вдруг — не может быть! — Ицкерий Григорьевич Учитель. Господи! Это Изя. Еще три года назад он был живым. Я увидел лицо, которое уже не знал. Грустный пожилой лысый человек не вырывался из гранита, а словно бы прятался внутрь его.

Но спрятаться ему так и не удалось — произошло чудо. Чудо, которое сорок лет назад чудом-то и не было. Лысая голова поросла рыжими густыми волосами. Рот оживила улыбка.

— Ааа, это ты? Слууушай, здесь за уууглом продают горячие пи-пирожки с повидлом. Пе-первый сорт.

Content

Рудольф Ольшевский
ПИРОЖКИ С ПОВИДЛОМ