ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК

ТАТУИРОВКА С ТРИЗУБОМ

Иди, разрисуй мой постапокалипсис в желто-голубой цвет [1]

Вечер был изумительный, а вот дорога — угробище. Дорожная разметка — тоже. Через открытое окно автомобиля я вдыхал запах Галичины: запах лугов, выхлопов старых автомашин, запах дорожной пыли. Иногда каких-то животных, то ли коров, то ли лошадей. В селе — запах села: гноя, молока, скошенной травы. Нагретых на солнце камней, известки и дерева. Иногда, пластика, иногда — горелой резины. То ли шин, то ли черт знает чего.

Ежесекундно я терялся. Да что тут скрывать: дороги попросту не было. То есть, ее не было видно из-за ям. Через какое-то время, размышлял я, пытаясь не сорвать подвеску, эти дороги просто перестанут быть проезжими. Не будет дороги, закончится. Исчерпается, как стержень в шариковой ручке. Все выглядело так, как будто бы все и вправду поверили, будто бы независимое государство представляет собой некое божественное создание, способное исправить себя само.

Изредка появлялась машина, водитель которой, точно так же, как и я, передвигался со скоростью пять кэмэ в час и лавировал от одной обочины к другой. И перемалывал под носом маты либо, уже полностью согласившись с реальностью, болтал по мобилке, одновременно выкручивая рулем пируэты.

Единственной манифестацией того факта, что во всем этом принимало участие какое-то государство — была раскраска. Все, что только можно, было выкрашено желто-голубой краской. Украинская держава не была в состоянии придать пространству собственную форму, она не могла его модернизировать, так что контролировала его хотя бы символически. Чтобы никто его, этого пространства, случаем не свистнул.

***

Потому-то все было желто-голубым. Погнутые защитные барьеры у дорог и мостов, автобусные остановки. На остановках еще рисовали козаков с саблями, Небесную Сотню с Майдана, тризубы, воинов УПА и портреты Бандеры. Чтобы не забыть, что ще не вмерла Украина. Что она, несмотря ни на что, стоит. Все это выглядело словно украинское партизанское государство. Поскольку Украина, опутанная внешними и внутренними обстоятельствами, неспособная укладывать асфальт и размечать полосы, удерживать в нормальном состоянии села и города и делать все те вещи, которые, как правило, делает государство — ограничилась необходимым минимумом существования. И теперь лишь высылала сигналы из подполья: я тут. Еще жива.

В желто-голубой цвет размалевывалось все, что только можно. Тут лавочку, там — ржавый водосток. Старые, социалистические детские площадки. Шины, служащие оградой. Я даже видел выкрашенный в желто-голубое старенький грузовой "зил", который доживал свои дни, припарковавшись за каким-то магазином.

***

Я ездил по всяческим мухосранскам: Пустомыты, Щержец, Ланы, Кагуев, Горбачи. Села были спокойными. Абсолютно пустыми. Лишь иногда там собака залает, а там какой-то рыжий кот прошмыгнет.

Иногда я проезжал мимо старых польских небольших кладбищ. Они были точно такими, как и старые немецкие кладбища в Нижней Силезии, в Любуском воеводстве или на Поморье. Ну, кресты, может быть, чуточку более топорные, может, больше бетона, а камня меньше, может быть, не так изящно выписаны буквы. Но суть оставалась той же самой: торчащие между старыми деревьями и сорняками крошащиеся надгробия с мертвыми фамилиями. Могло показаться, что никто уже об этих надгробиях и не помнил. То тут, то там выцветали какие-то бело-красные флажки, оставленные пришедшими сюда семьями или кресовыми[2] романтиками. Вокруг же во все стороны била буйная зелень. Я выходил с этих маленьких кладбищ и вновь углублялся в страну. А вокруг желтели и голубели останки советской цивилизации.

***

Новые кладбища, украинские, выглядели точно так же, как и современные польские. Простые плиты, простые надписи. То тут, то там видны вырезаемые с помощью лазера портреты умерших, столь популярные во всей Восточной Европе, от Камчатки до Сербии. В Польше по какой-то причине они не принялись. А ведь восточноевропейские тренды в Польше чаще всего принимаются, начиная с субкультуры гопников[3] и заканчивая застройкой балконов. А это вот — нет. Так что на меня глядели вырезанные лазером глаза старушек с платками на голове и старичков с прилизанными волосами, которые, если бы кто им при жизни сказал, что на их могилах будут выжженные лазером портреты, они бы перекрестились и со страха сбежали.

И здесь, на кладбищах, тоже было все покрашено в желто-голубой цвет. Ворота, ограды. На памятниках украинским героям лежали венки и цветы.

***

Солнце уже практически свалилось на землю, небо сделалось оранжевым, все вокруг начало выглядеть так, будто после ядерного пиздеца. Впрочем, не так уж все было далеко от истины. Апокалипсис на этой земле уже состоялся, и вот теперь все медленно и спокойно доживало своего конца. Ну да, иногда что-то и ремонтировали, только ремонт этот был не до конца серьезным, как будто бы в ожидании, что для настоящего ремонта время еще придет. Когда-нибудь, когда будет получше. Майданов через пятнадцать.

***

В местечке Опары жестяной навес на остановке тоже выкрасили в желто-синий цвет. На нем той же желто-синей краской набросали Казака. Тело еще было на желтом, голова — уже на синем, так что выглядел он несколько так, словно ему ее привинтили. В руках он держал две обнаженные сабли и стоял по пояс в облаках. В испарениях. Наверное, вся идея заключалась в том, чтобы изобразить кого-то из Небесной Сотни, но выглядело все словно перерисованный плакат, рекламирующий некий фильм. Как это делают в Африке. Неуклюже, зато от всего сердца.

***

Облака, из которых выступал Казак, были белыми. Той же краской с разгону помазали издыхающую и рассыпающуюся стеночку возле остановки. Для местных властей это должно было быть выгодно, рассуждал я, обходя ямы в проезжей части. Покупается желтая и синяя краска и вручается какому-нибудь патриоту, обладающему художественными талантами. Художник-патриот, думал я, всегда найдется, чего-нибудь намалюет, и следующих пару лет о ремонте можно и не думать.

На зеленой кривой урне для мусора, стоящей тут же, написано "ПТН ПНХ": "Путин, пошел нахуй". На остановке никого не было. И вообще, в радиусе взгляда никого не было. Приличный, провинциальный апокалипсис.

***

Точно то же самое, помню, происходило и в Крыму в те времена, когда там еще правила Украина. Все было желто-синим. Ограждения, стены, ворота. Иногда даже столбы. Все так, словно бы они надеялись на то, что случится, и хотели подготовить русским дофига обдирания, очистки, перекрашивания. И у тех, не сомневаюсь, этих проблем было выше крыши. Наверняка они у них до сих пор, потому что убрать все это просто так не удастся. Весь Крым был желто-голубым.

То же самое и на Донбассе, то есть, той его части, которая осталась под властью Киева. В Красноармейске желто-синей краской были выкрашены гигантские бетонные буквы названия города на въезде. Под шумок теми же цветами размалевали и барельеф красноармейца в буденовке. У него даже звезду с головного убора не скололи. Вот он и стоял там, печальный, желто-голубой воин Красной Армии, как будто победители выжгли у него на лбу свой знак. И выглядел он униженным пленником.

***

Мы ожидали маршрутку из Краматорска в Славянск. Относительно недавно украинская армия выгнала сепаратистов из обоих этих городов, и теперь в желто-синий цвет было выкрашено все, что только было можно. Ленину, поскольку тогда еще в Краматорске он стоял, выкрасили штанины и цоколь. Тризуб был намалеван даже на киоске с чебуреками. Здесь это рисование выглядело уже не как маскировка невозможности. Э, здесь это разрисовывание выглядело словно победная пляска. Очень печальная пляска, зимняя и мрачная, потому что между Краматорском и Славянском, казалось, имеются только два зимних цвета: белый и черный. Эти: желтая с синей, как правило, ассоциирующиеся с летом, с солнечным небом, ничего не оживляли. Легче от них не становилось.

Потому что продолжалась зима, снег делался черным; по заледеневшим ступеням вокзала осторожно входили старушки в тяжелых пальто. Большой зал автовокзала был чудовищно пуст, только в углу трясся от холода какой-то пес. Перед зданием несколько солдат с украинскими эмблемами на рукавах цеплялись к девушке. Та поглядела на них презрительно и, разведя два пальца, показала, какой, по ее мнению, у них длины. Солдаты загоготали, но как-то неуверенно. Это должен был быть гогот насмешливый, только ничего из этого не вышло, поскольку несколько отправлявшихся и ждущих маршрутку слегка усмехнулись и отвели взгляды. Этого хватило: краматорский vox populi, а точнее — risus populi[4], показал, кто выиграл, и солдаты начали шаркать сапогами, что-то там неуверенно бормотать, после чего передислоцировались за какие-то будки, которых в округе было предостаточно. Как во всех восточных городах в привокзальных районах, от Одры до Тихого океана. Солдаты выглядели, словно перепуганные пацаны, которыми, по сути своей, они и были. Будки здесь тоже были выкрашены в желто-синий цвет.

— Мерить друг другу пошли, — бросила в сторону какая-то тетка в крупной меховой шапке, и весь перрон начал смеяться, и вот это уже был одним из тех видов смеха, которые освобождают. Люди смеялись и хихикали, и весь этот гнетущий пейзаж зимнего Краматорска уже перестал давить столь сильно.

***

Подъехала маршрутка с баллонами под метан на крыше; выглядели они так, словно вот-вот взорвутся и из жалости превратят всю округу в развалины. К лобовому стеклу был приклеен пластиковый файл, в который сунули листок формата А4 с надписью "СЛАВЯНСК". Люди успокоились, перестали хохотать, уселись и вновь погрузились в тяжелейшую депрессию. Повсюду было грязновато-бело, черно, сине и серо. На придорожных электрических столбах были намалеваны желто-синие полосы. Повсюду на одной и той же высоте, как будто бы кто-то, проезжая на машине, выставлял в окно две кисти.

И в этом черно-бело-сине-сером свете тоже уходили в небытие остатки советской цивилизации, словно руины падшей империи.

И уходили в небытие они по всей Украине, куда ни глянь. Потому что советский Союз строил широко, с размахом. Ведь он должен был, в конце концов, перегнать весь мир. Обозначить новый мировой центр, а все предыдущие центры обратить в периферию. Это не Москва и столицы всех республик должны были догонять Париж с Нью-Йорком, а наоборот. Это Франция с Америкой должны были гнаться за Новым Римом и Новыми Афинами.

Так что Советский Союз все строил, строил и строил, игнорируя факт, что строит на вырост. Что признает культ вала. Советский Союз считал, что если он выстроит Новый Рим здесь, на самом краю Европы и мира, в тех краях, в название которых уже входит приграничность, то сами они превратятся в Новый Рим. Что русские, украинцы, белорусы, таджики, казахи и азербайджанцы — тут же превратятся в Новых Римлян. Так не случилось, и когда идеология, приводящая Советский Союз в движение, начала исчерпываться, когда она перестала заполнять советского человека и весь Советский Союз своим содержанием — этот самый советский человек вместе с Советским Союзом вернулся попросту к давней форме, словно надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Все вернулось к своим нерезким национальным категориям, из аудиторий и музеев атеизма народ вернулся в церкви и мечети. Покинул он и те громадные заводища, поскольку не был в состоянии использовать их так, чтобы это имело смысл. В выстроенных для него городах-миллионерах он стал жить, словно в давних деревнях, сбивая на балконах сараюшки из чего только можно и разбивая под высотными домами огородики. Из Нового Рима вышел воздух, и провинция вновь стала провинцией. Украинные его земли вновь стали Украиной. И развалины не случившегося Нового Рима разрушались теперь среди трав и снегов, зато выкрашенные в желто-синий цвет.

***

Цивилизации зарождались возле рек. При коммуникационных трактах. Египетские города — на берегах Нила, месопотамские — на берегах Тигра и Евфрата. Даже польская, не совсем до конца оперившаяся цивилизация формировалась вдоль Вислы и торговых путей. Варяги подчиняли себе русские поселения, лежащие вдоль берегов Двины и Днепра — на пути из варяг в греки. На самой артерии. Киевская артерия — это метро. И как раз на его станциях, словно на речномм берегу, появились внутрикиевские городки: последовательности узеньких улочек между лотками и ларьками. Это цивилизация провинциального Киева, находящегося за пределами Крещатика, правительственного квартала, улиц вокруг Золотых Ворот и за пределами Подола. За пределами тех мест, в которых функционирует новый киевский град с его новой аристократией и богатым мещанством. Пригороды, ездящие на метро, подъезжающие к его станциям на маршрутках и автобусах — функционируют здесь, в этих городках при метро.

Сами же эти псевдогородки выглядят соответствием арабских медин[5] или западноевропейских торговых улочек в старых городах. Лотки, накрытые сверху синим брезентом, а на лотках трусы, носки, диски с фильмами из Москвы и Голливуда, поскольку все здесь подвешено между двумя центрами — между Западом и Россией, которая и сама по себе является копией Запада, только переработанной посредством своеобразности собственной провинциальности и испытывающей к тому же Западу таким хаслибом[6], которого свет еще не видывал. Которая играет с Западом в труса, чтобы доказать ему, что это не она. И топает ногой, рассвирепевшая бешенством уродливого и нелюбимого ребенка, так что города трясутся, так что державы валятся.

***

И вот на этих как раз торжищах, в этих городишках, зарождающихся в портовых точках киевского метро, можно купить все, что нужно для жизни. И при случае узнать — а сколько тебе нужно. Потому что ненужных вещей здесь нет. Это несколько печальные места, поскольку они припоминают о том, что человек — это обычный механизм с ограниченным количеством базовых функций. Так что: куртки и шапки зимой, шорты и майки летом. Спортивные костюмы для дома, тапочки, спортивная и выходная обувь. Обувь спортивная — это, чаще всего, подделки новейших моделей найков, рибоков и адидасов, которые прибывают сюда из ремесленных кварталов Стамбула, которые разгружаются в Одессе, в ужасном порту, а потом расползаются по всей стране и окрестностям посредством поездов, маршруток, автомобилей, автобусов, между рассыпающимися оградами давным-давно закрытых фабрик, между бетоном, выкрашенным в желто-синий цвет. Эта обувь очень быстро расползается и расклеивается, кривые стежки калечат ступни — зато она дешевая. Впрочем, на этих базарах дешево все. В этом-то весь и смысл: Новый киевский Город, магазины на Крещатике и вокруг Майдана, рестораны — все это цены для новой элиты, для аристократии. Для обитателей Нового Города. А здесь, на посаде, на базарах, возле метро — все рассчитано на карман простого человека. На карман и на вкус. Вместо японских, тайских и эксклюзивных грузинских ресторанов — чебуреки, хот-доги и хачапури с лотка. Вместо искрящихся бриллиантовым отсветом бутиков с тряпками, стоящими очень большие доллары, с рубашками за две пенсии и туфлями за четыре — одежка на вес. Или даже новье. Тоже из Турции, а может и из Китая, черт его знает откуда.

Ну а те, из бутиков, вроде как, блин, откуда? — фыркает народ из посада, с территорий вокруг станций метро и презрительно надувают губы.

Блузки дамские, блузы мужские — и наоборот. Все те черные куртки, те знаменитые стереотипные черные куртки, в которых шастает весь Пост-Совок[7] — тоже отсюда. Вся мода. Темные джинсы, иногда даже с такими глупостями как фабрично протертые дыры. Футболки с надписями, вышитыми блестящими нитками. Переливающиеся рубахи и штаны от спортивных костюмов. Туфли с длинными носками, белые складные мокасины, свитера с узорами. Все отсюда.

И все это висит на манекенах, а манекены — словно человеческие полутуши: без голов, без рук, очень часто одни лишь торсы. Одни только ноги представляют чулки и штаны. Те, что сейчас не используются — связанные цепями, словно рабы на рынке. Базовое электронное оборудование: маленькие, дешевые радиоприемники, дешевые проигрыватели СиДи и ДиВиДи, мобильные телефоны и карты для них. Продовольственные товары: мясное, овощи и фрукты, приправы, сыр и молоко. Чипсы, десятки разновидностей пива и водки, сигареты. Сладости. Несколько магазинов с инструментами. Газеты и журналы, в том числе и старые, недельной и месячной давности. Кроссворды, чтобы у пожилых дам и господ было над чем поломать голову в метро, на кухне, на дачном участке, перед сном. Чтобы простыми заданиями и вписываемыми в клетки кириллическими буквами заполнить время, заполнить дыру, оставшуюся после смысла жизни, после государства, мира, истории, оставшейся от будущего, от реальности, потому что то, что происходит сейчас, это всего лишь эрзац, это всего лишь истекающий кровью, слюной и спермой эрзац — в который, попросту, можно врубиться или не врубиться, но который трудно принимать всерьез.

Ну и, то тут, то там, лотки с патриотизмом. С майками с тризубом, желто-голубым флагом. Иногда с Бандерой. С надписью "ПТН ПНХ" или "Путин хуйло". С казаком, держащим саблю или даже самопал. С изображением укропа, потому что именно так, "укропами" русские называют украинцев, а украинцы подумали, что это даже cool, вот и включили укроп в перечень национальных символов.

Люди постарше недоверчиво обнюхивают все эти лавки, все эти тризубы, все эти флаги, все эти желто-синие треники с надписью "УКРАИНА" на спине, эти банты в национальных цветах, чтобы вплетать в косы, эти перстеньки с национальным гербом. А вот молодежь крутится, примеряет, осматривает, берет в руки. Только на метки поглядывают: если made in China или made in Bangladesh — тогда спокуха. Но если made in Russia — что ж ты, сука, народу подсовываешь!

Перед станциями, на парковках автомобили с наклеенными ленточками с мотивами народных вышиванок. Иногда, то на одном, то на другом автомобиле — украинский флаг.

***

Есть и такие, которым все это не нравится. Они мрачно пялятся на желто-голубую моду, на Бандер и тризубы, но говорят немного. НЕ высовываются они, потому что еще не совсем время. После Майдана прошло еще мало времени, на границах — война. Им не нравится, когда слышат, что украинскость снизошла на них словно благословение, а вот раньше ничего не было. Какая-то непонятная и неопределенная "советскость". Советскость — это было что-то. Опять же, это была тождественность. Ну а если и не советскость, то хотя бы мир русского языка, русской культуры. "Русский мир". Русские, украинцы, белорусы — все они были "наши". Наверняка еще кое-какие молдаване, явно кое-какие литовцы. Потому что уже Кавказ, Средняя Азия — вот это уже никак нет. Это уже чужие. Советские — и все-таки чужие. Скорее "они", чем "мы". Так что нечего говорить, будто бы перед украинскостью ничего не было. Украинскость, по их мнению, это что-то неестественное. Если бы у них кто-то спросил, то украинцы — вот истинные сепаратисты, потому что это они отрываются от "русского мира", а не наоборот. Но у них никто не спрашивает, так что навязываться они не станут.

Некоторые — если с ними заговорить — побурчат, побурчат, станут жаловаться, крутить носом, но сдержанно. Скажут, что они скептики. Нельзя сказать, что они за что-то или против чего-то — они просто задают вопросы. Запада, говорят они, здесь никогда не было и никогда не будет. А вот воры были всегда и всегда будут. Янукович, говорят они, ну да, был вором и бандитом, потому что всякий, кто при власти — это вор и бандит, но курс гривны был стабильный, да и общая ситуация — тоже, более-менее, стабильная. А теперь сам черт знает, что оно будет, и что его делать. Раньше было известно, кому сколько дать, чтобы все устроить, и чтобы ни о чем не думать. А теперь, в общем, тоже ясно, потому что коррупция, какая была, такая и осталась, но муть такая наделалась, что черт его разберет, что будет завтра. И от этого всего только голова болит. От этих воплей "слава Украине", и от этого желто-голубого цвета. А это же сколько краски на все это идет. Не лучше ли дать эти средства на больных детей?

На одном из базаров сидел мутноглазый тип, торговал старыми газетами. Волосы у него были светлые, как бы выцветшие, движения замедленные, анемичные. Тем, кто торговал по соседству, рассказывал, что и в Литве он был, и в Польше был, и в Латвии был, и нечему особенно завидовать. Со своей бледностью и анемичностью он не сильно походил на такого, кто отъехал бы больше, чем за две остановки маршруткой от места проживания, но раз уж он сам говорил, что был, то, думал я, может и был. Внешность бывает обманчивой.

— Ну, и что им этот Запад дал, той же Польше, той же Литве? — спрашивал тем временем мутноглазый и анемично качал головой. А хрен он им дал, говорил он, моржовый. Самые бедные страны Евросоюза, говорил. При коммуне там имелась промышленность, заводы-фабрики были, а теперь что? Уборка сортиров в Англии и сплошная эмиграция. Лично я не знаю, пожимал он плечами, ну вот не знаю, я ведь только скептик, я всего лишь задаю вопросы, но если вам кажется что на этом Западе вы будете чем-то большим, чем дешевой рабочей, что станете раскатывать на мерседесах, а не чистить сортиры, то удачи вам и желаю успехов.

Окружающие его торговцы пытались с ним дискутировать, говорили о свободе слова, о демократии, об отсутствии коррупции, а он только фыркал:

— Коррупции нет, ясное дело, демократия, а как же, вы и вправду верите в эти сказки, вы действительно верите, будто бы на Западе нет коррупции, что там и вправду демократия? Вы чего, с дуба съехали? В сказки верите? В пропаганду?

Я слушал, думая о том, что, с перспективы восточноевропейского стихийного базара, вера в демократию, свободу слова и отсутствие коррупции действительно звучат словно сказки для фрайеров. Кто-то беспомощно спросил:

— Так что же, нам с Россией идти?

Мужик повернул в сторону спросившего свои мутные, удивительно отсутствующие глаза и сказал:

— А разве я говорю, что с Россией? Я только лишь скептик, я только задаю вопросы. А помимо того, думаете, кто-то вас ждет, на том Западе? Как же, как же. Вас хотят точно так же, как и арабских иммигрантов.

Я дослушал до момента, когда мутноглазого стали обвинять в том, что он русский агент, и пошел дальше.

***

А на станциях метро тем временем желто-синие наклейки, плакаты со сражающимися на Донбассе военными, парни и девицы в патриотических маечках. Постоянно встречаются татуировки с флагом, с тризубом, с какой-нибудь цитатой из Шевченко расписными буквами. Иногда возвращаются какие-то солдаты с фронта; из армии или добровольческих батальонов. Детвора по эмблемам узнают, из какого они соединения, восхищенно показывают друг другу пальцами. Но вот прохожие уже не встречают их аплодисментами, как случалось совсем еще недавно. Ведь поначалу им и правда хлопали. Только лишь эти военнослужащие появлялись на какой-нибудь станции метро или на вокзале, тут же начинались крики и аплодисменты. Военные робко улыбались, они не были уверены, их ли это приветствуют.

А теперь они идут в своей форме западного образца, в мундирах с демобилизационных складов всех армий Запада, в военных ботинках — а за ними тянутся военные травмы. За ними тянутся те недели, проведенные в развалинах мира, который они знали всю жизнь, который во многих отношениях был точно таким же, в котором они сами воспитывались, и который казался им нерушимым и вечным. Ведь кварталы блочных домов в Донбассе и такие же кварталы в Киеве, в Черкассах, в Тернополе, в Виннице — они же, собственно говоря, одно и то же. Ведь расхеряченные деревушки под Донецком, это деревушки, включенные в тот же самый Пост-Совок, из которой они и сами вышли. Потому-то они и идут — и за ними, словно memento mori, тянутся развалины их собственного мира. Где-то на фронте они садятся в военные машины, едут между теми раздолбанными домами из белого кирпича[8], которые выглядят точно так же, как из родимые белокирпичные дома, они едут в Краматорск или Мариуполь, там садятся в поезда, в поезде проводник или проводница выдает им упакованную в пленку постель, как было вначале, сейчас и всегда, и они механически выполняют все те движения, которые делают с детства: забрасывают рюкзаки или под полку, если им выпало нижнее место, или же на багажную полку, если верхнее, раскладывают на полке свернутый матрас, разрывают упаковочную пленку и натягивают пододеяльники и наволочки. Затем снимают ботинки, штаны, складывают все это компактно, а потом ложатся и засыпают, а им либо жарко, потому что окна невозможно открыть, либо наоборот, холодно, потому что в неплотно прикрытое окно сифонит, и потому у них стынут локти и мышцы на шее, и они до макушки закрываются одеялами, и трясутся, и не только от холода, но и потому, что им, блин, всего лишь по двадцать лет, а они уже видели распад своего мира и стреляли в таких же парней, как они сами, и это уже не какая-то надутая риторика, будто бы все люди равны, будто все одинаковые, а только вот они, блин, по-настоящему стреляли точно в таких же Вовчиков и Пашек, как и они сами, в людей, воспитанных на тех же самых фильмах и на той же самой музыке, что и они, разговаривающих на одном и том же языке, ругающихся одним и тем же матом. А те, блин, стреляли в них.

А через несколько, самое большее полтора десятка часов — они уже у себя, в мире, который выглядит точь-в-точь, как тот, разъебанный, не отличить. Только что этот не разъебанный. Ну ладно, менее разъебанный. По-другому разъебанный. И это единственная разница, думают они, идя по улицам и разглядываясь на окружающее исподлобья, и видя условность этого всего, этой жизни, которая здесь идет, неосознанная, дурацкая; так что кажется, что все так и будет, что всякие фрайеры еще могут себе планировать: школа, работа, свадьба, дети, а детей в школу, потом в университет или в политехнический, на юриста, на информатика, на инженера или даже за границу, чтобы квартира в блочном доме, лучше всего — новом, с балконом, чтобы сразу застроенном фабричным макаром, чтобы не нужно было долбаться самому, или даже дом за городом, чтобы тачка, чтобы отпуск в Турции, в Египте или экскурсия в Европу…

А потом они пьют, бухают с дружками. А что им еще делать? Вопят, гогочут и плачут, чтобы выкричать из себя это все, только они не очень-то знают, как это делается, в конце концов, им, блин, по двадцать с лишним лет, так что все из них выплескивается, выливается через дыры и щели в их недообразованности. Они еще не умеют маскироваться, пережевывать пережитое, чтобы потом выплюнуть, вот так, нехотя, в брошенном раз за какое-то время слове или паре. Им бы страшно так хотелось, но это не так уже и просто, этому необходимо учиться, потому они просто бухают и — попеременно — то истерически смеются, то столь же истерически рыдают.

Во Львове, в пивной, которая тогда еще носила название "Правый Сектор", и внутри которой можно было поразглядывать кичеватые картинки Майдана, сказочной украинской природы и еще более сказочной украинской истории, или сразу же записаться в добровольческий батальон — сидело несколько парней. Один был в форме, и он вернулся с фронта. У его дружков, как и у него, были коротко подстриженные волосы, у одного была кожаная куртка, у другого — куртка от спортивного костюма. Тот, что был в форме, громко смеялся и слишком часто наливал водку из графинчика. Судя по цвету, то была медовая с перцем. Остальные глядели на него со слабо скрываемым перепугом. А тот смеялся, буквально заходился от смеха, наполнял им рюмку за рюмкой и заставлял пить. Вот они и пили, зная, что если не выпьют, этот смех тут же перейдет в рев и скулеж, что все это может закончиться каким-нибудь безумием, бросанием столами, стульями и скальпированием прохожих; так что они пили, перепуганные до смерти. А, следует сказать, на дохляков они похожи не были. Наоборот, они были похожи на маленькие танчики, которые, если бы захотели, разъебашили бы половину улицы в пух и прах.

Другим разом, тоже во Львове, парни в форме сидели на детской площадке. Это где-то возле угла Ефремова и Японской, где довоенная модернистская архитектура встречается с совковой волнистой жестью. Там тоже пили, но мрачно, практически без слов. Сложно было сказать, то ли они только едут на войну, то ли с нее вернулись, но на этой детской площадке они сидели так, будто бы сидели в крепости, и как будто бы никакая сила не имела права их оттуда вытащить. В общем, они там сидели, будто в каком-то святилище. Пили какое-то пиво, курили какие-то сигареты, и было видно, что они на болту имеют весь в мире героизм и все военные рассказы. Но на перепуганных они не были похожи, это никак нет. Скорее уже, на таких, что без дубины не подходи. Милиционеры, которые приближались со стороны улицы Коновальца, заметили это мгновенно своим шестым мусорским чувством, безошибочным инструментом для выявления и ухода от опасности, так что они не воспользовались случаем, чтобы придолбаться к ним, приебаться к чему-нибудь и выдоить пару гривен штрафа или взятки. Менты обошли парней по широкой дуге, глядя на носки собственных вытертых ботинок.

***

Пили и в Днепропетровске. На берегу реки. Пьянкой это не было: так выпивали что-то в укрытии. Какую-то водку, смешанную с колой или соком. От них несло потом, грязью и спиртным, ногти у них были с траурными обводками, а ладони у них были такие, словно они с самого рождения голыми руками перебрасывали землю. Тут уже никаких сомнений не было: эти с фронта. Они сидели на берегу Днепра, там, где река, по крайней мере, для поляков, уж слишком широка, потому что для поляков основной меркой для реки является мерка Вислы, и обменивались шуточками, не очень громко. От них, в свою очередь, несло разочарованностью. Спокойной, какая-то неестественно безмятежной разочарованностью. Довольно-таки пугающей, честно говоря, потому что выглядели они так, будто бы только что выползли из преисподней, присели на бордюре и начали ласково улыбаться. Было видно, что никуда они не опаздывают, им глубоко по барабану, чтобы куда-то идти, хотя для них все окружающее было временным. С ними были рюкзаки, какие-то пластиковые сумки, забитые каким-то свитерами, одеялами, у других — спортивные сумки на плечо. Собственно говоря, если бы они не носили форму, и если бы рюкзаки кое-кого из них не были военными, они были бы похожи на бродячих торговцев. Или вообще, бездомных. Особенно, с этим их бухлом в укрытии и легкой вонью водочки. Они перебрасывались шутками так же спокойно, как и выпивали, и в этом отупевшем в чем-то даже спокойствии было что-то пугающее. Точно такое же пугающее, как нечто в истеричности парня из львовской пивной и мрачности ребят с детской площадки.

Перед ними тек Днепр, справа находился заходящий в реку ресторан в форме летающей тарелки, а слева — незавершенная гостиница "Парус". Любимое детище Брежнева, который сам был родом из расположенного неподалеку Днепродзержинска; гостиницу начали строить в семидесятых годах с огромным размахом: здесь должны были размещаться бальные залы, кинотеатры, концертные и конференц-залы, рестораны на сотни мест, кафе, вся инфраструктура отдыха и развлечений, десять пассажирских и семь грузовых лифтов. Но сначала скончался Брежнев, потом Советский Союз, и на берегу Днепра остался гигантский, оскалившийся труп без окон, дверей и полов. Словно падаль выброшенного на берег чудища. От десяти пассажирских и семи грузовых лифтов осталось десять и семь зияющих шахт, ведущих в черную пустоту.

В этих руинах, оставшихся после СССР, как и обычно во всех развалинах: пьют и колются. Что-то малюют и выписывают на голых стенках. Иногда кто-нибудь кончает с жизнью прыгая в бездну, а иногда кто-то падает просто по пьянке.

Идея украинского государства, что же делать с объектом, была до-гениальности простой: гостиницу покрасили в желто-голубой цвет. Ну да, это был очередной труп, раскрашенный в национальные цвета. Сейчас он служил гигантским билбордом, самым крупным в городе символом днепропетровского патриотизма[9].

***

Мне хотелось подойти к ребятам и спросить у них: а что означают для них эти символы. Флаг и тризуб. Родились они, правда, уже в независимой Украине, самое большее — в позднем СССР, так что под этим тризубом и под этим флагом прожили всю свою сознательную жизнь. Но — казалось мне — символы эти никогда перед тем не были для них чем-то таким, за что стоило бы убивать или умирать. Так что это не было чем-то до конца серьезным, чем-то абсолютным.

— Я украинец, но это тождественность, которую я для себя выбрал сам, — сказал мне мой приятель с Закарпатья. — Вот только если бы что-то в ней мне стало бы не играть, я бы от этой украинскости отрекся, вот и все.

Ну ладно, Закарпатье — это такой специфический, пограничный регион, но Украина была страной, которая подарила себя сама себе. Которая попросту случилась, потому что пал Советский Союз, и со всем этим нужно было чего-то делать. И перед серией Майданов украинская тождественность нигде, если не считать западной Украины, чем-то очевидным не была.

На западе, ясное дело, все выглядело иначе. Там украинскость обладает собственным видом и формой, у нее имеются свои мифы и свой язык. Но здесь, на востоке, все случилось незаметно. И творилось все незаметно. В старую, советскую форму постепенно начала влезать новая. Несколько, хотя и не сильно, отличная от той, которую принимала реальность по другой стороне границы. По сути дела, поменялись только детали. Таблички на учреждениях и казенных заведениях сделались синими, а буквы на них — желтыми. На старых, добрых гигантских фуражках-аэродромах милиционеров и военных вместо звезд стали теперь тризубы[10]. На регистрационных номерах автомобилей появились желто-голубые значки. И фуражки, и автомобили были точно такими же, как в СССР, и такие же, как и в России, вот только штемпели на них были уже другие. Давние почтовые ящики с выдавленной русской надписью "ПОЧТА" были перекрашены в желтый цвет, и на выпуклых буквах синей краской через шаблон написали "ПОШТА". Рубли поменяли сначала на карбованцы (это название, банальный украинский перевод слова "рубль"), а потом на гривни. И хотя все продолжали называть их рублями, но вот банкноты, которые зашелестели в карманах, были уже чем-то другим, чем давние, и чем-то другим, чем российские. Лица на банкнотах рассказывали уже другую историю. Во всяком случае, рассказ вели по-другому. Предыдущие побочные тропы истории теперь выворачивали на самую средину, под свет прожекторов.

Словом, реальность была точно такая же, но вот опечатывать ее пробовала уже иная символика. И как раз эта символика пыталась затащить реальность в иной мир.

***

Украинские цвета: желтый и голубой, взялись из символики Галицко-Волынского княжества, которое в гербе своем имело золотого льва в голубом щите. Золотое с голубым — это, по мнению некоторых, цвета Анжуйского дома, венгерская линия которого в средневековье управляла Галицкой Русью. Теперь-то все это часто интерпретируется как цвет неба и цвет обработанной, плодородной земли, покрытой хлебами. Наиболее романтические украинцы твердят, что это очень выгодный символ, потому что на Украине куда не глянь — везде флаг. Менее романтически настроенные считают, чтобы флаг по-настоящему хорошо передавала украинский пейзаж, на нижнюю полосу необходимо прибавить много битого бетона и грязи.

Не слишком известно, откуда взялся украинский тризуб. То есть — прекрасно известно, откуда он взялся на гербе: спроектировал его историк Михаил Грушевский, когда в 1917 году проектировали герб образующейся именно тогда Украинской Народной Республики. Проекты были самые разные: желтая кириллическая буква "У" на голубом фоне; желтые звезды на голубом фоне (столько же, сколько букв в слове "Украина", или же столько, сколько имеется традиционных украинских регионов); архангел Михаил, казак с мушкетом. Михаил Грушевский предложил большой герб в щите, разделенном на шесть полей. В центральном, сердечном поле, должен был находиться золотой плуг на голубом фоне — символ мирного, сельского народа. А вокруг: все традиционные украинские символы, то есть: святой Георгий, лев Галицко-Волынского княжества, запорожский казак, символ Киева — самострел в руке и как раз тризуб, знак Рюриковичей, основателей Киева. Из всего перечисленного выше остался один тризуб: на Украине он был наиболее распознаваемым символом, опять же, его легче всего было намалевать где-нибудь на стене.

Но почему Рюриковичи взяли в качестве родового знака именно трезубец? Одни утверждают, будто бы это упрощенный, схематический рисунок пикирующего сокола; другие, будто бы это знак древнеславянского Перуна[11]. Имеются такие, которые отождествляют тризуб с Нептуном и Посейдоном. И даже, а почему бы и нет, с Атлантидой. Скорее же всего, он взялся от тамг (тамга) степных кочевников — символов, которыми номады клеймили своих животных, выжигая их на телах лошадей и крупного рогатого скота, и которые позднее выросли до ранга родовых знаков.

***

Именно так как раз говорил водитель, который вез нас на Донбасс, пан Владимир. Именно Владимир, и ладно, пускай и говорят, что он является украинцем, но родился он как Владимир, вот и помрет Владимиром. Владимир любил криминалы[12], а более всего, рассказы об одесских легендарных бандитах. Те самые: про Мишку Япончика, песни об изменщице Мурке и так далее. Мы ехали через замерзшую степь, где-то по границе Запорожья и Дикого Поля, все это, думал я, происходило здесь, а пан Владимир рассказывал нам о том, кто правил на одесской Молдаванке. Где-то в окрестностях Першотравенска начало задувать снегом, а потом вдруг и распогодилось. На автобусной остановке посреди степи припарковался бронированный транспортер, а рядом с ним — милицейская патрульная машина. Это было странно, потому что до донецкой области было еще далеко, но, похоже, кто-то посчитал, что береженого… Хотя, говоря по-хорошему, толком не было известно, перед чем беречься, или чего с этим одним-единственным транспортером делать, если чего и будет. Мы остановились напротив остановки, у какой-то запертой на сто замков и заброшенной гостиницы в здании постройки девяностых годов. За остановкой была степь, которая тянулась до самого конца света. Пану Владимиру такая степь не нравилась. Дичь, Азия-с, говорил он. Вот Одесса — дело другое. Цивилизация. Российская, порядочная культура. Днепропетровск, в котором он проживал, тоже, говорил, покатит. В Днепропетровске, говорил он, имеются свои бандитские истории, вполне, говорил, ничего. Не такие, как в Одессе, но тоже ничего. А вот эти степи, говорил, и-эххх…

Украинский тризуб, делал он вывод, как раз из этих вот степей. У печенегов, говорил он, у варваров именно такие символы и были. Ну ладно, говорил он, сейчас это государственный символ, нужно уважать, но нельзя забывать и про происхождение. С флагом получше, говорил он, обводя взором по широкой степи, флаг шведский, приличный. Скандинавский, сине-желтый. Как Икея. Он, рассказывал пан Владимир, когда-то возил мебель Икеи из Польши. Приличная мебель, нечего говорить. Точно так же, как Вольво — приличная марка. Швеция — штука хорошая. Ну и украинский флаг, то же самое, делал он вывод, что и флаг Швеции. Ведь это же шведы основали Украину. Викинги, говорил. По его мнению, говорил он, это приличное происхождение. Потому-то, рассказывал он, докуривая сигарету, он все украинские символы уважает: и тризуб, и флаг. Но флаг все-таки больше.

Он докурил, погасил бычок, растоптав его на дешевой, красной плитке перед гостиницей, и мы поехали дальше.

Нет Бога в Киеве

Божечки ж ты мой, каким же огромным был этот город. Я ходил по Крещатику и представлял себе ту бедную и несчастную польскую армию, которая взяла его в 1920 году. Ведь, размышлял я, все те бедные пареньки из-под Пётркува, Белхатова, из-под Кельц, Радомя и Ченстоховы, когда увидали этот громадный городище, эти высокие дома — пускай даже если тогда они не были такими высокими, как теперь — то, все равно, должны были маршировать через него, широко раскрыв рты. И наверняка в эти широко распахнутые рты залетали мухи. Карабкающиеся на холмы каменные дома, выступающие над крышами — это и вправду должно было производить впечатление. И не только на тех, что были родом из крытых соломой сел Конгресувки[13], но и на "галилеян" из болотистой Галиции или даже обитателей кирпичных местечек из Великопольски[14]. Они прибыли сюда как триумфаторы, но вот по Крещатику, как я это себе представляю, шли робко, и не один, если бы только мог, стащил бы с головы шлем и мял бы его в ладонях, словно шапчонку.

Генерал Кутшеба так писал в своем корявом, военном стиле о взятии Киева: "Ближе всего стоявший 1-й полк шеволежеров[15] […] установив, что в Киеве не имеется гарнизона, вторгся патрулем, собранным из добровольцев, которые поехали на трамвае прямо в центр города". А вот это мне даже понравилось: шеволежеры добыли город на трамвае. После этого маршем вступили и другие. Измученные длительной кампанией, с ногами в мозолях от тяжеленных сапог и в язвах от грязных портянок. И, тут я совершенно уверен, по городу они шатались с глазами, словно куриные яйца.

А что они видели раньше? Лодзь? Варшаву? Ясну Гуру[16]? Краков, если то из Галиции был? Львов, потому что по дороге? Ну хорошо, города, как города, приличные, даже красивые — но Киев: громадный, обширный, на холмах, а Днепр внизу — словно озеро широкий.

А после того въезда на трамвае польские офицеры отправились разыскивать остатки Золотых Ворот. Тех самых, на которых Болеслав Храбрый в 1018 году во время победного киевского похода, должен был выщербить Щербец[17].

Согласно сообщению Галла Анонима[18] было это так, что люди Болеслава дивились, почему это повелитель, вступив "без сопротивления в огромный и богатый город", бессмысленно зазубривает меч о никем не защищаемые врата, а тот отвечал им "со смехом и довольно остроумно", что "так как в час этот Золотые Ворота города поддались этому мечу, так ночью поддастся сестра трусливейшего из королей, которую он отдать мне желал". Храбрый имел в виду Предславу, сестру Ярослава Мудрого, который последовательно отказывал Болеславу в руке Предславы, что, собственно, и склонило Храброго к этому походу. Тысяча километров на восток, косматые мужики, лошади и телеги, вязнущие в грязи. Храбрый во главе вооруженных, бородатых амбалов, прет через болота, леса и пустоши. "Только не соединится [Предслава] с Болеславом на ложе супружеском — остроумно ведет речь далее Храбрый (Галл всюду ведет о нем рассказ в третьем лице) — но всего лишь раз один, в качестве наложницы, чтобы отомщено было таким образом оскорбление рода нашего, русинам на оскорбление и позорище".

Так оно и случилось: Храбрый Представу, вероятнее всего, изнасиловал, а потом, в качестве наложницы, забрал с собой в Великопольшу. И снова: тысяча километров, теперь уже на запад, те же болота, леса, пустоши; Болеслав то на коне, то на телеге. Вроде как, был он толст. Могу представить, как сопя, подремывает он в седле или на телеге, как, багровый лицом, вдыхает он запахи конского навоза, и как едет через эту землю, в большинстве своем еще неназванную, сквозь эту чистую физическую карту, с только-только формирующейся накладкой политической карты. Иногда, явно от скуки, ведь сколько же можно слушать этот грубый, военно-лагерный пиздеж и нюхать пердеж, запускаемый у костра, заходит он к Предславе Я вот думаю, а разговаривал ли он с ней? О чем? Как? Понимали ли они друг друга — она обращалась к нему по- старорусски, а он к ней — по-старопольски. Насиловал ли он ее по дороге или, а кто его знает, — относился к ней с каким-то даже уважением.

Польские жолнежи, точно так же, как и Храбрый в 1018 году, добыли Киев без боя. В общем, офицеры побежали разыскивать те самые Золотые Ворота, а солдаты с изумлением осматривали громадный город. Некоторые быстро пришли в себя и, как записал в своих мемуарах тогдашний поручник Станислав Майер из Львова, быстро обнаружили милые питейные заведения, в которых весело выпивали. Не один только Майер писал, что их парад на Крещатике с восторгом приветствовался киевлянами, чей город переходил тогда из одних рук в другие словно мячик, а перед поляками в нем сидели большевики.

У Кутшебы довольно забавно вышло описание этого парада, который принимал Рыдз-Шмиглы[19]:

"Войска наши не были в 1920 году по своему внешнему виду и в различных организационных моментах полностью единообразными, а совсем даже наоборот, они обладали целым рядом мелких отличий, проявляющихся в некотором локальном окрасе, зависящем от происхождения. Так что, прежде всего, не были нейтрализованы воинские отличия стран-захватчиков[20] (Для тех, кто не сильно любил историю в школе, напоминаем: до 1918 года территория Польши была разделена между Пруссией, Австро-Венгрией и Россией. Поляков забирали в армии этих стран, отсюда и "воинские отличия"). Проявлялись они в различных способах маршировки, подготовки и муштры оркестров и в множестве мелочей, связанных с порядком. Но различия эти не сильно резали глаз, скорее, они создавали у чужаков впечатление, что Польша должна быть громадной, если у подразделений из различных сторон имеются собственные различия. Все самолично видели, что в Киеве собрались отряды, представляющие все части нашей большой родины, и что они принимают участие в военных операциях на широких полях Украины, чтобы, сражаясь "за нашу и вашу свободу"[21], содействовать в создании истинно независимой Украины".

"Иллюстрированный Ежедневный Курьер"[22] от 11 мая 1920 года, постучав на первой странице в победные тулумбасы, упившись великим триумфом пестренького польского оружия, что является доказательством того, чего Польша может добиться после более, чем вековой неволи и так далее, на другой странице берет новый разбег и помещает статью под названием "Киев".

"Как выглядит и чем является Киев нынешний? — спрашивает в ней автор, таинственно подписавшийся Киевлянином. — Может, и не совсем нынешний, тот самый, по которому прошли большевистские орды, но Киев времен до войны или первых военных лет…

На этот вопрос многие из польских изгнанников, что провели в нем военные годы, ответили, изобретая, без подражания, один и тот же парадокс: "Город красивейший и отвратительное место для проживания"

Отвратительным местом для проживания назовет его прохожий, который безустанно обязан карабкаться под гору и сбегать по наклонным плоскостям, на которых летом теряешь дыхание, а зимой частенько просто пройти невозможно, не хватаясь за случайные придорожные подпоры. Ужасным городом он станет для каждого, кто сбил себе ноги на булыжнике мостовой[23], которым, в основном, город и замощен, или же кто глядит на пытку лошадей на улицах, вымощенных на сей раз превосходно, слишком исключительно, поскольку черным гранитом, на котором летом лошади скользят, постоянно падают и даже убиваются на глазах прохожих, словно на склонах стеклянной горы. Отвратительным этот город станет для всякого, кому докучают резкие ветры, длящиеся круглый год и затихающие только лишь по вечерам. И под конец: в плане эстетики Киев это ужасное место, поскольку город застроен зданиями без вкуса и изящества, так что единственные два современных дома в Киеве — это караимская Кенасса на Большой Подвальной улице и новый польский костел на Большой Васильковской.

Но когда усталый турист чуточку отдохнет, когда поглядит на город в вершины одного из холмов, тогда длинные, широкие, воздушные и солнечные улицы, тянущиеся дальше, чем видит глаз, наполненные зеленью, покажутся ему красивыми, а город, прелестно разбросанный по возвышенностям и переплетенный зелеными деревьями, дарит чрезвычайно живописный вид. А когда глядишь на город ранним утром погожим днем, с невидимым, ползущим при самой земле туманом, тогда он кажется чем-то вроде сна или сказки, потому что золотые церковные купола кажутся висящими в воздухе над листвой деревьев […].

Уродливы и не имеют собственного характера киевские здания, в особенности — каменные дома, неоднократно достигающие семи этажей, но выстроенные солидно, с большими, чистыми и частенько заросшими зеленью дворами. Но помещают они жилища удобные, даже в пристройках снабженные всеми удобствами, это не только водопровод и электричество, но и ванные помещения, устроенные таким образом, что если топить только в кухне, целый день в них можно иметь горячую воду. Все более новые киевские дома снабжены электрическим лифтом, а в наиболее крупных имеется даже по нескольку лифтов.

Планировка киевского центра похожа на планировку Парижа, а еще более — Варшавы. Как в Варшаве центр города образуют две параллельные улицы: Маршалковская и Краковское Предместье с Новым Швятом в качестве продолжения, точно так же и в Киеве. Образуя центр, бежит по дну одной из балок Крещатик, наиглавнейшая киевская улица с таким уличным движением, о котором Вена никогда и мечтать не могла, а его продолжение — это Большая Васильковская улица. Вторая улица киевского центра, параллельная — Это Большая Владимирская, идущая по вершине холма".

И вот теперь то, что наверняка интересовало польских офицеров: "В средине этой улицы, то есть, в самом центре города, находятся руины, последние остатки старинных укреплений Киева, которые и считаются остатками "Золотых Ворот", через которые в те давние времена в город должен был вступить Болеслав Храбрый. Сегодня Киев разросся в гигантский город, через который можно ехать час и более, так что внешнее окружение древней столицы очутилось в самом его сердце […].

Другой берег Днепра низкий и песчаный, и на этом вот берегу летом киевская публика привыкла принимать днепровские купания с воистину женственной наивностью и простотой Люди из высшего и низшего общества, мужчины, женщины и дети, использовали эти наслаждения природы, не ограничивая их какими-либо, даже самыми легкими костюмами […].

Ну а дальше уже конец света. К нему ведет головная городская артерия. "Другой конец Крещатика и Большой Владимирской теряются в степях […]" — пишет Киевлянин.

***

Польский триумфальный марш по Крещатику, с которого многие солдаты парадным шагом отправились прямиком в маячащую на другом конце степь, чтобы и дальше биться с большевиками, мог нравиться многим киевлянам, особенно тем, кто большевиков терпеть не мог. Но многие присматривались к польскому войску скептично. Михаил Булгаков, вне всяких сомнений, один из наиболее известных во всем свете киевлян, посвятил вступлению польских войск в Киев рассказ Пан Пилсудский.

Так вот: в киевском салоне сидит общество. На улицах после бегства большевиков ситуация непонятная. Общество, перепуганное и ждущее только несчастий, ожидает поляков. В окно залетают обрывки украинских слов ("з выкна йих, сучих сынив!"), потому что украинцы на этот, исключительный раз в союзе с поляками. Общество украинцев несколько побаивается. Точно так же как и двор, оно боится крестьянства, требующего своего. Украинцы для салона — это исключительно селяне. А селяне могут быть агрессивными, черт его знает, что может прийти им в головы. Русскоязычный Киев существовал в украинском море на тех же принципах, что и польскоязычный Львов. Украинцы всегда жили где-то в округе, в деревянных халупах, под одной крышей со скотиной. Городские дамочка с кавалером могли войти туда только затем, чтобы попробовать экзотики, точно так же, как заходили в хижины африканской деревни, поднося к носу платочки и бурча "mon Dieu!". Украинский язык в Киеве можно было то тут, то там услыхать, но он был слышен, как и в Кракове XIX века был слышен броновицкий говор[24]: в кухнях, на рынке, в пивных худшего разряда.

Так что общество несколько побаивается, но члены его поддерживают дох друг друга. Немного они рассчитывают на поляков, что те не допустят того, чтобы ситуация вышла у них из-под контроля. В воздухе летают подобного рода предложения:

"Поляки — это джентльмены. Стреляют они исключительно из английского оружия, и только в солдат. Никак не в женщин". "Поляки — джентльмены. Убивают только красных". "Ведь мы даже защищаться не можем… — А перед кем нам защищаться? Перед нашими защитниками? […] — пан Пилсудский как раз и идет нас защищать!".

Так что общество сидит и напряженно ожидает. Через силу оно ищет все положительные стереотипы относительно поляков, которые только приходят в головы. Отрицательные, которых наверняка значительно больше, отгоняются. А это дело нелегкое.

"Поляки — народ культурный. Все играют Шопена и все разговаривают по-французски. И каждую неделю выслушивают католическую мессу […]. После каждой стычки возводят полевой алтарь и восхваляют Господа. А перед возведением этим, неделю за неделей, приводят к алтарю связанных проволокой пленных, соколов наших. И приказывают им покориться перед алтарем этим […] Только наши соколы стоят. И на колени падать не желают. Так их за эту проволоку! Одну к шее, другую к ногам… и по землице-матушке. И по землице…"

Ради боевого духа на салонном пианино играют услышанную где-то польскую песню: "едет, едет, на каштановом коне, на каштановом коне…". В конце концов, в дверях салона появляются польские офицеры. Оба, а как же иначе, усатые. Обводят взглядом собравшихся, потом глядят один на другого, и такие вот слова:

"Считаю, что это место превосходное… — высказался офицер. — А ты? Как считаешь? — обратился он к коллеге.

— Считаю, что место превосходное.

Они снова глянули друг на друга и одновременно отдали приказ:

— За… води!

[…]

Стуча копытами в салон восшествовала лошадь каштановой масти".

***

Рядом с польскими флагами польские военачальники приказывали вешать на домах и украинские флаги. Ведь в Киев они вступили для того, чтобы помочь Симону Петлюре в создании украинского государства. А вот это уже многим киевлянам не нравилось.

Не нравилось это и Михаилу Булгакову, который идею украинской независимости не слишком-то разделял. По крайней мере, именно такой вывод можно сделать, судя по взглядам героев его Белой гвардии, которых он снабдил взглядами собственными и своего окружения, а вот в нем украинцев считали шумными, вульгарными и готовыми к мятежу селянами, которые лезут в культурный, русскоязычный Киев со своими грязными лаптями и со своим селянским, необразованным диалектом. Считается, что альтер эго Булгакова — это один из главных героев Белой гвардии, доктор Алексей Турбин (сам Булгаков был врачом). А Турбин в книге говорит так:

Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински "кот"? Он отвечает "кит". Спрашиваю: "А как кит?" А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

Николка с треском захохотал и сказал:

— Слова "кит" у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть…

Украина не очень-то любит Булгакова. Украинская Википедия определяет его, несмотря на то, что родился он в Киеве, писателем "русским", хотя украинский проявляющий охоту и сверхвозбужденный патриотизм заставляет искать украинскость где только можно. Украинская Википедия даже Леопольда фон Захер-Мазоха называет "украинским писателем" только лишь потому, что тот родился во Львове. А когда в 2011 году на основе Белой гвардии российское телевидение сняло сериал — после победы Майдана на Украине его запретили. Может быть, потому, что подход Булгакова к украинскости и украинскому языку все так же достаточно распространен, как в России, так и во многих кругах на Украине.

Байку о том, что украинскость сильно связана с российскостью, и даже является определенным ее вариантом, давно уже стала принимать большая часть нынешней Украины (за исключением западной части страны) — и она не видела в этом проблемы точно так же, как большая часть силезцев не видит проблемы в том, чтобы признать свою силезскость за вариант польскости, большинство баварцев — свою баварскость за германскость, провансальцев — свою провансальскость как вариант французскости. Но с недавнего времени эта тенденция идет в обратном направлении. Еще десять лет тому назад для многих сегодняшних украинских патриотов определение себя в качестве "украинца" или "украинки" так легко не привилось бы. Мыкола Рябчук, украинский эссеист, вспоминал, что еще в средине восьмидесятых годов его киевская соседка, слыша, как тот обращается к ребенку по-украински, возмутилась: это зачем же надо портить ребенку жизнь и говорить с ним по-сельскому?

Впоследствии та же самая соседка, являясь киевлянкой, сама получила украинский паспорт. Nolens volens. И кто знает, возможно она и сама сейчас, стиснув зубы, учит украинский язык. Или же наоборот, не учит и ругает "хохлов" и все так же считает их психами, желающими поставить ее мир верх ногами, поскольку для нее, даже если она и киевлянка, ведущая род от самого Кия, украинскость — это какие-то странные капризы, изготовление национальности из региональности. Потому что для нее факт, что в ее Киеве на учреждениях висят таблички с тризубами, что повсюду развеваются желто-голубые флаги — странен и неестественен. Точно так же, как обычному обитателю Катовиц неестественным казалось бы, что в его городе ко власти приходят силезцы и заставляют всех учить силезский язык, петь силезский гимн, ну а польскость называют варварством.

Или, кто знает, наоборот: возможно соседка Рябчука сделалась украинской патриоткой, и по-русски специально не разговаривает. И когда видит по телевизору Путина, то плюет в экран, а со своей невесткой и братом, проживающим в Москве, порвала все отношения. Она называет их кацапами и ватниками, а они ее — бандеровкой и фашисткой. Потому что довольно часто случается и такое.

Украина не была государством, за которое сражались. Украина была продуктом геополитических обстоятельств и — вот так, попросту — случилась. Ее создавали и до сих пор создают, работая уже на живом, независимом теле. Это не украинский народ создал Украину. Это, скорее, Украина творит украинский народ.

***

А Киев?

В 1920 году во время занятия Киева в польской армии служил генерал Юзеф Довбор-Мушницкий. У Довбора имелись две перспективы: польская и российская. Дело в том, что перед независимостью он был генерал-лейтенантом армии Российской Империи и подписывался как Иосиф Романович Довбор-Мусницкий. Тогда он был, можно сказать, зародышем той элиты, которая могла бы в способствующих России условиях создать российский вариант польского народа. Сделать из польскости вариант российскости, как это в более крупном масштабе было сделано из украинскости. Но после большевистской революции Довбор возвратился в родной Сандомир, после чего предложил свои услуги польской армии.

В своих мемуарах о киевском походе он писал так:

"В 1920 году мы отправились помогать строить украинское государство, архитектором которого должен был стать Петлюра; в качестве цели мы поставили для себя взятие Киева. Все закончилось неуспехом, близким катастрофе. Ведь что такого важного представлял собой Киев в ХХ веке? Он не был столицей украинского народа, потому что никаких особых для этого предпосылок город не имел. Киев был всего лишь матерью городов "русских", а не "русинских". Никаких исторических украинских памяток в нем нет, а имеющиеся были позднее возведены как памятники России, но не Руси".

Меня всегда интересовало, а как должен был выглядеть Киев, чтобы иметь "воистину украинский" характер? Чем бы он должен был быть?

***

Как-то зимней ночью я приехал в Киев. Было по-настоящему холодно, ужас как холодно. Я вышел из здания вокзала и почувствовал себя так, словно бы попал в морозилку. Город как-то очень слабо сопротивлялся темноте ночи. Такси стояли одно за другим, словно прижимаясь друг к другу. Несмотря на мороз и позднее время, перед вокзалом крутились какие-то типчики. Им были нужны сигареты. Я сказал, что у меня нет, поскольку ребята были под мухой, да еще и покрикивали на меня. Те поглядели внимательно, бросили несколько "сук" и "блядей" и отвязались, после чего сомкнулись в свою группку, над которой стали подниматься клубы пара.

Тогда в Киеве я никого не знал. Приехал — ну вот просто так. Хотелось увидеть Киев зимой. Перед этим я видел его только летом. Мне хотелось оглядеться, покрутиться — а потом поехать дальше, на восток.

Хостел, который днем ранее я нашел в Интернете, просто-напросто не существовал. Под указанным адресом попросту ничего не было. Покрытый лишаями дом со слепыми, безразличными окнами. Кирпичи покрашены краской. В свете далеко стоящего фонаря я даже не мог увидеть, какого эта краска цвета. На каком-то то ли газоне, то ли просто утоптанной земле собрались рыжие дворняги. На меня они глядели осоловелым от мороза взглядом. Выглядели они так, словно белки глаз у них свернулись от мороза. Один, исключительно ради порядка, гавкнул.

— Спокуха, — ответил я ему и тоже гавкнул.

Собаки поглядели на меня, как на идиота, сорвались с места и исчезли в какой-то подворотне.

Округа выглядела так, словно вот-вот собиралась обрыдаться. Ее покрывал синий, грязный, стылый снег.

Это был Подол. Давний торговый и ремесленный район, располагающийся значительно ниже городского центра, в днепровской долине. Когда-то Подол регулярно заливался наводнениями. Дома походили на ободранных юродивых. Только и жди, что прямо сейчас заведут слезливые молитвы к Господу.

Я потащился назад в центр, не сильно-то и зная, что делать. Поднимаясь по Андриевському Узвозови, я едва-едва держался на ногах. Скользко было ужасно. Я прошел мимо двух молодых ребят, они спускались вниз. Им тоже чудом удавалось не загреметь на этой чертовой брусчатке, покрытой ледовой скорлупой, но беседы они не прерывали, как будто бы балансирование было таким же естественным, как ходьба.

— …И тогда он выстрелил, — услышал я, как один говорит другому.

— И убил? — спросил второй, осторожно делая шажок за шажком.

— Не… — ответил первый, внимательно глядя себе под ноги. — Выстрелил, чтобы собаку отпугнуть.

***

Крещатик, ах Крещатик!… Было пустовато, но и не совсем пусто. И богато. И ярко. Чем дальше в Крещатик, тем более богато и ярко. После того, как я вскарабкался наверх с Подола, Крещатик был похож на истекающую золотом и сияющую люстру. Я проверил цены в нескольких гостиницах. Администраторы улыбались крайне вежливо, но точно так же, как и я, прекрасно знали, что ничего из этого не получится. К счастью, рюкзак у меня был небольшой и легкий. Я выходил на улицу и вновь размышлял над тем, каким чудом здесь, в этом единственном на земле городе, советскому монументализму удалось обрести более-менее человечное и симпатичное лицо. Ведь все это, вся эта крещатикская архитектура, это было нечто, что могло походить на варшавский MDM[25], но было гораздо более массивным, громадным, эффектным и украшенным. Но и, что самое удивительное, приятное. На советской архитектуре растянули крупноформатные паруса реклам. Здесь были видны деньги, но не накачиваемые в город, а только этот город обвесившие. Ведь то, что в городе было общественным, каким-то макаром, то тут, то там, ремонтировалось, правда, по самому дешевому разряду. Дешевая мостовая плитка, дешевая штукатурка. А вот все то, что блестело и делало "блым-блым" — было частное. Магазины, автомобили, рекламы, тряпки из Парижа и Дубая. Киев выглядел словно запущенный, но слегка припудренный музыкант, обвешанный золотой бижутерией от Картье или Булгари[26].

***

Я крутился по центру. На пешем переходе, перед самым моим носом, загораживая мне проход, припарковалась громадная желтая "тойота"-внедорожник. Из нее вышла девица, выглядящая, словно мятежная дочка олигарха. Я просто был уверен, что под курткой на пуху на ней надета футболка с надписью "Нирвана". Девица скользнула по мне взглядом, кликнула пультом замка и куда-то направилась.

Мне хотелось найти какое-нибудь местечко с Wi-Fi, чтобы подыскать какую-нибудь недорогую гостиницу, но, как на зло, ничего толкового открыто не было. Ко мне подошел какой-то тип. У него была разлохмаченная, не слишком длинная борода и глаза психа в начальной стадии. Одет он был словно какой-то жулик.

— Вот уже какое-то время я хожу за вами, — сказал он.

Мне стало чуточку не по себе.

— И с какого времени? — автоматически выдавил я из себя.

— Какое-то, — ответил тот, — точно не помню.

— И зачем? — спросил я.

Тот пожал плечами и отправился дальше. Я какое-то время думал, следует ли его догонять, но тут вспомнил его сумасшедшие глаза и тоже пожал плечами.

Я возвратился к месту, в котором перед войной стояла киевская ратуша, а теперь расстилался Майдан Нэзалэжности. Что-то меня дернуло, я повернул голову: псих шел за мной, он был в полутора десятках метров за моей спиной. Возможно, мне показалось, что эти психованные глаза у него словно в комиксах Фрэнка Миллера — нарисованные чисто белой краской, так что резко выделяются на фоне остальной части тела, от остального Киева, теряющихся черно-сине-серой путанице форм и теней. Я приостановился и сделал вид, будто бы читаю надписи, процарапанные и написанные на колоннах площади. То были граффити времен первого Майдана, после его победы покрытые прозрачным пластиком и сохраненные на вечную историческую память. "Ющенко — ТАК!", "Янукович — ДОЛОЙ!", и тому подобные вещи. Я глянул — мужик тоже приостановился. Быстрым шагом я пересек Майдан, прошел Ляшскую Браму с архангелом, мимо каких-то закрытых будок с жратвой и напитками, и вскарабкался на Малую Житомирскую.

Было скользко, и под горку, но из-за того, что под горку — не так холодно. Мне хотелось как можно скорее найти какую-нибудь гостиницу, но не мог обдумать какого-либо осмысленного плана поисков, так что просто двигался по кругу. Вернулся на Майдан и вновь свернул в какую-то из улиц. По крайней мере, сумасшедшего нигде не было видно. Я перемещался между кирпичными домами, замалеванными толстыми слоями краски, из-за чего должны были быть похожими на дома из Великобритании, но они как-то не походили, и я размышлял над тем, что писал Довбор. Над российским характером города. Который вскоре после времен Довбора сделался российско-советским.

Я задумался над тем, каким должен бы стать Киев, чтобы приличным образом представлять Украину, а не напоминать на каждом шагу об империи, которая его — это правда — не основала, но которая создала город таким, каким он является сейчас. Вот как должен выглядеть чисто украинский Киев? Должна ли это быть казацкая метрополия, какая-нибудь гигантская сечь[27]: деревянная, соломенная, с частоколом? Город, словно взятый из Кайко и Кокоша[28], только обвешанный рекламами огромных автомобилей и дорогих наручных часов? Или он должен как-то будить ассоциации с архитектурой Киевской Руги, государства, которое уже в средневековье самостоятельно развалилось на кусочки, которые уже впоследствии залила Литва и монголы?

В те времена, когда строили города, когда придавали им форму — Украины не было, так что в Украине нет ни одного "города с украинским характером". Толком, даже неизвестно, мог ли такой характер вообще быть. Если поглядеть грубо, но честно, то "украинским характером" было лишь то, что прибавили уже после объявления независимости, то есть, в девяностые годы и позднее. То есть, к сожалению, ничего особенно импонирующего. Дешевая покраска, безнадежные вывески, дикие пристройки из досок и кирпича. В принципе, то же самое, что и в Польше. И балконы, застроенные каким-то пластмассовым дерьмом. И — а как же — пивные с "традиционной украинской едой", то есть, обитые деревом столовки, притворяющиеся деревенскими хатами, с официантами в вышиванках. А к этим вышиванкам хозяева этих скансенов заставили официантов носить идиотские соломенные брыли, из-за чего несчастные ребята выглядели сельскими дурачками. А в качестве утешения им оставалось радоваться, что хорошо еще, что не ходят босиком.

Или же — если глядеть столь же грубо — все, что здесь когда-либо было поставлено, имело "украинский характер", потому что иллюстрировало историю Украины, непрерывность ее судеб. Украина всегда была здесь, она никогда отсюда не отправлялась, и тот факт, что на этой земле долгие годы не удавалось создать особый, собственный политический центр — это дело уже совершенно другое. Так что весь этот "украинский характер" культурного пейзажа был бы точным отражением среды, в которой украинскость формировалась как таковая: он был смесью российских и советских влияний, в меньшей степени: польских и германских, в еще меньшей степени: турецких, молдавских и немногочисленных реликтов по-настоящему давнего прошлого.

***

Я шастал туда-сюда по улицам, среди российских каменных домов, немного покрутился под выстроенным киевскими поляками костелом Святого Александра. Собственно говоря, святой Александр был всего лишь отговоркой: настоящим покровителем костела был московский царь Александр, в честь которого и подыскали святого тезку. Несколькими годами ранее, летом, на ступенях этого же костела я встретил мужика, который, как сам утверждал, был киевским поляком. С волнением он рассказывал мне, путая украинские и русские слова, реже вставляя польские, что я нахожусь в польском городе, потому что Кий — основатель города, был полянским князем. До него совершенно не доходило, что поляне с днепровских берегов и поляне из Великопольши — это два совершенно разных племени.

— Это есть невозможно, невозможно, — повторял он на сильно акцентированном по-восточному польском языке, отрицательно крутя головой, — одно племя, одно племя. — У него на ногах были старые сандалеты, коричневатые носки, на тело наброшена расстегнутая сорочка, под которой обильно потело его бледное, голое тело, потому что жара тогда была чудовищной, казалось, что небо дует на город горячим, собачьим дыханием. Киевский поляк все повторял: "тут поляны — там поляны"[29] и вытянутыми длинными пальцами показывал то туда, то сюда.

***

Еще пару раз я сталкивался с сумасшедшим, над головой которого в бледном свете немногочисленных фонарей, словно нимб вздымался пар. Я ускорял шаг или, если такое было возможно, менял направление. Но псих не шел за мной как-то настырно. Он не пытался приблизиться. Дистанцию выдерживал, вот только те глаза, как мне, по крайней мере, казалось, светились на его темном лице словно две лампочки трупного света. В конце концов, я снова попал к Андреевскому Спуску. Но на сей раз я не спустился вниз, а начал карабкаться по ступеням наверх, к собору Святого Андрея, который со своими тонюсенькими башенками по бокам нависал над всем этим словно барочная версия мечети с четырьмя минаретами. Или же: словно готовый к старту космический корабль неких барочных пришельцев. О был подсвечен снизу и в мрачно-черной киевской зимней ночи выглядел, словно бы скалил зубы. Лед капитально облепил ступени, так что наверх я поднимался меленькими, осторожненькими шажками, словно старичок.

— А ты туда зачем! — крикнул мне какой-то пьяненький хлопчик из веселой компании, направляющейся вниз, на Подол. — Бога нет!

— Знаю, — сказал я, и в тот же самый миг хлопчик навернулся и съехал несколько метров вниз по Андреевскому Спуску, то хохоча, то разбрасываясь матами. Кто-то из его компании снимал его на мобильный телефон. Вспышка работала что твой стробоскоп.

Я добрался до металлического барьера лестницы, прикоснулся к нему, и мне показалось, что пальцы сейчас примерзнут. Карабкаясь по обледеневшим ступеням, я ежеминутно поглядывал вверх, на собор, и немного думал о его покровителе, том самом святом Андрее, апостоле, ставшем небесным покровителем славян.

Да нет, славян он, наверняка, так никогда и не встретил, он крутился только среди скифов на северном побережье, но славянам этого должно было хватить, чтобы выбрать его своим покровителем. Тем бедным славянам, так желающим быть замеченными главным направлением истории, к которому они приклеились, вот и нужно было хвататься за всякую тень, за всякое прикосновение деяний. Тех больших, самых важных, европейских. Ведь у них собственной истории не было. Такова судьба провинции, отбросившей все свое, и изо всех сил прижимающейся к метрополии. А помимо повествования метрополии имеется некая бесформенная, праславянская, дрожащая масса, которая даже непонятно где размещалась.

— А видишь, Бог — он все-таки есть, — кричали где-то внизу знакомые пьяненького хлопчика, который пытался подняться на ноги, что на этом льду и в его состоянии было делом нелегким. Сапоги у него все время разъезжались, парень ежесекундно ругался. Никто ему не помогал, все гоготали. Вспышки прекратились, похоже, мобилки были переключены в режим видеосъемки. А я, шажок за шажком, карабкался наверх, и когда вошел на платформу, на которой стоял собор, и подошел к ограде — у меня перехватило дыхание.

Я увидел космос, космос весь в звездах, собранных в галактики, между которыми медленно и величественно перемещался космический корабль. Только спустя какое-то время до меня дошло, что это обычный, нормальный корабль[30]. Речной, но приличных размеров. Только я никак не мог понять, почему он плывет по небу.

— Это же Днепр, — произнес я наконец вслух. — О Боже… — вырвалось у меня.

Кто-то когда-то написал, что даже если мы и увидим пришельцев собственными глазами, это совсем не означает, что мы их заметим. Мозг, привыкший к тому, что ему известно, неохотно запускает вовнутрь чужие для него образы. Когда-то подобное было со мной в Казбеги на Кавказе. Когда я вышел ночью на террасу домика, в котором снял комнату, и глянул прямо перед собой, я удивленно выяснил, что ночь очень облачная: не видно ни звезд, ни очертаний гор на их фоне. Только потом я сориентировался, что мой отравленный польскостью разум заставляет меня глядеть приблизительно на высоту Татр. Когда я поднял голову повыше, гораздо выше, там увидел оскаленный горный гребень и звезды над ним, и понял, что погода превосходная. И не мог перестать глядеть.

Когда я стоял там, на террасе Андреевского собора, все встало на свои места тоже через какое-то время. Мой мозг, привыкший к масштабам Вислы, не усвоил могущества и мускулистости Днепра. Галактики оказались огнями районов по обоим берегам, а космическая пустота между ними — широкой, что твое озеро, рекой. Я стоял, превратившись в столб, а мой мозг перемалывал все это, перемалывал, и только тогда я сориентировался, что начинаю поддаваться той знаменитой иллюзии, которая дарит успокаивающее на миг чувство, что — возможно — Бог все-таки существует. Что — быть может — все установлено как-то не так, как мы, разочарованно, предполагаем. И что — быть может — мы и сами обладаем каким-то смыслом, целью и значением. И что, даже если и не существует, хорошо было бы его хоть на секундочку представить. Но когда мозг перемолол то, что он видел, чувство — как всегда — улетучилось, а неземная картинка разложилась на составляющие элементы.

***

Сойти по этим обледеневшим ступеням было гораздо труднее, чем подняться. Двумя руками держась за покрытую льдом оградку, дробя шажок за шажком, я чувствовал себя совершеннейшим дебилом. Словно долбаный император Максимилиан из старинного австрийского букваря, который, как описывал это Гашек, "влез на скалу, а слезть с нее не мог". Я поднял голову и увидел психа, стоящего у подножия лестницы и пялящегося на меня с дурацкой улыбочкой, со своими глазами, словно лампы дневного света.

Спуск вниз занял какое-то время, так что у постороннего наблюдателя была бы масса радости, видя сценку, когда к стоящему внизу лестницы типу с ласковой, швейковской улыбочкой психа спускается нервно, но потихонечку, какой-то нахмуренный мужик с рюкзаком, бросающий на психа бешеные взгляды. У наблюдателя было бы больше радости, когда бы он увидел, как нервно дробящий ногами "турист" в конце концов хлопается на спину и съезжает по ступеням чуть ли не под ноги сумасшедшего.

Я поднялся, стряхнул снег с задницы, все под надзором трупно, но ласково светящихся глаз, и, слегка подхрамывая, подошел к психу.

— Ну, и какого приебались, — спросил я. — Бабки нужны? Так нужно было раньше спросить, я сразу бы ответил, что нет. Какого ляда лазите за мной уже больше часа, а?

— Какого, какого, — пожал плечами сумасшедший, который даже немного обиделся. — А вот просто так.

И он направился вниз по Андриевському Узвозови, осторожно высматривая, куда поставить ногу.

Граница

Польско-украинская граница между Львовом и Перемышлем идет практически прямо, совсем как под линейку. Перед войной этнические отношения по нынешней польской стороне не сильно отличались от тех, что были по украинской. Русины и тут, и там — в основном, по селам; по городам — в основном, поляки и евреи. Государственная граница словно нож пересекла территории, этнически перемешанные похожим образом. Во многих местах то к востоку от нынешней границы находились крупные скопления поляков, то к западу — русинов.

Впоследствии за дело взялись силы, которые загнали отдельные этнические сообщества на свои стороны. И происходило все это, прибавим, в дымке резни, какой эти земли не видели со времен татарских наездов.

***

И украинцы, и поляки к этой линии привыкли. Только и в одних, и в других пробуждаются ностальгические сентименты. Украинцы плачутся по "Закерзонью", то есть землями, расположенными к западу от линии Керзона, которая — в сильном сокращении — определяет границу между двумя странами. Одни плачут по утраченной предками малой родине, другие — по историческому наследию, потому что именно в "Закерзонье" располагались Грады Червенские[31], туда достигала власть галицких князей, даже у самого русского короля Даниила[32] местопребывание было в закерзонском Хелме.

А в Польше — понятное дело. Исторические порталы подробно расписывают то, что бы могло быть. Как можно было бы оставить при Польше хоть немножко, хотя бы Львов, хотя бы бориславские нефтяные месторождения. Эту линию делят, словно волос, на четыре части, на варианты, на линию Керзона А, которую должны были поддерживать недоброжелательные к полякам британцы, и линию Керзона В, которую поддерживали доброжелательно относящиеся к полякам французы, и даже C, D, E и F. Делаются выводы, что линия Керзона на самом деле — это никакая не линия, а только лишь фальшивка, проведенная сотрудником британского МИД, Льюисом Бернштайном-Намеровским, родившимся в Польше в полонизированном и ставшем светским еврейском семействе: в тот самый момент, когда решалась проблема формы границы, Намеровский должен был прокрасться ночью к картам и подделать линию Керзона, одним росчерком карандаша отбирая у Польши Львов. Тем самым подпитывая польские слухи о еврейском заговоре, угрожающем Жечипосполитой.

Вся беда в том, что определение линии Керзона происходило в 1920 году, а после Варшавской Битвы Польша не слишком-то морочила себе голову черточками, проведенными на карте Намеровским или Керзоном, она попросту захапала столько, сколько была в состоянии унести и пережевать. В 1920 году именно Польша победила Советскую Россию, в том числе, армию, которой командовал Сталин, и это она — победительница — руководила прокладыванием границ. После Второй Мировой войны она, охотнее всего, сделала бы то же самое — только вот так уже не получилось. В 1945 году победителем был Сталин. Как утверждал Владислав Побуг-Малиновский (член польского эмигрантского правительства в Лондоне), до определенного момента, когда Сталину было еще важно, чтобы договориться с поляками, он был склонен вместе с ними определять прохождение границы, что теоретически давало шанс на то, чтобы Львов оставался с Польшей. Имелись в виду переговоры, которые велись премьером лондонского правительства, Владиславом Сикорским со Сталиным в декабре 1941 года, вскоре после подписания договора "Сикорский-Майский". Сталин — пишет историк Петр Эберхардт — тогда еще был склонен слушать какие-либо предложения поляков относительно границы. Но Сикорский отказал. Аргументировал он это тем, что не мог бы "принять, даже теоретически, какого-либо предложения о том, что границы польского государства можно признать текучими". Для поляков, проводящих время в лондонском Клубе Кавалеров Шпоры, вопросы восточной границы были вне диспутов. Скорее всего, каждый из членов клуба по отдельности понимал, что Кресы уже проиграны, и спасать необходимо то, что можно — но никто не отважился высказать это публично, поскольку остальные, хотя тоже прекрасно об этом знали, линчевали бы такого политика на месте, совершая ритуальное политическое, да и светское убийство.

Владислав Побуг-Малиновский заявлял, что шансы на Львов имелись и позднее, только довольно-таки сюрреалистичное польское упрямство продолжалось полным ходом. По словам Побуг-Малиновского, перед конференцией в Тегеране британский министр иностранных дел Энтони Иден пытался выяснить хоть что-нибудь у Станислава Миколайчика, который стал лондонским премьером после смерти Сикорского, спрашивая, что, если бы Польша получила "Восточную Пруссию, ценные территории в Силезии, а помимо того, на востоке, земли до линии Керзона, расширенные еще и присоединением Львова — с Вильнюсом тут уже дела были похуже — то считали ли бы они подобное решение допустимым?" Миколайчик, премьер уничтоженной, разорванной на клочья и зависимой от соседей Польши, ответил то же самое, что и Сикорский перед ним: "Никакое польское правительство на чужбине не может предпринимать дискуссий относительно уменьшения польских территорий". Что Иден воспринял "с жестом удивления".

Впоследствии, когда даже для Клуба Шпоры стало очевидным, что необходимо спасать что только можно — было уже поздно. А комбинации стролились разные. Миколайчик утверждал, что истинная линия Керзона, не подделанная, Галиции, то есть Львова и Бориславских месторождений, не касается. На аргумент Сталина, что он "не может обижать украинцев", довольно изящным образом Миколайчик выкручивался, что обладание Львовом не является постулатом надднепровских украинцев, но украинцев галицийских, которые не склонны присоединяться к России. Сталин не слушал. Он допускал корректировку границ в размере не более нескольких километров. Но Миколайчик все давил и давил, и давил.

Черчилля, который желал как можно скорее договориться со Сталиным, это ужасно бесило. Он обвинил Миколайчика в эгоизме и стремлению к разрыву отношений между союзниками. Миколайчик в своих мемуарах писал, что Черчилль умолял его пойти на согласие относительно линии Керзона: "Зато у вас будет страна!" — восклицал он. Миколайчик не соглашался, и взбешенный Черчилль в какой-то момент заявил, что он умывает руки. "У нас нет намерений разрушать мир в Европе, — говорил он. — В своем упрямстве вы не понимаете риска. В дружеских отношениях мы не расстанемся. Мы покажем всему миру, насколько вы неразумны".

На это Миколайчик выпалил, что великие державы и так уже припечатали судьбу Польши в Тегеране.

"Да Польша в Тегеране была спасена!" — крикнул на это Черчилль.

Энтони Иден так описывает эту ситуацию в своих воспоминаниях: "Поляки пытались склонить Сталина отказаться от Львова. Миколайчик заявил, что если получит эту уступку, тогда он сам и его коллеги согласятся остальной частью линии Керзона. По их просьбе и по просьбе премьера Черчилля я отправился к Сталину с окончательным протестом и обращением. Сталин не почувствовал себя оскорбленным, но и не уступил. Он внимательно выслушал […], после чего ограничился утверждением, что он связан обещанием, данным украинцам".

Миколайчик еще какое-то время сражался за Львов, а когда понял, что это уже конец — ушел с должности. Его последователем стал Томаш Арцишевский, который, как будто ничего и не случилось, начал отстаивать вопрос довоенной границы Польши.

Легко представить себе громадные глаза Черчилля. После того, как он узнал о том, какую политику решил вести Арцишевский, он ограничил с ним контакты до минимума. А в декабре 1945 года в речи в Палате Общин он высказался за то, что Львов должен остаться в советских руках, и за то, что территориальные потери Польши следует компенсировать западными землями.

Линию Керзона А то тут, то там передвинули на пару километров. Именно эта линия отделяет теперь Медыку от Шегини, именно возле нее выстраиваются в очередь большегрузные автомобили, пассажирские автобусы, муравьи[33] с сигаретами, сладостями, спиртным и чем только можно.

***

Памятники Грюнвальду в Медыке — это просто бетонированные, выкрашенные белой краской параллелепипеды с надписью "Грюнвальд". Параллелепипеды уже немного облазят. Под ними сидят какие-то пацаны и слушают рэп через мобилку. Это означает — один держит высоко поднятый телефон, а остальные кивают головами в ритм. Что-то там жужжит, так что сложно сказать, то ли это Пея[34], то ли Соколь[35], но слышу, что по-польски. Рэппер читает рэп, что он честен, что делает свое и никого не копирует, что всегда остается сам собой, и что больше всего на свете рассчитывает на уважение зём с ошки[36]. Такие вот дела. Парни ритмично кивают головами. Похоже на то, что все согласны с тем, что уважение зём с ошки — это дело серьезное, и что копировать никак нельзя. За спиной у них кладбище, за кладбищем — железнодорожные пути, а за рельсами уже Украина. Другой мир, к которому они сидят спиной.

***

Медыку к Польше присоединили только лишь в 1948 году. Я ехал через нее медленно, с открытыми окнами, и представлял себе, а что бы было, если бы не присоединили. Или чего бы не было. Не было бы, к примеру, памятника Грюнвальду. Возможно, стоял бы Шевченко. Или Бандера. У Шевченко была бы белая, растрепанная борода[37], а у Бандеры — развевающееся пальто. На постаменте Шевченко была бы размещена его стилизованная роспись. На постаменте Бандеры — остроконечный, пикообразный тризуб. Пацаны, точно так же, как и в Польше, сидели бы под памятником. Польский рэп наверняка бы не слушали, скорее всего, русский или украинский.

Дома были бы чуточку другими. Меньше было бы штукатурки — барашка, меньше жести на крыше, больше этернита — искусственного шифера, изготавливаемого из асбеста и цемента. Мостовая плитка была бы другая. Не "польбрук"[38], а такая, псевдобарочная, желтоватая. Уродлива, что холера. Бордюры были бы выкрашены белой известью. Кое-где стояли бы прессованные заводским образом Богоматери в молитвенной позе, выкрашенные в режущий глаз белый цвет. На продовольственном магазине было бы написано "Продукты"[39], а перед входом тянулась бы вытоптанная площадка. Из мусорной корзины торчали бы пластиковые бутылки с надписями кириллицей. В средине можно было бы купить майонез, кетчуп в пакетике и темную, пересушенную вяленую колбасу; сушеную и копченую рыбу, иногда — куриные ножки.

Машины были бы более потасканными. "Опели", "шкоды", "форды" и "аудики" смешивались бы с "ладами" и "запорожцами". Или же — с другой стороны — покрытыми черным лаком и блестящими SUV'ами с огромными задницами.

Хлопчики не ходили бы в коротких, спортивных штанишках, в спортивных белых носочках за щиколотку и спортивных куртках, а, скорее, обтягивающих темно-синих брюках, джинсах или спортивных штанах и в темных рубашках. Словом, в тряпках не с распродажи, а только с базара.

Пожилые люди в украинской Медыке выглядели бы, более-менее, точно так же, как и в Медыке польской. Даже говорили бы с таким же акцентом.

Жители украинской Медыки не ходили бы на остановку бусиков[40] в Перемышль, а на остановку маршруток на Мосциску, Грудек и Львов. Пшемышль они называли бы Перемышлем.

А среди них крутились бы поляки с рюкзаками. Украдкой бы фотографировали людей и спрашивали, как попасть на автобус до Львова. Некоторые, чтобы никого не оскорбить, очень следили бы за тем, чтобы говорить "Львив", а не "Львув". А другие демонстративно говорили бы "Львув", и вообще, громко разговаривали по-польски, и, глядя по сторонам, недовольно крутили бы носами. Иногда бы даже укоряюще чмокнули.

А в магазинах Медыки делали бы закупки польские мураши, чтобы потом, навьюченные и обклеенные товаром, с трудом переходить на другую сторону границы.

***

Пограничный переход в Медыке похож на прихожую преисподней.

По высохшей и утоптанной земле, время от времени перебитой куском асфальта или булыжной мостовой, крутятся люди с мятыми лицами и в мятой одежде. Они торгуют несколькими пачками сигарет, каким-то дешевым тряпьем, бутылкой водки.

Они ходят, показывают, чего у них там имеется для продажи под полами курток, в сумках, сумочках, курят сигареты — практически все: украинские, безразлично, что поляки, что украинцы, на кой черт переплачивать.

Они пьют паршивый кофе из пластиковых стаканчиков, одни и другие, поляки и украинцы. Едет нечто гуляшеподобное в деревянной будке неподалеку от перехода. Осматривают череду стоящих на границе грузовиков. Глядят, как водители большегрузных машин чистят зубы и прополаскивают рот минеральной водой из бутылки.

Поляки и украинцы, сыновья и дочери одной и той же земли, разделенной на две государственные реальности и сформированные, благодаря этому, в две различные действительности, пьют один и тот же гадкий кофе и глядят на те же самые усталые машины, заляпанные засохшей грязью.

Они глядят на желтую будку "Бедронки"[41], являющейся таким же символом Польши, как и памятник Грюнвальду и бело-красный флаг, развевающийся над этим борделем вокруг пограничного перехода.

"Бедронка", впрочем тоже выглядит помятой, от нее тянет металлическим запахом грязи и мокрой тряпки. Рядом стоят ряды будок, в которых можно купить мясо, поменять деньги, съесть умирающий кебаб или дохлую запеканку. Здесь воняет цыпленком, постным маслом и сыром. В центре всего этого торчит перепуганный, одинокий банкомат. Он торчит на этой засохшей сине-бурой земле, словно затерянный робот из Звездных войн на далекой, пустынной планете.

В воздухе, помимо смрада тряпок и нездоровой жратвы, висит запах постапокалипсиса и конца света, потому что GPS показывает, что в паре десятков метров начинается холодная, белая пустота. Кончается Польша, так что для польского GPS'а заканчивается реальность. Заканчиваются улицы, названия, бюро услуг. Кончается битва под Грюнвальдом, кончается "Бедронка". Все. Нет ничего, имеется лишь впечатление, что можно выставить голову за край вселенной.

Но о том, что мир, все же, не заканчивается, напоминает приграничное эсперанто: немного по-польски, немного по-украински, немного по-русски, когда уже совершенно невозможно договориться. По-английски никто даже и не пытается. Это еще не та модель глобализации. Это чистой воды прагматика, а не выпендреж. Водка, сигареты? Паперосы, вудка? Э, большой, а чего у тебя там в сумке?

***

Польские пограничники обращаются к украинцам на "ты". Хотя в последнее время это меняется и начинает господствовать холодная безличная форма. Ледяной обезличник. "Открыть сумку". "Цель визита". Украинцы, переходящие границу, стараются быть вежливыми-превежливыми, унизительно вежливыми, а польские таможенники жируют на этой унизительной вежливости и пухнут, набухают, леденеют, возвышаются. Иногда в отношении украинцев они ведут себя как психи. А вот поляков пропускают почти по-дружески. Иногда просто глупо делается.

***

Когда-то здесь была белая будка, обычная беленькая пластмассовая будка, а сверху надпись: "Украйина витае вас", а на дверях табличка: "вхид в Украйину". Теперь-то это переход самый настоящий. Только Украина начинается еще перед зданием, перед воротцами, перед всем эти предъявлением паспортов. Ею несет отовсюду, от мостовой плитки, от надписей, от ограждения. Солдаты иногда выходят на ничейную землю перекурить.

У украинских таможенников с настроением бывает по-всякому. Иногда заставляют снимать головной убор, когда сравнивают фотографию в паспорте с реальностью. Частенько там работают девушки. То они словно замороженная овощная смесь, а иногда веселые, как будто чуточку приняли.

— Земовит, — смеялась как-то одна такая, открыв мой паспорт. — Земовит! Что это еще за имя, Земовит! Земовит, а скажи мне, с какой целью ты пребывал в Украине? У тебя девушка тут, в Украине? Нет? Так почему не заведешь? Что случилось, Земовит? Что с тобой происходит? Немедленно возвращайся на Украину, Земовит! — хихикала она. — И найди себе на Украине девушку, Земовит!

В тот раз я вежливо улыбался и высматривал, где там на столе лежит сумочка с чем-то перевозимым нелегально, с чем-то конфискованным. Беленьким, зелененьким, пестреньким. Но не было. Стол, какой-то календарь, какая-нибудь картинка. На стенке президент. Раньше был Кучма, потом Ющенко, потом Янукович с прической, напоминающей нечто среднее между Элвисом и сельским ходоком по бабам, теперь висит Порошенко с лицом сонного плюшевого медведя. Украинская жизнь, украинский мир, украинские ассоциации.

***

Над границей вечно висит несколько нервная атмосфера. Всегда чуточку не хватает дыхалки, даже когда вроде как и весело. Потому что все это немного как смех Джокера[42]. Стоят люди и в потных ладонях держат паспорта. Они нервно переступают с ноги на ногу. Перейти границу, войти из одной реальности в другую, из одного мира в другой — не может быть просто. Когда-то я частенько видел, как в паспорта совали по несколько долларов. Сейчас подобное видно реже.

Украинские пограничники — я люблю себе это представлять — защищают доступ в страну, которая еще несколько или полтора десятка лет назад для них была чем-то чужим. Страной, которую они даже и не знали. Украина была для них теорией, названием из учебника истории, отчизной народных песен, казаком из мультика. Во всяком случае: не до конца реальным политическим бытием. Ни валютой, ни армией, ни гербом, ни территорией, которую следовало защищать. И я всегда размышляю над тем, что находится у них в этих головах, покрытых фуражками с тризубом. Вот как это все у них складывается в единое целое. Тут — мы. Там — они.

***

— Когда наступит Новый Мировой Порядок, — так говорил мне как-то один мужик, украинец, в приграничной очереди, — так всего этого уже не будет. Всех этих границ, очередей. Европейский Союз я в заднице видел, все только о Евросоюзе и талдычат, а тут ведь речь идет о чем-то другом, о чем-то большем. О Новом Мировом Порядке. Вот это будет будущее осмысленное, а не Европейский Союз.

Очередь продвигалась очень медленно, тогда мы ехали на автобусе из Украины в Польшу, всех заставили выйти, нужно было выкладывать мешки на металлическом, холодном столе, похожем на стол для вивисекции.

— Все жалуются на грядущий Новый Мировой Порядок, — продолжал мужик, — они боятся, что в руку чипы будут вживлять, а вот мне он, Новый Мировой Порядок, даже нравится. Такой вот Порядок, это хорошая идея. Одно правительство на всей земле, никто ни с кем не воюет. И пускай себе правят иллюминаты или эти, масоны. Мне оно мешает? Они что, плохого людям хотят? Я много читал про иллюминатов и масонов, их планы вовсе не были такими нехорошими. Я бы даже сказал, планы у них были хорошие. Мир на земле, стабилизация. Правление специалистов. Это же хорошо. Стабилизация — дело хорошее. Правление специалистов — дело хорошее. Так что пускай даже те чипы будут. По крайней мере, безопасно будет. Будет как при Советском Союзе, только не москалями сделанном.

— А кем же? Ящерами? — спросил я, подходя на шаг ближе к столу для вивисекции, за которым стояли бледные украинские пограничники в огромных фуражках.

— Каких еще ящеров, — ласково усмехнулся мужик. — Это уже теория заговора. Америкой. Ведь это именно там правят иллюминаты и масоны. Вы видели план строительства Вашингтона? Это же пентаграмма! Масонский символ! Ну а доллар вы видели? Сколько там масонских символов? Ведь ту усеченную пирамиду вы там видели, с тем глазом в треугольнике? Ну вот, пожалуйста. Америка править будет. Так что, плохо будет, как Америка править будет? Когда сделает нам порядок?

***

Я положил свой рюкзак на металлическом столе для вивисекций.

— Открой, — скомандовал пограничник.

Я открыл. В этом свете ртутных ламп, словно в прозекторской, мне казалось, что у него вертикальные зрачки.

— Вынимай, — сказал пограничник.

Я начал вынимать.

Вначале он обращался ко мне на "ты", а я к нему на "вы", но под конец тоже перешел на "ты". Зрачки у него, как мне показалось, еще сильнее сузились. Побледнеть сильнее он уже не мог, потому что и так уже был синий как смерть.

— Идем за мной, — сказал он мне.

Мужик, ратовавший за Новый Мировой Порядок, легко и сочувственно мне улыбнулся.

Мы оставили мои растасканные, еще теплые и даже чуточку подванивающие личные вещи на металлическом столе, грязные носки и футболки выглядели словно исходящие паром внутренности. Мы отправились в пустой автобус. Тот стоял покинутый, с открытыми багажниками. Выглядел он беззащитно и будто бы испуганно. Эмблема Мерседеса блестела у него на носу словно дорогие часы на руке западного туриста, затерявшегося в самом центре славянского жилого района. В кабине было темно. Пограничник показал мне глазами на черный прямоугольник двери.

— Заходи, — сказал он.

Я вошел.

Пограничник за мной. Мы подошли к моему сидению, и тут пограничник как с цепи сорвался.

— Где у тебя наркотики?! — шипел он, заглядывая в отделение над сидением, заглядывая под сидение. — Где наркота, сука?!

— Ты же прекрасно знаешь, что у меня их нет, — ответил я на это, на что тот поглядел на меня взглядом ящера и сказал:

— А знаешь, что в любой момент они могут у тебя быть?

Теперь уже я сделался ящером, ограничил все движения, напрягся. Он меня пугал, показывал свою власть. И весьма эффективно: ледовый лифт ездил по позвоночнику вверх и вниз. Да, я знал, что в любой момент те могут у меня быть. Я знал, что в любой миг он может все, а я не могу ничего. Я знал, что не могу даже чуточку уступить в отношении его временного, пограничного всевластия, потому что в тот же миг, в течение этих нескольких кратких минут — он будет иметь меня всего. Ничто меня перед ним не защищает. Никакие предписания, никакие законы. Между ним и мною висела голая сила, голая возможность, в отношении которой все выдумки типа "права" сводились к прекраснодушным теориям.

Он внимательно пригляделся ко мне, глубоко вгляделся прямо в глаза, оценил произведенное впечатление, после чего мгновенно утратил интерес ко мне и, не говоря ни слова, как будто бы в автобусе меня вообще не было, вышел. Я остался сам, в мрачном автобусе, с сосулькой вместо позвоночника. Потом я этого пограничника уже не видел. Когда я вернулся к своему выпотрошенному рюкзаку, там стоял другой рептилоид и, с отвращением сжимая узкие ноздри, глядел на мои не совсем чистые носки и трусы-боксерки.

— Твое? — прошипел он. — Забирай.

***

На польской границе поляки обрабатывали мужика, ратовавшего за Новый Мировой Порядок. Он стоял с миной снисходительного мученика и глядел на то, как его багаж перебирают уже во второй раз. Поляки с мордами, холодными словно мороженая пицца, лаем отдавали команды, а мужик, с достоинством на лице, отвечал на вопросы. Он пытался говорить по-польски, а это было ошибкой. Эти его попытки пограничники считали проявлением покорности. И чем больше, по их мнению, он покорялся, тем сильнее они его презирали. В конце концов свое презрение они довели до такого состояния, что начали верить, что этот худой, синий лицом тип не представляет никакой угрозы для Жечипосполитой — и его отпустили. Мы вновь уселись в автобус. Мужик был помятый, но настроение было спокойным. Он слабо улыбнулся.

— Придет еще когда-нибудь Новый Порядок, — сказал он по-польски. — Пан еще увидит. Когда-нибудь еще будет хорошо. Придут масоны и нас освободят.

***

Это было весной. Уже сделалось зелено, и сквозь вонь продуктов сгорания горючего без катализаторов и товота пробивался запах цветения. Границу я пересек пешком и очутился в Шегини.

Сначала я отправился на автовокзал посмотреть, а не едет ли что-нибудь на Львов. Потому что теперь здесь, в Шегини, имеется автовокзал. А когда-то его там не имелось, раздолбанные маршрутки дикарями стояли сразу за переходом, возле магазина с водкой и конфетами, словно привязанные то тут, то там и к чему только можно привязать лошадь: к поручню, к столбу, к воткнутой в землю палке. Ну а потом все начало изменяться. Потому что Шегини — с какого-то времени — это самое богатое в Украине село. Так говорят.

Все здесь, как говорят, куплено за контрабанду. И построено за контрабанду. Дома, магазины, все. Газ, говорят в Шегини, нам проложили, потому что мы заплатили бабками, полученными от контрабанды. Бабками за водку и сигареты. Все за пойло и курево. Лампы на улицах. Асфальт. А вы думали, говорят, за что? Что государство дало? Как же, даст тебе государство, говорят они, стуча пальцем по лбу. Езжай себе дальше, в Украину. Там увидишь государство. А у нас, в Шегини, культура. Все только лишь благодаря контрабанде. Все за курево, за водяру, за перегнанные машины, за торговлю. Так можно? Можно. А говорят еще, что Украина не действует.

***

А контрабандой таскают самое разное. Сигареты, спиртное, это известно, а помимо этого — все, что только можно. Автомобили, целиком и по частям, наркотики, старопечатные издания, иконы настоящие, иконы поддельные, электронику, одежду, украшения, колбасу, сыр, все чаще — оружие. Лекарства. Или, к примеру, пиявок. Один водитель маршрутки из Шегини до Львова рассказывал мне, что его знакомый, занимающийся народной медициной, пытался перевезти несколько сотен штук в Польшу. Польские таможенники устроили ему скандал за негуманное отношение к животным. Какие животные, говорит знакомый, это же пиявки, но они его не слушали. Пиявки, доказывали они ему, это животные, такие же как собака или рыбка гуппи. На мужика навесили штраф, пиявок конфисковали, а ведь на одной пиявке, печально рассказывал маршрутчик, можно заработать несколько евро чистыми. Водила никак не мог понять, с чего весь этот сыр-бор. Ведь этих пиявок польские пограничники наверняка сразу же выпустили в какую-нибудь лужу. Предполагая, конечно, что сами не торганули с выгодой по несколько евро на штуке. Только они же сейчас, эти европейцы, все легально, все по закону, иронизировал, так что наверняка не сплавили, а вылили. Во всяком случае, какая разница, — спрашивал водила, — эти пиявки сидят в своем пруду с польской или украинской стороны? Разве то, что эти пиявки сидят в пруду по польской стороне, приносит кому-нибудь выгоду, к примеру, помогает кому-нибудь зарабатывать на занятии народной медициной? Кому какое дело до этих пиявок? Кому это мешает? Ну почему мужик не мог заработать? Зачем людям устраивать такие проблемы?

Или вот голуби.

Ехал я как-то автобусом с паном Васылем. Из Польши в Украину. Пан Васыль был из-под Ивано-Франковска. У него было широкое лицо, смуглое, оно в чем-то походило на медную сковороду. Работал он в Польше, на Поморье, у какого-то родича. У какого-то дальнего кузена, сына переселенца по операции "Висла"[43]. Работал на стройке, потому что у родственника строительная фирма, а чтобы было еще дешевле, он возобновил в последнее время контакты с отчизной предков и привлекал оттуда рабочую силу. И вот теперь пан Васыль возвращался к себе. Вез он живых голубей, завернутых в газеты. Потому что, как сам рассказывал, он разводил голубей. С отцом. Занятие это было в какой-то мере хобби, в какой-то мере — коммерческим. По-разному.

Я спрашивал, как же он этих голубей перевозит. В клетках в багажном отделении? На крыше автобуса? Тот показал. Встал и протянул руку к полкам над сидениями, покопался там и вытащил рулон "Газэты Выборчей", острожненько развернул. Голубь глядел отупевшими глазками-бусинками, целился тупым клювом. Пан Васыль вылил себе на палец капельку воды, подставил голубю под клюв. Голубь выпил. Васыль спрятал голубя, достал другого, третьего, четвертого, напоил.

— А чего они, эти голуби, такие спокойные? — спросил я.

— Ты и сам был бы такой, — спокойно заметил пан Васыль, — если бы почти сутки ничего не ел.

Мы подъезжали к Медыке. В сером свете уже были заметны двуязычные надписи, польские и украинские. Что-то про мебель, про кафельную плитку. Пограничники, сначала одни, потом другие, вихрем влетели вовнутрь, наделали шуму, забрали паспорта, покрутились еще тут и там, а к голубям даже и не заглянули.

***

Ходят различные байки про казаков пограничья. Например, про хлопчика двадцати с лишним лет, который пробовал переехать польскую границу "тараном". С собой он вез несколько десятков тысяч пачек сигарет почти что на сто тысяч долларов, и у него не было особой охоты на польскую мелочную проверку. Когда оказалось, что чесать его будут-таки сильно, он нажал на педаль газа своего "мерседес-спринтера" и расхерячил бело-красный пограничный шлагбаум, с лету врываясь на польскую территорию. Он только позабыл про заостренные прутья, которые выскочили из асфальта и порвали ему шины в клочья. Хлопчик не собирался ожидать, пока поляки его захапают, и рванул сам: он открыл дверь и мотанул в Польшу[44] мимо усталых и изумленных водителей в своих машинах, оставляя изумленных пограничников с раскрытыми ртами. Не знаю, по какой причине те его зауважали, то ли по причине крайней своей глупости, то ли отчаяния. Ведь страшно нелегко вот так попросту раскочегарить всю эту машину государственного принуждения, всего того засовывания человека в бюрократические засеки: тут стоять столько, там еще столько, тут открыть, там показать, там дать объяснения. У него не было на все это желания, он не хотел терять на все эти глупости времени, так что попросту нажал на газ и вырвался вперед, словно камикадзе расхерячивая шлагбаум. А когда аппарат государственного принуждения его все-таки настиг и разорвал ему шины в клочья, он смылся, как стоял, в Польшу, чужую, что ни говори, страну. Я думаю, а вот что он делал дальше. Шатался по приграничным деревням без особого замысла или пытался перейти через "зеленую" границу. Например, через Сан, где-нибудь в Бещадах[45], где на границе пусто, словно в зеленом космосе, а Сан бывает настолько мелким, что называть его пограничной рекой — это сильное преувеличение. Или он пытался прорваться в один из польских городов, в котором у него были знакомые или хотя бы контрагенты, каким-то образом попытаться объяснить потерю товара на сумму почти что в сто тысяч, укрыться, пытаться сделать себе новую личность. Или же, может, принимая во внимание массу хлопот, в которые сам же и вляпался, к примеру, ведь не исключено и такое, бросился под поезд или повесился на брючном ремне.

Ведь, понятное же дело, что выиграть он никак не мог, и, раньше или позже, действительность, с помощью государственного аппарата принуждения, должна была его сцапать. Так что, скорее всего, следует предполагать, что он понимал это, хотя сам перед собой притворялся, будто бы все идет по-другому.

Но на какой-то миг он был словно Ковальский в "Исчезающей точке"[46] ("Исчезающая точка. На несколько секунд он мог испытать неограниченную свободу, которую могут почувствовать только изгои и те, которые ничем не рискуют. Все, которые ненадолго осознают, что вся эта байда хорошим кончиться не может, но — под конец — что кончится хорошо.

Ему и так повезло, по крайней мере, на какое-то время: парой месяцев ранее другой контрабандист желал сделать то же самое на машине "рено трафик": пограничники вытащили его из кабины и сразу же надели наручники. Дополнительного времени ему не дали. Того самого мгновения убийственной свободы, после которой уже только потоп.

***

Местные говнюки по вечерам устраивают здесь игры на своих авто. Выглядит это так: они разгоняются и резко тормозят на самой грани своего мира, делают разворот и возвращаются к себе, в глубины собственных жизней, своей реальности. А машины у них частенько с польскими номерами. Перемышль, под-Перемышль, Ярослав: RP, RPR, RJA. Украинские пошлины слишком высоки, чтобы имело смысл регистрироваться у себя. Иногда размер пошлины превышает сумму, которую дал за машину. Эти пошлины — еще со времен Януковича. Народ рассчитывал на то, что после Майдана все как-то поменяется. А потом случилась война, более важные проблемы, так что этот вопрос как-то тянется… Все размылось. Граждане не возмущаются, а что: из-за дурацких пошлин снова на Майдане стоять? Это же сколько раз на год посылать нахрен собственную жизнь и революцию делать. Вот на это народ на Украине понимающий, комбинацию какую-нибудь вывернуть умеют. Так что машины регистрируют на несуществующий адрес в Польше. Правда, раз в какое-то время приходится пересечь границу. Ну а это уже не такая и проблема, ведь они же и так ездят в Польшу за товаром. Впрочем, способов хватает. Один знакомый из Ужгорода ездит на словацких номерах. Говорит, что возможностей тут несколько.

— Первый способ, — рассказывает он, — это пересекать границу раз в неделю. То есть, — тут же прибавляет он, — не надо даже въезжать на территорию другой страны, нужно только на украинской границе выехать из компьютера. Понял? Это означает: покинуть украинскую таможенную территорию. Пока что раз в неделю, но хотят сделать раз в месяц. Все депутаты из пограничных районов эту идею поддерживают. Перед выборами. Второй способ, — рассказывает, — делаешь себе бумагу, что машина в ремонте. Даешь взятку в десять баксов в автомастерской, и они тебе такую бумагу выставляют, тогда за границу можно не ездить с полгода, а то и больше. Третий способ: устраиваешь себе документ, что работаешь в зарубежной фирме, а тачка служебная. Тогда нужно будет выезжать только раз в году. Ну и так далее.

***

В обложенном алюминиевыми панелями магазине с конфетами и спиртным сейчас располагается мини-бар. Можно съесть куриную или рыбную котлетку, холодную или разогретую, какой-нибудь салатик. Можно выпить кофе, чаю или водки. Пограничье, словно из вестерна. Мужики сидят за белыми столиками, с бумажными тарелками, пользуются пластмассовыми ложками и вилками. У них коротко остриженные волосы и глаза на затылке. Это они производят пограничное богатство. Это благодаря ним в Шегини имеется асфальт, газ и уличное освещение.

Когда они уже съедят свои салаты с майонезом, прочитают свои мятые газеты, а в них спортивный раздел, криминальную хронику и объявления "куплю/продам", то выходят из магазина, закуривают и прищуренными глазами глядят на других героев пограничья, которые расположились по другой стороне.

***

Потому что по другой стороне стоит отряд пограничных войск. Он располагается за стеной, выкрашенной совершенно не по-военному, розовой краской. Избыточное соблюдение формы никогда не было сильным пунктом Восточной Европы. Это не следует путать с бесцеремонностью. Бесцеремонность — это разрешать себе плевать на форму в рамках какого-то порядка. В Восточной Европе поддержание формы воспринимается как ненужная трата сил.

Я крутился по округе, пытаясь подцепиться к чему-нибудь, едущему до Львова, и наблюдал за тем, как пограничники и приграничные ребята приглядываются одни к другим. Солдаты стояли под стеной, на пост-советской версии польбрука и поглядывали на тех, кто стоял под бывшим магазином. Немного с любопытством, немного с вызовом. Они тоже курили. На них была полевая форма, синяя, в маскировочные пятна. В этой форме они были чем-то похожи на больших, блестящих насекомых.

А еще они были похожи на завербованных в армию бандюков: сытые, гибкие, выслеживающие, как будто в любой момент готовы были схватить саперные лопатки и как можно скорее мчаться ебашить тех, что стояли по другой стороне. Польские пограничники по сравнению с ними выглядели зубрилами из приличного лицея.

У одного из украинских воинов в руке была пластиковая сумка в леопардовые пятна, точно такая, в которой пожилые дамы во всей восточной части Европы носят коробочки конфет на именины и результаты врачебных анализов. Все вместе на фоне розовой стены выглядело ну просто офигительно.

***

Иногда я даже пытался заговаривать с этими солдатами, крутящимися возле части, только, как правило, смысла в этом не было. Они или пожимали плечами и повторяли, что понятия не имеют, что я имею в виду, или же бурчали чего-нибудь типа "да отъебись ты". Или же, что тоже случалось, сами переходили в нападение и начинали приебываться. А шо, а чего это я спрашиваю, а какое мне до этого дело, а не шпион я какой случаем? Ну да, отвечал я тогда, чтобы разрядить напряжение, если бы я был шпионом, так вот так вот сейчас, прямиком за границей, вот взял бы вам и признался. Но вообще-то им по барабану было, шпион я или нет, так что, чаще всего, они просто отходили.

За оградой, уже на территории части, стоял бюст какого-то мужика с буденовкой на голове. И с большой звездой. На постаменте было написано, что это бюст Григория Яковлевича Варавина.

Весь Варавин, от груди до макушки, был выкрашен краской "под золото", в связи с чем выглядел прямо как Великий Электроник из фильма "Пан Клякса в космосе". Меня несколько удивляло, что на западной Украине, с ее памятниками Степану Бандере и надписями: "УПА — героï", не только оставили на видном месте большевика в буденовке, так еще и золотой краской его выкрасили.

Несколько раз спрашивал я у солдат, кем был этот Варавин, но они отвечали, что "а хуй его знает" или же "а нахуя мне это надо знать". Действительно, меня как-то это и не интересовало, но однажды я взял и проверил. Григорий Яковлевич Варавин был комбайнером из Воронежа, призванным в пограничники, кандидатом в члены партии, героем советских букварей и святым покровителем советских пограничных войск. Одним словом — советским святым. Мучеником. Погиб он в 1933 году в перестрелке на советско-польской границе.

Он погиб, потому что помчался защищать советскую отчизну от не до конца определенных "врагов", наверняка — контрабандистов, которые пытались нелегально — а как еще с контрабандистами бывает — пересечь границу. А он помчался, несмотря на то, что был больной и даже имел освобождение от врача. Так писал агиограф[47] советских героев Эрнст Брагин в одной из патриотических советских книжек "Навечно в рядах". Так что вот побежал Варавин, покашливая и с высокой температурой, спасать границы Великой Земли. Но ему не повезло, потому что, как только он добежал на место, его ранило в живот, и он уже не вернулся в родной Воронеж, чтобы косить поля на комбайне. Он не успел даже выстрелить. Его объявили героем, а его именем назвали тот погранотряд, в котором он служил. А через пару лет, как это назвал Брагин, "граница передвинулась на запад", а вместе с границей на запад перевели и отряд имени Григория Яковлевича Варавина. Граница впоследствии передвигалась еще несколько раз, всегда вместе с памятью о Григории Яковлевиче. Всегда, вплоть до 1991 года, когда Советский Союз распался, а Россия — его законная правопреемница, отступила на тысячу километров к востоку и о своем герое позабыла. Его заброшенную память и заброшенный бюст пригрели пограничники уже самостiйноï Украины.

Они сделали, что могли. Как умели. То есть, взяли и покрасили его "под золото", из-за чего он стал похож на космического пришельца из дешевых научно-фантастических фильмов пятидесятых годов, а над головой у него развесили украинский флаг. Только это, похоже, им и стукнуло в голову. А что еще могли они сделать? Обвешать цветочными гирляндами, как в Индии? Печальными, золотыми глазами глядел теперь Варавин не на воронежские колхозы, а на совершенно гадко отремонтированное здание воинского подразделения, на бордюры, покрашенные розовой краской, той же самой краской, что и стена вокруг части. Русские буквы, которыми на постаменте были выписаны имя, отчество и фамилия, сменили буквами украинскими, потому что, большевик — большевиком, а Украина — Украиной, опять же — западная, в принципе и в теории не терпящая всего советского и москальского. Но Варавина, похоже, пожалели и приняли в качестве своего. Так что теперь Григорий Яковлевич Варавин стал называться "Ґригорiй Якович Варавiн". Независимая Украина, подумал я, проявила исключительную нежность к воронежскому комбайнеру, большевику, кандидату в партию, герою СССР.

Номер одиннадцать

Во Львов от границы едешь по дороге М11, через Мостиску и Городок. Легче и дешевле всего — на маршрутке. За последнее время тот жестяной зверинец, что пасся на майдане Шегини как-то упорядочили. А ведь когда-то стояло все, что только можно, что кто когда и откуда привез, смонтировал, склепал, склеил, примотал проволокой. Теперь же все маршрутки желтые, словно нью-йоркские такси. Очень часто индийские, произведенные фирмой "Тата", стремящейся производить самые дешевые в мире автомобили.

Все так же в маршрутках нельзя открывать окон, поскольку царит страх перед сквозняком[48]. Сквозняк — это самый страшный враг, и все представляют, что если мгновение в нем побудут, то до конца жизни застынут, одеревенеют и уже никогда не смогут шевельнуться. Что застынут в своем маршруточном кресле, и никакого будущего для них уже не будет. Друг другу рассказывают истории, что один их знакомый, родич или шурин посидел в маршрутке на сквозняке, и теперь ему повело лицо. Или что теперь у него больной на всю оставшуюся жизнь локоть. Есть в этом нечто от деревенского предрассудка, который обрел ранг природного закона. Моя бабушка, к примеру, до конца своей жизни хотела быть уверенной в том, не стоял ли я, случаем, на сквозняке. И не сидел ли на холодном. Всегда, когда в жаркий день я пытаюсь хоть немножечко, украдкой, приоткрыть окно в украинской маршрутке, раскаленной словно животные внутренности и воняющей телесностью и машинностью, потом и смазкой — все соседи на меня шипят. Шипит на меня и водитель, а водитель — что ни говори, какая-то власть. Вроде как ничего официального, а что ни говори, что-то вроде вождя маршрутки. Как правило, я поддаюсь, закрываю окно, потею и представляю себе страну, управляемую народными страхами, статьи Уголовного кодекса, начинающиеся с фразы: "Если кто с целью вызвать проток воздуха, так называемой "тяги", открывает два окна в одном помещении…", официальные таблички, привинчиваемые к оградам с запретом садиться на холодном, биллборды с надписями: "Гражданин! Хоть газетку подложи, чтоб волчанку не словить!". Надписи на спичечных этикетках: "Если днем балуешься с огнем, ночью можешь обдуться потом", ну еще информация на сигаретных пачках: "Министерство здравоохранения предупреждает, не кури — а то не вырастешь!".

Так что в самую страшную жару все окна в маршрутках плотно закрыты, от солнца и пекла защищают исключительно затянутые занавесочки. Маршрутки мчат по полному солнцу, но внутри царит полумрак, как и большую часть года в этих несчастных странах умеренного климата. И мчат они через восточную Галицию, по земле, которую польский миф лишил какой-либо реальности и превратил в утраченный рай. А она, эта Галиция, Галычына, имеенно здесь, обладает самыми реальными формами, живет самым распрекрасным образом. И все здесь точно такое, как в Польше, только другое. Дома, вроде как, и похожие — а другие. Бензозаправки как будто и похожие — а другие. Бордюры покрашены в цвета бензозаправки. Если "Окко", то желтой и черной краской, словно бы имперская Австрия никуда и не пропадала. "Лукойл" был покрашен в красно-белое, так "Лукойла" уже и нет. С посещениями у них паршивенько было. Тогда владельцы заправки поступили по-хитрому: на характерный красный навес с надписью "Лукойл" летом 2014 года они наложили новенький, разноцветный, с названием австрийской фирмы "Амик", учрежденной несколькими месяцами назад в Вене, и которая махом скупила все станции "Лукойл" в Украине, но даже год спустя не имела своей заглавной статьи в Википедии. Зато их Интернет-страница характеризуется трогательной простотой и экономностью: на ней несколько тонированных снимков, связанных с нефтью и энергией из большой серии фотографий. Фирма "Амик" вовсе не лихая, информации на их странице слишком много не найдешь, зато каждый абзац начинается с очень милой алой капельки, которая, наверняка, должна символизировать нефть — кровь современных обществ, ну а снимки правления представляют собой исключительно улыбающиеся, пышущие энергией лица с немецкими фамилиями. Оперативным директором Amic Petrol является поляк, который перед тем работал в Польше и Чехии на "Лукойл".

Ну да, станции "Амик" обрели новые навесы, но на зданиях виднеется старая, добрая лукойловская красная краска и характерный, лукойловский шрифт надписей. Обслуживающий персонал печален, а среди бензоколонок гуляет ветер.

***

По дороге частенько исчезают полосы, и их необходимо себе представлять. Естественно, если хочется. Помимо того, водители, точно так же, как и на Балканах, выезжая с подчиненной, любят выехать на средину дороги, а потом глядеть на едущих по главной невинными глазками серны: пропустишь или убьешь?

Летом все это и вправду напоминает сельскую идиллию, потому что маршрутка мчит между зелеными садиками-огородиками, проезжает ручейки и переброшенные через них дощечки, катит мимо зеленых холмов, то тут, то там поросших лесом.

Зимой дело уже несколько иное, зимой зеленая радость исчезает и на первый план выползает трупная синева. Рай превращается холодную, пост-совковую преисподнюю. Обнаженная земля высовывает перед глаза глядящих свои лишаи, раненные конечности, эпатирует белым потрескавшимся кирпичом, ржавеющим пост-апокалипсисом, а с воплей реклам опадает иллюзия радости, остается сплошное отчаяние и впечатление луна-парка в осенний дождь. Или впечатление клоуна из Макдональдса, который, весь в слезах, вусмерть упивается в дешевой, сельской пивной. Именно тогда людям в голову приходят различные странные идеи. Эта долбанная зима, когда ночь настолько тяжелая, что елозит своем черным пузом по действительности и запускает в головы страхи и фантомы о призраках и упырях, а день безжалостен и синюшен, словно сама смерть.

Как-то раз в мою маршрутку в каком-то уж совершенно никаком селе село несколько подростков в черных куртках и черных шапках. Все были пьяны в дупель. Во время езды они открывали двери и свисали на них. Радиоприемник орал: "Фай-дулі-фай. На вулиці Коперника, фай-дулі, фай-дулі-фай, била баба чоловіка, фай-дулі, фай-дулі-фай; на вулиці Перве Мая, фай-дулі, фай-дулi-фай, била баба поліцая, фай-дулі, фай-дулі-фай"[49]. Двери трещали, а пацанам было по барабану. Если бы они выпали, то свалились бы в ту амортизирующую, липкую ночь, в ту холодную, густую безнадегу, которая бы поддержала их, которая бы не позволила сделать им ничего плохого, ведь они: пацаны и та густая, черная безнадега знакомы вечно. Водиле по какой-то удивительнейшей причине тоже все было по барабану, по крайней мере, с самого начала фай-дулі, фай-дулі-фай. Он смеялся, специально ехал медленно, а потом это ему осточертело, мужик вскипел, ебанул их по-хамски, так что те втиснулись между плотно заполнившими внутренности маршрутки людьми и замерли. Мне казалось, что вместо глаз у всех черные ямы. Только одному из них беспрерывно звонила девица. Он ругал ее, называл блядью и тряпкой, но она продолжала звонить, словно была запрограммирована на эти звонки, и ничем другим заняться просто не могла. По радио жужжало "Фай-дулі-фай" и проверчивало мне дырку в голове: "На вулиці Перве Мая, фай-дулі, фай-дулi-фай, била баба поліцая, фай-дулі, фай-дулі-фай; раз по писку, раз по яйцях, фай-дулі, фай-дулі-фай, так-то пиздять поліцая, фай-дулі, фай-дулі-фай"

***

Таким образом, первым городком за польской границей будет Мостиска. По-польски, Мошцишка. Малюсенький и забитый, обвешанный вывесками словно медалями, восстановленный таким макаром, словно каждый член городского совета желал восстанавливать совершенно другой кусок и совершенно по-другому. В Украине говорят, что все здесь живут с "контрабаса", то есть, с контрабанды. С переброски товара в Польшу. И что все здесь, исключая привычную и приличную "ёб вашу мать", ежеминутно бросаются польской "курва матью", повторяют "я пердолю"[50] и вообще разговаривают на каком-то странном польско-украинском суржике. Имеется такая львовская комедийная труппа, которая называется "Курва Мать", и которая издевается над подобными стереотипами. Ребята записывают песни, снимают клипы. В Клипе "Гимн Мостиски" львовский хипстер[51] из банды "Курва Мать" стоит в каком-то мрачном, по уши напитанном сыростью и осенью месте в Мостиске, между покрытой лишаем детской площадкой и валящейся подворотней и читает польско-украинский рэп: "Это вам группа Курва Мать, будем про Мосцишку розповидать", а потом о том, что мэр города отдал распоряжение, в силу которого каждый, кто не занимается контрабандой, официально объявляется фрайером. В припеве хипстер высыпает стиральный порошок из сумки, изображающей громадный дильпак[52] с коксом или фетой (=амфетамин), танцует перед заржавевшими гаражами, а на фоне дамский голосок поет по-украински: "Польща, я люблю тэбэ".

***

Как раз в Мостиску, давненько, уже ехал со мной на маршрутке мужик, который вез из Польши мясо. Вез, потому что в Украине копчености, говорил он, и дорогие, и нехорошие, а вот в Польше — и лучше, и дешевле. Единственное, говорил он, нужно следить, потому что и тут может попасться дерьмо.

— Жалко, — прибавлял мужик, а сумку с мясом держал на коленях, — что кота у меня нет. — Если бы, — продолжал он, — был у меня кот, я бы в мясную лавку ходил бы с ним. Выбираешь колбасу, просишь отрезать кусочек, даешь этот кусочек коту, так он сразу знает, из мяса колбаса или не из мяса. Если съест, брать можно. Если не съест, тогда до свидания.

Ну а потом, уже и не знаю каким чудом, от этого мяса мы перешли на исторические темы.

— Дрезден, Лейпциг, — говорил он, а от мяса в его сумке несло мертвечиной, — это же все древнерусские города. Мы же под самый Гамбург подошли, Рим победили. Так, так. Украинец древним Римом правил.

Я глядел в окно, как ветер — или движение маршрутки — гонит пустые рекламные пакеты и клочья бумаги, а когда услышал это его "так, так" — повернулся к нему. Наверное, мина у меня была очень даже изумленная, он даже рассмеялся.

— Об украинцах, — сообщил, — писали уже Тацит и Птолемей. Понятное дело, — подчеркнул он, — тогда их украинцами не называли. Называли их карпами, потому что проживали они в Карпатах, или же остами. А слово "осты", — разглагольствовал мужик с мясом, — это искаженное слово "русы".

— А как же, — спросил я, — можно исказить "руса" в "оста"?

— Да очень просто, — ответил мне тот и стал загибать пальцы. — Вот, пожалуйста: "русы" стали "росами", "росы" — "оросами", "оросы" — "осами".

— А "осы" сделались" "остами", — угадал я.

— Ну да, — ответил тот. — Точно так же было и с Одоакром, который правил Римом после низвержения последнего цезаря, Ромулуса Августуса. Одоакр был пра-украинцем, оросом. На самом деле имя его было Отко. Отко перешло в Одко. Одко превратилось в Одкар, Одкар — в Одоакр. И так далее.

В маршрутке кроме нас ехало несколько пожилых женщин, они выглядели усталыми и полусонными. Молодые — наоборот — цвели и пахли жизнью Парни — хмурой энергией; девушки — демонстративной гордостью. За исключением солдата, который выглядел самым замученным из всех. В его глазах была клиническая депрессия. Создавалось впечатление, будто бы кто-то надвинул ему берет на голову, а он этого и не заметил, и теперь тот печально свисал с макушки. Сквозь грязное стекло солдат глядел на страну, которую был обязан защищать: на зеленую травку на обочинах, на небольшие домики в садах, на лезущую повсюду ту же зелень в тех же садах, на Богоматерей, отливаемых из белого гипса, все из одной-единственной формы, все застывшие в той же молитвенной позе, на кур во дворах, на машины с польскими номерами, потому что регистрировать в Украине было просто невыгодно. Это было задолго до войны в Донбассе, так что ему и в голову, видно, не приходило, что однажды придется сражаться по-настоящему. А с кем это? С Польшей? С Россией? За что? За эти заборы, то деревянные, то из листового металла? За эти продовольственные магазины с куриными ножками под бульон и чипсами с крабовым вкусом? За Украину? Это понятно, вот только чем на самом деле эта Украина является?

— Так, так, — ответил мужик с мясом. Одоакр, повелитель Рима, был оросом, пра-украинцем.

— И что это за теория? — спросил я. Так я впервые услышал об историке Святославе Семенюке. Я записал фамилию, а потом еще и поискал в Нэте[53].

***

Так вот, как считает Семенюк, по какой-то причине историки игнорируют эпоху наибольшего величия украинского народа. Время, когда украинский народ занимал земли, сейчас принадлежащие Венгрии, Румынии, Чехии, Австрии, Словакии, Польше, вплоть до Мазовии и Силезии. Повсюду там — считает Семенюк — можно найти русские топонимы. Он утверждает, что, помимо терминов "Червонная Русь", "Черная Русь", "Белая Русь" и так далее, необходимо, к примеру, говорить о "Венгерской Руси" или "Польской Руси".

Крупнейшим русским племенем, которое колонизировало запад, были — по мнению Семенюка — белые хорваты. Те самые, которые в польских мифах создали державу вислян с Краковом и Вавелем. Белым хорватом должен был быть легендарный Вальгерж Вдалы[54]. Поляне, кстати, это тоже русское племя: под Киевом долго еще жили их тезки, о них вспоминал и Нестор в "Повести временных лет".

В общем, украинцы сотворили полян, вислян и отправились на юг, где красивее всего, где менее всего славянско, где скалисто, приморско, оливково-рыбацко и островитянско: в Далмацию — и вот там они уже и остались, создавая Хорватию. Русь, скажем так, Средиземноморскую.

В каком-то смысле Семенюк прав. Ну а почему бы и нет. Ничего такого как объективная история не существует. Существуют исключительно исторические сказания, наррации. Поляки выводят свой род от полян, хотя точно так же, если б только пожелали, могли бы вывести свой род от вандалов, которые жили на берегах Вислы до прибытия туда славян. Ведь славяне всех не вырезали, а только смешались и навязали им собственный язык, но и от них много чего переняли. Тождественность, в конце концов, это ведь не точные науки. Часть болгар выводят свое происхождение от тюркских приволжских булгар, хоть говорят и не на их языке, но на языке покоренных ими славян. Идя этим путем, поляки могли бы свободно выбрать германскую, вандальскую тождественность, несмотря на используемый язык. Или даже славянско-германскую. Подобного рода смешанную конструкцию принимают многие славяноязычные македонцы, утверждающие, будто бы происходят и от славян, и от древних македонян, тех самых, что были у Александра. Почему бы и нет? Действительно, в VI веке на территории Македонии пришли славяне, привили македонцам свой язык, но и внедрились в их локальную культуру, в их среду. И как раз эта среда их сформировала, создала из них славян на македонский манер. Она создала славянских македонцев, но, тем не менее, македонцев.

Так что, да чего уж там, поляки могли бы заявлять свои права на Тунис: ведь это именно там, в конце концов, вандалы, пройдя через всю Европу и переправившись в Африку у Гибралтара, основали в V веке собственное королевство, которое можно было бы — а почему и нет — назвать первой польской колонией.

Словаки могут, а почему бы и нет, если им того хочется, прикручивать к своей коротенькой государственной истории историю Великой Моравы, огромной славянской державы, тянущейся от Кракова до Болотного Озера, или же до Балатона впоследствии. Ведь Великая Морава располагалась и на территории Словакии, так что многие словаки являются непосредственными потомками тех самых моравян. Захотят словаки назваться кельтским народом? Опять же: почему бы и нет? Ведь кельты, точно так же, как и великоморавяне, жили на землях Словакии, и наверняка они являются предками многих добрых словаков. Захотят назваться римлянами? Это тоже при желании можно доказать: ведь римляне до Словакии дошли, заложили укрепленные лагеря, писали на стенах в Тренчине, легионеры оставили здесь свой генетический материал, а римская культура — свое влияние, потому что местные копировали римские дома, бани и туалеты, посуду и украшения. В теории словаки моли латинизировать себе язык в XIX веке, в эпоху кодификации, и, хей, ave Slovaco-Romania, vale!

Поляки, украинцы, словаки, болгары, македонцы, венгры, немцы, румыны, сам черт-дьявол, все — все могут вести повествование, как им только хочется и нравится; все могут выкрасить факты в такие цвета, в какие хотят, но факты, непоколебимо, останутся фактами.

Хороший историк как и хороший юрист: в принципе, он способен протянуть любой тезис. Так почему бы, к примеру, украинцу не править Римом. О славянском происхождении Одоакра всегда много писалось, и эту теорию сложно вот так отвергнуть. А то, что прародина славян располагается на территории нынешней Украины, это уже…

Всегда можно представить себе такую версию истории, какая тебе нужна. Официальная история всех стран, то есть та самая, которую учат в школах — это тоже представление, только имеющее государственный аттестат. Если требуется, повествование можно повести так, чтобы это представление обосновать. Даже таким макаром, будто бы все мы являемся африканцами, ведь это же именно оттуда отправились на завоевание планеты представители вида homo sapiens.

***

Мы доехали до Мостиски. Мужик с мясом встал, попрощался и вышел, а я остался и поехал дальше. В очередном городке под польским названием Грудек, по-украински — Городок, на стенке одного из старых, восстановленных недавно домов можно было увидеть надпись: "Прадеды построили, мы — восстанавливаем". Мне это напомнило таблички, которые частенько можно видеть на польских, оставшихся после немцев землях. На них заклинания о пястовости Клодзка, извечной польскости Нижней Силезии или любуской земли. Но в отличие от оставшихся после немцев земель, где перед Второй Мировой войной людей, считающих себя поляками, жило очень немного, в давнем Городке украинцев жило довольно прилично. Почти столько же, сколько и поляков. С их перспективы польско-украинские споры относительно региона выглядят следующим образом:

"Городок стал важным стратегическим центром украинско-польской войны, когда орды поляков, как когда-то турок и татар, направились на Украину при активной поддержке "цивилизованных" стран, которые "ради всеобщего мира и спокойствия" мечтали о том, чтобы утопить Украину в крови, — писал о войне 1918 года Роман Горак[55], украинский писатель с рвением к истории. "Все эти банды хищников рвались, в основном, к Львову, но маленький, практически стертый с лица земли Городок стал у них на пути".

После войны поляков с украинцами, когда поляки заключили с украинцами соглашение, а потом кинули их в Риге, когда Жечьпосполита с Советами заключили, не принимая во внимание украинцев, трактат (именно за это просил прощения Юзеф Пилсудский у украинских офицеров, продолжавших сражаться с Россией, а потом сбежавших в Польшу, где их интернировали в лагере в Щипёрне) — Грудек остался при Польше.

Именно в Городке имела место одна из самых громких операций украинских боевиков, направленных против польского государства. В среду, 30 ноября 1932 года, боевики Украинской Военной Организации напали на польскую почту с целью получения средств на дальнейшую деятельность организации. Часть боевиков вошла в здание почты, размахивая пистолетами, вопя и стреляя в стоящих возле окошечек людей. Они рассчитывали на то, что терроризированные почтовые работники перепугаются и отдадут деньги, но тут они просчитались. Подстреленный ими в грудь судебный курьер оказался бывшим легионером-пилсудчиком и, к изумлению украинцев, тоже имел при себе оружие, более того, он умел пользоваться револьвером. Тяжело раненный, он выполз на улицу за удирающими бандитами, прицелился и начал их всех по очереди расстреливать. Первого положил на месте. Второй, в которого попала пуля, пробежал несколько метров и свалился мертвым. Четверо оставшихся пригибались под прицельным огнем, но, зигзагами, продолжали убегать. Улицы безжизненного, сонного, обычно, Городка превратились в сцену, словно из кинофильма Тарантино или Пекинпа[56]: те из украинцев, которые еще могли ходить, тащили воющих раненных дружков, оставляя за собой кровавый след. Курьер, с простреленными легкими и раскаленным револьвером в руке, полз назад в здание почты, зал которой походил на кровавую баню, заполненную кричащими от боли и испуга людьми.

Во время перестрелки в здании банка[57] украинцы ранили восемь человек, один из них впоследствии умер в львовском госпитале. Убегая, они убили одного польского полицейского и тяжело ранили второго. За нападавшими, под аккомпанемент оглушительного боя костёльных колоколов, в которые стали бить во всем городе в знак тревоги, двинулась облава. А в ней, кстати, полицейским помогали местные украинцы, и это именно они схватили боевиков, избили и сдали властям. Ибо, как это обычно бывает в национально-освободительных войнах, идеалисты чиновники сражений за независимость действовали, подготавливая народу почву под независимость, а народ не сильно этим интересовался и пробовал устроить себе жизнь в таких условиях, в каких ему довелось жить. Именно на такое "оподлевшее поколение" жаловался в ходе польской войны за независимость Юзеф Пилсудский, желая его "будить от летаргического сна грохотом взрывающихся бомб". Тяжела судьбина боевика, сражающегося за независимость. Когда сражается, то, чаще всего, считается, в том числе и среди своих, последним сукиным сыном, который втягивает спокойных людей в свое кровавое безумие. Точно так же, в более близкие нам времена, безумцами среди своих считались боевики ЕТА или IRA. Но если такой боевик выиграет, он станет писать историю и получит возможность называть предателями, которые не верили в его священную миссию, во имя которой можно было застилать землю трупами. Вот только именем предателя он будет разбрасываться экономно, ведь тогда пришлось бы им делиться, о чем редко вспоминает в учебниках истории явное большинство общества.

***

Поздней осенью 1932 года от возмущенного польского общественного мнения как-то ускользнул факт, что нападавшие совершили приблизительно то же, что и Пилсудский (а вместе с ним, среди всех прочих, Томаш Арцишевский, Валери Славек и Александр Прыстор, которые впоследствии сделались польскими премьерами), когда в 1908 году напал на российский поезд "Вильно — Петербург". В ходе этого нападения погиб русский солдат, несколько солдат было ранено. Подобные нападения, осуществляемые во имя "высших идей", красиво называли "экспроприациями", и если экспроприирующими были "наши", то их оценивали гораздо мягче, чем обычные разбойные нападения. Но в этом как раз случае в глазах общественного мнения это не были "наши".

Желтая пресса требовала крови, и свою кровь она получила: два боевика были приговорены к смертной казни. Годом ранее была пролита иная кровь, в том числе польского деятеля прометеевского движения[58] (кстати сторонника украинского дела) Тадеуша Холувки и главы польского МИД. Раскрученная спираль ненависти, обид и страданий, которые взаимно предлагали поляки и украинцы, завершилась взрывом, а уже взрыв этот расцарапал до живого все несчастное польско-украинское пограничье.

***

Как-то зимней ночью я ехал в Городок в "ладе самаре". Перехватил я ее сразу же за границей. Шофер сидел в средине, двигатель держал работающим, чтобы хоть немного нагреть салон, не перегружая аккумулятор. Он ждал полного набора пассажиров. На заднем сидении уже сидели двое. Я постучал в стекло, он кивнул, чтобы я садился. Немного подумал, есть ли смысл ожидать четвертого, посчитал, что нет — и мы поехали.

По радио шли новости. То были еще времена Януковича, и все трое, шофер и пассажиры, ругали его на чем свет стоит. Все были согласны с тем, что все дерьмо в стране — это из-за кацапов. Из-за москалей. И еще — из-за донецких. Вообще-то донецких тоже считали москалями, но как-то не до конца. Донецкий — это был донецкий. Разбойник, бандюга, совок, с вечными претензиями, дебил без каких-либо стремлений, лишь бы пожрать, забухать и задрыхнуть. Одним словом — сплошные отбросы. Ну а Янукович — понятное дело — тоже был донецкий. Все соглашались с тем, что дальше так быть не может. Что деды-прадеды не за такую Украину сражались.

Пожилое семейство, сидящее на заднем сидении согласно утверждало, что западная Украина должна отделиться — и конец. Что с этими с востока государство не сделать. Свободная Галиция, вiльна Галичина — вот что они говорили.

— И пускай они в пизду отделятся, а не мы, — мрачно заяви шофер, после чего воцарилась тишина. Вот этого супружеская пара, похоже, во внимание не принимала.

— Нууу, оно так, — после минутного молчания отозвался пожилой мужчина. — Но ведь… ведь это же не решит… это вообще не решение… ведь если останется так много…

— А референдум устроить, — вмешался водитель. — Пускай все голосуют: кто желает к России вместе со своим Януковичем, а кто желает нормальную, независимую Украину. И пускай те, кто желают, присоединяются к России, и будет тишина! Да, страна станет поменьше, ничего не поделаешь! А зачем мне Одесса, зачем Крым, на кой ляд мне Донбасс и Харьков, если они не хотят с нами, а с кацапами!

— Нууу, — сказал пожилой, — это не совсем то, что я имею в виду…

— Так а что вы имеете в виду? — спросил водила, поглядывая в зеркальце. — Свободную Украину илм свободную Галичину?

Снова сделалось тихо.

— Я имел в виду Украину, только… — начал пожилой. — Но… другую, понимаете…

— Только не эту, не киевскую, — заявила его супруга, и вновь воцарилась тишина, продержавшаяся практически до Городка.

***

А в Городке пожилая пара вышла и направилась в темноту. Он слегка прихрамывал, она его поддерживала. Водила куда-то позвонил и сообщил, что нужно немного подождать, чтобы забрать какого-то его знакомого. Тот должен был прийти минут через двадцать. Вот я вышел и стал шататься по городу. Было темно, холодно, на улицах никого. Каждые несколько метров — аптека. Многие люди открывали аптеки. Аптека — бизнес хороший. Он дает деньги и уважение. И убежище. Ведь в аптеках чисто, уютно, в аптеках можно почувствовать себя лучше, более, ну да, по-западному. Да чего уж там, по-немецки, прямо-таки по-скандинавски! Лишь иногда внешний мир вторгается в этот оазис чистоты, порядка и стерильности, как когда-то во Львове, когда в аптеку, где я покупал тот несчастный бальзам "Вигор"[59], влез пьяный, липкий от грязи, бородатый и сильно взлохмаченный мужик; он осмотрелся по сторонам, похоже, здесь ему понравилось, так что он просто лег на блестящий чистотой пол, свернулся в клубок и заснул.

Как продавщицы за стойкой, в накрахмаленных и пугающе белых халатах, так и покупатели, притворялись, будто бы ничего не видят. Будто бы ничего не случилось. Ничего не произошло, аптека, ничего не произошло. Так что и я делал вид, будто бы ничего не случилось, купил свой бальзам "Вигор", выходя — попросту обошел сладко сопящего мужика, а довольно скоро с помощью "Вигора" довел себя до похожего, как у того мужика, состояния, сидя на лавочке неподалеку от памятника короля Даниила Галицкого, стоящего на мраморном постаменте гадкого цвета.

"Галичина", — думал я.

***

Мы выехали из Городка и поехали через Галицию. Через ту несчастную страну, которую судьба вечно пристегивал к чему-то, чему она не до конца соответствовала. В начале письменной истории она принадлежала к православной "умме", как определяет эту общность украинский эссеист Микола Рябчук[60], а историк Ярослав Грицак описывает так: "Если бы […] какой-нибудь путешественник начал свой поход где-нибудь на Балканах (на землях нынешней Болгарии) и продвигался далее на север и восток, проезжая через Галицию, Киев, Москву в сторону Урала, если бы знал какой-нибудь из славянских языков, переводчик не был бы ему нужен. Он мог бы довольно легко объясниться с другими, а так же понять, что происходит в этой части света. Подобного рода путешествие без проводника и переводчика в западной части Европы бы просто не удалось […]. На востоке в это время весь мир православный, по огромным пространствам можно было бы переезжать от одной церкви к другой, везде действовал старославянский язык и византийская литургия. На всей этой громадной территории царило, в большей или меньшей степени, чувство связи с Киевом как колыбелью православной цивилизации […]. Это давало православному миру сильное чувство совместного пространства".

Галицкая Русь отламывалась от этого пространства уже со средневековья, когда Даниил Галицкий, которого украинцы зовут Данылом, принимал королевскую корону из рук римского легата Опизона и устанавливал с Римом церковную унию, кратковременную, правда, но являющуюся обещанием унии впоследствии. Когда его сын Лев принимал на своем дворе западноевропейских рыцарей, и когда Русь брала в качестве своего повелителя потомка мазовецких князей, Болеслава Георгия, который вестернизировал и колебался между православием и католичеством. Серьезно от "уммы" Галицкую Русь оторвал Казимир Великий вместе с венграми, пока, в конце концов, та не очутилась на стороне Жечипосполитой, становясь постепенно частью польского политического и культурного пространства, а после брестской унии — еще и религиозного. Галицкая Русь вплавлялась в польскость или, скорее, объединялась с ней в "республиканскости". Культура Польши для элит была привлекательной, она воспринималась здесь точно так же, как на востоке Украины российская культура. Но полонизированная Галиция перенесла тождественность Руси — в основном, в деревни, в провинцию, куда польская "господская" культура практически не доставала. Деревня и церковь донесли русинскость вплоть до XIX столетия, когда русинская тождественность сформулировалась заново, только уже на совершенно иных условиях. Точно так же, как и повсюду в других местах Европы, которая как раз переживала национальное пробуждение. Жечипосполитой тогда уже не было, Галицией правили австрийские Габсбурги, а галицийские русины давно уже позабыли, что это означает, быть частью восточнославянской "уммы". И хотя в течение всего периода правления австро-венгерской монархии подавляющее большинство украинцев жило в деревянно-земляной галицийской деревне, именно те, кому удалось из нее вырваться, участвовали в центрально-европейской belle époque наравне с представителями других европейских народов. Несмотря на то, что с точки зрения Вены, Галиция была "наполовину Азией", время венского правления видят на Галичине в качестве "золотой эпохи". "Умма", Россия — были совершенно иным миром. Конечно же, существовало осознание пан-украинского единства, национальной общности украинцев с российских и австрийских территорий, но — подобно полякам из различных заборов — украинцы с запада и востока глядели друг на друга как на представителей различных цивилизаций. Которыми они, по сути своей и были. И кто, собственно, знает, а не имели ли украинские галичане по сути своей больше общего с польскими галицийцами, чем с надднепрянскими украинцами. Впрочем, цивилизационные проблемы — это одно, но консервативный запад глядел на социализированных "всхудняков" (от wshód — восток) как на носителей анархического хаоса, который придет и сметет с лица земли прирученную и порядочную Галицию.

Тем не менее, когда габсбургская империя распалась на этнически-национальные куски, национально осознавшие себя русины, заставляющие теперь уже называть себя украинцами, пожелали иметь собственное государство, объединяющее украинцев из России и Австрии. Проект прокатил, но лишь на мгновение. Украинская Народная Республика просуществовала всего лишь полгода, после чего ее восточная часть вернулась под российскую власть, а западная — под власть Республики Польша. Но тогда уже не было и речи о принятии польской культуры: украинцы желали идти на свое, и для того, чтобы этой цели достичь, взяли бы в союзники даже дьявола. В 1939 году этот дьявол пришел, и украинцы подписали с ним договор кровью. Только весьма быстро, как с такими договорами и бывает, оказалось, что дьявольское наваждение было фальшивым: немцы начали относиться к украинцам не намного лучше, чем к другим "славянским унтерменшам" в округе, за что все оставшиеся "недочеловеки" посчитали украинцев предателями. Тот факт, что украинское националистическое движение еще перед войной заразилось царящим по всей тогдашней Европе фашизмом, и во время войны по локти запачкалось в крови своих соседей — только ухудшил ситуацию. Галичина, с выжженным на щеке клеймом преступника, отчаянно дергаясь и брызгая по сторонам кровью, чужой и собственной, попала под власть Москвы, под которой никогда ранее не была. Пришел Советский Союз. Щелкнули засовы. Свет погас.

***

В результате распада СССР родилась Украина. Галиция-Галичина была ее частью. Казалось бы, что галичане должны быть счастливы: наконец-то у украинцев было свое государство. Поначалу они, действительно, такими и были. Но быстро оказалось, что независимая Украина не имеет ничего общего с представлениями Галичины об украинской независимости.

Вместо украинского рая, амбициозного, патриотического, развивающегося, как и вся остальная Европа, и являющегося ее неотъемлемой частью, независимая Украина оказалась неспособным организмом, проеденным постсоветской патологией и — к отчаянию терпеть не могущих Москвы галичан — мало чем отличающимся от России как культурно, как в плане языка, так даже и эстетично. В огромной части надднепрянской Украины, не говоря уже про юг страны: про Крым, Одессу, Буджак, всегда достаточно слабо связанный с Киевом, советская культура доминировала над украинской культурой, и можно даже сказать, что сделала из нее свой собственный вариант.

Галичина, впрочем, тоже заразилась советскостью.

Осоветился и Львов, в который мы как раз въезжали.

Галичина

Перед Львовом стоит пост ДАI, это аббревиатура от "Державна Автомобiльна Iнспекцiя", Государственная Автомобильная Инспекция. Дорожная милиция. Сам пост — это уже пустая скорлупка, потому что ГАИ отменили, но водители наверняка долго еще будут перед постом интуитивно притормаживать, как вечно притормаживали. Молясь при этом: лишь бы только снова не приебались, потому что чего-чего, а приебаться те могли всегда. И дело было только лишь в бабках, ни в чем другом. Никакой там безопасности дорожного движения, никаких дел. Все это знали: и водители, и милиционеры, но одни перед другими продолжали разыгрывать дешевый театр. И никто, похоже, открыто перед этим не выступил. И одни, и другие знали, что если бы маска до конца свалилась, оказалось бы, что все живут в постапокалипсисе, в падшем государстве, в стране бесправия, в таком месте, где власти как таковой-то и нет. В пустом пространстве, которое способно заполнить лишь голое насилие. А вот этой вот правды боялись, похоже, что одни, что другие. Так что милиционер притворялся, что он и вправду чего-то контролирует и проверяет, а водитель — будто и вправду верит в то, что ему удастся убедить милиционера в том, что он невиновен и никаких правил не нарушал. И что вообще, речь идет исключительно о правилах дорожного движения. А вот этот номер как раз пройти и не мог, потому что штраф, если человек стал на своем, всегда было за что выписать. Если не за превышение скорости, так за грязные номера, за слишком большую концентрацию свинца в продуктах сгорания. Если водила сопротивлялся уж слишком долго, всегда можно было подделать результат выдыхаемого воздуха. И вот тогда уже сдавался каждый. А чего, лошадь всегда больнее лягнет.

По усилению дойки водителей инспекторами ГАИ можно было почувствовать царящий в государстве климат. Во времена Евро 2012 у гаишников был абсолютный запрет на то, чтобы брать взятки, и запрет этот они соблюдали. Но их начальство понимало, что этот запрет до бесконечности протянуть было нельзя. Раньше или позднее его бы нарушили, а тогда пострадал бы престиж начальства, не способного осуществлять распоряжения власти. Начальство не могло себе этого позволить, и палку не перегибало. То есть — формальный запрет, понятное дело, был всегда. Пьесы постоянно разыгрывались. Но настоящая жизнь настоящей жизнью и оставалась.

После того, как Евро завершилось, начался новый тур милицейского танца с водителями с целью отбить утраченные недели. Мусора размахивали своими черно-белыми жезлами как сумасшедшие, их воображение, касающееся способов выманивания денег и перепуга сопротивляющихся, оказывалось просто неисчерпаемым. Если водитель говорил, что у него с собой нет денег, милиционеры сами проверяли у него в бумажнике, копались в кредитных карточках, эскортировали к банкомату. Вместе с водителем, ну прямо как родные братья, они ломали головы над тем, откуда вытряхнуть наличность. А может одолжить? У соседа, у родственников, у знакомых. Они орали, они шантажировали, брызгали слюной, забирали документы, садились в своих "ладах" и ждали — час, полчаса, столько, сколько было нужно, чтобы водитель сдавался и приходил к ним сам, умоляя о возможности заплатить требуемую сумму. Лишь бы только отъебались, лишь бы только оставили в покое. А они, с государственным гербом на головных уборах, именем украинского государства обкрадывали его граждан словно придорожные бандиты. Государство служило палкой. Государством и его учреждениями пугали. Тюрьмой, арестом, лишением прав, лишением вольной воли. Точно так же, как и мафиози не нужно вытаскивать пистолетов из пиджаков, достаточно шепотом назвать имя своего капо или название своей организации, так и милиционеры шепотом называли имя Украины.

Впоследствии, во времена Майдана, они снова притихли. Боялись, ожидая, что будет. В тот момент, когда Майдан взял власть, они вообще ненадолго исчезли. Тряслись от страха. Потом вернулись, тревожно оглядываясь по сторонам. Какое-то время на дорогах было спокойно. Они сидели в своих "ладах", колупались в носах и предпочитали не размахивать жезлами. Им было известно, что они представляют все то, против чего мерзли люди на Майдане, против чего подставлялись под пули. Но потом, потихонечку-полегонечку, стали возвращаться к старым привычкам и давним способам заработка. Человек привыкает к любой ситуации. Даже к враждебным условиям. И он устраивается, потому что как-то устраиваться ведь надо. Потому что, Богом и правдой, иного способа зарабатывать у них просто не было. Официальная их зарплата составляла копейки. Нападения на водителей были единственным способом добывать средства на пропитание. Собственно говоря, они считали, что такой вот налог со случайным образом избранных водителей им это — попросту — их святое право. Страна действует теоретически, зарплаты у них теоретические, так что и они теоретически милиция, а про бабки каждый должен позаботиться сам. Добыть их оттуда, откуда их можно извлечь. Одни лишь дети, наивные типы и эстеты этого не понимали. Ведь неофициальные структуры функционирования государства складывались совершенно иначе, чем официальные. Официально медицинское обслуживание было бесплатным, но каждый прекрасно знал, что это чушь, и что бесплатное медицинское обслуживание может быть в Швеции, а не в стране, которое на него не способно найти средства. Так что каждый — и врач, и пациент — знал, что необходимо заплатить, чтобы тебя приняли. Образование, теоретически, функционировало, как и все остальные институции. На самом же деле, престиж, связанный с образованием, добывался с помощью бабла. Само образование было менее существенным, чем его престиж. И на рынке оно стоило меньше.

Так что теоретически Украина была страной, в котором действует парламентская демократия, а парламентские деятели действуют таким образом, чтобы представлять интересы граждан; страной, в которой гражданин, честно заплатив налоги, бесплатно пользуется дорогами, школами, больницами, и где можно чувствовать себя безопасно, потому что милиция охраняет невиновных и законопослушных, прокуратура прилагает все силы, чтобы объективно подходить к рассматриваемым делам, невиновных не осуждать, а для виновных требовать наказания, адекватного поступкам, где суды, в ходе судебного разбирательства, руководствуются буквой и духом закона.

На практике же Украина была страной, в которой здравоохранение и образование являются платными, где парламент принимает такие законы, за которые получит больше денег, где случайное взятие оплаты за пользование дорогами осуществляется посредством розыгрыша гротескного шоу, где милиция, суды и прокуратура могут, хотя и не обязаны, требовать для себя благодарности за выдачу соответствующего решения. И так далее.

После Майдана все это должно было измениться. Дорожная милиция пыталась, правда, вернуться к своей практике, но когда новоизбранный президент Петр Порошенко заявил, что с нынешнего момента "жить станем по-новому", водители начали бунтовать.

— "Так на кой ляд ты мне палкой размахиваешь, Порошенко сказал, что живем по-новому, так, курва, живем по-новому", так я им говорю, — рассказывал мне Роман, с которым я когда-то выезжал за пределы Львова, и который демонстративно ускорил возле поста ГАИ. К этому времени дорожную милицию уже разогнали, но еще какое-то время она, прежде чем их место заняла только-только формируемая полиция, пыталась как-то осторожно и с чувством чего-то хапать. Автомобили, стоящие у поста, словно имперские истребители у Звезды Смерти, за мчащимся Романом не тронулись, но через какое-то время мы увидали машину ГАИ, которая какой-то автомобиль остановила. Не сильно большой, не сильно дорогой, потому что тут риск тоже случается, но и не слишком дешевый, потому что тут имеется риск того, что взятка будет слишком маленькой. Так себе, средний класс. Я только увидел, что водитель размахивает руками и что-то орет, а гаишник с тупой миной делает вид, что ему все это пофигу, и чего-то записывает в блокнот, словно "придворные" Ким Чен Ына на фотках из блога "Ким Чен Ын смотрит на вещи".

***

Обожаю рассматривать снимки украинских милиционеров. Впрочем, российских — тоже, потому что это одно и то же. Эта непрактичность их формы. Эта расклеенность, эта бесформенность. Все то, что так много говорит об этом несчастном, восточном пространстве. Все эти милиционеры выглядели ни на что не способными даунами. Штаны с них сваливались, трусы были видны, обувь растасканная и грязная, рубашки натянутые на животах, волосы под фуражками потели и вылезали из-под них: волосы прямые, серо-бурые. Форма вечно уродливая, как будто бы ее проектировщики непоколебимо стали на своем, будто бы постсоветские милиционеры обязательно должны быть символом восточноевропейского стереотипа. Они выглядели пародией на западную эффективность формы. Как некто, кто делает вид, только у него не выходит. Да, я обожаю издеваться над снимками этих бедных мусоров из мотоциклетных подразделений, которые, вроде как, обязаны выглядеть cool, в высоких ботинках, кожаных штанах и куртках, вот только штаны эти у них вечно сваливаются, штанины налезают на притоптанные пятки, носки ботинок вечно поцарапанные, куртки вечно большие и вздуваются на ветру слоно паруса. Или же видом тех неспособных обитателей обочин, с их черно-белыми жезлами, свисающими с запястий, с руками в карманах, в этих их дебильных костюмах, выглядящих тюремной версией лыжных комбинезонов, в этих их папахах или сельских кожаных шапках с меховыми ушами. Нет, в советские времена не было такого, чтобы за человеком в форме девушки гуськом как привязанные шли…

Эти советские и постсоветские формы забрасывали их в эстетику компрометирующей, стыдливой для настоящих мужчин оперетты. По-моему Виктор Ерофеев писал, что Совдепия проиграла холодную войну именно по причине эстетики, поскольку грубо тесаные формы, которые та придавала совкам, были попросту пресными, слишком, простите уж, хуевыми по сравнению с западным культом крутости. Пресный Совок со своей пресной эстетикой, в этих своих коричневатых фрайерских штанятах в стрелочку, с этими своими карикатурными фуражками, словно из дурацкой комедии, в этих гротескных "ладах", теряющих запчасти на выбоинах, с зачесанными на макушку прядками волос и золотыми зубами, со всей своей запущенностью и притворством красоты, просто не мог выиграть у Запада, который мчался га шикарных автомобилях, который обладал фигурой модели и заебательскими тряпками, а его солдаты выглядели молодыми революционерами или ковбоями, небрежно таскающими охренительные винтовки и автоматы. Да, все было так просто. Совку попросту не хватило сексапила.

После падения СССР лучше не стало. Совдепия по какой-то причине не могла придать себе форму. Ее службы, отвечающие за форму — тоже. Потому что весьма много среди представителей служб порядка и армии было задастых, брюхастых, с толстыми ляжками, с дядюшкиными усами, набухших, толсторожих, обрюзгших или наоборот: садистически худющих, с пустыми рыбьими глазами типв. Или же с злыми глазами сукиных сынов. Иногда достаточно было заглянуть в такие глаза, чтобы сразу узнать: твое дело нахрен проиграно, и что приговор уже оглашен.

Потому что то и вправду был мир ничем не прикрытой силы и возможностей. Мир, в котором законы оставались чистой глупостью. Где, если ты хотел иметь какое-то право, то обязан был его обосновать: силой, словом, ругательством или принуждением. Где, если кого уж захватишь за шею, то обязан держать, пока схваченный не сдастся, не обделается от страха, пока у него хребет не треснет. Вот тогда можешь отпустить и править. Мир, в котором стражи закона действуют по принципам лагерных урок. И все они, в этих своих смешных, идиотских тряпках были похожи на клоунов из фильмов ужаса.

***

Львов Совдепия тоже перемолола. Когда я въезжал туда первый раз, полтора десятка лет назад, там все еще продолжалась постсоветская летаргия.

Впервые в жизни я видел все то, что раньше видел только в советских фильмах. Всю эту эстетику. И это произвело меня огромное впечатление.

Эти высокие, побеленные бордюры, возле которых грелись на солнышке допотопные "лады", "москвичи" и "волги", выглядящие истинными обитателями этих земель, живущими здесь задолго до того, как сюда пришли люди. Эти "зилы" для развоза по магазинам, кабины которых всегда красили в синий, а "морды" в белый цвет. Я понятия не имел, почему всегда именно так, но практически никто этого священного правила не нарушал, даже если владельцы и самостоятельно перекрашивали их ржавеющие или выцветшие туши.

Дома в жилых кварталах были из белого кирпича, и выглядели они ужасно. Практически каждый балкон был застроен. Их облицовывали пластиком, жестью, чем угодно, чем только удавалось. На балконы вытаскивались кровати, покрытые накидками. Таким образом получалась очередная комнатка. Местечко, где можно подремать… Блочные кварталы походили на рассадники патологий, но это было неправдой. Расхождение между качеством общественного пространства и изысканностью живущих в нем людей и их формирующих в Совдепии было, наверное, самым большим в мире. Лично я всех этих советских и постсоветских людей обожал. Мне нравилась их спокойная уверенность, что мир вовсе не является гадким и пугающим местом, что достаточно верить в цивилизацию, в равенство людей всей земли, в права человека, в человека как такового. Вокруг них рушился мир, реальность превращалась в простейшую войну за выживание, в грызню, в которой сильные пожирали слабых, а они поливали цветочки на разхеряченных клумбах, ограждали их обломками кирпичей, красили эти обломки кирпичей белой краской, оставляя на голой земле капельки, заметали эту голую землю метлами, как будто бы, блин, землю можно было замести — и верили.

Вокруг них клубились газовые трубы, потому что во всей Совдепии давно плюнули на то, что их следует закапывать в земле. Иногда эти трубы[61] окутывали блестящей, серебристой фольгой, иногда красили желтой краской. Иногда же ничего с этим не делали. Вокруг них ржавели автомобили, произведенные на уже обанкротившихся или находящихся в процессе банкротства заводах. Кто мог, тот привозил себе с Запада, из лучшего, более настоящего мира, развалины с кладбища машин, которые потом складывали в мастерских в кучу, и на которых он потом ездил по раздолбанным улицам. А вокруг происходило устаканивание в постапокалипсисе, которого они, как мне казалось, они попросту, блин, не замечали. Точно так же, впрочем, как его не замечали и в моей стране.

В магазинах подсчеты велись на счетах. Поляки вытаскивали аппараты и украдкой делали снимки этих людей. В Польше, если говорить про расхерячивание и распад городской ткани, было довольно-таки похоже, но вот счетами никто давно уже не пользовался, так что можно было вернуться домой с трофейным осознанием того, что где-то недалеко, а вообще-то ужасно далеко, имеется страна, сидящая в заднице глубже, чем наша. Те же поляки обращались к продавщицам "проше пани", чтобы те знали, что имеют дело с гостями из иной, более культурной, господской галактики. Тем самым прибавляли себе ценности.

Я мог часами пялиться на эти постсоветские товары, которые для меня были экзотикой. На сушеных анчоусов[62] в пакетиках, на сушеных кальмаров, на майонезы и кетчупы в пакетиках с дозатором, на водку с перчинкой внутри бутылки. Я мог пялиться на тех же милиционеров с погонами, которым жесткость придавали куски пластиковых упаковок от чистящих средств. На детские площадки, где, если что-то ломалось, то это что-то связывали проволокой, и какое-то время все было полный вперед. На пешеходные дорожки из потрескавшегося бетона, которые захватывались землей, которая высылала на эти дорожки отряды сохнущей грязи и обсаживала дикорастущей травой. Ну да, это был постапокалипсис. Нечего и говорить. Все использовалось так, как и предусматривалось, вот только форма из рук выскальзывала. А может о ней особо никто и не заботился. Спроектировали, построили, ну и хватит, но ведь проектировали и строили специалисты, а вот содержание всего этого было истинной меркой потребностей и умений общества.

Львовский старый город выглядел тогда немного как советские микрорайоны, разве что вместо блочных домов стояли дома каменные, рассыпающиеся полный вперед, потому что Советского Союза к тому времени не было уже десять лет, он был уже лишь собственной эстетикой. Но форма была такой же самой. Балконы в домах старого города застраивали точно так же, как и в микрорайонах. Точно такое же отношение было к лестничным клеткам. И так хорошо, что Совдепия не расхерячила этот буржуазный пережиток вдребезги пополам. Весь этот старый Львов с гостиницей "Жорж", с Оперой, с ратушей, с костелами, парками и каменными домами. Но советский старый город превращался в трущобы, соединенные со скансеном. Не в что-то такое, что можно было бы удерживать при жизни в качестве памятника старины, но в нечто, что по-настоящему проржавело, состарилось и теперь умирало, теряя куски гниющей плоти и распадаясь.

Рестораны, которых тогда, через декаду после упадка СССР, было всего ничего, выглядели словно фабричные столовки, с жужжащими в жаркой тишине мухами, с официантками в голубых халатах, с официантами, отличавшимися фальшивой и подозрительной элегантностью, со счетами за соль и перец и ожиданием долгими, спокойными часами мелких тарелок с картошкой и мясом или глубоких тарелок с солянкой, бульоном или с густым, забеленным борщом.

Официанты и официантки выходили перекурить перед заведением, они выходили на старую львовскую брусчатку, хотя курить можно было и в средине, но они выходили и глядели на то, как умирает мир. Как он умирает и не находит еще новой энергии, чтобы построить что-то новое. И даже, говоря честно, идеи хотя бы на что-нибудь.

***

Тогда же, как, впрочем, и всегда, во Львове не любили советскости, хотя весь Львов был этой советскостью пропитан до мозга костей. А собственно, именно поэтому.

На Жолкевской, по-моему, был парикмахер. Пожилой тип в белом халате, высокий, худой, сгорбленный. Со своими ножницами в руке он походил на богомола. По крайней мере, именно таким я его запомнил. Брал он очень дешево, так что иногда я ходил к нему. Я садился в коричневое кресло, похожее на автобусное сидение, и вдыхал запах одеколона, кремов для бритья, парикмахерского мыла, глядел на все эти его кисточки для нанесения пены, на зеркало, в которое спокойно и неспешно вступала патина, на иконы на стенках, до половины покрашенных эмульсионной краской, а выше — побеленных, он же запускал свои лапки богомола с ножницами, как будто запускал электропилу, и начинал рассказывать про москалей.

Он рассказывал, что как-то раз приехали к нему москали, и вот они не знали, как пить чай в пакетиках. Липтон. Они осматривали эти пакетики, обнюхивали, и никак не могли придумать, для чего же те служат. Ну а он, такой скорый на придумки, вкрутил им, что это нужно взять в рот и запивать, глоточек за глоточком, крутым кипятком. И вот эти москали сидели, хлебали горячую воду, а из ртов у них свисали на ниточках картонки с надписью "Липтон". Или же, рассказывал, приехали к нему москали и увидели, что брюки у него со стрелочкой. И начали они страшно удивляться, это же как такое возможно, что только гляньте — поглядите, такое чудо, и начали щупать и проверять, нет ли там в средине проволочки. А я как-то спросил, почему это москали так часто к нему приезжают, раз он их так не любит, а парикмахер, чуточку подумав, что москали никогда не спрашивают, любит их кто-то или нет, а только берут и приезжают. Только что не было москаля — раз, и есть москаль. На это замечание расхохотались уже все, ожидающие в очереди на стрижку, сидящие на школьных стульчиках. За окном скрипел на выпирающих с улицы рельсах советский трамвай с рекламой пива "Черниговское" на ржавеющих бортах.

***

Советскость вторглась во Львов эффектно, с гиком. На танках и с ППШ в руках, но на львовян это произвело впечатление. Понятное дело, что в те времена Львов был, в основном, польско-еврейским, но украинцы здесь тоже жили, тоже все это видели, и память украинцев об этом вторжении не слишком отличается от памяти поляков. В сумме это довольно-таки несложная память о нашествии варваров. Относительно недавно на львовском рынке по случаю годовщины входа советских войск была организована выставка фотографий. Из нее следовало, что закончилась эпоха шляп, котелков и хороших манер. Что пришел москаль, неуч в сапагах, и растоптал старую, тонкую львовскую культуру. Растоптал тонкостенный фарфор чашечек в кафе и хрустальные рюмки, в которых подавали наилучшие водки Бачевского. Что началась уравниловка вниз, проводимая незрелыми простаками. Собственно говоря: ментально беспризорными детьми. Все это полностью покрывается с воспоминаниями львовских поляков, из которых, похоже, наиболее известен текст Каролины Лянцкороньской. Графини.

Утро после ночи, в ходе которой советская армия вошла во Львов, графиня Лянцкороньская вспоминает так:

"Утром я вышла за покупками. Небольшими группками по улицам крутились солдаты Красной Армии, которая уже несколько часов была в городе. "Пролетариат" и пальцем не пошевелил, чтобы выйти их приветствовать. Сами большевики никак не были похожи на радостных или гордых победителей. Мы видели плохо обмундированных людей, с землистой кожей, явно обеспокоенных, почти что испуганных. Они были как будто бы осторожными и ужасно удивленными. Надолго они останавливались перед витринами, в которых были видны остатки товаров. Только лишь дня через два стали они заходить в магазины. Вот там бывали очень даже оживлены. В моем присутствии офицер покупал погремушку. Он прикладывал ее к уху товарища, а когда та трещала, оба подпрыгивали с радостными окриками. В конце концов, они приобрели игрушку и вышли совершенно счастливые. Остолбеневший владелец магазина, минуту помолчав, обратился ко мне и беспомощно спросил:

— Да как же оно будет, проше пани? Ведь это же офицеры".

Ну да, я представлял себе большевиков во Львове. Молодых говнюков, воспитанных уже в Советском Союзе и не видевших собственными глазами ничего другого, для которых чуждыми были понятия как "живущие в пригородах" и "живущие в центре", весь этот западный шик, блеск и стиль. Вся та изысканность, которой город дышал как чем-то естественным, даже если весь этот шик, блеск и стиль ограничивались полутора — двумя — тремя десятками улиц центра. В Советском Союзе уравниловка тянула некоему, установленному собой же уровню, вызывая то, что вся эта господская, царская Россия, притворяющаяся Западом, к тому же общающаяся с собой по-французски, начала выглядеть однообразно и монотонно[63]. Та же самая толпа прохаживалась между старыми, буржуазными зданиями, между новыми народными дворцами, между корчащимися застройками пригородов, а налет советскости, который оседал на этом всем, приводил к тому, что оазличия стирались, они заключались только лишь выпячивании и выделении, а то и снижении застроек.

Я вот думаю, чувствовали ли они себя так же, как я в Западном Берлине восьмидесятых голов, куда я выехал ребенком ПНР, и в котором моя голова взорвалась. Потому что то, что я там увидел, сравнимо было только лишь с открытием нового измерения, запуска нового чувства, о существовании которого я не только не подозревал, но и представить себе не мог. Больше всего в этом всем меня удивляли не столько вывески, краски и все цветастое безумие вокруг, сколько факт, что будничность не обязана быть настырной и давящей. Что будний день не обязан быть пахотой, цель которой заключается лишь в том, чтобы хоть как-то доползти до этих двух выходных, до субботы с воскресеньем, в которые можно будет спрятаться от внешнего мира в норе и на эти несколько десятков часов о нем забыть. Еще меня удивляло то, что все происходит просто вот так, само по себе. Приводимое в движение людьми, а не каким-то исключительно милостивым Богом, управляющим всем этим миром, в котором можно было дышать, и на который можно было глядеть с удовольствием, а не заставляя себя глядеть. Эти люди казались мне совершенно иными, чем те, среди которых я родился и воспитывался. Словно другое людское племя, с иными мозгами. Меня удивляли все те будничные обряды, которые приводили этот мир в движение, удивляли встроенные в берлинцев инстинкты, с помощью которых они, за просто так, творили для себя иную реальность. И вот я думал, а жители Страны Советов, которые пришли тогда, в 1939 году, во Львов, испытывали хоть часть того, что я испытывал в Берлине, в средине восьмидесятых годов. Во всяком случае, наверняка не до конца они могли справиться с будничностью, точно так же, как поляки времен ПНР не знали, как проходить в парижское метро или пользоваться автоматическими публичными туалетами в Германии[64]. Как мне кажется, именно Лянцкороньская является источником многократно повторенного впоследствии анекдота о ночных рубашках, которые путали с вечерними платьями[65].

"Большевиков, тем временем, съезжалось все больше, мужчин и чрезвычайно уродливых женщин.

Они покупали все, что только подвертывалось им под руку. В каждом магазине их было полно. Описанная выше сцена с погремушкой повторялась много раз на дню. Поскольку назначение множества предметов не всегда было им известно, они переживали и некоторые неуспехи, например, появление "товарищей" женского полу в ниспадающих шелковых ночных рубашках […]".

***

Я родился и воспитывался в мире, в котором назначение многих предметов все так же было мне не до конца известным. В восьмидесятых и девяностых годах, в реальности, упрощенной годами социализма, я вообще-то знал, как пользоваться ножом и вилкой, знал, как раскладывать приборы на столе, но вот какой бокал был для какого вина — уже не обязательно. Все эти предметы специального предназначения, щипчики для улиток или молоточки, чтобы разбивать крабовые панцири, даже специальная обувь для игры в кегли, специальная одежда для гольфа, одни кроссовки для бегания, а другие для баскетбола — казались, с одной стороны, господскими выдумками, если не сказать — дебилизмом, ведь почему нельзя сыграть в кегли в обычной обуви, но вот с другой стороны — символом определенной тонкости, которой уже завидовали. Соответственной и особой оправы для каждой деятельности. Обувь для игры в кегли! Эх! Где-то в семейном ящичке остался специальный нож для масла, оставшийся от каких-то далеких предков и еще более далеких времен, когда на свете еще жили принцы из сказок и графини Любомирские. Я страшно любил им пользоваться именно по той причине, что он был маленьким следом от мира, в котором существовало нечто большее, чем алюминиевые столовые приборы и тарелки с надписью "Общепит", но вот с такими щипчиками, к примеру, я мог бы тогда спокойно "пережить определенные неудачи". Мира, в котором существовали те все принципы, что носок должен быть настолько длинным, чтобы не открывать щиколотки, даже если лицо, такие носки носящее, закинет ногу за ногу, что к коротким штанам носки вообще не надевают, разве что горские, спортивные или шотландские чулки; мира, в котором были известны все эти виндзорские узлы для галстуков, в котором все знали, для какого случая одевают фрак, а когда можно и без галстука, а если без галстука, то сколько пуговиц на сорочке может быть расстегнуто. Из подобных правил в ПНР знали только то, что необходимо вручать лишь непарное количество цветов. Возможно, что публикуемом в "Пшекруе" Демократическом savoir-vivre[66] было написано, как пользоваться щипчиками для улиток, но, что тут поделать, улиток в суперсамах "Сполем"[67] не продавалось, ну а поедание их казалось среднестатистическому обитателю ПНР чем-то отвратительным и шизой испорченных французов. Возможно, в "Пшекруе" и писали о длине носок, но в любом городском автобусе царил запах пота, усталости и старости, ну а вопросы длины носок, казалось, касались принцев крови с далеких планет.

Ну да, самый обычный человек, родившийся в этой действительности, чувствовал себя селюк-селюком, когда выезжал в любые западные провинции, неважно, то ли в ничем не примечательную, скучную деревню в Баварии или в Австрии. Там он видел нечто, о чем читал в довоенных книжках, но о значении чего позабыл, например, "хорошо покроенный костюм" или "аперитив". В любой забытой богом деревушке он видел официантов, подающих напитки со льдом, держа их через бумажную салфетку, и хотя иногда и чесал себе репу, а на кой ляд все это представление, ему это каким-то макаром нравилось.

А через какое-то время уже и в Польше официанты с клиентами начали разыгрывать подобные представления. И те и другие прекрасно осознавали, что только делают вид, и что это притворство заметно, и что вторая сторона тоже лишь делает вид. Что все знают, будто бы знают. Но играли. Не ляпали в тарелки, как попало, как раньше, а только выкладывали те мясные изделия, раскладывали тот картофель, украшали спаржевой фасолькой, чтобы выглядело красивее, укладывали салфетки веером, чувствуя себя дураками. Да, настали времена великой мимикрии. Великого притворства. Все поляки, неуклюже подражая изысканным манерам, делали вид, будто манеры эти с ними с самого рождения. Что они вовсе родом не из квартир в блочных домах с вонючими мусоропроводами и растрескавшейся по причине расходящихся плит штукатуркой. Что никогда они не лопали бигус прямо из кастрюли, не вгрызались в найденную в холодильнике колбасу и не бросали ее там же, оставляя на ней следы собственных зубов.

Все вдруг начали копаться в собственных хамских и деревенских генеалогических деревьях, чтобы найти там хоть тень чего-нибудь благовоспитанного, что обосновало бы новую форму реальности, которую они так сильно желали. Какого-нибудь прадедушку-шляхтича, прабабулю благородного происхождения. Или хотя бы хоть завалящего немца или француза. Кого угодно, лишь бы хоть как-то перебить того банального до ужаса, крепостного селянина, которых сидел во всех, и который — наряду с российским коммунистом — придал нашему миру бесформенность.

***

Украина, выплывшая из хаоса, оставшегося после распадающегося Советского Союза, не имела слишком много общего с галичанскими мечтаниями. Неспособная, прихрамывающая, рассыпающаяся и неспособная дойти до такого уровня, которого граждане от государства ожидали, в конце концов она стала постсоветским "Паханатом". Так определил постсоветскую Украину Володымыр Павлив[68] галицкий деятель и публицист, в своей брошюре "В пошуках Галичини", то есть "В поисках Галиции".

"Галицкие русины хотели жить в Украине и потому стали украинцами. Теперь они живут в Паханате, в котором жить не хотят. Они хотят жить в "украинской Украине", но это невозможно. Вместо этого они могут попасть в "русский мир", а вот этого они для себя не желают. Так что они стоят на развилке между тем, что невозможно, и тем, чего не хотят, и поют печальные песни про Украину. И они не знают, куда пойти, и что сделать с тяжеленным чемоданом без ручки с надписью "держава У". Так писал Павлив, и тут же пояснял, что такое "Паханат".

"Это форма псевдогосударственного устройства, во главе которого стоит Пахан. Паханат является гадкой и беспощадной формой олигархического капитализма, который начал строить президент Кучма, а венчать результат, как кажется, спешит президент Янукович".

***

Нет, постсоветская Украина, которую олигархи и властители всех мастей рассматривали в качестве бизнес-проекта, недостаточная, цивилизационно помятая и запихнутая в вечное недоразвитие, гадкая постсоветским уродством, тяжелая в ежедневном употреблении, Львову никак не нравилась.

Имеется один такой львовский художник, зовут его Влодко Костырко[69]. Сам он сухощавый, черноволосый, спокойный. Громко не говорит. Играется классикой, символами и реальностью, у него полно символических жестов, знаков, цитат и отражений. Если спросить его о тождественности, он ответит, что, прежде всего, это тождественность львовская. Костырко о львовской советскости пишет так:

"Состояние тротуара и серость советской грязи на нем вернула меня к действительности. Советская действительность мне не нравилась, она не соответствовала моему Львову. Мой дед родился во Львове во времена галицкой автономии (то есть, при Австрии), и он тоже не любил советскости; мой отец родился во Львове при Польше — и тоже не любил советскости. Я родился во Львове во времена советской Украины — и тоже не любил советскости. Ничто советское мне не нравилось. Советскость была эстетически непривлекательным этическим злом, рабоче-крестьянским доктринерством, которое довело Львов до катастрофы. Из города изгнали большую часть жителей — только лишь по причине их национальности. Система выстраивала порядок, основываясь на злой стороне сущности человека. Городская культура стала совершенно деклассированной, межлюдские отношения заключались теперь в полном отключении этической личности. […].

Шатаясь по Львову, я глядел на фасады домов, видел на них следы пуль, такого рода свидетельств было без счета, и я представлял себе последнюю битву моего города. Я был горд окнами львовских домов, потому что они вызывали страх, представляли собой опасность, это из них спадала кара на тех, кто желал лишить львовян их священного права на человеческое счастье[70]. Я любил слушать своего деда, его язык несоветских львовян. Я любил наблюдать за ними, а они сильно выделялись среди советской серости, потому у них не было ни малейшего шанса на выживание. Их индивидуальность, их анцуги[71], шляпы, котелки, шляпки и перчатки создали мой стереотип львовянина".

Ну да, Львов помнил лучшие времена. Не то, чтобы прямо сразу Жечьпосполиту, хотя и ее немного тоже, но прежде всего — времена Габсбургов.

***

В то время, когда Советский Союз уже умирал, во Львов прибыл паренек с самого конца света, с самой белорусской границы. Толстощекий, с соломенного цвета волосами, красивый селянско-славянской красотой, из деревни Задовже на позабытом всеми, забитом досками и лохматом Полесье. В этом Задовже даже трех сотен человек не проживало. Звали парня Василь Расевич[72], и как впоследствии рассказывал мне: "я никогда не любил всей этой восточноевропейской цивилизации: музыки, фольклора, хаотичной истории". С детства, как сам говорил, он разыскивал на Полесье "следы западной цивилизации", что должно было быть, что ни говори, чем-то вроде вызова, а когда попал во Львов, то понял, что именно здесь желает жить.

И, как утверждает Костырко, который знал Расевича тех времен, он "ходил по пивным и рассказывал о Галичине". Рассказывал о прекрасном мире имперско-королевской монархии, столь сильно, курва, отличающемся от этой едва освещенного болота за окном, раздавленного Советами и дорезаемого постсоветской действительностью.

И так вот по-славянски толстощекий парень с Полесья с соломенного цвета волосами пробудил в галичанах галицкий дух.

— Люди были разочарованы Украиной, они искали альтернативы, компенсации, — говорит Костырко. Сам он не замкнулся в окостеневшем, душном мирке старых львовских воспоминаний и мифов. Рисуя, он тасует Львов, Украину, Европу, эпоху Габсбургов так, как сам их видит; там была и культура, и поп-культура. Он рисовал мандилион[73] Вероники с лицом Франца-Иосифа и персонификацию Галичины, кормящей грудью льва — символ города. Написал он и "золотую Галичину": юную женщину, сидящую в величественной позе на троне, в золотом панцире, пурпурно-синих одеяниях с то ли нимбом, то ли короной из солнечных лучей. Одной ладонью она поддерживает меч, другой — раскрытую книгу. Диадему у нее на голове венчает звезда. За троном стоит лев.

Независимо от того, рисовал все это Костырко с иронией или нет; если по причине некоего удивительного (и крайне опасного) выворота истории когда-нибудь родится некая независимая Галичина, то вся символическая основа для нее уже готова.

***

Костырко вместе со знакомыми учредил "галицийскую" пивную Pid Sinoju Flaškoju (Под Синей Бутылкой)[74]. Это название записывалось не кириллицей, а латинским шрифтом с чехословацкими диакритическими знаками, которая перемещает украинский язык ближе к центральной, а не к восточной Европе. Да и сам Костырко на своих картинах использует латинский шрифт. Латинским шрифтом пользуется он и в Фейсбуке, утверждая, что это по причине "цивилизационно-эстетических причин". Эстетика — это одно, но для Костырко важно подчеркнуть, что до 1939 года его Львов принадлежал западной цивилизации, а не восточной. Во всяком случае, Pid Sinoju Flaškoju была пивной галицийской, "галичанской". Журналисты назвали ее "австро-венгерским посольством". "Послом", — смеется Костырко, — должен был стать Расевич, который как раз тогда находился за границей, и ничего об этом не знал.

Приятели раздавали приглашения-удостоверения, делали значки с Францем-Иосифом и печати с австро-венгерским гербом. "В кафе Pid Sinoju Flaškoju время остановилось в той романтическую эпоху, когда Галичина еще не принадлежала советской Украине, — было написано в меню.

Вокруг компании "галичан" наделался шум. Идея "галичанскости" расходилась по головам. До такой степени, что наиболее чуткие украинские патриоты начали обвинять их в сепаратизме. На стене одной из улиц в центре города кто-то латиницей написал "Nezależna Hal'ychyna". Надпись можно видеть о сих пор, хотя серьезно относятся к нему только те, которые ищут сенсаций.

***

По мнению Павлива, причин популярности "Габсбургии" и ее императора Франца-Иосифа Первого в Галиции — две. "Во-первых, после декады постсоветского упадка Львов начал развиваться в качестве города, привлекательного для туристов, а одним из столпов этой привлекательности был и остается "император европейской провинции" с его запущенной красотой и дешевым гостеприимством", — пишет он в "У пошуках Halyčyny".

И он прав, потому что Львов стал для Украины европейским Диснейлендом. Габсбургский миф был куплен и сделался машинкой для того, чтобы делать бабки. Даже пивная Pid Sinoju Flaškoju стала такой машинкой с тех пор, как ее купил владелец гостиницы "Жорж". Франц-Иосиф висит на стенах пивных и рестораций. Можно сунуть руку в трусы памятнику Захер-Мазоху и пощупать его член. Украина, в том числе и та, которая не была благословлена историей и архитектурой, как здесь говорится, "европейского типа", валом катится во Львов и, оголодавшая, бросается на улицы, забитые пивными. Она дышит атмосферой вечной европейской фиесты, среди домов, красивых своей "покинутой красотой", шатается по булыжникам, которые помнят еще Цеканию[75], и делают свои фотографии под соборами латинской формы. Девушки и парни вытягиваются, чтобы сняться под памятниками и лепными украшениями, со стаканами в руках в характерно обустроенных пивных, потому что во Львове пивные частенько делают "под настрой". Ведь за габсбургским мифом тянется множество местных мифов. Имеется, как всем известно, знаменитая пивная "Крыйивка", выполненная в стиле бункера УПА, которую львовяне презирают, считая туристической дешевкой, фиксирующей самые низменные стереотипы. Имеется пивная типа "еврейский Львов", к которой львовяне относятся точно так же, как и к "Крыйивке" и точно по тем же причинам. Имеется пивная, ассоциируемая с мифом бориславской нефтяной горячки, и так далее, и так далее.

Так что пост-совки крутятся по Львову и щелкают фотки. Расевич радуется, потому что у него имеются свои "це-ка"[76] места. С ним можно договориться о встрече в пивной "под Вену" на террасе, присесть за чашкой приличного кофе и с вкусным пирожным и глядеть на Львов, который взорвался Европой и залил весь этот пост-Совок, который так сильно достает Влодека Костырку.

Впрочем, галичанское движение никогда не было чем-то большим, чем диванной забавой. Бегством от Паханата. И таким-то образом самая бедная провинция Австро-Венгрии, которая для самой Вены была "полу-Азией", для Львова сделалась землей обетованной.

Потому что вторая причина популярности мифа Габсбургов, по мнению Павлива, ясна: "разочарование украинской действительностью добралось, так же, и до патриотических галичан" и нашло отзвук за пределами Львова, в других давных "це-ка" городах. И склонило их к поискам "духа старой империи", который, как напоминает Павлив, заставлял себя чувствовать герою Йозефа Рота[77] одинаково в Злочеве, Сиполи и Вене, и которого (духа) "были лишены последующие времена, и межвоенная Польша, и немецкие или же советские "освобождения".

Да, тоска по Европе, протягивание рук к Западу, являющемуся родным миром, но который всю эту зщападную Украину едва замечает, который относится к ней словно богатый отец к нелюбимому ребенку, к тому же еще к такому, которого он поимел с любовницей, которой никогда не желал. Но западной Украине, Галичине, некуда идти, потому что мир Востока, "русский мир" — это мир нее, и она органично его отбрасывает. Я ее понимаю, потому что мой мир, Польша, не так уж сильно от этой Галичины отличается.

***

Но как раз именно об этом, к примеру, весь Юрий Андрухович. Писатель, которого еще при жизни объявили национальным пророком, хотя читает его, в основном, лишь западная Украина, отчасти — центральная. Восточная — очень редко. Весь Андрухович, собственно, говорит о вое по Западу. То ли его Стах Перфецкий из Перверсии, являющийся попыткой подбросить в список бонвиванов Европы собственного, украинского бонвивана; то ли Отто фон Ф, который показывает в Москве громадный украинский фак и едущий в конце Московиады с дырой в голове на запад, в место, где пивные — это "уютные и сухие подвалы при узеньком, замощенном закоулке, где на вывеске виден симпатичный чертик с круглой от вечной попойки рожицей, с приглушенным светом, с не очень громкой музыкой и официантом, в устах которого звучит несколько загадочный оборот "проше пана". Потому что на востоке пивные обычаи совершенно другие: здесь пьют "прокисшее пиво", "ветер лохматит мокрые волосы", а "вокруг растягивается громадная азиатская, прошу прощения, евразиатская равнина, прошу прощения, страна, со своими собственными нормами и законами, и страна эта умеет разрастаться на запад, поглощать малые народы, их языки, обычаи, пиво […]".

***

Как-то раз я поехал встретиться с Андруховичем в его естественной среде обитания. Сам Андрухович родом из Ивано-Франковска и много об этом пишет. Ивано-Франковск (Iвано-Франкiвськ по-украински) — это центр мира Андруховича. И не только его, поскольку отсюда родом довольно много приличных писателей. Но моим любимым всегда был именно Андрухович, тут уж ничего не поделаешь.

Ивано-Франковск тоже убегал от советской и постсоветской тяжести и синевы, но чуточку не так, как Львов. Он убегал в сказку, в карпатское Макондо[78]. В живущие в горах байки живущих в горах. В Центральную Европу, в пограничья, в украинскость, смешанную с румынскостью, словацкостью, веннгерскостью, польскостью, немецкостью[79]. Во все те пограничные "-ости", сливающиеся одна с другой и образующие, в принципе, отдельную, карпатскую тождественность. Только лишь являющуюся искушающим предзнаменованием развития в полноправную румынскость, польскость или немецкость.

Я вовсе не удивлялся тому, что франковские писатели бегут в Карпаты. Вроде как и провинция, но провинция центрально-европейская, очень даже центрально-европейская, со всеми центрально-европейскими мифами, легендами и эстетикой, с охотящимся между гуцулов и бойков "цеканским" паном герцогом в тирольской шляпе (потому что в Цекании, империи, состоящей из Вены и ее окрестностей и бесконечной провинции), с гайдуками, гоняющимися за разбойниками, или наоборот, с разбойниками, гоняющими гайдуков, с лесными демонами и горными дьяволами, со всеми Трансильваниями и Руританиями на свете, потому что именно там западное воображение помещает Руританию[80]. Ах, Карпаты.

Иногда я гляжу на карту Карпатского Еврорегиона и представляю, что это независимое государство. Его форма на карте мне очень нравится. Немного Украины, немного Польши, шматочек Словакии, Румынии, Чешской республики. А вот если бы расширить Еврорегион на все карпатские страны, то даже еще чуточку Сербии, и даже щепотка Австрии для вкуса. Ах, Карпатия, Руритания, красивейшее в мире государство. Мне бы хотелось в нем жить. Я был бы самым жарким его патриотом. Хотелось бы писать о нем книги. И когда-нибудь я напишу.

***

Там я был уже раньше, давным-давно, чтобы увидеть тот Ивано-Франковск Андруховича. А когда приехал во второй раз, то практически ничего не узнал. Я помнил совершенно не тот город, чем тот, в который вернулся.

Тогда Ивано-Франковск был белым. Весь он был в белой известке, в белой краске. Так я тогда все это запомнил. Его перекрашивали с ног до головы, при случае весьма сильно пачкая пол. Так я все это помню: побеленные стены и мостовая в белых пятнах. По городу ездили грузовики с известкой. Сами тоже в белых пятнах. Покрытые крошащейся известкой.

Десятью годами ранее закончились коммунизм и Советский Союз, и с тех пор уже Ивано-Франковск никогда уже более не желал оставаться серым. Он желал — словно южные города — вопить отражающей солнце белизной. Так вот ему хотелось, и ему было глубоко по барабану то, что в нашем климате серость чаще всего берется из белизны, фигово освещаемой печальным большую часть года, к тому же еще кашляющим продуктами сгорания.

Сотрудница гостиничной администрации, женщина с толстенной и черной будто просмоленный канат косой, сообщила нам, что номер дать нам сможет, вот только нам придется сматываться в пять утра, потому что приезжает какая-то спортивная команда. На главной улице я зашел в обменник узнать курс гривны, а мужик в окошке начал меня убалтывать устраивать с ним какой-то бизнес, он, мол, будет в Украине чего-то там покупать, а я в Польше продавать. Что, спрашивал я, продавать, а он мне в ответ, что один черт, он чего-нибудь придумает, а мне бояться нечего, потому что он абсолютно все, всю логистику, возьмет на себя. Я глянул курс и, мало чего понимая, вышел. И уже на улице до меня дошло, что в этом обменнике я был даже меньше минуты, а чуть не заключил самый важный в жизни договор. У уличного продавца я купил Московиаду в оригинале. Польский перевод я знал чуть ли не на память, так что понять украинский оригинал было несложно. В пивных нам разрешали пить свою водку, мы были обязаны докупать к ней лишь газировку. Нам это ужасно нравилось, а они, то есть официанты, ласково улыбались нам, словно детям, получившим новую игрушку. На одной из площадей, беленькой-беленькой от известки и ровненько-ровненько вымощенной новой, гадкой тротуарной плиткой, стояла лавка, только лавка эта была развернута не в сторону приятненького, известково-беленького и вымощенного, но в сторону рядов базарных лавок и будок, что тянулись внизу под обрывом, словно посад под замком. Я не слишком удивлялся тому, кто поставил лавку именно так. От известково-беленького тянуло трупной неподвижностью, а все, что могло жить, клубиться, переливаться и играть — клубилось и играло там, внизу. В грязи, нечистотах, среди развевающихся пластиковых сумок.

Мы поднялись рано утром, чтобы успеть до прибытия спортсменов, и покатили на поезде в Коломыю.

***

Когда же я ехал в Ивано-Франковск в последний раз, все было по-другому. Украина уже не была лениво нагреваемой солнцем летом и напитываемой холодной водой в течение всей остальной части года постсоветской лжереспубликой, которая валялась, полумертвая, в грязи, а оборотистые нео-аристократы трансформации вырезали из нее более-менее толковые куски и сплавляли их на свободном рынке. Страна очнулась от комы, сбросила с себя часть этих прохиндеев, наиболее оборотистых и требующих, а других научила, по крайней мере — теоретически, покорности.

На востоке государства продолжалась война, вооруженные, строящие из себя фашистов группы боевиков катались по стране на машинах, спизженных у Виктора Януковича из его ангара, выдающего себя за гараж, а киевские власти пытались преодолеть четверть века патологий, на основании которых государство функционировало, да еще каким-то макаром их реформировать. Шло все это как по-паханному, потому что власть сама была частью этой патологической системы, а само по себе изгнание Януковича сразу ничего поменять не могло.

Во Франковск я ехал с восточной стороны, от Хотина, от того места, в котором Збруч, довоенная граница Польши и СССР, впадает в Днестр, а тот, в свою очередь, представлял собой границу Польши и Румынии. И у меня спирало дыхание в груди. Во-первых, потому, что было красиво: зеленые, продолговатые языки возвышенностей влезали в воду, высились над небольшими долинами, по которым были проложены тропы. В Окопах Святой Троицы[81], которыми заканчивалась предвоенная Польша, и которыми заканчивалась нынешняя Галичина, стояла пара слепых, сонных домишек и какие-то останки от старой Жечипосполиты: обломки стен, укрепленных ворот. На двери наглухо закрытого польского костела висел плакат польского "Радио Мария"[82], с его написанным по-украински девизом "християнський голос в твоєму домi". "Голос", как сообщал плакат, можно было принимать в Киеве, Ровно, Ковеле, Городке, Виннице, Житомире и Каменце. Над этим сообщением находилось симпатичное и милое лицо брюнетки в белом платке на голове, окруженное надписями "Радио Мария" на различных языках: венгерском, литовском, словацком и даже арабском.

А во-вторых, однако, потому, что я пробовал на этот пейзаж, на эти обломки, но, прежде всего — на эти реки глядеть как на элементы головоломки на политической карте. И это тоже запирало дух. Я стоял на мосту и глядел то на один берег, то на другой, то на третий, и пытался представить, что все эти три места принадлежат трем различным политическим реальностям. Я глядел на давний советский берег и представлял себе пограничников в папахах и кожухах. Глядел на давний румынский берег и пытался представить румын в этих их странных широких касках, в песочного цвета мундирах и в обмотках на ногах. Представлял себе и польских солдат с заставы Корпуса Охраны Пограничья, вот здесь, на этом польском мысу, всунутом между советским Жванецом и румынским Хотином. Я представлял, как они глядят на две чужие страны, с данной перспективы выглядящие точно так же, как и та, что называется их отчизной, и которую они обязаны, ежели чего, защищать. Сюда приезжали польские дачники, получая в свое распоряжение пансионат, впрочем, среднего качества. Зато здесь росли абрикосы, здесь грело солнце юга, потому-то Варшава, Краков, Львов, вся Польша (которая могла себе это позволить) — тянулась сюда, на юг, поездами и автобусами. В кут и Залещики, в Окопы. Юго-восток Польши был для поляков тем же, чем Крым и Черное море для Совка и Пост-Совка: маленьким кусочком теплых стран, вентилем, через который в эти мрачные, северные страны проникало легкое дыхание экзотики.

Так что в Окопах Святой Троицы пограничники из КОП танцевали с отдыхающими дамами. Среди старинных стен, снабженных табличками, что возвел их великий коронный гетман Станислав Ян Яблоновский во времена правления доброго короля Яна[83], между Румынией и Советским Союзом, среди абрикос, которые нигде более в холодной Польше не желали расти; польские дамы на летнем отдыхе трахали польских пограничников и наоборот. Играли граммофоны, "счастье нужно рвать как свежие вишни"[84], пары танцевали, каблуки стучали по деревянному полу, одни басом, другие тоненько. Еще я представлял себе брюхатых мужчин в шляпах, адвокатов, помещиков, врачей или чиновников, которые приезжали сюда в собственных автомобилях с варшавскими или львовскими номерами, как они стаскивают кожаные перчатки с рук, как с глаз снимают очки-консервы, если прибыли на кабриолетах, и как они приветствуют офицеров КОП, жалуясь на протяженность и качество дорог (на дорожной карте 1939 года, дороги, ведущие сюда от Львова отмечены как "уложенные хорошо" и "уложенные средне", но требовалось сильно петлять через городки и деревни; а кроме того, мы же сами видим, что это за "уложенные хорошо дороги". После чего они садятся с ними за столом под, скажем, абрикосом, или под, допустим, развалиной, построенной еще при добром короле Яне, и проклинают советов, что забрали у Польши легендарный Каменец. Тот самый Каменец, в котором Володыёвский с Кетлингом, понятно, в небо без остановки[85], и который стоит тут рядышком, в паре километрах, но коснуться которого нельзя, потому что над его стенами развевается красное знамя с серпом и молотом, а над воротами, которые Жечьпосполита не желала отдать бусурманину-турку, теперь висят Ленин со Сталиным. Интересно, а не сводило ли им кожу. Особенно ночью. На польской стороне играла музыка, "счастье нужно рвать как свежие вишни", горели развешанные на абрикосах карнавальные лампочки, а с советской стороны — тяжелая темень до самой Камчатки, до самого Магадана и Сахалина. Они танцевали и поглядывали на советскую сторону, и видели же, что от этой адской страны, от Большевиции, их отделяет всего лишь речечка. И что если бы только большевики захотели, то показали бы, насколько теоретической является польскость этого кусочка Жечьпосполиты, всунутого между ними и Румынией. Что все зависит исключительно от того, сможет ли нечто столь абстрактное, как международные договоры, сдержать советский тяжелый вал, который постепенно нарастал над Окопами Святой Троицы.

А потом я представлял советскую армию, которая нагромождалась на другом берегу. Отдыхающие, наверняка, давным-давно уже сбежали, но пограничники глядели и стискивали зубы, немного от волнения, и в чем-то для того, чтобы показать, что они не боятся. Ведь только лишь кто-то с поврежденными мозгами не боялся бы, видя, как за межой собираются в кучу русские и готовятся дать тебе пизды. А на третьем берегу стояли румыны и молча наблюдали за всем этим в бинокли. Они глядели, как заканчивается Польша. Когда советские выступили, поляки отступили. Они оставили Окопы Святой Троицы, не дав искусить себя их легендой, они не устроили очередного шанца безнадежной обороны, где зрелищно позволили бы взорвать себя, как Кетлинг с Володыевским. Чтобы показаться всему миру в грохоте и славе, пускай на секунду, пускай умирая. Впрочем, сказано было: "с Советами не воевать", так что они и не морочили себе головы. И перешли Днестр, где их уже ожидали печальные, усатые румынские офицеры, которые сами ужасно боялись того, что после поляков придет и их очередь.

***

Короче, я ехал в Ивано-Франковск; за окнами маршрутки все было настолько красиво, что даже неясно было, что со всей этой красотой делать, как ее брать, как ее лопать, как жевать, как на нее глядеть. Дорожные указатели показывали направления на Залещики и на Куты. Я представлял себе, как все эти шоссе должны были выглядеть тогда, в сентябре 1939 года ("дороги, уложенные хорошо", "дороги, уложенные средне"), переполненные автомобилями, на который Польша из Польши и вытекла. Как раз через Куты и Залещики. "Бюики", "испано-суизы", "хорьхи". Бежали те, кто создал Польшу, кто встроил ее в Европу, только не смогли ее там удержать, потому что Польша не выдержала напора. Польша раскрошилась у них в руках. Страну стиснули, выжимая из нее тех, кто вкрутил ее в геополитику и придали статус международного субъекта. Михал Павликовский, хроникер последних дней польской аристократии, так описывал это печальное, вызывающее жалость "corso": В туманах пыли мчались лимузины, грузовики, автобусы, мотоциклы — все в южном направлении […]. Тянулись машины запыленные, пробитые пулями, без крыльев и бамперов, с выбитыми стеклами".

Могу представить, как они снуют. По шоссе между зеленых холмов тащатся довоенные машины с длинными мордами. Авто, словно из довоенного "Мэд Макса", "без крыльев и бамперов". За баранками — усталые, невыспавшиеся лица. Усы, шляпы. Военные фуражки. Стыд, срам, позор. Местные, украинцы, стояли на обочинах и глядели с холодной ненавистью. Господа бегут. Сотворили страну и просрали ее… Устроили им здесь Польшу, в течение двадцати лет совали им эту Польшу во все дырки, а теперь пиздуют так. Что пыль столбом. Это же сколько было торжеств, знамен, сабель, змеек на воротниках, болтовни, принуждения, внушения и убалтывания: Польша, Польша, Польша, Польша, Польша — и вот как все это кончается. Польша бежит по шоссе, по "дороге, уложенной хорошо", по "дороге, уложенной средне", петляющему среди живописных гор. В Румынию. В "нищенскую" — как сами же говорили — страну.

Они все убегали и убегали, "corso" не имело конца, а когда уже через Днестр переехал последний автомобиль, лесами, избегая главных дорог, еще тянулись солдаты. Целые подразделения, которые, поочередно, осознавали, что дело проиграно, что Польши, которая должна была в несколько недель победить Гитлера и пройтись парадом по Унтер ден Линден, уже нет, и в течение какого-то времени, к сожалению, вероятнее всего и не будет. Так что шли они в гражданской одежке лесами, потому что скрывались от украинцев, которые пылали ненавистью. Когда уже выхода не было, и с украинцами приходилось встретиться, жители Конгресувки[86] выдавали себя за русских, а те, что с территорий германского или австрийского разделов — за немцев. Языки-то они помнили, ведь что такое — эти два десятка лет независимости. Младшим, воспитанным уже при Польше, было похуже. Наверное, притворялись немыми или чего-то там бормотали: "der. die, das". Иногда украинские селяне этим обманывались и рассказывали им страшные истории про поляков. Отчасти, наверняка, правдивые, отчасти — выдуманные, перекрученные, чтобы произвести большее впечатление. Поляки стискивали зубы и согласно кивали. Во всяком случае, именно так писали в своих воспоминаниях те, которым удалось попасть в ту несчастную Румынию. Я вот думаю, пытались ли они хоть иногда понять украинскую перспективу. Или, возможно, всего этого было слишком много, чтобы, в конце концов, утрата державы, мундира, чести, жизни приводила к тому, что у них, попросту, уже не было сил на понимание. На простую мысль, что украинцы ненавидели их точно так же, как они сами, еще два десятка лет назад, ненавидели тех, языками кого сейчас пользовались, чтобы отречься от польскости. И точно так же радовались бы их поражению, как украинцы сейчас радовались катастрофе польского государства.

***

В общем, я ехал во Франковск, в давний Станиславов, к Андруховичу, через места, в которых кончалась давняя Польша, через все эти зеленые борозды оврагов и балок, и было здесь до больного красиво, и все во мне рвалось на куски от этих видов. Но перед Франковском пейзаж немного поплющило, он несколько сдулся и спустил козырь. Сделалось как-то пустовато, дешево и совершенно обычно.

"Офіцери, офіцери, офіцери — пело радио в маршрутке, — захищати вам Вкраїну рідну дано, як робили це за Орлика й Бандери, офіцери України, офіцери"[87].

Когда мы въезжали во Франковск, сделалось уж совершенно мрачно. Асфальт под колесами буквально скулил от боли. Маршрутки вертелись по раздолбанной площади словно убегающие и прихрамывающие звери. В магазинах, точках подзарядки мобилок, в обменниках — сидели мужики и печально выглядывали в мир. Или же куда-то звонили, медленно переставляя ноги. Некоторые еще, по давней моде, в остроносых мокасинах. Только вот всех этих стереотипных "атрибутов постсоветского человека" было все меньше. Все меньше свитерков с надписями "Boss" или "Boys", все меньше пластиковых сумок, носимых в качестве авосек, все меньше рубашек-разлетаек, заложенных в брюки, причесок "под горшок", как в фильме "Тупой и еще тупее". Ну и обуви с острыми носками. Практически уже нигде не было видно моего любимейшего гэджета Пост-Совка, барсеток, то есть сумочек для подручной мелочевки, бумажника, мобилки и так далее, похожих на маленькие чемоданы, но с ручкой в натуральную величину[88]. Что-то заканчивается, за ним шествует новое. Какие-то два жулика сидят в скверике перед вокзалом, один пожилой, другой моложе. Оба стащили обувь и осматривают друг другу ступни. У младшего ступни в гораздо худшем состоянии, они напухшие и коричневые, по сравнению со ступнями старшего, хотя и у того они не выглядят наилучшим образом: сухие, мозолистые, в синяках, но не опухшие.

— Э, а у тебя ноги клевые, — говорит младший старшему, тот довольно лыбится.

— Забочусь я о них, — отвечает он.

***

"Офіцери незалежної Вкраїни, спадкоємці Сагайдачного й Богдана, — донеслось вновь из какой-то кафешки. — докажіть, що Ви є дійсно їхня зміна, офіцери, офіцери, офіцери"/ Я ходил по Ивано-Франковску, и меня мучила депрессия.

Город абсолютно не походил на тот, который я помнил. В нем не было ничего побеленного и пустоватого, позволяющего чуточку отдохнуть. Нет, с Франковском все даже не было особенно паршиво. Форма жилых домов, форма города, его урбанистика — все было даже весьма четким и четко ассоциировалось с тем, с чем должно было ассоциироваться. С Центральной Европой, конец, точка. Но и Макондо все это тоже не было. Ибо все, чем вымазала этот город Украина, приводило на ум нашествие варваров. Во Франковске мне мешало то же самое, что мешает и в польских городах. И что с большей или меньшей убежденностью я убалтываю себя, будто бы люблю, что обязан как-то любить, ведь нужно же как-то чувствовать себя в собственной же стране, и в ней нельзя сойти с ума. Хотя бы по той причине, что нет никакого смысла. Все те элементы, которые складывались в украинский Ивано-Франковск, булыжники мостовой, рекламные вывески, витрины, способ покраски или оштукатуривания домов, все это было на месте, но подобрано было настолько неуклюже и случайно, как будто бы кто-то напялил малиновый пиджак на ковбойскую рубашку. Плюс треники "Адидас" и мокасины.

Я понятия не имел, что случилось с тем покрашенным в белое, выкупанным в белой краске Франковском. Покрашенным поверху, грубо и не совсем умно, но, тем не менее, успокаивающе. Я не знал, что с ним случилось. Похоже, он никогда и не существовал.

***

Я договорился с Андруховичем и крутился по городу. Нехорошие предчувствия только усиливались, и мне уже хотелось только уехать. Андрухович меня поймет, думалось мне.

Ведь для Андруховича всегда главное — это форма, всегда ему не хватало у себя того, чего и мне не хватало в Польше, вечно он тосковал по какой-то изысканности. Это же видно невооруженным глазом. Ведь именно для того в Московиаде ему нужен король Олелько Второй. Устриц ему приносили слуги в мундирах с отворотами, на которых золотой, тонкой нитью были вышиты трезубцы; именно для этого в Рекреациях ему был нужен благородный модник Попель, приехавший в Чертополь на громадном, старомодном лимузине, и который раздавал героям то пачки сигарет, то пакеты чипсов. И что поделать, если представление о шикарной жизни, которое у Андруховича было в начале девяностых годов, когда все те книги появлялись на свет, с нынешней точки зрения было, скажем, не слишком-то политкорректным, потому что слуги Олелька в обязательном порядке должны были быть "экзотикой", другими словами, босыми и темнокожими. Немного дешево, да и что это за класс раздавать чипсы и курево — но именно таким это представление тогда было. И что тут поделаешь. В нашей бедной части света, которая "переживала определенные неуспехи" с какой угодно формой, более тонкой, чем нож с вилкой. И в этом я по-настоящему Андруховича понимал. Меня тоже доводило до отчаяния, что на всей, абсолютно всей территории, которую занимало государство под названием "Польша", обязательной является абсолютная пауперизация[89], завершенная, разъедающая и эту страну, и все это общество насквозь. Что нет там ни единого места, в котором можно было бы чувствовать себя так, какая имеется в тебе потребность к чувству. Что нет такой Польши, с которой хотелось бы себя ассоциировать, ибо все, на чем имеется надпись "ПОЛЬША", обладает к тому же сертификатом гадкого качества. Ну, естественно, понятно. Не все. Ясное дело, искусство, понятно, что кино, литература. Но те же литераторы, те же самые художники и графики бродили по тем же самым постапокалиптическим, дерьмовым коридорам, какими были улицы польских городов и деревень; ели они тот же самый хлам из тех же подозрительных магазинов, ну а ради праздничка — в ресторанах, а после еды подтирались газеткой, ведь туалетная бумага была товаром для французских собачек с испорченного Запада, а не чем-то нужным для такого бодрого общества — как мы. Хардкорового, крепенького, словно репка, и хдорового. Простейшая функциональность и необходимость. Гвоздь в стенку, на гвоздь — фуфайка, в угол горсть соломы — спи. В горшке каша с постным маслом — ешь. В сортире шмат газеты с фотками гнилого Запада — мечтай. Сри и мечтай.

***

Но ведь, тащась в сторону этого ёбаного Запада, о котором мне уже не хочется ни думать, ни писать, а что мне остается, блин делать, так вот, тащась в его направлении, разместив там свою точку отсчета, мы обрекли себя на вечное сравнение, на вечный комплекс, на вечные поиски "Парижей востока" и "Римов севера". Ну да, сейчас-то уже можно чуточку попустить. Сконцентрироваться на поисках своей сути; но тогда, после упадка одного мира и перед рождением другого, в том постапокалипсисе, за что-то нужно было хвататься. И меня совершенно не удивляло, что Андрухович выдумывает для себя ту более изысканную украинскость, чем чуществовала на самом деле, даже если изысканность эту он представлял довольно-таки топорно. Так что ж поделать, именно такими были тогда воображения.

И меня вовсе не удивляло, что он сидит на этих своих стипендиях, в этих своих Берлинах и Штатах, что пишет об Италии, что занимается Германиями, что в его стихотворениях полно заклинаний, призывающих мир Запада, как "escudo", "calle — aqua minerale" или "Dragon River"; что его Стах Перфецкий в Перверсии, сидя на венецианском островке, оказывается наиболее утонченным знатоком классики европейской музыки, и что в эту классику он вкомпоновывает украинские мелодии; что в конце книг Андруховича всегда написано, где они рождались, и там имеются имена местностей Германии, Швейцарии или чего там еще. Что в Тайне, расширенном интервью, взятом у самого себя, своим альтер эго он сделал немца. И назвал его Эгоном Альтом.

Все это

меня

совершенно

не

удивляло.

Совершенно.

***

Впрочем, не один только Андрухович искал для Украины более утонченной формы. В заведении, где я пил кофе, кто-то нарисовал на стене Ивано-Франковск еще тех времен, когда он назывался Станиславов. Или же, по-немецки, Станислау. Или же, по-украински, Станиславив. Как кому нравится. Широкий проспект, дома. Изображение было перерисовано с какой-то почтовой открытки и выглядело довольно отчаянным. Как если бы кто-то, не умея того, начал вызывать духов. Как если бы практиковал культ прошлого, рисуя на стене его изображения и рассчитывая на его повторное пришествие. На парузию[90] прошлого. Из динамиков звучало дешевое диско, не помню даже, то ли русскоязычное, то ли украинское. Кофе подали действительно хороший, только вся эта стилизация "под Вену" тоже была слишком уж отчаянной. С этими чашечками, с этими малюсенькими пироженками, с этим кланяющимся официантом и выгнутыми в Ą и Ę[91] спинками стульев. Все это было культом карго[92] и призывом духов. А на улице булыжники мостовой призывали человека к реальности, рекламы призывали, витрины тоже призывали — все призывало. Я вышел из кафе. По булыжной мостовой шла дамочка с собачкой, которая не лаяла, а хрюкала словно поросенок.

Спрошу обо всем этом у Андруховича, размышлял я в отчаянии.

Пусть мне скажет.

Пусть скажет, как он со всем этим справляется.

***

Так вот, на Андруховиче были красные штаны, на плече — рюкзак, и был он очень мил. От него в подарок я получил книги, так что мне было очень даже приятно. Я не кадил перед ним ладан, что, мол, "о яаа, вы мой любимый писатель, о яааа, у меня имеются все ваши книжки", поскольку тогда он чувствовал бы себя глупо, а мне не хотелось ставить его в подобную ситуацию. Мы походили по Франковску, немного пообнюхивались. Вот как-то не слишком, честно говоря, он, по-моему, этому Франковску соответствовал, это я Андруховича имею в виду. Положа руку на сердце — не сильно. Как-то так — нет. Я глядел на него и думал про Эгона Альта, про его выдуманное жилище в берлинском Кройцберге или Пренцлауэр Берге. Не помню, где тот его Эгон Альт проживал. Думал я о Карле-Йозефе Цумбруннене из Двенадцати обручей. О немецком муже Ады Цитрины из Перверсии, который вез украинских героев Андруховича через Баварию на своем лоснящемся автомобиле.

Мы немного поболтали о том, о сем, потом пошли в небольшую пивную.

— Пан Юрий, — задал я вопрос, — и как вы справляетесь? Со всем этим.

— С чем? — спросил он, а я ему сказал: об этой бесформенности, об этом кипящем отсутствии порядка, который, словно капельница, напитывает в вены вечное беспокойство и чувство угрозы, исходящее откуда-то, ну да, нечего тут притворяться: из антимира, антизапада. То есть — поскольку именно так все раскладывается в восточноевропейских страхах — с востока. О той неумелости и невозможности, которая все время напоминает нам, что мы так сильно хотели, а оно вот как-то, блин, не выходит, из-за чего бытие так сильно нас грузит. О том, как встаешь утром, вздыхаешь и говоришь: "бли-и-и-ин", потому что за тяжелыми шторами нас ждет не солнечное сияние, а еще более тяжелый день.

— Но погодите, это как, сейчас? — Он был по-настоящему изумлен. — Ну, когда-то, это понятно. Но сейчас? Сейчас-то ведь уже лучше. Сейчас это… э…

— Лучше… — отшатнулся я. — Ну, немного оно да, но все так же… ведь Олелько, ведь Попель, ведь Эгон Альт… ведь вся эта невозможность укорениться в… Эта жизнь в вечном несогласии с…

— А знаете что, — развалился тот на стуле. — Когда я возвращаюсь на Украину, допустим, из Германии, Австрии, да откуда угодно, то обычно приезжаю на львовский вокзал. И вот там имеется одно такое заведение, если выходить с перронов, то справа — туалеты, прямо — зал для VIP-пассажиров, а вот слева, за банкоматами, как раз то вот заведение. И я всегда туда захожу. Заведение ужасное. Сразу же в нос бьет запах всей этой нездоровой еды; но я захожу, присаживаюсь и заказываю себе коньяк и кофе. Именно там я пью свой первый украинский кофе и запиваю коньяком. И смотрю на все это. Привыкаю, — вот что он мне сказал.

А что еще должен был он сказать.

***

Во Львове, потому что, когда ездишь по западной Украине, то всегда, хочешь или не хочешь, возвращаешься во Львов, я пошел в то самое заведение, о котором рассказывал Андрухович. Справа — туалеты, слева — банкоматы, а вот за банкоматами — действительно: смрад паршивой жратвы и перегорелого, старого масла. Я пошел, заказал кофе и коньяк. Вот где он, размышлял я, садится, если все столики завалены людьми, лопающими подогретый борщ и котлеты.

— Можно? — спросил я у какой-то могучего, налитого загривка, который запихивался шашлыком. Тот поглядел на меня разочарованно, неприязненно, но эта неприязнь не была такой уж невыносимой, и что-то буркнул. В одинаковой мере это могло быть и "иди нахуй", и "можно", только выбор у меня был не особенно большой, пришлось предположить, Ю что это — "можно", ведь глупо было бы просто уйти..

Короче, уселся я за столиком и глядел. Загривок съел свой шашлык и ушел, а я глядел. На уставшую барменшу за стойкой, на какую-то молодую парочку с громадными сумками, делящуюся борщом и пивом, на каких-то поляков в горных ботинках, которые вошли, сморщили носы и ушли; на старичка, который вошел, поглядел на цены, затем долго еще к ним приглядывался, после чего тоже вышел; на какого-то паренька в тренировочном костюме, который заказал борщ, получил, попробовал, очень вежливо заметил, что тот холодный, так что борщ у него забрали, подогрели посильнее, отдали, и паренек очень культурно за это поблагодарил и съел. А потом вошли милиционеры. Странно как-то вошли, не вполне понятно — зачем. Вошли, и вроде бы смотрел, чего тут имеется поесть, но вообще-то как-то странно глядели на людей. Что так они вроде как проголодались, чего-то бы и поели, только на самом деле они кого-то разыскивают. Выглядели они при этом словно ни на что не способные шпионы из ситкомов, так что люди, поедающие свои шницели, картошку, шашлыки и борщи начали пофыркивать.

Мусоров это немного обидело, и они ушли.

Tiempo santo

Вообще-то говоря, мне было сложно представить революцию во Львове. Во Львове? Ведь здесь по кафе только сплетни разносят, а не революцию делают. Такой вот стереотип. Что ничего тут нет, одни только кафешки, кофе, пиво по вечерам, какая-то водочка, ужин. Театр, концерт. Культура — не война. Какой еще театр? Какой концерт? Какое кино? Кинотеатров — как кот наплакал, фильмов еще меньше. Какой-то кинотеатр имеется в центре города, к тому же, в том же самом здании, что и военное учреждение, так что сразу же после входа в двери в глаза бьет снимок президента государства и главнокомандующих вооруженных сил, и у всех такие серьезные лица, и в глазах у них бремя ответственности за страну, и тебе тут же делается как-то глупо, что ты хочешь идти смотреть какой-то там фильм, терять время, в то время как они здесь так серьезно висят, а рядом — государственный герб, какие-то занавеси, словно на школьной линейке, ведь государственная символика не может обойтись без драпировки, что же это за государство без драпировки.

Другой кинотеатр, не рекламируемый как студийный, "затерянный в путанице узеньких улочек старого города, а только обычный, коммерческий кинотеатр в торговом комплексе King Cross в предместьях. Туда едешь ночью, ну да, сквозь черную украинскую ночь, заходишь в комплекс через стеклянную дверь, включаешься в кругооборот мирового капитализма, ведь в этом комплексе-галерее, понятное дело, точно так же, как и во всех остальных торговых комплексах Европы, да, скорее всего, и в мире. Когда-нибудь, думаешь ты себе, в будущем туристы станут посещать древние торговые комплексы-галереи точно так же, как сейчас посещают старые города, ведь это же точно то же, вот только, думаешь ты, а что они там будут осматривать? Может, таблички: "бутик с обувью, начало XXI века", манекены, изображающих посетителей, одетые в народные костюмы типа "восточная Европа", конец одного тысячелетия — начало другого. Или же мужские тренировочные костюмы, какие-то мокасины, кожаный пиджак и кожаный головной убор (и неважно, что и одно, и другое из искусственной кожи), вечернее дамское платье, потому что у творцов этого скансена из будущего торговая галерея попутается с галереей изобразительного искусства, и все у них смешается, и они не будут знать, что есть что, и, не желая переживать "определенные неудачи", они не станут рисковать и оденут дам — на всякий случай — в вечерний туалет, чтобы никто ничего не сказал, и чтобы не было неудач. Вот что еще, размышляешь ты, может быть в такой галерее — ресторан с суши, первая половина XXI века. На табличке надпись, что в эти времена в восточной Европе имел место апокалипсис и полнейшее отсутствие веры в то, будто бы восточные европейцы сами в состоянии выдумать нечто осмысленное, так что пришлось обратиться к другим, сформированным культурам, чтобы черпать от них образцы, чтобы, хотя бы на миг, хотя бы поедая суши в заведении, притворяющемся японским, почувствовать, что имеешь дело с чем-то таким, что обладает формой, в связи с чем, его можно не стыдиться. Вот как раз в таких местах львовские кинотеатры и находятся. То есть — ничего особенного, как везде.

***

Так вот, во Львове все всегда твердили: нет, у нас ничего не будет, у нас по кафешкам сидят, а не бегают по улицам, чтобы машины палить. Вот и сидят; когда все начиналось, тоже сидели.

***

Выглядело это жутковато. Пивные были забиты, люди сидели над бокалами и пялились в висящие на стенах телевизоры, а на них горел Майдан. В режиме реального времени. А в воздухе уже чувствовалось, что и во Львов это уже идет. Что вот-вот что-то случится. Между заполненными пивными в центре и по пустым, холодным улицам за пределами старого города бегали худые говнюки в велосипедных шлемах и масках с черепушками на лицах. На спинах у них болтались рюкзаки, из которых высовывались различного рода дрыны: начиная с бейсбольных бит, заканчивая тяжелыми арматуринами, обвязанными веревкой на рукоятках. На ногах — наколенники. Выглядели они словно гадкие дети из песен "Misfits"[93]. Словно обкурившиеся панки. Только здесь речь об этом не ша: это был стиль Майдана. И эти львовские пацаны переоделись в своих. Не в каких-то там американских рэперов или хипстеров: это именно с Украины в том сезоне шел самый заебательский стиль. Именно майданный стиль был самым cool. Нет ничего более стильного, чем революция.

Я ходил по улицам, а они обгоняли меня на своих велосипедах, куда-то спеша, таинственно перемигиваясь над обрезами платков. А милиции на улицах не было. Ни единого мусора. Ни-че-го.

***

Львовский Майдан находился на проспекте Свободы, все время там толкали речи, а когда на какое-то время заканчивались лозунги, которыми здесь жонглировали, когда всем уже надоедало кричать "Слава Україні — героям слава" и петь государственный гимн — тогда попросту врубали большой телеэкран на котором шла прямая телетрансляция из Киева. На экране оранжевым цветом горели майданные шины. Этот оранжевый мотив врывался в холодную, восточно-европейскую темно-синюю реальность.

А потом и действительно началось. Прозвучал слух, будто бы палят здание областного управления МВД, и от туши толпы тут же оторвался приличный ее шмат и двинулся по улице академика Гнатюка. Шум и вопли были слышны издалека. Пацаны в масках с черепами натаскали шин под двери МВД и подожгли. Пытались прорваться через боковые входы. Пытались вырвать решетки с окон. Толпа, словно зачарованная, пялилась на огонь и слушала повторяющийся грохот. Огонь и транс ударов — бух, бух, бух. Это походило на шаманский обряд. Светились экранчики мобилок: одни снимали видео, другие делали снимки. Какой-то пацаненок вскарабкался повыше и начал ногой пинать камеру, повешенную перед входом. В толпе кто-то расхохотался.

— Молодец! — крикнул кто-то.

— Молодец! — поддержал кто-то другой.

И через мгновение уже вся толпа скандировала: "Мо-ло-дец! Мо-ло-дец!".

Камера свалилась и повисла на шнуре, словно недорубленная голова. Толпа завыла.

Я высматривал мусоров. Их не было. То есть — они были, но делали вид, будто бы их нет. То тут, то там стояли какие-то мужики в гражданском, на широко расставленных ногах, поглядывали по сторонам, чего-то выслушивал и что-то шептали в мобильные телефоны старого типа, заслоняя рты ладонями.

— Не, тут совсем не видно, что мусор, — фыркнул мне на ухо, какой-то паренек, показывая пальцем на одного из шепчущих. — Нихрена не видать. Стопроцентный камуфляж, блин.

Парни фоткали девушек, которые позировали на фоне горящих шин и выбиваемых окон.

***

А если этого не считать — все нормалек. Пивные открыты, люди там сидели, официанты принимали заказы. Именно такой была эта ночь беззакония. Даже автомобили ездили нормально, хотя гаишники закрылись по домам и, грызя ногти, смотрела революцию по телевизору, надеясь, что о них никто не вспомнит. По улицам ходили патрули пацанов с битами, которые должны были следить за порядком. На лицах у них были надеты маски, но брови у всех были нахмурены: серьезность, достоинство. И вообще — дело важное, революция. Сбившись в кучи, они шастали по улицам.

Милиции не было — и ничего. Никто даже не бил витрин, даже правил дорожного движения не нарушал больше обычного. В очередной раз оказывалось, что страна следила за собой сама. Что она действовала не благодаря власти, но вопреки власти.

***

Мы пили водку в "Буковском", выходили перекурить и разбить банку, потом снова к Буковскому возвращались. У Буковского выпивку подавали в баночках. Такой вот стиль. Можно было курить, потому что владелец, старый украинец из Канады, всегда певать хотел на общенациональный запрет на курение в пивных. Мы пил и курили, какой-то парень рассказывал мне, что рос в Польше, но Польши вообще не знает. Все потому, что воспитывался он на советской военной базе, в Борном Сулинове, и к полякам выходить было запрещено. Что там вообще место было очень странное, потому что у них там были советские школы, советские кварталы, советские магазины, советский мир, только не такой длинный и широкий, как настоящий Советский Союз, скорее, миниатюрный, пара километров в одну сторону и пара километров в другую, и все. Словно космический городок на орбите. А он как-то раз сбежал, каким-то чудом перелез через ограду и пошел в Польшу[94], добрался даже до каких-то застроек, а польские дети глядели на него, будто на пришельца, и бросали в него камнями; а потом пришли советские солдаты и забрали, а дома папаша-офицер хорошенько наказал его ремнем. И вот это все, парень показывал пальцем на горящий на экране Майдан — все это затем, чтобы не быть уже ёбаным советским чудовищем из-за колючей проволоки, в которое бросают камнями.

***

В общем, так мы там выпивали, потом снова шли поглядеть, чего новенького расхерячили. Под уже добытым управлением МВД валялись выброшенные на улицу документы, стулья, старые компьютеры, личные фотографии и альбомы чиновников, смешные офисные рисунки и плакаты типа "люби начальника своего, ведь можешь иметь и худшего". Папки, документы. Часть была сожжена. Одни лишь иконы выкопали из перемешанной кучи и благоговейно расставили на подоконниках.

Через выбитые окна было видно, как парни бушуют в серверных помещениях. Люди потихоньку расходились. Холодно, да и сколько можно смотреть. Даже самое интересное мероприятие через несколько часов делается скучным. Помимо МВД спалили и разграбили прокуратуру и несколько отделений милиции. В "Буковском" поговаривали, что пацаны в масках и капюшонах — это фаны клуба "Карпаты-Львив" вместе с националистами, и что по оказии революции они спалили картотеки и дела, распатронили серверы, все, что там на этих серверах было. Возле захваченных зданий были выставлены посты охраны. Охранники были чрезвычайно серьезные, зайти не разрешали: "Нечего там смотреть". Ничего не поделаешь, мы заходили через боковые входы, которые никто не охранял. Впрочем, ребята были правы, смотреть там и вправду было мало чего. На стенах надписи спреем, в кабинетах все ценное вынесено.

***

На квартиру я возвращался поздно ночью. По улице Бандеры (ранее: Сапеги) тащились парни из Самообороны, те что с битами. Они пели какую-то печальную песню и выглядели совершенно так же, как должна была выглядеть средневековая городская милиция, им только факелов не хватало. Какой-то пьяница скандалил возле ночного магазина на углу Глубокой. Парни только подошли и зарычали: пьяный махнул рукой и убрался в ночь, ворча какие-то проклятия.

***

Но на второй день Львов был как бы в шоке и как бы возмущен. Да ведь как это так? Палить здания общественного пользования? Во Львове? Ну, бли-ин! Ну, это мы дико извиняемся! Революция революцией, но порядок быть должен! Выбрасывать документы из окон? ВО ЛЬВОВЕ? В НАШЕМ КУЛЬТУРНОМ ГОРОДЕ ЛЬВОВЕ? Это же теперь кому-то нужно будет убирать, — говорили львовяне, — кому-то нужно будет ремонтировать…

Львову гадкая сторона революции никак не нравилась.

Львов с самого утра сидел за своим кофе и млел. Погода была замечательная, почти что весенняя, и людей, прогуливающихся в расстегнутой верхней одежде на улицах, было множество. Они же рассаживались по кафешкам, то тут, то там, и по-львовски пытались соединять нити всех интриг, раскусывать случившееся. Все размышляли над тем, cui bono[95], и кто за чем стоял.

Все соглашались с тем, что за всем стоит партия Свобода, фаны "Карпат". Ну и, понятное дело, Правый Сектор и Самооборона Майдана. Но, слышались голоса: вы заметьте, что было сожжено — места, в которых держали документы, которые кому-то могли повредить: МВД, прокуратура и некоторые милицейские отделения. Кому повредить? Например, фанам, но совершенно не обязательно, что только им. А так, пожалуйста, бумаги погорели, серверы раздерибанили, дел нет, виновных тоже нет. Захваченный Горсовет, в котором большинство мест принадлежало Свободе, был единственным местом, где все осталось на месте — прибавляли знающие, отгибая мизинец.

***

Львовские студенты начали организовывать охрану библиотек от разохотившейся революции, чтобы "хунвейбины" (как стали называть пацанчиков в масках) с разгону не помчались жечь книги. В универе были организованы выезды в Киев и сбор помощи для Майдана. Мы сидели со студентами и беседовали.

— Отправляюсь на Майдан, — услышал я, как какой-то студент с факультета журналистики говорит своей девушке.

— Мяу, — ответила та.

***

Власти не было. Милиция ушла с улиц и направилась по домам. Отделения милиции были сожжены. На улицах валялись выброшенные оттуда мундиры и фуражки.

Но это и все. Кроме этого — ничего. Никаких бунтов, никакого насилия и убийств, абсолютно ничего из тех вещей, которые обязательно появляются в кино, как только исчезает власть. Абсолютно. Львов был, как и всегда, порядочным. Кофе пил. Чаевые давал. Личико под слабенькое пока что солнышко подставлял.

Мы сидели с Василем Расевичем в роскошной кафешке "под Вену" при Кафедральной площади, где было полно приличных львовских горожан, вежливости официантов и приятных для носа запахов кафе. Мы говорили о том, что во Львове наступило "святое время", tiempo santo. В некоторых местах Южной Америки так называют субботу между Страстной Пятницей и пасхальным воскресением, когда Бог-Иисус, убитый в пятницу, но еще перед воскресным воскрешением из мертвых, не живет, не глядит, не видит — и в связи с этим можно делать все, что кому заблагорассудится. Греха нет. Ад не принимает.

Только Расевич утверждал, что здесь, в Украине, tiempo santo действует наоборот. Что все по будням грешат, а как раз в этот день, когда Бог не смотрит — не грешат. Следят. Не только другим, но и себе самим поглядывают на руки. Немного как в том старинном советском анекдоте про грузинского джигита, который всегда ехал на красный свет, а на зеленом — останавливался. А вдруг там тоже какой-нибудь джигит едет?

Да, Бог не смотрел, власти не было, только ничего, совершенно ничего и не происходило. Кто грешил, тот грешил, но каждый — как всегда — втихую. Не было Содома, не было Гоморры. Быть может, именно потому, что не было Бога. Поскольку того Бога, давайте договоримся, в независимой Украине никогда и не было.

***

Так что все было спокойно, если не считать появляющихся время от времени сплетен, что банки перестают выплачивать деньги. Тогда все бросались к банкоматам. Словно саранча, люди оголяли их и набрасывались на следующие.

Из Киева доходили все более страшные громовые раскаты. Там стреляли в людей. Пошли слухи, будто собираются закрыть польскую границу.

Мы с Расевичем болтались по городу от одного банкомата до другого и пытались чего-нибудь где-нибудь снять. В конце концов, как в кино, мы разделились. Расевич пошел влево, я — вправо. Если кто чего-нибудь найдет, должен был позвонить другому. В окрестностях улицы Шевченко мне встретился некий англофон, похожий на туриста.

— Man, yes, — возбужденно тарахтел он в трубку. — It's like a war and stuff/ No money in the ATM's, people starting panicking, man… they're shooting in the capital… dude, I'm tellin'ya![96].

Обходящие его люди смотрели на него, как на придурка.

***

Точно так же было в Киеве в тот день, когда сбежал Янукович. И в последующие дни тоже. Tiempo santo.

***

Еще перед бегством Януковича ситуация начала меняться. Все чаще уже не майдановцы боялись Беркута и титушек, а титушки с Беркутом — майдановцев.

При въезде в Киев со стороны аэропорта уже стояли посты Майдана, которые проверяли, не заезжают ли в город титушки. Они крутились между автомобилями, стучали палками по стеклам, заглядывали вовнутрь. В моем автобусе ехала парочка дружков, весьма похожих на гопников. Так в пост-Совке называют пацанов в тренировочных костюмах[97].

— Эй, титушки, вы лучше спрячьтесь, — сказал им водитель. Гопники оскорбились: какие, мол, титушки, они за Майдан, но послушно наклонились, чтобы в окна их, по крайней мере, не было видно.

***

Титушки сидели в Мариинском парке. Там у них был Антимайдан. Он был спрятан довольно-таки глубоко, среди деревьев. А вот в парке их уже было видно. Боже, насколько же сильно отличалось это от Майдана: всесоюзный съезд гопников, вот на что все это было похоже. Пацаны в темных куртках, темных штанах и прилегающих к темечку темных шапках крутились по парку с белыми пластиковыми стаканчиками в руках. Их одних стаканчиков шел пар, из других — нет. У некоторых гопников были красные носы.

Антимайдан был огражден. На входе здоровенные титушки[98] контролировали приходящих. Я показал пресс-удостоверение, и меня запустили. Там и вправду было мрачно и печально. Здесь уже стояли не одни гопники. Было немного старичков. И все равно — большинство было титушек. Они были похожи на армейских, переодетых в гражданские тряпки. Мне не хотелось верить во все те ходящие по Майдану слухи, будто все это молодые курсанты милицейских школ и парни из спортивных клубов востока страны. У них над головами, на громадном телеэкране, выступал Николай Азаров, януковический премьер. Тон у него был немного с издевкой, но в большей мере — злой и обиженный на весь мир.

Я пытался хоть с кем-нибудь поговорить, только особого смысла в этом не было. Даже подходить было страшновато, потому что на тебя пялились исподлобья. Сам я чувствовал себя чижиком среди ворон. И не потому, что я был как-то цветасто одет: не был. Но мои джинсы были светлее их джинсов, моя куртка, пускай и синяя, не была темно-синей. Шапка моя не была черной, и не прилегала плотно к голове.

Но даже, когда заговаривал — слышал ворчание. То тут, то там — злые отзвуки. В конце концов, уже совсем отчаявшись, я прицепился к одному из них банным листком. Парень стоял как-то сбоку, похоже, он потерял приятелей, потому что беспомощно оглядывался. Я выпытывал: откуда он, кто он такой, что он здесь делает… Тот ворчал на меня, но я не давал возможности от себя избавиться. Наконец, совсем уже разнервничавшись, он вытащил милицейское удостоверение и приказал уебывать.

***

Но тогда, под самый конец, титушки были несколько напуганы. По Майдану ходил слух, что, якобы, какой-то отряд Самообороны загнал группу титушек в Днепр, подержал какое-то время в холодной водичке, после чего каждому дали по пятьдесят гривен и приказали валить домой, за Днепр, на восток. Что-то мне в подобное не хотелось верить, в особенности — в эти пятьдесят гривен, но я верил. Милиционеров, точно так же, как и во Львове, не было. Ну ладно, несколько. Но перепуганных и с такими громадными желто-синими кокардами, что даже майдановцы смеялись.

***

Майдан же еще сильнее, чем раньше, походил на постапокалипсис из Mad Max. Мэдмэксовая версия козацкой сечи. Колонная двигались сотни мужиков, бронированных, кто во что горазд. Те, что были во Львове, по сравнению с этими выглядели просто хипстерами. Коптили бочки, в которых палили костры. Воняло дымом, воняло палеными шинами, ужасно смердело майданной жратвой: консервированным мясом, вареным рисом, кашей.

Палатки возле Крещатика были похожи на хижины колдуний: внутри что-то булькало, вздымался черный дым. Именно там готовили коктейли Молотова. Почерневшие от грязного дыма мужики сосали бычки снаружи, потому что, как гласил еще один слух, кто-то курил возле коктейлей, так всю палатку спалили нафиг.

***

Я глядел на это формирование нации и не мог поверить, что все это происходит прямо у меня на глазах. Я глядел на все эти транспаранты: Харьков, Днепродзержинск, Одесса. Ведь там украинскости галичанского образца было, что грязи под ногтями. Если и была украинскость — то советская. Более близкая к российской. Собственного говоря — уже слитая с ней, сплавленная. Мыкола Рябчук пишет, что это колониализм, что "великоросс" ставит "малоросса" в отношение подчиненности, что "малоросс" "великоросса" забавляет и делает чувствительным, и если у "великоросса" имеется такой каприз, так он потреплет "малоросса" по голове, по оселэдцю, и скажет: ну ты смешной, веселый, замечательный, на, возьми сала.

Ну… не знаю. С этой великорусской снисходительностью — это, наверняка, правда, но это вот сливание в качестве сознательного, враждебного колониализма… Не знаю, думал я. Исторический процесс, как и всякий другой, думал я. Более слабые этносы сливались с более сильными, одни в другие, моравскость постепенно вливается в чешскость, провансальскость — во французскость. Рябчука я понимал Понимал его хорошо, мне тоже не хотелось бы, чтобы мне польскость вмонтировали в российскость. Но вот с этим его колониализмом я как-то уверен не был. Мне было трудно поверить в злобную махинацию, осуществляемую за спиной одурманенного, безразличного мира. Украина поглощает закарпатских русинов, Россия поглощает Украину. Всего лишь, процесс. Мне даже казалось, что этим "колонизованным" это никогда особенно и не мешало. Харьков, Сумы, Запорожье. "Да, Украина, мы являемся Украиной, но не бандеровской, но не вопящей". Вот как думали в этих городах. И я не мог их за это винить. Именно так выглядел их мир, именно так он был сконструирован. Российское телевидение внушало им, что на Майдане стоят нацисты, а они в это верили. Они видели свастику на шлемах Правого Сектора, так почему бы им не верить. Они видели пылающих беркутовцев, так почему бы им не поверить, если им так внушали, что выродки захватывают власть в городе. Tiempo santo. Они видели то, что должны были увидеть, и воспринимали это таким образом, каким их сформировали. Вот как бы отреагировали Познань или Вроцлав, если бы знали, что истерические католики из-под креста на Краковском Предместье захватывают власть в городе, независимо от того, насколько эта власть продажная и коррумпированная? А если бы при этом эти истеричные католики поместили на свои знамена ультраправые символы и размахивали винтовками, крича о национальном джихаде?

И ведь именно так видел это Донбасс, так на это глядел Харьков и Крым, так все это воспринимали Одесса, Запорожье, Днепропетровск. Так глядели, ибо, независимо от того, что тебе показывают в телевизоре, мозг самостоятельно притирает принимаемую картинку к воображаемой. Мозг сам фильтрует информацию и раскладывает ее в соответствующих, заранее приготовленных перегородках.

И они реально были убеждены в том, что нацистские банды палят город, и что через мгновение спалят всю страну.

***

Все, уже не важно, бандеровцы или нет, вопили затасканные слова "Слава Україні — героям слава", и это было словно объявление шахады[99]. Ведь они все вернутся, думал я, в свои города из белого кирпича на востоке, на юге, и станут насаждать там украинскость, станут за нее бить по морде и станут ее проповедовать, словно первые христиане. Одним они станут действовать на нервы, других увлекать за собой. И многие за это получать мученических пиздюлей. А то и смертный венок. Они и сами сделаются экзальтированными, и украинским экстазам поддаваться. Вот как это будет, думал я.

***

Тем временем Майдан приходил в себя после резни, которую Беркут устроил ему вчера. Я разговаривал с пареньком с Донбасса, который всю ночь был на первой линии, на баррикадах улицы Институтской. Только теперь до него доходило, что предыдущая ночь перейдет в национальный миф и легенду, а он — вместе с ними.

Я глядел на святого героя Украины, который сам еще не знал, что он герой.

— Они наступали, — рассказывал парень, — отдельная атака длилась минут пять. Потом отступали, перегруппировывались, и по-новой. Когда мы в них чего-то бросали, они формировали черепаху, как римляне. Иногда стреляли резиновыми пулями[100].

На баррикаде он стоял с четырех вечера до десяти утра следующего дня. Время от времени передремывал по четверть часа под елкой, обвешанной карикатурами на Януковича и вульгарными тестами на его же тему.

— Ты боялся? — задал я один из самых дурацких на свете вопросов, но от которых невозможно удержаться. А паренек даже не дернулся, даже не усмехнулся.

— Ты не боишься, — потому что адреналин отключает тебе мозги. Более того, ты приобретаешь сверхчеловеческие силы. Лично я один донес здоровенного, тяжеленного мужика до медиков. И только потом, — прибавил он, — когда все это с тебя сходит, ты садишься и весь трясешься.

***

Я был на баррикаде на углу Прорезной, когда начали кричать, что Янукович подал в отставку. Имелось в виду подписание соглашения между оппозицией и правительством, при котором присутствовал и Сикорский[101]. Это было всего лишь слухом, но на Майдане одна сплетня догоняла другую, один слух опровергал другой и на какое-то время становился слухом обязательным, в который все верили.

В одно мгновение все эти постапокалиптические воины схватили смартфоны и начали проверять новостны линии. Нет тут же рухнул. "Янукович ушел в отставку" — передавали их уст в уста. Громадный, похожий на медведя мужик, с громадной металлической булавой, удара которой по голове просто невозможно было пережить, вдруг рыкнул:

— Нету никакой отставки! Не верьте ему! Я сам из Донбасса и этого пидора знаю!

— Но ведь… — пытался кто-то спорить, но мужик погрозил булавой. В глазах у него было что-то безумное. Ни за какие коврижки мне бы не хотелось очутиться у него на дороге.

— Никаких но! Нечего радоваться! На баррикаду! — заорал донбасский медведь. — Не уходим, пока не получим его головы! или до тех пор, пока не повесим его на елке!

И все послушно пошли.

***

Во время богослужения за души павших, когда гробы с телами грузили в кареты скорой помощи, со сцены стали вопить лозунг, известный мне еще с оранжевого Майдана: "банду гэть!" (на хипстерских наклейках, переделанный на "панду гэть"). Стоящие за мной участники Самообороны возмутились:

— Какое еще "гэть"?! "Смерть!"

— Посадить суку на елку!

— Не двинемся отсюда, пока не получим его головы!

***

Время от времени на майданном огромном телеэкране появлялись три предводителя оппозиции: Виталий Кличко, Арсений Яценюк и Олег Тягныбок. Выглядели они словно голограммы из Звездных войн: "Help me, Obi-Wan Kenobi. You're my only hope". В самом начале Майдана, перед сожжением Дома Профсоюзов, перед обстрелами снайперов, люди их еще слушали. Теперь же все чаще было слышно гудение.

***

Сикорский тогда находился в правительственном квартале. Он говорил майдановцам, что если те не подпишут соглашение, Янукович их всех убьет, и я совсем не удивляюсь тому, что он так говорил, потому что именно так тогда, с той перспективы, все и выглядело. Но Майдан не согласился с этим и выставил Януковичу ультиматум: или до десяти утра следующего дня он сдает власть, или же Самооборона начнет наступление на правительственный квартал. Я был уверен, что это решение самоубийственно. Я был уверен, что или этой ночью, или на следующее утро случится резня.

Но уже к вечеру появились слухи, что Янукович не собирается ждать до десяти, и что он уже смылся. И что в правительственном квартале нет ни единого человека в форме. Смылись все: титушки, Беркут, власти, снайперы, все.

И мы отправились на это поглядеть.

***

Лично я сильно надеялся на то, что они смылись. Мы шли наверх по затемненной Лютеранской. На территорию врага. На всякий случай, рассредоточившись. Было по-настоящему черно и глухо. На Банковой стояли выжженные баррикады из автомобилей. Брошенные. Я не верил в то, что вижу своими глазами. В нескольких сотнях метрах вниз, за горами тяжелых, соцреалистических домов, кипел Майдан, горел оранжевым цветом и плотно заполнял все небо клубами дыма от коптящих шин, он желал раздавать пизды, его нужно было сдерживать, он орал: "зэка гэть!", а "зека" уже не было.

Мы ходили по этому пустому кварталу, и я боялся так, что внутри все тряслось. Высматривал тени на крышах, потому что один черт только мог знать, а нет ли там каких снайперов. Прислушивался, а не выскочит ли из-за какого угла машина с титушками. Но больше всего беспокоило то, что все было не так, что такие вещи попросту не случаются. Все выглядело словно какая-то непонятная наёбка. Как будто бы я шел в ловушку Я глядел на всю эту пустоту и ничерта не понимал. Я не понимал, почему он сбежал: ведь у него имелась милиция, имелась армия, у него, блин, имелись танки транспортеры, тиелись винтовки, имелись снайперы. У майдана ничего этого не имелось, кроме бит и совершенно ничтожного количества огнестрельного оружия. Конечно, у него имелась поддержка Запада, пускай не совсем и желательная и сдержанная. Почему Янукович не усмирил Майдан? Ведь именно это и советовала ему Москва, ба: требовала этого. Ведь в глазах Запада он и так уже был разоблачен. Я не понимал: у него, что, Беркут взбунтовался? Сотрудники наебали? Он сам побоялся пойти ва-банк, чтобы полностью, не до конца сделаться зависимым от Москвы? Чтобы в мире его не посчитали преступником? А может, попросту, он не был в состоянии отдать приказ стрелять в гражданских, а за снайперами стоял кто-то другой? Москва, например, желая лишить Януковича какого-либо выбора?

Майдан чувствовал себя неуверенно, очень неуверенно. В принципе, все те, которым казалось, что они реалисты, насчитывали его последние дни. Но оказалось, что Янукович чувствовал себя еще более неуверенно, хотя за ним стоял весь государственный аппарат насилия, хотя его поддерживала самая большая в мире страна.

***

И вот мы шли по этим опустевшим улицам, а я думал: так кто же всем этим теперь управляет? Майдан? Тысячи мужиков с дубьем и со щитами, отбитыми у Беркута? Постапокалиптическая казацкая сечь? Кто сейчас полиция, кто вывезет мусор, кто сделает так, что все это, все государственное кровообращение будет действовать дальше? Головы ведь не было, а я, дурак, забыл, что государство, словно таракан, оно будет жить и без нее, пока, понятно, не сдохнет от голова.

Из какой-то улицы вышла девочка с маленькой собачкой. Она вообще не ломала голову революцией, тем, что власти нет, что где-то какие-то снайперы, какой-то Беркут, какие-то крыши; она, блин, живет где-то рядом, и каждый день выгуливает свою собачку.

Мне сделалось даже как-то стыдно за свой страх, и я пошел дальше.

За очередной брошенной баррикадой уже была видна Верховная Рада, а перед ней горели огни. В нашу сторону направлялся какой-то тип в форме. Мы, не зная, что делать, остановились.

— Я из Самообороны, — сказал тип. — Верховную Раду охраняем.

— Наши, — с облегчением вздохнули мы.

***

Я спускался вниз по улице Институтской. Тот великан с Донбасса, с розовой, громадной булавой, оал что-то в сторону Мариинского парка. Майдан внизу сходил с ума от радости. Это он сейчас управлял государством. Вот чем увенчивались столетия истории. Когда-то здесь, в Киеве, правили Рюриковичи, потом Жечьпосполита, затем русские, после них — красные комиссары. Вся эта концепция, вся идея Украины как общественно-державной формации сегодня была здесь, подо мной, и она освещала себе ночь кострами, зажженными в металлических бочках. А еще ниже, на Подоле, в модных и пафосных заведениях, как будто ничего и не произошло, развлекалась золотая молодежь.

***

У самого прохода через баррикаду, ту самую, которую вчера защищала Самооборона, ссорились мужики с дубинками. Они считали, кто из них дольше находится на Майдане, и спорили, кто дольше выдержит прямой взгляд.

Я шел через горящий, кипящий триумфом Майдан и думал о том, а будут ли завтра в Киеве садиться самолеты? Будет ли электричество, будут ли работать телефоны. Воспользуется ли кто-нибудь фактом, что украинское государство не существует, чтобы, допустим, провозгласить независимость.

В тот самый момент, когда я ложился спать, Самооборона Майдана захватывала имение Януковича в Межигорье: приватное королевство президента, расположенное на площади, в три раза большем, чем Ватикан.

***

Туда мы поехали утром следующего дня.

Таксист говорил, что он и сам хочет увидеть. Рассказывал какие-то странные истории с Донбасса. Говорил, что "сейчас уже можно". В этих его рассказах трупы падали на каждом шагу, так что я его слушал одним ухом. Мы проехали "дорожный пост Майдана". На нем майдановцы стояли плечом к плечу с милиционерами. Милиционеры чего-то там пытались объяснять, но те их демонстративно игнорировали. Кто-то из майдановцев вообще начал на них кричать. Можно было присмотреться, потому что пробка образовалась ужасная. Весь Киев желал увидеть Межигорье. Весь город тянулся туда. Чем ближе мы были, тем автомобилей становилось больше и больше. Посреди шоссе была намалевана специальная полоса, на которую обычным смертным въезжать было нельзя. Именно по этой полосе президент ездил к себе домой.

***

Мы свернули в одну из пригородных улочек. Обычный киевский пригород. Кирпичные лома, заборы, закрывающие вид на дворы. То тут, там, валящиеся бараки; собака на цепи, замерзшая грязь, довольно часто — ни следа асфальта. Янукович все это должен был видеть, когда возвращался к себе в Диснейленд за высокой, зеленой оградой. Должен он был видеть ту самую страну, президентом которой был.

***

Ворота в Межигорье были гигантскими и настолько в претенциозном стиле рококо, что делалось печально. Самооборона Майдана следила за порядком, правда, ни за чем особо следить и не надо было. По имению ходили семьи с детьми, они даже траву не топтали. Это революция нормальных людей, думал я. Так выглядел триумфальный марш народа по захваченному громадному замку низвергнутого диктатора: словно воскресная прогулка в парке. Никто не топтал траву, никто не мусорил.

***

Какая же дешевка ими всеми управляла. Всей этой несчастной Украиной. Какой барыга. Воплощение всех стереотипов о постсоветском нуворише. Повсюду стояли какие-то ужасно кичевые подделки под древнюю Грецию. Какие-то статуи, фигурки. Под самой виллой Януковича было смешнее всего: здесь валялось несколько ломаных греческих колонн и каменная конская голова, вроде как только что выкопанная в Средиземноморье. Над развалинами смеялась группа посетителей. Они гоготали и тут же недоверчиво качали головами. И еще — смущенно. Им было стыдно.

Мы пошли в сторону бассейнов. В небольшом, обитом деревом зале стояла закарпатская чана — ванна, подогреваемая снизу. Люди влезали в нее, делали себе снимки. Я представлял, что еще несколько дней назад он мог в ней плескаться — со своим громадным пузом, с водоустойчивыми наручными часами, стоящими миллионы, поскольку именно такие часы, как всем известно, must have для постсоветских элит. Я представлял, как зимним днем он вылезает из чаны и бегает в халате по дамбам между бассейнами, дрожа от холода и добродушно ухая, чтобы подбодрить кровообращение. Я представлял, как он забирает сюда соратников и хвастается перед ними, запрыгивая зимой в бассейн. Быть может, думал я, они плескались в этой чане вместе с Путиным. Кто знает. Янукович поглядывал на Путина и завидовал его широкой грудной клетке, а Путин, на глаз, наполовину ниже Януковича — завидовал тому роста. Во всяком случае, думал я, именно здесь все и происходило. Виктор Федорович, представлял я, лично, как хороший хозяин, вылезал из чаны и подкидывал дровишек.

***

И все это должно было стоить кучу бабок, но многие материалы, из которого строили Межигорье, были паршивого качества. Я понятия не имел, почему так, но строил он по самым дешевым раскладам. Как будто хотел иметь побольше, сколько только можно, но слишком много не платить. Повсюду одно и то же: шик окруженный дешевкой стиля "только отвали": стены обложены мрамором, а на крыше — металлочерепица. Тротуарная плитка паскудная, дешевая и небрежно уложенная. Все такое же самое и точно так же укладываемое в небольших украинских, да и польских городишках в рамках "обновления", после которого все частенько выглядит даже хуже, чем перед ним.

Я представлял, что он вправду все построил из того, что ему удалось спиздить. Своровать. И что эту плитку свистнули из обновляемых местечек, которые по этой причине все так же стоят не обновленные. Так что плитка, допустим, из Самбора, а асфальт для парковых аллей, к примеру, с не отремонтированных дорог одесской области. Фигурки курочек, петушков, воробушков, двух лебедушек, с выгнутыми в сердечко шеями, на которые одна радость была смотреть, какой же человечный человек был наш Виктор Федорович — забрали из не отремонтированного детского садика, допустим, под Харьковом. Приватный зоопарк — это несостоявшийся общественный зоопарк, скажем, в Ровно. Старинные автомобили, вся история советской автомобилизации — из так и не организованного отдела Национального Музея в Киеве. А новые автомобили, коллекция замечательнейших чудес из тех, которые когда-либо мчали по шоссе — из затерявшегося и забытого, но оплаченного заказа на машины для столичной милиции.

***

А ведь еще здесь были пеньки.

Пеньки Виктора Януковича знамениты на всю Украину. Как-то раз Виктор Федорович пригласил в Межигорье небольшую группу журналистов с дружественных станций. Свободно разговаривая по-русски, президент показывал свои владения: вот в этой комнате, говорил он, мы чай пьем; вот тут моя спальня ("большая", — хихикнул кто-то из журналистов, "ну", — прокомментировал это Янукович), а вот тут рабочий кабинет. Потом Янукович взял их на прогулку вокруг виллы, показывал бассейны, хвастался, что плавает каждое утро, чтобы поддержать кондицию, что в теннис играет, ну и — знаменитые пеньки. Те были вкопаны, один возле другого, на склоне, при самой гадкой зеленой и высокой оградой, определяющей границы резиденции.

— По этим пенькам, — говорил Янукович, — каждое утро я бегаю десять раз, вверх и вниз. Это, — говорил он, — замечательно воздействует на здоровье.

И побежал наверх, добежал, правда, лишь до половины и, запыхавшись, вернулся.

— Десять раз? — допытывались журналисты с очень серьезным выражением на лицах. — На самый верх?

— Десять раз, — с точно таким же серьезным выражением на лице отвечал Янукович.

Теперь по пенькам, вверх и вниз, бегали радостные посетители и участники Самообороны. Шведские журналисты не могли понять, что здесь происходит.

— Зачем они так бегают? — услышал я, как один из них спрашивает по-английски мужчину из Самообороны, который стоял возле пеньков и снимал всю эту беготню на мобильный телефон.

— Для здоровья, — ответил тот. — Нужно десять раз вверх и вниз.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил швед, как в обычае у шведов.

***

Внутри виллы порядок царил такой, как будто бы для Януковича весьма важно было, чтобы майдановцы, каоторые, как он должен был предполагать, ворвутся в его резиденцию, могли только чмокать с признанием над порядочностью президента. Помещения походили на салоны в гостинице. Следов обычной жизни практически и не было видно. Ни единого стакана на столике, газеты на буфете. Ничего. Повсюду лишь идиотский и селянский стиль "под богатство". Мне было любопытно, а имеются ли кастрюли в кухне и постельное белье в спальне. Я размышлял над тем, это же как он должен был чувствовать себя прижатым к стенке, чтобы все это вот так оставить и смыться.

***

А дальше было еще хуже. По берегу Днепра тащился променад. На одном из его концов раздавался собачий лай. Янукович оставил собак здесь. Закрытые в клетках животные лаяли, дергались, бросались на решетки. Мы прошли немного дальше, до домика, занятого охранниками. Здесь уже не было ни следа шика. Их работодатель ранее крутился в халате по зияющим пустотой, гигантским салонам с претензиями на царственность, а они здесь спали словно в студенческом общежитии или в казармах, по шесть человек в одной небольшой комнате. Возле одной из кроватей стояли гантели. На тумбочке возле другой — тетради. Похоже, охранник повышал квалификацию и ходил на какие-то курсы. Я раскрыл тетрадь в первом попавшемся месте. "Борьба с коррупцией", — гласил заголовок.

***

Вдоль побережья тянулась проволока. Я думал: под напряжением или нет, чтобы никому не пришло в голову пытаться попасть в Межигорье со стороны Днепра.

***

Были еще фазаны в клетках, было нечто, похожее на яхту, в котором размещалась шикарная столовая. Девчата делали селфи с майдановцами, позирующими с захваченными милицейскими щитами. Ежеминутно кто-то вопил "слава Украине!". Мы лазили по Межигорью с пару часов и всего не увидели. Поле для гольфа и облицованные мрамором водостоки. Частный ринг, зоопарк и приватная церковь с иконостасом, богатым как Лихтенштейн и Люксембург вместе. Приватная бензозаправка. В ангаре, где-то в конце резиденции, у нас упали челюсти. Янукович держал там коллекцию всех автомобилей, когда-либо произведенных в СССР. Там они и стояли, блестящие и покрытые специальным воском, один возле другого: "волги", "запорожцы", "лады". С другой стороны ангара — машины военные: транспортеры, грузовики. Между ними валялись сундуки с вещами, которых Янукович не смог вывезти. Я приоткрыл крышку одного из них: гадкая, позолоченная стоячая лампа на мраморном постаменте. В другом ящике была закрыта скульптурная группа "Охота на лис". Посреди ангара размещались закрытые гаражи. Возле каждого табличка с информацией, что за машина стоит внутри. "Мерседесы", бээмвэшки", по-разному. Двери гаража, в котором должна была находиться новейшая модель BMW, вскрыли словно банку с бычками в томате, а в средине — ничего.

Днепр был словно море. Его второй берег был едва виден. Именно в него, в реку, люди убегающего президента вывалили компрометирующие документы. Они забыли, что бумага в воде не тонет. Листы лениво плавали на поверхности воды возле самого берега, там же, где их и кинули. Самообороновцы выловили их и высушили. Именно из этих документов узнали, что в расчетные рубрики президентского бюджета записывались такие позиции как "взятка в ходе торгов".

Восток

Мы выехали из-под киевского вокзала, был уже вечер, все синело, коптилось в продуктах сгорания, в гуле двигателей и криках вокзальных обитателей. Ехали мы на Харьков. Из Киева мы выезжали, крутясь среди домов из белого кирпича и каких-то будок, салонов по продаже всего сразу. Но вот мы выбрались из Киева, вытряхнулись из этих городских внутренностей, застроек и хаоса — и все пропало. Мне казалось, что мы въехали в космос.

Было темно и пусто. Лишь время от времени мы проезжали мимо караванов военных грузовиков, направлявшихся на восток. Легковых машин было немного. Они закончились вместе с киевской орбитой. Где-то я читал, что большинство жителей Украины никогда не покидало родного города. Ну, разве что в отпуск: в Крым, в Одессу или там на лиманы.

Лишь иногда, будто киберпанковые космические станции, в этом черном ничто появлялись придорожные паркинги, а на них едва-едва сводящие концы с концами будки с кофе и дешевой, крайне нездорово пахнущей жратвой. Уродливые вывески покрывали их сверху, снизу же были лужи и грязь. Водители большегрузных автомобилей скакали между лужами холодной, стоячей воды, держа в одной руке чебурек, а в другой — кофе в тонком пластмассовом стаканчике.

***

Через какое-то время Дима пустил меня за руль. Дорога была даже ничего: двухрядка, отремонтированная к Евро. Вот только пешеходы время от времени вылезали из этой липкой черноты на проезжую часть. Их становилось видно только тогда, когда их выхватывали фары. Под Полтавой прямо посреди дороги стоял пьяный мужик и меланхолично всматривался в огни приближающихся машин. Дима запускал на магнитоле какое-то старье: "Лед Зеппелин", "Дип Перпл", такие вещи. Он был этническим русским, но после Майдана от своей российскости отрекся. Он перестал говорить по-русски, выучил украинский язык, а про себя говорил, что он украинский патриот.

Мы съехали в Полтаву. Именно на полтавском диалекте был кодифицирован официальный украинский язык. Влодеку Костырке из Львова этот "диалект крестьян из полтавской губернии" с его "має" вместо "є"[102] и "та" вместо "i", казался гадким, и Львову никак не соответствующим. А вот Дима Полтаву обожал. Мы ездили по затемненным улицам, а Дима вздыхал: "Я бы тут жил, я бы тут жил".

Полтава. Легендарная Полтава. Не помню уже, сколько людей, терпеть не могущих Галичины, жалующихся на то, что та возвышается, что считает, будто бы обладает исключительным патентом на украинскость, противопоставляло Полтаву Львову. Они считают, будто бы именно здесь бьется сердце украинскости. Именно здесь, в Полтаве, а не в полонизированной, говорящей на каком-то странном польско-русском суржике Галичине: испорченной, только и сидящей по кофейням, одновременно ультранационалистической и вылизывающей задницы полякам, и вообще Европе, которая именно в этой облизанной заднице всех их и помещает. Да, Галичина не была особо популярной за пределами самой Галичины. Посмеивались, что именно там, в "стране бандеровской славы" больше всего людей уклоняется от воинской службы, и что галичане, строящие из себя самых тонких и просвещенных украинцев на свете, на самом деле — консервативные и неотесанные селюки.

— Знаешь, — говорил мне когда-то писатель Андрей Бондарь, который сам родом из Каменца-Подольского, а живет под Киевом, — если бы галичане управляли страной, это не имело бы слишком много общего с европейскостью. Это было бы националистическое, нетерпимое государство, без какой-либо открытости.

Иногда я представляю себе такую независимую Галичину. К примеру, в Полтаве. А сама Полтава вообще не была похожа на Львов. Тот был город, старая часть которого была построена в польские времена, но истинную форму дала ей Австрия, делая из города габсбургскую метрополию, город европейского образца. Если бы Полтава какое-то время была австрийской, в ней тоже наверняка был бы тот шарм "под Вену". Только Полтава большую часть своего существования располагалась в России, и выглядела типичным русским имперским городом. Дома низкие, улицы, обсаженные деревьями. Здесь было красиво, временами — почти как в Одессе, вот только красивого было не слишком много. Только-только начиналось, и уже заканчивалось. Откуда-то эта архитектура мне знакома, я долго не мог понять, да в чем же тут дело, но потом понял: Полтава напоминала мне давний российский губернский город Радом[103].

"Я бы тут жил", — продолжал вздыхать Дима.

***

Заканчивалась полтавская область, начиналась харьковская. Это было словно въезд в другой мир. У дороги стояла баррикада, а на баррикаде — плечом к плечу — повстанцы и милиционеры. Повстанцы, как и на Майдане, носили щиты, хотя не слишком было понятно — против кого. Щит попросту был символом, частью обмундирования. Самая тяжелая в мире нашивка. На одном из майдановцев была еще советская каска, кожух до колен, через плечо было перевешено охотничье ружье. Он выглядел словно вышедший из леса партизан. Милиционеры ему чего-то объясняли и показывали пальцами в темноту по харьковской стороне, за огромным знаком с лозунгом "Харьковская область приветствует". В этом виде было нечто величественное. В какой-то мере у меня он ассоциировался с картиной "Вашингтон переправляется через реку Делавэр"[104]. Указующие персты, скульптурность партизана в кожухе, милиционеры, выглядящие его аколитами[105], стоящие за ними и точно так же вглядывающиеся в темноту харьковской области майдановцы. Мы проехали мимо баррикады и въехали в ту пустоту под "Лестницу в небо". "There's a feeling I get when I look to the West, and my spirit is crying for leaving", — стонал в динамиках Роберт Плант, а мы ехали на восток. Дима нервно стучал пальцами по баранке.

***

Миша и Маша проживали в незаконченном доме в предместьях Харькова. С миром их соединяла выбоистая дорога без покрытия, которую они преодолевали на старенькой ладе-копейке[106]. Миша был большой, высокий, бородатый, носил шведскую куртку в клетку и огромные шведские ботинки, потому что когда-то жил и работал в Швеции. Там же он познакомился с первыми в своей жизни поляками, которые научили его, а как же, ругаться по-польски. Маша была невысокая, у нее были длинные волосы и озабоченное лицо. Она вся была какая-то озабоченная.

Миша и Маша действовали на харьковском Майдане, а это вам не фунт изюму было. Особенно после событий несколькодневной давности, когда майдановцев, захвативших здание Областного Совета, вытащили из него силой, избили, поставили на центральной площади в раскисшем снегу на колени и заставили просить прощения у харьковчан.

Майдановцев атаковали "обычные харьковские граждане", то есть, районная гопота и коротко постриженные мужички в черных куртках. У некоторых имелись российские флаги. Милиция вмешивалась как-то не сильно. Никто не выслал на место даже соответствующее количество сотрудников. Каски и щиты были только у некоторых. Те же, которые были, в течение пары минут даже пытались вмешаться, но потом подсчитали свои силы и успокоились. Атакующие прорвали линию обороны майдановцев и вбежали в здание. Началась хаотическая беготня по коридорам, избиение защитников, вытаскивание их, избитых, скулящих от перепуга, под ноги собравшейся под Облсоветом толпы. Некоторые шли через грязь в одних носках, потом опускались на колени, перепуганные, уставив глаза в брусчатку мостовой. Кто желал, мог их ударить. Били даже старушки. Одному майдановцу даже пытались надеть на шею петлю. Некоторые из них молились. Над Советом торжественно водрузили российский флаг. Под этим флагом милиционеры с тризубами на шапках эскортировали согнувшихся майдановцев в автобусы. Гопники подбегали и пинали их в задницы.

— Иногда под дом подходят чужие, — рассказывает Маша. — Стоят под окнами и просто глядят. Мы немного боимся.

— Харьков — это город мусоров и титушек, — прибавил Миша. — Здесь немного словно в России. Вы поосторожней. Не выделяйтесь. На улице носите черные шапки, лучше всего, чтобы куртки тоже были черными. Без всяких хипстерских прибамбасов. В Киеве по улицам можно ходить, как хочешь, а здесь по тряпкам сразу же узнают, кто есть кто. По-украински не разговаривайте. А ты, — Миша нацелил в меня пальцем, — по-польски вообще ни-ни. Какие у вас номера? Киевские? Ну, эти еще пойдут. Вот если бы были львовские, считайте, что вам была бы хана.

***

Харьков был удивительно красивым городом. А Миша с Машей перегибали палку. Черных курток, как и везде в Пост-Совке, было много, но по улицам крутились и какие-то чуваки под хипстеров. Никто на них внимания не обращал. У нескольких в петлице имелась даже желто-голубая ленточка.

Но вот на центральной площади, громадной словно пустыня Площади Свободы, и правда, по-украински лучше было не говорить. Российские флаги, советские флаги, флаги каких-то странных пророссийских организаций. Крутилась масса народу. Собирали подписи под петицией о проведении референдума.

— Уж если нацисты и эти, с дубинками, хотят править в Киеве, — пояснял мне какой-то старичок, — так пускай себе правят. Но вот тут — нет! Здесь, прошу прощения, приличная страна. Здесь цивилизация! Здесь дикари с палками управлять не будут! Здесь у нас порядок.

Я пытался глянуть на ситуацию его глазами. Подкармливаемыми российской перспективой посредством российского телевидения. Ну да, говорил он, Янукович был плохой, но вот превращение столицы в постапокалиптическую сечь и ее копчение горящими шинами — это даже в голове не умещается. Да ни одна нормальная страна этого бы не позволила. Никакая нормальная страна никогда бы не позволила занимать общественные здания и превращать их в цыганские таборы!

Я слушал его и вспоминал, как выглядел захваченный Майданом Городской Совет в Киеве. Надписи на стенах, спящие протестующие под теми же стенами, временные кухня и столовка в зале для заседаний. Я ходил тогда по этому захваченному КиевСовету и думал приблизительно то же самое, что говорил этот вот старичок. Что ни в какой другой стране ничего подобного не позволили бы. Говоря откровенно, я удивлялся тому, что Янукович не отбивает здание. Мир бы ему словечка не сказал. Понятное дело, что я страшно радовался тому, что кто-то, в конце концов, наплевал в рожи тем пройдохам, что правят страной, но вот беспомощности власти никак не понимал.

— Власть была к ним слишком доброй, слишком терпеливой, — продолжал пожилой мужчина. — А они хотят всех нас убить. Это фашисты. Станут нас допрашивать по украинскому языку, так если не будем знать, нас тут же убьют. Именно так говорят все те нацисты из Правого Сектора.

Он говорил так, а я думал о том, что если бы в Польше имели место какие-либо протестные действия, в которых бы принимала участие какая-либо организация хотя бы немного похожая на Правый Сектор, то я тоже бы боялся. Я знал, что Правый Сектор не станет проверять его знаний по украинскому языку, но он ведь этого не знал. Откуда ему было знать? Он смотрел российское телевидение.

— Уж слишком хорошими к ним были, слишком терпимыми, — тянул свое старичок. — И вот теперь правит эта… хунта. Лично я не сепаратист, — прибавил он, — просто мне не хочется иметь с ними ничего общего. С фашистами.

***

На площади стоял гигантский Ленин. На нем было пальто, пиджак и жилетка, и снизу он был чуточку похож на Джокера из Бэтмена. А поза у него была такая, словно он обращался к ревизору в трамвае с просьбой не выписывать ему штраф, поскольку месячный проездной у него имеется, вот только он его дома оставил.

Под Лениным лежали цветы и стояли коммунисты. У них имелась собственная палаточка коммунистической расцветки, в которой они раздавали листочки с тезисами. Тезисов было три: федерализация государства; русский язык в качестве государственного и обязательство, что Украина никогда не вступит в НАТО.

Под областным советом стояла дюжина милиционеров.

— Они — словно двенадцать апостолов, — восхищались какие-то старушечки.

А вокруг площади ездила, рыча, словно тысяча чертей, блестящая, тюнингованная "лада" с затемненными стеклами. От лады несло русским духом, словно псиной от собаки.

***

Боже мой, а что было в Изюме. А ничего не было в Изюме. Не, ну чего, красивый собор стоял, в голубой цвет выкрашенный, а под собором немного бабулек в платочках, несколько дедуль с ногтями, словно апельсиновые корки[107]. Этот собор — это был известный пример казацкого барокко. Рядом с собором стояли какие-то халабуды из белого кирпича, и было видно, что в этом мире собор в стиле казацкого барокко нафиг никому не нужен, а только эти строения из силикатного кирпича.

Именно эти халабуды в белом кирпиче показывали, чем этот мир по-настоящему является. Белый кирпич тянулся через весь Изюм, через всю Слобожанщину, через всю Украину с Россией, да что там — через весь Совок и через весь пост-Совок.

Нет, нет, это не были соборы, это не была память Слободской Украины, где беженцы от восстания Хмельницкого имели время передохнуть, основать поселения, которым они давали точно такие же названия, как и те, откуда сами были родом, а потом уже формировать свои не слишком-то подчинявшиеся уставу казацкие отряды. Соборы и Слободская Украина — это были праистория и фэнтези, Игра престолов, Хоббит и Конан, а то, что было здесь и сейчас: это белый, советский кирпич и постсоветские выкрутасы к нему, балконы, застроенные всяческой дешевкой и покрашенные белой краской высокие бордюры. И что с того, что под конец XIX столетия украинцами себя считали почти восемьдесят процентов жителей, а русскими — только двадцать, раз весь этот город был в белом, крошащемся кирпиче, балконы были здесь застроены на постсоветский манер, если он говорил по-русски и смотрел российское телевидение.

Так что я крутился по улицам Изюма, только не зная — а зачем, потому что все здесь выглядело похожим друг на друга, все было не только ободрано до голой необходимости, до простейшего механизма, приводящего общество в движение, но и сам этот механизм уже проржавел, он запинался и выглядел словно реанимированный, но подгнивший труп. Изюм был словно чудовище Франкенштейна[108], умершим и вновь оживленным механизмом, который исчерпал свою энергию, но который не мог умереть, потому что на нем кормились люди. Конкретно — пятьдесят тысяч обитателей. Собственно говоря, Изюм давным-давно умер, вот только его жители не приняли к сведению, что проживают на трупе.

И вот я ходил, осматривал застроенные балконы, осматривал смесь старинных опелей и лад и новых, огромных внедорожников, глядел, как вздымается на несколько сантиметров пыль, покрывающая мостовую, тротуар и все остальное.

Я чувствовал себя словно на краю света. Мне было известно, что за этим концом света начинается другой свет, только мне не хотелось в это верить. Точно так, как мне никогда не хотелось верить в подобные вещи на востоке Словакии, за которым только начиналась Украина.

***

Недалеко была Святогорская Лавра. Донбасский Ченстохов[109]. Это как раз здесь у Януковича, вроде как, был духовный наставник, именно сюда он ездил подзарядить духовные батарейки. Потому что Янукович был очень верующий. Он тырил у всех вас сколько влезет, торговал Украиной налево и направо, а потом приезжал в Лавру и, кланяясь, молился перед иконостасом, прогуливался с бородатыми попами под святыми образами, предавался размышлениям, глядел на голубые, остроконечные крыши часовен, карабкающихся на холмы. Я вот только задумывался над тем, а как он туда попадал. Явно на вертолете, потому что мне как-то трудно было поверить, что ему хотелось бить задницу на этих гребаных украинских дорогах, которых вечно не было за что отремонтировать, хотя сами олигархи, откормленные на украинском государственном достоянии, в том числе — и сам президент, не знали, на что тратить деньги, все идеи у них очень быстро исчерпывались, вот они и покупали антилоп для личных зоопарков и наручные часы по цене небольшого самолета.

Это уже был Донбасс. Донецкая область. Потому-то на стенах и на навесах автобусных остановок появились надписи: "Путин — помоги" и "Беркут — герои". Вдоль дорог палили траву, так что вся округа коптилась в тяжелом и адски едком дыму. Через пару месяцев здесь будут валяться расхеряченные танки и бронетранспортеры, но тогда там была только горящая трава. Донецкие села в чем-то походили для меня на балканские: домики тоже были небольшие, квадратные и изящные, вот только выстроенные не из камня, а из белого кирпича. Крыши тоже были со скатами, только здесь их не покрывали рыжей, балканской черепицей, от которой человеку делается тепло на душе, а в голове появляется мысль, что столь красивый мир не может быть таким злым. Здесь дома покрывали холодным асбестом[110] или еще более холодным листовым металлом.

После столбика с табличкой, отмечающей 665-й километр от Киева, таблички с тремя шестерками не было. После шестьсот шестьдесят пятерки сразу же появилась шестьсот шестьдесят семерка. А все для того, чтобы не бесить церковников из Святогорской Лавры.

***

Втроем мы ехали на Дебальцево и Донецк. Мост на реке Казенный Торец еще стоял и через него еще можно было переехать. На кругу под Славянском серебрилась громадная надпись с именем города. В ней еще не было дыр от выстрелов, а дома вокруг нее были еще целыми. А сразу потом началась донецкая агломерация. Мы проезжали мимо какой-то гигантской свалки. Более всего она была похожа на мусорный полигон, растасканный по всему пейзажу. Дул ветер и захватывал пластиковые пакеты, которые планировали над всем этим безобразием, словно птицы. То тут, то там торчали дымовые трубы. Они выглядели словно минареты из мордорской версии "Сказок 1001 ночи".

***

В Енакиево, родном городе Януковича, воздух просто вонял. Это был один из тех видов вони, которая оседает глубоко в ноздрях, в горле, и которая чувствуется еще долго после того, как вонять перестанет. Нечто среднее между смрадом кожевенного завода и вонью паленых волос. В центре города было просто гадко. Гадкими были рекламы, здания, тротуары. Даже деревья казались мне уродливыми. Я крутился по городу, и было как-то глупо расспрашивать людей про Януковича, про его дом, так что я просто шатался и глядел. Я пялился, а люди пялились на меня, точно так же, как тогда в Киеве, на Антимайдане. Я чувствовал себя так, словно бы попал в рассадник антимайдановцев. В тот самый муравейник, из которого все они вылезают. Так вот как оно выглядит, думал я. Так выглядит их родина. Место, которое их формирует. Вот какие мысли меня занимали. Вонючий воздух и всеобщее уродство. И я стыдился этих мыслей, отгонял их. Ведь это были гадкие мысли; мысли, которые должны были сделать из этих людей мордорских орков. Они должны были стать топливом для антипатии к ним, и этой самой антипатией кормила меня вся про-майдановская Украина. Это же зомби, говорили мне в Киеве и во Львове. Это плохие, уродливые люди, порожденные злым, уродливым миром. Не пытайся их понять, говорили мне. Это орки. Много вещей бесило меня в этой майдановской Украине, но это — более всего.

***

Но, чтобы там не говорили, здесь было уродливо. Я пытался представить юного Януковича, высокого карьериста, как он шастает по этим улицам, пьяный в дымину, как во весь голос орет пьяные песни, и как люди закрывают окна. Я слышал, что как раз именно так оно и бывало. Так мне рассказывали. На Майдане. И тогда я, наконец, начал расспрашивать людей о нем. О том, где он проживал. А люди смотрели на меня криво.

— Вы не подскажете, где дом Виктора Януковича? — спросил я, к примеру, какую-то достойно идущую по улице женщину.

— Как это — где?! — неприязненно рявкнула та. — В Киеве!

***

Мы искали в Интернете. Там было написано, что где-то в пригородах, неподалеку от вокзала. Мы поехали туда. Асфальт закончился, началась грунтовка. Домики были низенькими, заборы — высокими. Какой-то здоровенный мужик в блестящем словно навозная муха тренировочном костюме, копался в бебехах тюнингованной "лады". Мы спросили у него про дом Януковича.

— Янукович, Янукович, — притворялся тот, будто думает. — Что-то припоминаю… Это какой-то актер? Писатель?…

***

В конце концов, нашли. Дом как дом, как все окружающие. Донбасский. Белый силикатный кирпич. Провалившаяся крыша. Развалина. В средине все порастаскано. Сад весь в сорняках. Отсюда до Межигорья было далеко. Световые годы. Одна ванна в Межигорье была больше всего этого дома. В садике трагически белел брошенный сапожок. А может кто-то кого-то здесь изнасиловал, кто знает… Или кто-то кого-то убил. Разваленный дом на конце выбоистой дороги для таких вещей самое удобное место. Или, к примеру, для пьянки. Повсюду валялись банки из-под пива. За забором заходился какой-то пес, но было пусто, смертельно пусто. Через эти высокие заборы невозможно было увидеть ни-че-го.

***

— Из Франции, из Германии приезжают, — рассказывала нам живущая рядом пожилая женщина. — Журналисты. Про Януковича спрашивают, только я его не помню. Он выехал отсюда еще до того, как я заехала. А потом уже никогда он сюда и не приезжал. Может, у него были не самые лучшие воспоминания…

— И что вы им говорите? — спросил я. — Тем самым немцам и французам?

— Что как при Януковиче было паршиво, так и после Януковича будет паршиво! — заявила старушка. — На Украине всегда так!

— А Россия? — задал я вопрос.

— Россия… — несколько снизила тон бабулька. — Россия, Украина, когда-то все оно было одно. А теперь… никто не спрашивал, только границы построили, эх… — махнула она рукой. — Россия… — задумалась она. — Ну, говорят, что там пенсии выше…

***

Енакиево было грязным и заброшенным, зато Донецк — чистеньким и ухоженным. Застройка, которой следовало ожидать, сплошные параллелепипеды. Я ожидал видеть кипящую преисподнюю, Мордор, а нашел что-то вроде советской Словакии. Спокойно, чисто. Без эксцессов, но уютненько. И только эти их мафиозные автомобили. И те акции протеста под памятником Ленину. Тут уже не было спокойно, здесь было по-другому. Громадные мужики скандировали: "Бер-кут, Бер-кут!", а ладонями показывали птичку, потому что беркут, это разновидность орла. Большие пальцы соединяли вместе, а пальцами махали, словно крыльями. Выглядело это одновременно забавно и пугающе, поскольку я подозревал, эти ребята — это просто давние беркутовцы, которые вот этими руками, изображающими птичку, избивали дубинками героев Майдана, а потом, когда Майдан уже охватил весь Киев, сбежали в Донецк, где могли чувствовать себя в безопасности. "Сыночки наши, не отдадим вас", — плакали на демонстрациях подобного рода старушки, обнимая беркутовцев в форме, а те, сквозь слезы, тронутые, отвечали: "А мы будем защищать вас, матушка".

***

Я ходил по Донецку, по этому городу, основанному под конец XIX века валлийским инженером, который раскрутил здесь свой металлургический и шахтный бизнес, и за которым из валлийского промышленного ада, которым в то время была его родина, Мертир Тидфил, прибывали иммигранты, желающие начать новую, осмысленную жизнь. Из Мертир Тидфил в то время, как правило, уезжали. Одни в Штаты, другие сюда, в степи тогдашней Новоророссии. В давнее Дикое Поле. Мне было интересно, а вот какие у них складывались впечатления. Из Великобритании, из промышленного города, из самого центра промышленной революции — и сюда. В место, которое в чем-то должно было бы им напоминать Дикий Запад из дешевых, копеечных романов. Степь была словно прерия, городки — деревянными. Тогда ведь никто не знал, как пойдут дела. Что Россия превратится в Советский Союз, а тот будет желать устраивать весь мир наново, и что из этого устраивания, из этих добрых намерений выйдет то же, что и всегда. И что потом здесь будет какая-то Украина, а потом еще какая-то Донецкая народная республика… Тогда они этого не знали и, умирая, тоже не знали. И их дети тоже не знали, а внуки с правнуками, когда уже сориентировались, что их уважаемые деды выбрали не слишком удачное для эмиграции место, были уже на сто процентов местными, они уже были отсюда и как-то не могли особенно жалеть относительно решения предков выбрать именно этот кусок земли для начала новой жизни.

***

Степи. Наиболее широко принятой в науке гипотезой происхождения индоевропейских языков предполагается, что именно здесь, в украинской степи над Азовским морем была их колыбель. Что именно здесь все и началось. Так что валлийцы возвращались чуть ли не на родину. На пра-родину, в Urheimat. Именно отсюда должны были выйти их предки, кельты, которые через всю центральную и западную Европу должны были добраться до самых Британских островов. Именно отсюда должны были выйти предки римлян и германцев, которые дополнили формирование островного народа. Славяне, которые с севера влились в Центральную Европу и на Балканы, добравшись до Пелопоннеса. Все мы с Донбасса. Все с Дикого Поля.

Жалко было бы не воспользоваться этим фактом — и, действительно, этим фактом пользуются. Эндрю Уилсон, автор книги Украинцы, явно хорошенько посмеялся над тезисами украинского тоже историка Юрия Каныгина, который утверждает, что это как раз украинцы являются самой высокой пробы арийцами, то есть, говоря иначе, орачами, ведь именно от орания[111], произошло название ариев. Ну а Украина, оно всем известно: черноземы, самые плодородные в мире земли, земледелие, золотые колосья под голубым небом.

Может быть, потому некоторые донетчане и лелеют свое древнее наследие. Я лично видел пристроенный к жилому многоквартирному дому лет, на глаз, пятидесятых портик в античном стиле, с колоннами, на котором, чтобы не было никаких сомнений, было написано "АНТИЧНОСТЬ". А еще перед пиццерией, если я хорошо помню, видел кариатид.

***

— А вы видели по телевизору имение Януковича под Киевом? Межигорье? — спросил я у одного усатого типа, который сидел под памятником Ленину, ел бутерброд с колбасой и собирал подписи за проведение референдума по вопросам децентрализации Украины, равноправия русского языка и декларации, что Украина никогда не вступит в НАТО.

— Видел, — отвечал тот. — И Звездные войны тоже видел.

— И сколько раз? — заинтересовался я.

— Все, товарищ, в компьютере можно сделать, — поднял вверх палец тип с колбасой. — И это Межигорье, и Майдан — все, что угодно.

— Но я ведь там был, — начал протестовать я, — сам видел, своими глазами!

— А вот вы знаете, товарищ, что вы видели? — спросил мужик с колбасой. — А может, навезли экспонатов из какого-то музея и людям показывают? Ни во что нельзя верить, товарищ, ни во что.

— А в Путина?

— Уж в него — больше всего, — снизил голос тип с колбасой. — Потому что это единственный порядочный политик. Хотя и он… — Тут мужик снизил голос еще сильнее. — … ну, вы понимаете.

***

Именно тогда в Донецке проживал Владимир, который теперь уже Володымыр. Но тогда его звали еще Владимиром, был он русскоязычным писателем и даже получал награды в Москве. Быть может, он был тогда, возле Ленина, в той самой толпе, которая протестовала против правления "хунты". Потому что ему тоже не нравилось то, что он видел в телевизоре. Ему не нравились боевики со свастиками на шлемах, а телевизор показывал, в основном, именно таких. Нет, Янукович ему тоже особо не нравился, только он не считал, будто бы замена его на визжащую националистическую банду имела бы хоть какой-то смысл. И точно так же, как другие люди с Донбасса, он боялся, что эти трахнутые на всю голову, откровенно нацистские националисты прибудут на Донбасс на танках со свастикой и устроят им в Донбассе день национального обращения в истинную веру.

Но националисты как-то не приходили, потому он рассердился и сам отправился в Киев, чтобы собственными глазами увидеть, что же там творится. Тут у него начали возникать подозрения относительно правдивости российского телевидения с тех пор, как его Донбасс начал обсуждаться в нем все чаще. Ведь то, что он видел за окном, не до конца соответствовало тому, что показывали на экране. Тогда он поехал в Киев и там до него дошло, что на Майдане фашисты, ну да, были, но во всей этой революции речь шла совершенно не о них. И что как раз это было величайшей, основной ложью российского телевидения.

5 мая 2014 года Владимир как раз находился на церковной колокольне, потому что он человек верующий, набожный и даже любит обращаться среди людей духовного звания. И с этой вот колокольни, утверждает он, увидел, как в Донецк входят боевики, въезжают бронетранспортеры. И когда в Донбассе начало чего-то твориться, когда на улицах появились вооруженные люди в форме без знаков отличия, Владимир сказал, что в гробу он видал все это, и отправился в Киев. И там начал учиться видеть мир заново, потому что тот мир, который он видел до сих пор, оказался в нескольких важных точках плохо сконструированным, и он перестал быть совместимым с тем, что он сам теперь узнал.

Он выучил новый язык, потому что до сих пор украинский язык был для него чужим. Он стал Володымыром. Он потерял все, все свои пятьдесят лет жизни: поначалу в советском, а потом и в украинском Донбассе. Его приятели, которые остались на Донбассе, называют его предателем. Потому что его дружки все так же думают так, как думал он, прежде чем отправиться в Киев. И он их, несмотря ни на что, понимает. Ну а как не понимать, если он и сам так же думал.

Но Украина, та, киевская, националистическая, которая сама себя называет патриотической, его тоже бесит.

Его бесило, да и до сих пор бесит то, что украинцы не уважают специфики живущих на Донбассе. Его бесит, что они не понимают: можно иметь другое, по сравнению с единственным, наиболее святым, и не быть худшим. А Донбасс был специфичным. Поначалу, рассказывал Володымыр, шла тождественность донбасская. Она была наиболее главной, и хоть в чем-то совпадала с украинскостью, но доминировала над ней. Важна была советская память, ведь в Советском Союзе не все было плохо. Важным было культурное и языковое сообщество с Россией. И еще бесит Владимира, хотя он уже Володымыр, а не Владимир, когда, к примеру, едет он в такой себе Львов и слышит, что на Донбассе проживают огры, орки, урки и вообще быдло. Поначалу то он спокойно объясняет, как обстоят тут дела, рассказывает, но потом быстро начинает нервничать. А Володымыр — человек эмоциональный. Большой, грузный и нервный.

***

А тогда еще никто не знал, что в Донецке образуется ДНР, хотя что-то подобное и предполагалось. Сепаратизм висел в воздухе, о нем говорили и кричали. Под областным советом, который несколько раз захватывали антимайдановцы, и из которого их несколько раз выметали, я встретил знакомых польских журналистов. Здесь они сидели уже какое-то время, и постепенно повторяемость донецких событий стала им надоедать. Они рассказывали, что все здесь делается все более кислым. Лучше, говорили они, по-польски не разговаривать. С Польшей здесь, говорили они, ассоциации не самые лучшие.

— Я, к примеру, — говорил Олек, высокий и худой диктор с прической под легкого хипстера, — притворяюсь чехом. Говорю, что я с чешского телевидения. К чехам никто серьезно не относится.

Под советом стояла когорта тяжеловооруженной милиции. Стояли грузовики, которые, в случае чего, должны были превратиться в баррикады, вход опутали колючей проволокой. Выглядело все так, что тут и мышь не проскользнет. Мы шли к памятнику Ленину по широким, даже слишком широким артериям, потому что Донец выглядел так, будто бы его шили на вырост, как будто бы самым главным было обеспечить каждому горожанину как можно больше свободного пространства вокруг него.

***

Под Лениным стояла толпа и орала, чтобы Путин помог, и что долой хунту. Ну, и все тому подобные дела. Официально никто не говорил о присоединении Донбасса к России, речь шла только лишь об автономии, о русском языке. Мы подошли к одному из предводителей митинга. Тот как раз закончил толкать речь, так что мы разговорились с его аколитом, чернявым пареньком, даже говнюком, с бархатными усиками, в слишком большом пальто и в фуражке водителя маршрутки на голове. Выглядел он так, словно бы кто-то переодел его на роль молодого интеллигентного революционера из Восточной Европы.

— И что, — спросил я у паренька, — автономии хотите?

— Мы хотим присоединиться к России, — выпалил тот безо всяких экивоков. — Только мы не можем сказать об этом официально.

— И, как вы думаете, какой процент населения на Донбассе, вас поддержит? — спросил я.

— Ну… — ответил тот, — где-то восемьдесят…

Днем ранее, ребята с летучего майдана — в Донецке постоянный Майдан не простоял бы и десяти минут, пенсионеры совместно с гониками разнесли бы его вдребезги пополам — говорили, что самое большее: десять.

Лидер сошел с трибуны и подошел к нам.

— Вы откуда? — спросил он.

— Из Чехии — быстро ответил Олек и подсунул ему под нос микрофон.

— А откуда из Чехии? — допытывался тот.

— Из Брно, — щебетал Олек. — Из доброго, старого Брно.

— А как называется хоккейная команда из Брно? — широко усмехнулся предводитель, а Олек посмурнел. Стоящие неподалеку бычки в черных куртках глядели на нас и лыбились.

Днепр

Когда я увидел Днепропетровск в первый раз, тот произвел на меня огромное впечатление. О, да, Днепропетровск впечатление производит. То было давно, зимой. Я приехал из Запорожья на печальном автобусе, который волокся посреди размокшей степи, словно губка напитанной холодной водой, и думал о несчастных степных казаках. О том, что где-то половину года им было не в дугу. Одно дело по сухому бегать в шароварах и с раздуваемым ветром оселедцем, на солнышке ус за ухо закладывать, а другое дело — хлюпаться в этом размокшем дерьме по самый горизонт. И помощи ждать неоткуда, и надежды — неоткуда, потому что вокруг все то же самое и никак не кончается. И вот тогда, со скуки, нужно писать письма султану, в которых называть того "иерусалимским пивоваром", "македонским колесником", "александрийским кастрированным козлом", "Великого и Малого Египта свинопасом", "свиной харей" и "кобыльей задницей". Если, конечно, это знаменитое письмо вообще оригинальное, а не подделка XIX века, которая должна была показать, какие эти казаки были cool. Ведь, думал я, глядя на ту несчастную степь, в том мире не было ничего, ничего, кроме травы без конца и, время от времени, какой-то деревянной жилищно-оборонной конструкции, то окруженной частоколом, а то и не окруженной. Ну иногда какая-нибудь церковь в стиле казацкого барокко. И вот после недель, месяцев подобной монотонности, когда видел Днепр, у тебя складывалось впечатление, что прикасаешься к абсолюту. Мне было любопытно, а вот как те несчастные казаки реагировали, когда, наконец, доплывали в тех своих чайках до Стамбула. Как должны были у них валиться на землю челюсти. Или же, когда они видели горы, то ли Карпаты, то ли Крымские, то ли Понтийские в Турции. Ведь разрыв монотонности степи должен был быть ударом. И в то же самое время — открытием.

***

Когда я впервые приехал в Днепропетровск и не знал, чего мне ожидать — у меня челюсть тоже свалилась. Околицы автовокзала выглядели словно иллюстрация из киберпанковской антиутопии, где среди раскрошенного бетона и шатров кочевников люди торгуют остатками цивилизации, ибо именно такими выглядели все те собранные на кучу радиоприемники, все те пиратские диски, старые механизмы или тряпки из секонд-хенда. Все, как всегда и везде в пост-Совке, говорили, что при Союзе было лучше, и, как обычно, я не мог их не понимать, когда видел, как они роятся, двоятся и троятся на развалинах того давнего мира, павшей империи, которой даже не позволили превратиться в достойно выглядящие развалины, если для обитателей Совка по-настоящему было важно что-то такое как Ruinenwert[112], но только эти руины пытались оживить, адаптировать, приспособить к потребностям нового мира, который из-под этих развалин и выклюнулся. Вот только этого нового мира развалины были слишком громадными. Они перерастали его. Ведь достаточно было бы открыть ма-а-аленький бизнес в одном из помещений давнего советского молоха, пробить отдельные входы и подкрасить кусочек фасада возле них. Например, создать из всех этих палаток у входа в постсоветское метро — ярмарку или коммерческий городок.

Я глядел на всех них, на давний советский средний класс, который после развала света пытался устроиться в постапокалипсисе, крутясь по базарам, чего-то комбинируя, не позволяя, чтобы та пугающая грязь, тащащаяся в ледяном дожде из восточных степей, залила им жизни и выбила из накатанной колеи. Я глядел и восхищался ними, потому что свой бой они вели с одной из наиболее гнетущих во всем мире реальностей, и я был взбешен, вот только не знал, на кого я так разъярился. И на что. Ведь ясно же, я знал, чем был Совок, и я считал, что всю эту империю давно нужно было послать в могилу, но я прекрасно понимал и то, что пока что на ее развалинах рождались кровь, пот и слезы, впитывающиеся в холодную, пропитанную водой степь, раскрошившийся бетон и потрескавшийся асфальт.

***

Хотя нет, прошу прощения, родилось еще что-то. Я шел наверх по не кончающемуся проспекту Карла Маркса, и, наконец-то, это увидел. Надменные башни замков нового дворянства, новых князей: из стекла и хрома, с дверями, открываемыми фотоэлементом, и с воинами из охранных фирм в черных мундирах. У оснований этих замчищ клубилось население посада в черных куртках и плотно прилегающих к голове шапках, а между ними всеми: торговцы, модники, наемные бандиты, бородатые и лохматые попы со связанными резинкой конскими хвостами, господские гайдуки в постсоветских фуражках размера пиццы XXL и паршиво скроенной форме.

Под одним из таких стеклянных замков, под дверью, открываемой фотоэлементом, на рыбацком стульчике присела бабуля, торгующая укропчиком, чесночком и пемзой[113]. Все это она разложила на принесенном из дома одеяльце и терпеливо ждала, пока кто-нибудь не остановится и чего-нибудь не купит. Никто не останавливался, и сердце мое разрывалось. Бабуля уже устала, она потягивалась, и каждое ее шевеление включало фотоэлемент, в результате чего стеклянные двери замчища открывались. Из них выходил охранник, молодой говнюк с честным лицом, и глядел на старушку, и у него, видать, сердце тоже разрывалось, и он говорил ей: "ну, бабушка, ну…".

А бабушка глядела на него и спрашивала: "Ну чего, сынок, чего?".

А он махал рукой и возвращался вовнутрь, после чего старушка снова потягивалась и снова включала фотоэлемент, тогда охранник снова выходил, и снова, с легким укором в глазах, говорил? "Ну, бабушка, ну, передвиньтесь же хоть немножко…".

А та смотрела на него и говорила: "Ну чего, сынок, чего?".

Я стоял на другой стороне улицы и делал вид, будто бы ожидаю автобус или маршрутку, и не мог оторвать от этой парочки взгляд. За моей спиной тянулась длинная жестяная ограда, покрытая миллионами объявлений и наклеек, за которой должны были ставить новый замок[114]. Под оградой сидели другие торговцы, высились ящики из размякшего, набухшего от сырости картона, а дальше выстреливал в небо днепропетровский хромированный скайлайн.

***

Именно тогда, в тот самый день, когда я глядел на бабулю и охранника, шло к финалу судебное дело людей, которых называли "днепропетровскими маньяками". Началось все в конце июня 2007 года, когда в пять часов утра отчаявшаяся мать нашла останки своей дочери, Екатерины Ильченко. Ее лицо было разбито тупым орудием. Вскоре после того, на лавке напротив здания прокуратуры тупым орудием разбили голову бездомного Романа Татаревича, а уже после того, как голову разбили, над ней издевались так, что она выглядела, словно бы взорвалась изнутри. Через несколько дней акция перенеслась в лежащий в двадцати пяти километрах далее Новомосковск, где были обнаружены очередные два трупа людей, убитых подобным образом, с обезображенными лицами. Последующие дни убийцы кружили по городу и окрестностям. До смерти были забиты два человека на восточном берегу Днепра, а в селе под голодом — подросток Андрей Сидюк. Приятелю Сидюка, Вадиму Ляхову, удалось убежать: он побежал в милицию, которая отреагировала моментально и энергично — арестовала его, обвинив в убийстве дружка. Перепуганного подростка посадили за решетку и, скорее всего, избили во время допроса. Но убийства на этом вовсе не закончились. Через два дня нашли очередных жертв. К тому же, никто понятия не имел, как соединить друг с другом эти все убийства. Все люди, на которых были совершены нападения, не имели друг с другом ничего общего кроме того, что, в большинстве случаев, они были забиты до смерти. А некоторых перед смертью еще и пытали.

И кто знает, попались бы убийцы, убивающие, явно, без какого-либо мотива, кроме как чистой радости убийства, и выбирающие своих жертв случайно, то есть действующие как шастающее по постсоветскому пейзажу чистое Зло, если бы не слабость к мелочи в чужих карманах. Чистое днепропетровское Зло в своем адском размахе и совершенно абсурдно убивало, что правда, просто так, ради удовольствия, но при оказии воровало у своих жертв мобильные телефоны, которые потом сплавляло в городских ломбардах. Ну а почему бы не воспользоваться, если оно само в руки идет. Если оно само в карман скачет. И как раз по причине этой мелочности Зло и попалось. а еще — глупости, потому что выследили его по сигналам мобилок жертв.

Оказалось, что убивают два прыщавых подростка, рожденные в 1988 году. Два одноклассника, Виктор Саенко и Игорь Супрунюк. Начали они со зверских убийств котов и кроликов, которые, к тому же еще и снимали на видео. Их кровью рисовали свастики. Кричали в объектив "хайль". Супрунюк родился в тот же день, что и Гитлер, и это ему страшно нравилось. Это он был лидером. Саенко, похоже, слишком легко поддавался влиянию других людей, позволял лепить себя, словно пластилин. Вот Супрунюк его и лепил.

Потом они перешли на людей. Охотились на них. Таились за деревьями, за кустами, за выступами стен. Ждали одиночек. Убийство некоторых жертв тоже снимали на видео. Эти видеосъемки были использованы в суде в качестве доказательств. Выродки снимали на видео, как выкалывают отверткой глаза у живого человека. Убивали и добивали, чаще всего, молотком. Их осудили за убийство двадцати одного человека. Речь для них, вроде как, шла о преодолении комплексов. Их родители, люди влиятельные, обладающие положением в обществе, от всего этого отпираются. Их мозги не в состоянии переварить реальности. Они твердят, что мальчиков подставили, а фильмы сняты с применением специальных эффектов. И во всем этом деле речь идет исключительно о том, чтобы укрыть истинных убийц. Сыновей из домов с еще большим положением и влиянием.

***

Комплексы.

Как-то раз в Днепропетровске в вокзальном зале для VIP-персон я уже видел, как встречаются два представителя нового дворянства, нового рыцарства[115]. В зале для VIP-пассажиров, пользование которым стоило тогда двадцать гривен, можно было отдохнуть в мягких, кожаных креслах, ожидая поезда, отходящего посреди ночи, почитать яркие журналы. И даже слегка вздремнуть — но, стараясь делать это незаметно, потому что подходил охранник, разодетый словно царский кадет, и будил. Спать было нельзя.

Среди ночи в зал вошел какой-то пахнущий духами господин, а за ним — оруженосец с кобурой, спрятанной под брюками таким образом, чтобы ее сразу же было видно. Господин уселся в мягком, кожаном кресле, а оруженосец встал за ним — и начали ждать. Друг с другом они не говорили. Господин глядел в окно, за которым расстилался привокзальный постапокалипсис, но сейчас стояла ночь, и его не было видно, а помимо того: взгляд его был пустым, устремленным в ничто. Разодетый охранник к ним не подходил, хотя я и не видел, чтобы эта пара платила по двадцать гривен. Он знал: кто есть кто, и какой бывает господская милость. Вот подойду, наверняка размышлял он, а там надвое бабка ворожила. Если господин добрый — так только улыбнется, вытащит бумажник и заплатит, а то еще и чаевые даст. А вдруг прикажет охраннику меня избить? Да просто пощечину дать? Что делать тогда? Устраивать скандал? Дергаться? Чтобы добавочно получить? Звонить в милицию? Чтобы еще и милиция свое прибавила? Опустить взгляд и вернуться в свой угол? Тогда уже будет лучше из этого угла вообще не выходить. Вот он и стоял, никого не трогая, заранее униженный, возле дверей, и точно так же, как господин в кресле — пустыми глазами пялился в окно.

А через пару минут в зал для VIP-персон бодрым шагом вступил еще один господин, источающий запах духов. За ним тоже шествовал оруженосец, рослый детина в кителе. Господа обменялись приветствиями, оруженосцы тоже. Господа, не обращая внимания на охранников, уселись рядом и начали переговариваться тихими голосами. Оруженосцы переговаривались еще тише, ежесекундно поглядывая на своих сюзеренов.

Господа и охранники выглядели так, словно были изготовлены из мяса различного сорта, как будто бы были родом из различных миров. А ведь все они — и одни, и другие, воспитывались в одной и той же отчизне, в одном и том же союзе республик свободных, в котором все должны были навечно остаться равными, среди одних и тех же жилых домов из белого силикатного кирпича, с паскудно застроенными балконами, с трубами, которые текли и сливали канализацию в коридор.

***

Великим Князем в Днепропетровске был тогда Игорь Коломойский, один из крупнейших украинских олигархов. Это он, как гласит молва, спас Днепропетровск от судьбы Донецка и Луганска, в которых родились сепаратистские "Народные Республики". Как только ситуация начала выходить из-под контроля Киева, власти на какое-то время решили перестать притворяться, будто бы самым главным в области является назначенный в Киеве губернатор, и власть в угрожаемом регионе передали тому, кто уже фактически ее имел: как раз Коломойскому. Тот за собственные деньги организовал несколько добровольческих батальонов, а за каждого взятого в плен сепаратиста или пророссийского боевика назначил награду. Весь город был покрыт проукраинскими лозунгами. И здесь тоже, что только можно красили в желто-голубые цвета. Даже некоторые сточные коллекторы.

***

С какого-то времени из Киева в Днепропетровск ходит современный поезд, купленный под Евро, так что теперь уже не нужно ехать целую ночь. Летом за окнами зелено, домики карабкаются на надднепровские холмы, иногда поблескивает река. Летом дорога из Киева в Днепропетровск выглядит, словно дорога через рай.

Многие люди в городе носили желто-голубые банты, футболки с тризубом, тренировочные костюмы национальной сборной. С Ириной, проукраинской активисткой и журналисткой, я договорился встретиться в ресторане на последнем этаже днепропетровского торгового центра. С его террасы был виден тянущийся внизу гигантский проспект Карла Маркса с провалом на месте снесенного Ленина, словно дыркой от выбитого зуба. У Ирины на голове были желто-синие цветочки, на руке — желто-синее колечко. На шее — подвеска с тризубом. Сигареты она прикуривала желто-синей зажигалкой. И — вот тут я вовсе не шучу — сразу же после нашей встречи бежала на урок украинского языка.

Она рассказывала, что раньше одеваться подобным образом было стремно: старики могли и оплевать, а молодежь — избить или хотя бы потаскать за волосы. Но теперь все украинское в топе, и никто не выступает. Но если речь идет о том, кто кого в Днепропетровске поддерживает, говорила она, то где-то половина на половину.

Зазвонил телефон. Понятное дело, рингтоном был гимн Украины. Я рассмеялся. Ирина глянула на экран и сбросила.

— Да, я понимаю, — усмехнулась она. — Во Львове над нами смеются, что мы такие обвешенные всем этим, тризубами, флагами. Но у них там ведь Украина, им не нужно ничего доказывать. А мы словно только-только влюбившийся молодой человек, который ходит по городу и пишет, скажем: Тома, я тебя люблю". А я, возможно, еще и татуировку себе сделаю.

Я спросил ее, понравился ли ей Львов.

— Даже и не знаю, — ответила девушка после раздумья. — Город красивый, опять же, украинскость там очень естественная, но… ты же знаешь, фронт здесь недалеко. У нас имеется такая программа: "снабди воина". Все время мы собираем деньги для солдат, на оружие, на оснащение. Ни на что больше деньги мы не тратим. А там, во Львове: кофе, пиво. Нас пригласили на какую-то встречу, а я там гляжу — фрески на стене рисуют. Я им: что же это вы себе фрески рисуете? У вас что, бабок много? Там фронт, а вы тут — фрески?

— И что они тебе ответили? — спросил я.

— Поглядели как-то странно, а потом стали говорить, что культура тоже важна. И так далее. Знаешь, я ведь не урожденная украинка, только сейчас учу украинский язык. Но я вовлечена.

— А чем для тебя является Украина? — спросил я Ирину. Та какое-то время думала.

— Свободой от страха, — ответила она. — Вообще — свободой. Мы хотим жить как свободные люди.

— А если войдут русские? — спросил я. — Что сделаешь?

— Родных отправлю в село, — затянулась она дымом, — и останусь. Не затем же училась стрелять…

— Ты училась стрелять? — удивился я.

— Ну да, — сказала та. — Правый Сектор организовывает такие… нет, нет, — прервала она, видя мое выражение лица. — Никакие они не фашисты. Дмитро Ярош спокойно разговаривает с нами по-русски, никаких проблем. Если же речь пошла о терпимости, недавно мы помогали еврейской общине…

— А с какого времени ты чувствуешь себя украинкой?

— Уже давно… — с сомнением ответила Ирина. — Но вот в последнее время это начало быть важным, — быстро прибавила она.

***

Мы сидели в ресторанчике "Товарищ Саахов"[116], ведущей темой которой был именно товарищ Саахов, герой Кавказской пленницы. Этот фильм в постсоветском пространстве такой же культовый, как у нас "Рейс"[117], и каждый житель постсоветского пространства в состоянии за раз угостить вас несколькими цитатами из Саахова. В Товарище Саахове особенно мучиться с этим смысла не было, потому что цитаты были написаны на стенах. Например такая, наиболее известная: "Имею желание купить дом, но не имею возможности. Имею возможность купить козу, но не имею желания. Так выпьем же за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями"[118].

Клиенты ели вареники, пили пиво и водку. Мы сидели там с девушками, которые изучали германистику. Но нет, они вовсе не желали обучать немецкому языку или, что за идея, остаться в университете. Просто-напросто, они хотели выехать в Германию. Именно для того вся эта германистика и была им нужна.

— Разве не стоило бы выучить язык? — спрашивал я. Девицы пожимали плечами. Они не могли поверить в то, что мы все так же проживаем в Польше, если можем, достаточно только захотеть, выехать в Германию. В конце концов, полякам визы не требуются, могут там работать. Ба, там даже границы нет. Короче, только бери и выезжай. Они вообще не могли понять, на кой черт поляки все еще торчат в этой своей Польше.

— А что? — издевались они. — В Польше лучше, чем в Германии? Что вы вообще в этой своей Польше делаете?

Политика их не интересовала. Не интересовали их и Донбасс, революция, реформы, ничего. Вот Германия их интересовала. Они спрашивали, известно ли нам, сколько там зарабатывают, какой размер социала, ежели чего. А я их расспрашивал про Украину. Девицы пожимали плечами.

— Украина… — скучающими голосами говорили они и снижали тон. Украина была для них реальностью, которая попросту была, которая имелась, хотя и мало чего значила. И не до конца известно, чем была. Украина, Россия, пост-Совок. Это было чем-то очевидным, воздухом, которым дышишь, базовой реальностью, которую никаким образом не нужно определять. — Чем является для меня Украина? — повторяла мой вопрос одна из девчонок, наверное, несколько раздраженная тем, что приходится включаться в такие идиотские разговоры. — Не знаю… герб, флаг… вывески на учреждениях…

— Язык? — допытывался. Девицы фыркнули. По-украински они понимали, потому что этот язык им вдалбливали в головы со школы, но они не видели какой-либо причины, чтобы дарить его какой-либо эмоцией, чувством. Не говоря уже о том, чтобы на нем говорить. Мы не видим в этом никакого смысла, — говорили они.

Я вышел из кафе. Шел по Днепропетровску, мимо всех этих китчевых витрин, либо слишком дешевых, либо слишком шикарных, либо и то, и другое; шел мимо домов, либо в лишаях, либо вылизанных, с претенциозными мраморами и позолотой — но никогда, чтобы было в самый раз. Я шел мимо всего этого и представлял самого себя, рожденного в Днепропетровске. С точно таким же самым, как у всех других, культурным фоном. Русско-советским. Я представлял, чем бы была для меня украинскость. Я знал, что вначале пришлось бы ее для себя придумать, а потом в нее поверить. Я ходил по темным улицам, глядя под ноги, чтобы не влезть в какую-нибудь дыру, и знал — что, скорее всего, не смог бы. Ну не смог бы я серьезно отнестись к чему-то такому, которое, чтобы существовать практически, должно поначалу родиться из ничего, из чистой теории, из мифа, из тумана, из эктоплазмы. Даже если бы я и хотел. Даже если бы сильно хотел. Одно дело желание, другое дело возможность.

И кто знает, и вправду, в конце концов, не съебался бы я в эту их Германию.

Донбасс

Приехали мы ночью, снаружи висел синий мороз, и, хотя заказ был сделан заранее, с номером были хлопоты. Я и ожидал того, что они будут, потому что хлопоты бывают всегда, так что даже и не удивился. Стойка темная, деревянная, даже солидная, свет приглушенный, все выглядело немного словно в американских фильмах, действие которых происходит в гостиницах, а у мужика за стойкой были громадные, напухшие губы мошенника с плакатов межвоенного периода. При этом он жаловался, что нашего номера попросту нет, вот нет — и конец, и что он должен делать. Мужик был оскорблен тем, что своим предварительным заказом мы ставим его в неудобное положение. Через минуту оказалось, как обычно оно и бывает, что номера все же имеются, к тому же, даже несколько на выбор. Мы были слишком уставшими, чтобы размышлять над природой комбинации, которую мужик накручивал. Мы просто сделали все то, чего он хотел, дали ему какие-то бабки, не слишком даже и большие, и отправились к себе.

***

В гостинице "Краматорск" вместе с нами проживали украинские солдаты. Они шастали по холлу, сидели внизу, в ресторане. На плечах у них были маленькие желто-синие флажки. Они пили чай и выходили наружу перекурить. Некоторые под форму носили домашние тапочки. Мы ездили вместе в тесном лифте. Никто не глядел на других, как оно бывает в лифте. Все пялились каждый в свой угол. Они высаживались на четвертом этаже. Для нас этот этаж был запретным. Дверь открывалась, а сразу за дверью стоял письменный стол. Похоже, там нужно было получить пропуск. За письменным столом сидел мужик в форме и подремывал. После этого дверь лифта закрывалась, и мы ехали выше, на наш пятый этаж. Иногда от них, снизу, была слышна музыка. Музыка была русская. Точно такую же музыку должны были слушать боевики из ДНР, а что еще им было слушать.

***

В гостинице проживал еще Миша, тип, который строил из себя словенца. Говорил он, правда, все время по-русски, даже не стараясь скрывать акцент, но к каждому предложению прибавлял "u piczku materinu"[119]. Что вовсе даже не было по-словенски. Все время он сидел в баре и жаловался. На весь свет, на людей, на погоду, на войну, на барменшу Олену (Олэну), когда ее не было за стойкой, а когда была — то на бармена Сергея. И восхвалял Словению. Что, славянская страна, мол — а как будто Германия. Он не мог относительно внятно пояснить, что его, словенца с русским акцентом и русским именем Михаил привело в гостиницу в Краматорске. Никто, правда, особо и не спрашивал. Большую часть времени Миша был пьян. Все очень старались не обращать на него внимания. Как в гостинице "Краматорск", так и в других заведениях общественного питания, где он бывал.

— А может он шпион? — задумывались солдаты. — Русский шпион? Изображает из себя пьяного словенца, а на самом деле собирает о нас информацию. И подслушивает. Вот только, — продолжали думать они, — разве русский шпион притворялся бы словенцем так хуево?

— А может он хуево притворяется словенцем для того, чтобы замутить, — комбинировали другие.

Чтобы жизнь медом не казалась, иногда Миша разговаривал по-английски. И вот тогда, впрочем, что самое странное, он уже не твердил, будто бы является словенцем, а только что со словенцами делает бизнес, но в Словении ему страшно нравится, и что словенцы для него как братья. Очень часто он требовал, чтобы с ним выпивали за здоровье Республики Словения, и кричал, что с удовольствием спел бы словенский гимн, если бы только его знал.

Как только он приближался к бару, солдаты бежали на все четыре стороны. Только бармены стояли на посту. В их глазах была отрешенность. Миша подходил, говорил " u piczku materinu", бармены вздыхали, говорили: "привет, Миша" и наливали ему пиво. Миша улыбался, брал пиво, поворачивался к барным столикам и дружески махал солдатам. При этом он широко улыбался.

— Привет, Иван! — кричал он. — Привет, Денис!

— Привет, Миша, привет, — бурчали солдаты.

***

В Краматорске я как-то не мог долго спать. Случалось так, что поднимался, когда было еще темно. Подходил к окну и глядел, как рассвет неспешно поднимается над домами из белого кирпича, над крышами из толя и этернита. Как блестит стеклом ледовая глазурь на поверхности города. Как начинают ворчать маршрутки и постанывать старые троллейбусы с надписями "Славянск" и "Краматорск" на лобовых стеклах.

Потом я одевался и спускался вниз. Несколько сонных солдат в форме и шлепанцах уже курило. В этих мундирах американского покроя они выглядели словно западная армия, но иногда форму снимали, натягивали гражданское и отправлялись в город. Тогда они выглядели босотой, гопниками из восточной зоны глобализации. Или походили на таксистов, водителей маршруток. Из la Russophonie[120]. Темные джинсы, узконосая обувь или черные адидасы, черные куртки, плотно прилегающие к голове черные шапки.

***

Я шел увидеть Ленина. На улице было скользко, но над льдом уже висел розовый, утренний туман. Краматорск в розовом тумане. Вот этого я никак не ожидал. Я ожидал, что Краматорск — это мрачный, закопченный город, заполненный мертвым горнодобывающим индастриалом, а Краматорск был вполне себе приятным.

На остановке были люди. Выглядели они, словно бы мороз их сковал, как будто бы они застыли в стоп-кадре. Кафешечка у остановки как раз открывалась. Можно было выпить кофе и съесть булочку с сосиской внутри. Называлось это чудо Круассан с сосиской. Круассаны с сосисками кучами лежат в каждой пекарне Украины. И мне всегда нравилась та бесцеремонность, с которой в пост-Совке сосиску суют в круассан[121].

Я никак не мог перестать думать о том, как должен был выглядеть Краматорск полгода тому назад, когда тут всем правили сепаратисты. Они должны были заходить, думал я, например, в эту вот кафешку, покупать круассаны с сосиской и кофе. В военных мундирах, с винтовками, свисающими со спин, болтающимися на длинных ремнях где-то около колен.

За стойкой стояла светловолосая девушка, подросток — из разряда вечно обиженных и бурчащих. У нее был тонкий курносый нос, большие синие глаза. Я хотел поболтать, расспросить про сепаратистов, про мужиков из ДНР, но вместо того просто купил круассан с сосиской и кофе. Просто я не знал толком, как спросить: "Привет, а ты сепаратистов помнишь?", "Привет, ты за кого: за Украину или ДНР?".

— Ты что, с западной Украины? — спросила зато она, слыша мой акцент. При этом она даже не старалась маскировать неодобрительного своего отношения.

Какой-то паренек, который ел пирожное за столиком, поднял на меня взгляд, словно бы поднимал палку с земли.

— Хуже, — ответил я. — Из Польши.

Та покачала головой с презрением, соединенным с сожалением. Паренек сделал то же самое. И так ничего, ведь могло быть и хуже: когда я однажды в Мариуполе сказал пожилой женщине, случайно ехавшей со мной в такси, что я поляк, та поглядела на меня с испугом. И я ужасно перепугался, как бы ее удар не хватил.

***

На Ютубе есть ролики, на которых видно, как в Краматорск входят военные транспортеры, а на них — украинские военные. В полном обмундировании, в черных масках на лицах. На дворе стоит весна, зелень, донбасские асфальт и бетон нагреты солнцем, в воздухе лениво летает пыльца. Видно, как люди, обычные прохожие, подходят к транспортерам и ругают украинцев. Слово "Украина" в их устах звучит как проклятие. Они кричат, чтобы эти брали своего Бандеру и валили домой, называют солдат фашистами. Под конец они кричат: "Донбасс, Донбасс" и с этим своим кличем "Донбасс, Донбасс" идут вперед. Военные все время молчат, в этих своих черных масках, безличные; они заскакивают на свои машины и уезжают. "Слава Донбассу!" — кричит им вослед толпа.

***

Тогда еще в Краматорске на площади стоял Ленин. Его не валили, чтобы не перегибать палку, чтобы не раздражать местных. Не все сразу. Спокойно. Пока же, чтобы сделать его смешным, Ленину покрасили брючины в желто-синий цвет. Точно так же выкрасили и пьедестал памятника. А уже на этом желто-синем пьедестале кто-то нацарапал "Слава ДНР". А под этой надписью лежала свежая алая роза.

Несмотря на все это, Краматорск был на удивление приятным городом. Жилые дома вокруг центральной площади даже пытались довольно бесцеремонно притворяться, будто бы в них имеется нечто старинное, достойное, мещанское. Да и сама площадь пыталась изображать из себя рынок с ратушей посредине. То тут, то там были видны следы от пуль, но выглядело так, что на Краматорске все последние события заживали, как на собаке.

По вечерам все сидели в большой пиццерии неподалеку от гостиницы. Как будто бы ничего и не было. Каждый день людей в пиццерии было полно В лицах официантов был виден достойный профессионализм, они двоились и троились. Под пиццу брали пиво и графинчики с водкой. Иногда их брали и без пиццы. Внутри курить было нельзя, так что все дымили перед заведением. В своих тоненьких и модных свитерках все ужасно мерзли. Парни топали по льду своими мокасинами, надетыми на тоненькие носки; девушки — лодочками. Возле пиццерии росли какие-то хвойные деревца, идти нужно было слегка под горку. С этим снегом и льдом, с этими хвойными деревцами и горками — этот кусочек Краматорска ассоциировался с каким-то горным курортом. Самая удивительная на свете ассоциация. Краматорск — горный курорт! Но так было. Подвыпившие люди выходили из пиццерии и съезжали на ногах вниз, на улицу.

***

В Славянске был мороз, и патрулирующие город милиционеры носили зимние шапки. Но в частном порядке, не официально: у одного на голове был "адидас", у другого — поддельная "пума". Милиционеров было двое, и они были очень молодыми. Эти говорили, что им не известно, что здесь происходило в то время, когда при власти в городе были сепаратисты. Сами они были тогда в районе, пояснял они. Какие-то были у них задания. Свои дела. Все это они говорили с очень серьезными минами, на которых ни один мускул не шевельнулся. И хорошо, что шевельнулся, ведь лично я ни на секунду не собирался оценивать их правдивость.

Сейчас, говорили они, сейчас все поменялось. Есть новое начальство. Милиционеры приехали с западной Украины. Это поддержка. И что, спрашивал я, какие у вас с ними отношения? Они поглядели один на другого и засмеялись.

— Хорошие, — ответили. — Хорошие отношения.

***

В отбитом у сепаратистов Славянске тоже долгое время не осмеливались коснуться Ленина. В основном, его унижали. На шее повесили табличку с надписью "Я убил два миллиона жизней". Выглядел он, будто стоял у позорного столба, или словно повешенные на старых снимках, которым на шеи вешали таблички с надписью "шпион", "диверсант" или "вор". А у подножия памятника, словно мать у виселицы сына, стояла пожилая женщина.

— У нас отбирают историю! — завыла она, подходя ко мне и хватая за рукав куртки. — Целые поколения с грязью смешивают? Как они это хотят сделать? — спрашивала она с отчаянием в голосе, я же не был в состоянии определить, было это отчаяние наигранным или реальным. — Ленин, — выкрикнула она через какое-то время, — это был самый лучший человек, который ходил по земле! Даже когда расстреляли царскую семью, так он плакал!

Вокруг старушки быстро стала собираться небольшая, но толпа. Оказалось, что центральная площадь не такая уже и пустая, как казалось поначалу. Она была не столько пустой, сколько такой громадной, что люди на ней почти что и не заметны. Словно пылинки на рубашке. Над площадью висела мертвая тишина, и когда женщина ее нарушила — все попросту сбежались к источнику звука. Здесь что-то происходило. И тут же все начали разговаривать, дискутировать, размахивать руками. Кто-то начал скулить.

Никто и не заметил, как я выбрался из этого сборища.

Еще на площади стоял мужик в фуражке, точь в точь такой же, какую, похоже, на всех памятниках носит Ленин. На привязи он держал пони. Насколько я понимал, речь заключалась в том, что можно было забраться на пони, сделать фотографию, дать мужику за это денег; но ведь мы были в Славянке, а не, допустим, Ялте. И на дворе было не лето, а зима.

— И что, фотографируются люди на вашем пони? — спросил я.

— Ты чего, на голову упал, — ответил мужик с пони. — Кому оно сейчас надо, на пони фотографироваться…

— Так зачем же вы сюда приходите? — спросил я.

— А чего, — ответил тот. — Дома сидеть?

***

В Артемовске по автовокзалу крутились военные. Они брали наличку из банкомата. Им приходилось делать по несколько подходов, потому что за раз можно было получить только по двести гривен. Сам вокзал был старым и грустным. Артемовск вообще был грустным, чему сложно было удивляться. Таксисты тоже были грустными. На блокпост — контрольный пункт по дороге на Дебальцево — ехать они не хотели. Мужики заявляли, что там стреляют, что ракеты над головами летают, и я сам, честно говоря, не был уверен, действительно ли они в это верят или же чувствуют обязанными обосновать, почему за поездку хотят так много бабок. Но, вопреки кажущемуся, они и вправду могли во все это верить. Меня и самого это удивляло, но люди из прифронтовых местностей не до конца ориентировались, где заканчивается власть Киева, а начинается ДНР. Или ЛНР. Таксисты глядели на карту, в конце концов один из них — пузатый, лысоватый и хамоватый — сказал, что ладно. Ехали мы молча, только хамоватый время от времени чего-то бурчал себе под нос. Но это не нам, а другим, на дороге. А по ней ехали бронетранспортеры, грузовики. Вся та военная, печальная и обрюзгшая машинерия. Укрепляли Дебальцево, потому что тогда его еще планировали защищать.

***

Таксист высадил нас возле блокпоста и вернулся. В Попасную он не повезет нас ни за какие коврижки, с ума он еще не сошел. Вот там стреляют по-настоящему. На блокпосте стояли замерзшие солдаты. Иногда, со скуки, они подходили к обочине и пинали комья замерзшего снега. Поначалу они не хотели пустить нас дальше, но потом махнули рукой. Просили только, чтобы мы их точку не фотографировали. Они стояли между своими бетонными блоками и тупо мерзли. По какой-то причине вместе с ними стояли еще и милиционеры из дорожной службы. Похоже было на то, что им тоже сделалось скучно, и они заехали поболтать. А может, нервничали и приехали расспросить, как там ситуация. Со стороны Попасной приехали журналисты из Киева, на собственной машине. Ребята были бледненькие и слегка перепуганные.

***

В Попасную нас вез какой-то селянин, который не бросил свой дом, хотя ракеты летали над самой его крышей. А кроме того, у него болела жена, ей не слишком можно было шевелиться. Мужик говорил, что срать хоте на всю эту войну. Что свое он уже пожил, и на бегство ему было наплевать. Сейчас он ездил в город за лекарствами для жены, вот возвращается. Если нас убьют, что одни, что другие, говорил он, то пускай это будет дома.

На обледеневшей дороге он объезжал ямы, которые в одинаковой степени могли быть как результатом обстрела из установки "Град", так и самыми банальными ямами. Он мчал вперед, утверждая, что обстрел могут начать в любой момент. А он же везет лекарства жене.

***

Солдаты сидели в здании бензозаправки. Бензин, понятное дело, давным-давно уже закончился. По обеим сторонам шоссе были убежища. Со стороны города грохотали взрывы. Солдаты хвастались, будто бы по звуку выстрела могут узнать, будет взрыв близко или далеко. Гремело, а они говорили: "Это ничего, нечего бояться". Взрыв — а они: "Ничего не происходит". Бух — а они: "Это далеко, это не в нашу даже сторону". Трах-тарарах! "О! А теперь бегом в укрытие!". Я не знаю, врали они или нет, но когда приказывали бежать, я бежал. Убежища были выложены матрасами и одеялами, повсюду, на стенах, у входа, висели одеяла и матрасы[122]. Они были похожи на вкопанные в землю юрты. Взрывы уже не производили впечатления на солдат. Нервничать из заставляло лишь то, когда они слышали выстрелы из ручного вооружения. Тогда они покрепче сжимали свои автоматы и разглядывались по сторонам, допытывали друг друга, откуда, мол, и как далеко.

А командир выпивал. У него была припрятана бутылка польской зубровки. Я тоже пил, потому что боялся. На столе лежала картошка в мундирах и крупно порезанное сало.

— Ешьте, — предлагал командир.

Солдаты не пили. Говорили, что им нельзя. Они печально сновали по заправке. Лица у них были, как из воска. Они сидели здесь, на этом блокпосту, и говорили, что смерти не боятся. Прилетит ракета, бах, раз — и все. Все подметено, никто ничего не знает, никто ничего не чувствует, рука, нога, вот только матерей-старушек жалко, будут плакать. Но если сепары придут, подойдут, охватят с флангов… если возьмут в плен… Вот почему они так боялись ручного оружия. Всего этого тра-та-та-та. Знаете, — спрашивали они тусклыми голосами, — что они делают с нашими в плену?

— Да какие там сепары, — бурчал на них командир. — Там российская армия, понимаете? — И глядел на нас: — Надеюсь, вы понимаете, что то русские, а никакие не сепаратисты.

Мы ели картошку в мундирах, слушали взрывы и вздыхал.

***

На полках бензозаправки, где раньше стояли энергетические напитки, чипсы, какие-то автомобильные зарядки для мобилок — теперь стояли иконы, туалетная бумага, бутылки с перекисью водорода[123], скотч, упаковки от давно уже съеденных яиц.

На стенках висели детские рисунки. Солнышки, нео, радуги, цветочки, облачка. А над ними — иконки. Под рисунками была пробита дыра, оставленная кулаком. Я думал: кто же это так пизданул. Может, командир, злой на кого-то из солдат. Или кто-то из подчиненных не выдержал напряжения. Перед заправкой стояла жестяная будка. На ней краской из баллончика было написано: "Жизнь — Отчизне, честь — никому". В будке было полно следов от выстрелов. Следы были только на будке. Я сомневался, чтобы ее обстреляли сепаратисты Это почему же только будку, с такого близкого расстояния…

Командир, похоже, тоже побаивался, но наверстывал миной и самоуверенностью. Солдаты водили за ним взглядами, и он чувствовал это своим затылком. В конце концов, они находились здесь, в степи широкой, одни. До ближайшей поддержки хрен знает сколько, а ближе всех — сепаратисты. Или русские. В любом случае — "те". До границы Луганской Народной Республики — пару раз плюнуть. Идешь прямо, по улице Трудовой — и сразу за поворотом. А их здесь — немного. И он знал, что если те на них наедут, никой милости не будет. Потому он пил, потом выходил перекурить, печально и меланхолично глядя в синеющий от вечера снег.

У него имелся заместитель, в присутствии которого он чувствовал себя явно лучше. Тот был здоровенный, бородатый тип, и он носил какой-то странный зимний камуфляж, выглядящий немного как ультрахипстерский лыжный костюм. Мне он казался похожим на Эрика Любоса[124], только этот был раза в четыре больше. Великан действовал на командира словно успокоительное. Он и водка. Не знаю, был он официальным образом заместителем, возможно, он был по чину как и другие солдаты. Но он выглядел таким, который естественным путем берет на себя инициативу и командование. Уважение он испытывал только к командиру. За это командир испытывал к заместителю нечто вроде благодарности. За то, что тот не пытался подрывать его авторитет, так что хоть эту проблему можно было выбросить из головы. Ну и за то, что, благодаря нему, хорошо себя чувствует. Уверенней. Вот это как раз четко было заметно.

***

Расположенный рядом населенный пункт был обстрелян и хорошенько побит. Но там все равно проживало довольно много народу. Они крутились среди постоянных разрывов. Жили себе, вот и все. Для них ничего там не было: ни электричества, ни воды, ни магазина, ни банкомата. Ничего! Остались те, кому некуда было выезжать. Например, такие Дима с Иваном: желторотики, по двадцать два — двадцать три года, а уже с женами и детьми. Своей "ладой" они забрали нас назад, до блокпоста. Крышка капота копейки не закрывалась и раздражающе гремела, когда мы мчали по всем тем вертепам, удирая от призрачных бомб и ракет, которые и не собирались на нас падать. Их слышно было где-то в фоне, далеко. Ребята ехали за бабками в банкомате и за покупками, а потом возвращались домой. Вернутся, размышлял я, проедут мимо той бензозаправки с посеревшими и поседевшими от печального стресса солдатами, после чего припаркуются перед домом из белого кирпича с дырами по фасаду. Вернутся домой. Поднимутся по лестнице, откроют двери. Жена и дети будут сидеть на кухне, потому что там безопаснее всего. При свечках. А потом начнется очередной день с разрывами где-то вдалеке, с прислушиванием к очередям из автоматического оружия.

А пока что мы ехали. На блокпосте ребят уже знали, только помахали руками. Кто-то из солдат обязательно хотел, чтобы мы нашли какую-то девушку из Артемовска. Мы кивнули, лишь бы он отцепился. И въехали в Артемовск, самую большую в мире дыру, которая теперь казалась нам Парижем.

***

И хорошо все это не выглядело.

Громадный дорожный круг, где выездная дорога из Славянска пересекала шоссе "Киев — Ростов" представлял собой побоище.

Там стояла огромная надпись "Славянск": большие буквы из листового металла на белом постаменте. Этот металл поначалу обстреляли, а потом из баллончиков выкрасили в желто-синий цвет. Или наоборот.

А посреди круга торчал разбитый наполовину столб, из которого, словно пальцы покойника, торчали провода. Столб был похож на отрезанную руку. Автобусная остановка была сожжена и покрыта гарью. Вокруг останков на трех лапах скакала собака.

Но лавочка работала. Вообще-то, то была какая-то будка, поставленная возле пожарища. Там я купил батарейки к аппарату. Даже не ожидал, что они там будут, ведь тут, в основном, продукты продавали — тем не менее, имелись. Хозяйку звали Галиной Богдановой, опыт общения с журналистами у нее уже был. Журналисты здесь частенько останавливаются, ведь этот круг у основной дороги да еще взорванный мост за пару сотен метров — это одни из первых картин войны, которые видны, если ехать от Харькова. Так что Галина Богданова уже не раз беседовала со средствами массовой информации.

— Вот эта несчастная будка, — говорила она, — показывая на лавку среди развалин, — это единственное, что у меня осталось.

А раньше у нее с мужем был ресторан и магазин. А в будку, рассказывала женщина, товар перенесли сразу же после того, как перед домом начался сущий ад, и магазин вместе с рестораном расхренячило по кусочкам. Это во-он те развалины. Это бандит Порошенко, все ей разбомбил, а вы ему, жаловалась она, еще деньги даете. Чтобы он себе еще больше оружия покупал. Супер!

И дом у них тут был. Дом, правда, еще стоял, но он весь был посечен пулями и осколками. Теперь в нем не живут, потому что к жизни он непригоден.

Мы пошли поглядеть дом. Галина вела и проклинала Порошенко. Когда начали стрелять, рассказывала она, так они упали плашмя на пол в кухне, так и переждали. Женщина показывала дыры от осколков в спальне. Показывала большую клетку, оставшуюся от попугая. Саму птицу убило осколком. Галина рассказывала, что попугай был большой. Честное слово, огромный попугай. В жизни такого громадного попугая не видели. А Порошенко попугая убил. Да что там, все они: тот Яценюк, тот Кличко, вся та хунта…

В комнате сына висела фотография Виталия Кличко. Он был в белой рубашке и глядел на фотографа так, словно хотел его загрызть.

— Ну да-а-а, — протяжно произнесла Галина, заметив мой взгляд. — Сын Кличко уважает. Как спортсмена.

***

Сын собрал все обломки со двора и спрятал в ящик. Военный ящик из под какого-то вооружения. Должно быть, выцыганил от сепаратистов или армейских. Еще на дворе поставил пугало: в куртке с капюшоном, в противогазе.

Если парень хотел, чтобы получилась сцена из Фоллаута, ему удалось.

— И какое мне дело до того, что где-то там был Майдан, — сказала Богданова. — Какое мне дело до политики.

***

Я ходил по этому пожарищу. Скачущая на трех ногах собака не давала себя приманить. На белой "шкоде" приехали какие-то люди; когда они огляделись, их прямо в землю зарыло. И тут же они начали щелкать селфи на фоне руин.

Впоследствии, копаясь в Нэте, я пытался реконструировать, что же там происходило. Смотрел ролики на YouTube и на LiveLeak. Все то были ролики, снятые на мобилки. Я думал, что у их авторов в голове шарики заехали за ролики. Вокруг свистели пули, взрывались ракетные снаряды, а они снимали. То было весной 2014 года. Украинская армия наступала, а сепаратисты отступали. На этих роликах, к примеру, видно, что перед сожжением остановка была выкрашена в сине-зеленый цвет. Видно, как за сожженным сейчас зданием, рядом с домом Галины, прячется от обстрела какой-то тип в клетчатой рубашке. Рядом с кругом росли густые зеленые кусты, настоящие джунгли. Из них вышли мужики в форме, с винтовками. Выглядело все это словно сцена из Хищника со Шварценеггером.

На других роликах видно, как какие-то чуваки вытаскивают винтовки из багажника внедорожника, на них форма, шлемы. Куда-то бегут. Какой-то другой мужик лежит в траве и сосредоточенно лупит из снайперской винтовки. Еще один маленький фильм: на фоне слышна канонада, а под стеной сидят несколько гражданских, похоже на то, что местные, потому что смеются и говорят: "Все о'кей, у нас это нормально". Только один из них вдруг нервно дергается и обеспокоенно спрашивает: "А это, случаем, не к нам летит?".

На другом ролике видно, как пылает деловое предприятие Галины Богдановой. Видны люди в форме, кто-то бежит с гранатометом. Какая-то женщина лежит на носилках. Врачи в белых халатах нервно обмениваются: "Снова начинается. Побыстрее!".

За столбом, который сейчас похож на оторванную руку, лежит человек со снайперской винтовкой. На другом ролике видно, как люди бегут от обстрела. Со стороны Славянска подъезжает какая-то гражданская машина, развозящая грузы; водитель видит, что происходит и бьет по тормозам так, как будто сильно натянул вожжи лошади. Врубает задний ход и горячечно исчезает из кадра.

На каком-то ролике с описанием на украинском языке видно, как украинские солдаты прячутся за бронетранспортерами и отстреливаются. Время от времени экран вспыхивает — это выстрел из крупного калибра.

На другом ролике — с описанием уже на русском языке — перед объективом становится пацан в шлеме, похожим на летческий, который он хрен знает откуда выцепил. Он говорит в камеру, что шли украинцы, что валили из пушек, что давили танками блокпосты. Что со стороны ополчения, донецких отрядов, потерь немного, всего только десять убитых. Ну, правда, говорит он, ребят жалко.

На другом ролике виден сожженный грузовик.

"Водителя жалко, — говорит кто-то в камеру, — обстреляли машину, сгорела".

Кузов сожженного грузовика подвязали к другой машине, будут вывозить. На фоне звучит канонада, только никто на нее не обращает внимания.

Еще в одном ролике видны гопники в тренировочных костюмах, стоящие у разбитого в щепки автомобиля. В других — лужи крови, в которых отражается небо. В одной из таких луж валяется зубная щетка. Видны вырванные с корнем деревья и перепаханная колесами трава. Поют птицы.

***

Чуть дальше, за железнодорожным переездом, взорванный мост. Рядом с ним украинские саперы выстроили понтонную переправу. Командиром воинского поста здесь был Виталий, в гражданской жизни — молодой инженер из Винницы. Спокойный, расслабленный.

— Мост взорвали сепаратисты при отступлении, — сообщил он нам, опираясь на мешки с песком. — Чтобы мы не могли за ними гнаться.

— И что? — спросил я.

Виталий поглядел на меня с добродушной усмешкой.

— Подействовало, — ответил он. — Мы не гнались. Какое-то время. — Вон, видишь, — показал он пальцем, — тот сожженный дом на горизонте?

— Вижу, — сказал я. — Это что, школа?

— Нет, — захихикал он. — Там был сумасшедший дом. И они там устроили себе штаб-квартиру.

***

Хасан был азербайджанцем, родился он в Азербайджане, но в Краматорске, как говорил, ему неплохо жилось. А жил он здесь уже с четыре десятка лет. У себя, в Азербайджане, он провел молодость, потом армия, потом первые сделки: купить, продать, при Союзе тоже как-то удавалось, не будем скрывать, шахеры-махеры. Так его забросило на Донбасс. Сначала в Донецк, потом в Краматорск — тут он уже и остался. Все нормально, говорил он, все клево, дом, все есть, работа на такси, знакомые имеются, сын, говорит, все класс, карате занимается, свет в комнате ногой включить может. С женой друг друга любят, хотя он мусульманин, а она православная, только никогда и никому не приходило в голову устраивать из этого проблему, а сейчас мир какой-то странный сделался. Это все с Запада, говорит Хасан, это от них пришло, что если ты мусульманин, так сразу же не пойми какая проблема. При Союзе, говорил, такого не было. При Союзе все было нормально. Он и сам мусульманин — а спокойно. Водку пьет, свинину тоже съесть может.

Мы ехали через Дикое Поле. Вдоль границы Донецкой Народной Республики. Следили с Хасаном по карте, чтобы на них, случаем, не нарваться. Я глядел на названия окружающих поселков. Новоэкономическое, Ленинское, Дзержинск. Вроде как, более-менее, мы видели, как идет фронт, но Хасан нервничал, что можем наскочить на ДНР-овцев. Хотя это не так и просто: ведь сначала был бы блокпост украинцев, потом, как минимум, еще один, а только потом — ДНР. Только Хасан говорил, что, теоретически оно, вроде как и так, но в поле все выглядит по-другому. Опять же, стреляют все время, так что нужно держать ушки на макушке.

А чтобы чуточку расслабиться, чтобы дорога была полегче, Хасан рассказывал, что в жизни с ним случилось смешного.

— Как-то раз заказала мое такси бабуля. Подшофе, песенки поет, про войну рассказывает. Заказ: везти ее к подружке. Ну, я везу. Бабушка высаживается, говорит: "Я через минутку, товарищ, подождите". Ну, я жду. Бабка возвращается минут через пятнадцать, еще более пьяная, веселая, песни уже громче поет, говорит везти ее по другому адресу. Везу, а почему бы и не отвезти, — рассказывает Хасан. — Она выходит: "Подождите, товарищ. Так я жду пятнадцать минут, полчаса, сорок пять минут, думаю: "Э-э, надо проверить, что тут происходит". Стучу в двери, мне открывают, и я спрашиваю: "А есть ли тут такая веселая бабушка?". А они мне: "Э, не вы первый, это известная обманщица таксистов. Вечно просит привезти именно сюда, потому что из сада есть задний выход, и она всех так обманывает…". Вот так вот бабушка меня наебала, — рассказывает Хасан. — И кто бы мог подумать.

Конечно же, это он байки травил, но слушать такое было приятно.

Вообще-то Хасан поддерживал сепаратистов. Когда они пришли в Краматорск, он даже радовался. Но вот столкнуться с ними он как-то не желал. По разному, говорил, может случиться.

— Так вы как, — спрашивал я, — не за ДНР?

— Я, — поглядел он на меня, — за СССР. Тут, сынок нет никого, кто за ДНР. Все только за СССР.

***

Мы продолжили нашу поездку через Дикое Поле. Села были тихими и спокойными. Дороги через них выглядели давным-давно забытыми. Все автомобили, что ехали через эти села, выглядели так, будто они заблудились. И грузовики — гражданские и военные. Легковые. То, что было видно, не всегда покрывалось с тем, что на карте. Несколько раз мы проезжали через заброшенные блокпосты. Несколько раз объезжали по полевым дорогам.

Хасан рассказывал, как работал в аэропорту Донецка.

— Давно это уже было. Еще при Союзе. Разгружаем самолет из Москвы, а там в багажном отсеке мужик спит. Мы его будить, а он глядит на часы и говорит: "Блин, работа уже кончилась, — и побежал. Через пару минут возвращается, совершенно ошарашенный: "Блин, где это я? Что случилось, что Шереметьево какое-то не такое? Что, блин, перестроили?". Мы смеяться: "Мужик, ты в Донбассе!". А он на это: "Блин, это мы выпили хорошенько в Москве на погрузке, так эти пидоры меня в багаж сунули… а жена же ждет, блин, убью, когда вернусь". Ну мы снова смеемся, говорим: "Да спокойно, дружбан, сейчас самолет на Москву летит, садись, а вот тебе и бутылка, чтобы не так скучно было!".

Звиздел, ясное дело, но слушать его было приятно.

Мы остановились в какой-то известной Хасану забегаловке для дальнобойщиков. Он заказал картошку и свиную котлету. Женщин за стойкой выглядела так, как будто вот-вот заснет. По телевизору показывали российские новости. Никто из присутствующих не протестовал, никому они не мешали. Как было сначала, так было и сейчас, и, похоже, так будет и всегда.

***

— На моей улице, — говорил Хасан, — поедая свою котлету, — люди были за ДНР, многие записались в отряды, теперь сидят в Донецке: боятся возвращаться, чтобы их не посадили. Ведь многих же посадили, про некоторых даже неизвестно — где. Семьи ищут, матери, отцы плачут — и ничего. Был человек — и нет человека. А эти, с западной Украины, — прибавил он, — тоже бывают сволочи. Вез я недавно семью через блокпост, мужик почему-то тем из Львова, или откуда они был, не понравился, что-то он им там неприятное сказал, так они его на допрос потянули, до трусов раздели, а тут мороз. Жена кричит: "Оставьте его!", а они в ответ: "Мы сейчас и тебя разденем!".

И вот черт его знает, звиздел он или нет.

***

В Мариуполе было холодно. Зима, мороз, а над городом, словно панорама Мегалополиса Смерти, темнела Азовсталь. Я глядел на эти черные, громадные объемы, на трубы, на высоко поднявшиеся леса, высящиеся над пейзажем, словно какая-нибудь — я не преувеличиваю — горная цепь или скайлайн Нью-Йорка, захваченного какой-то мрачной расой из центра Земли. Я глядел на эту страшную сказку советских роботов и не мог поверить в то, что вижу.

И по всему этому вились железнодорожные рельсы, мостовые из перемороженного, полопавшегося и залатанного асфальта, и выглядело все слишком апокалиптично, производило слишком большое впечатление, чтобы быть попросту гнетущим.

Буквально в паре километров дальше шла война, и милиционеры дорожной службы, которые нас тормознули, уже не носили своих неуклюжих комбинезонов, похожих на комбинезоны лыжной сборной СССР и смешное скрещение ушанок и восточноевропейских кожаных фуражек с козырьком, но военную полевую форму американского покроя. На высоте груди, на пуленепробиваемых жилетах у них висели автоматы. Подвязки шлемов под подбородками были расстегнуты, ремешки свисали, словно у американских солдат во Вьетнаме. Выглядели они cool. Наконец-то, после многих лет, блин, украинские стражи правопорядка в форме выглядели cool.

Да, но эти вот, из Мариуполя, выглядели по-западному, но страха как-то не пробуждали. Нашу ладу-копейку они остановили просто рукой, а не советским жезлом. Выглядели они словно серьезная армия, хотя мы знали, что это милиция, потому что так было написано на боку стоящего тут же внедорожника SUV. Такие машины, вроде как, дорожной полиции раздали из частной коллекции Виктора Януковича, когда его резиденцию захватили ребята с Майдана.

Эти были из-под Ивано-Франковска, с запада, их дом находился в доброй тысяче километров к западу отсюда, но точно так же они могли находиться и в тысяче километров к востоку. У себя, в ивано-франковской области, они были обычными гаишниками и носили дебильную форму украинской дорожной милиции. А теперь их переодели под армию, дали в руки автоматы, но в головах, под шлемами, под маскировочной формой, под пуленепробиваемыми жилетами они оставались такими же постсоветскими гаишниками — и звиздец. До их родной области, где они тихо и мирно выдаивали взятки, было с тысячу километров, а вот до линии фронта — всего несколько. До линии фронта, со всеми его трагедиями и драмами, со сломанными жизнями и расхеряченными в холодину домами, было всего лишь несколько километров, а они затормозили нас здесь и, как ни в чем не бывало, рассчитывали на взятку. Как всегда, как будто у себя дома. Инстинкт оставался инстинктом. Впрочем, а может быть по-другому они просто и не умели.

Старая лада-копейка, которой управлял Виталий, издали выглядела так, словно едва-едва ездила, потому именно ее и выбрали. Срабатывали только три скорости, тормоз схватывал у самого пола, сцепление гуляло, но все это как раз никто и не проверял. Наверняка им этого и не хотелось. Я их понимал, мне бы тоже наверняка не хотелось. Но они выглядели разочарованными фактом, что все указатели и фары работали. Под капотом все тоже было более-менее в порядке, тогда они начали шерстить документы Виталия, пока, в конце концов, чего-то не дошерстили. Нам приказали оставаться в копейке, сами пошли в SUV. Мы курили с Виталием и мерзли, потому что холодно было ужасно. Виталий нервно поглядывал в зеркальце и, чтобы как-то убить время, рассказывал, как служил в армии в Херсоне, аккурат, когда русские занимали Крым. Сам он был танкистом. Правда, ему не очень-то и было что рассказывать, потому что, говорил он, им приказали ничего не делать и оставаться на базе. Парень глубоко затягивался сигаретой "кэмэл" в желтой упаковке и мрачно прибавлял, что теперь вот его приятели на него выступают, что он, мол, отдал Крым русским. И не то, говорил он, чтобы сильно рвался в бой — у него жена, дети, бизнес по монтажу кондиционеров — та, блин же, сверху же поступали приказы тихо сидеть по базам.

Выкурили мы где-то по четыре сигареты, Виталий закончил рассказывать про службу в танкистах в Херсоне, все чаще начал поглядывать в зеркальце и ругать пидоров с Западной Украины, которые не отдают документы и явно требуют взятку. Наконец, после миллиона лет ожидания, из внедорожника лениво вылез мент и, постукивая документами по ладони, словно в дешевом фильме, ели волоча ноги по замерзшей в камень земле, подошел к ладе-копейке Виталия. Мина при этом у него была такая, словно в этих документах он уже обнаружил государственную измену. Мент сделал жест рукой. Виталий вздохнул, вылез из машины и пошел за ним. Теперь уже я один нервно курил и поглядывал в зеркальце. Остальные мусора из Франковска, переодеты в армейских, стояли на обочине и высматривали, кого бы сцапать следующего. Я вышел из лады и подошел к ним. А это были пацаны. Говнюки с гладкой кожей, с обкусанными ногтями и сволочизмом в глазах, выращенные на российских сериалах. На шоссе, в тени Азовстали, подпрыгивали машины. Какие-то "лады-самары", какие-то "зазы", какие-то внедорожники, некоторые дорогие, а некоторые — только изображающие из себя дорогие.

— Может этого вот, — обращался младший к старшему, а тот посылал его.

— С этим все в порядке. Гляди: нормальная тачка. Что ты у него найдешь? А вот тот, гляди?…

— Тот тоже нормальный, — обиделся младший.

— Но получше, — ответил старший и замахал рукой. Мужик за баранкой съехал на обочину, матюгаясь при этом, наверняка, на чем свет стоит. Он знал правила игры, все знали. Младший пошел его обрабатывать, а старший со скуки стал меня обо всем расспрашивать. Сколько в Польше зарабатывает полицейский, берут они или не берут, как оно вообще живется, каких машин больше всего ездит, много ли "лад" еще осталось.

Вернулся Виталий. Он был взбешен и молча сел в машину со стороны пассажира, хлопнул дверью.

Я открыл двери со стороны водителя, вопросительно глянул на него.

— Тысячу гривен, — без всякого вступления сказал тот. — Тысячу гривен с меня сдоили.

Он взглядом указал мне на водительское место.

— Садись, — сказал. — Они сказали, у меня нет какой-то там печати, так что за руль мне нельзя.

***

Поселок Восточный, лежащий практически на границе территории, занимаемой боевиками ДНР, тоже пытался жить нормально, хотя несколько дней назад его обстреляли из ракетной установки "Град", наследницы "Катюши". "Град" — это сорок одновременно отстреливаемых ракетных снарядов. Со стороны стреляющего атака "града" выглядит весьма эффектно: из ствола установки в сторону горизонта одна за другой выскакивают длинные раскаленные полосы, а через мгновение весь этот горизонт раскаляется и начинает гореть. В субботу 24 января этим горящим горизонтом как раз был поселок Восточный в Мариуполе. Погибло более тридцати человек.

Ролики с обстрелом можно найти в Интернете. Поначалу над жилыми кварталами раздался резкий, пронзительный грохот: люди на улице замерли, автомобили остановились. А потом осветились взрывы, пошел черный дым. Люди бегом бросились по домам, в убежища, автомобили рванули с писком шин. На одном из роликов видно, как снаряд града попадает в автомобиль или рядом с ним: машина тут же была поглощена желтой вспышкой, потом все затянуло тяжелым дымом.

Когда мы, вскоре после того, прибыли на место, в поселке Восточный уже проходил большой ремонт, уборка, исправление и возврат к нормальной жизни.

Дыры, которые снаряды града вырвали в стенах жилых домов, временно были закрыты одеялами. Хозяева разбитых квартир выбрасывали мусор в окна. Народ ложил новые крыши, сметал обломки, исправлял перебитые электропровода, вставлял стекла в окна. На стоянке на улице Олимпийской собрали сожженные, почерневшие останки автомобилей. По поселку крутились добровольцы с Азовстали: они помогали вывозить мусор, обломки и разбитое стекло, которое по всему Восточному хрустело под ногами. Народ приводил поселок в порядок. Мужики и женщины глядели на оставшиеся от снарядов дыры, качали головами и повторяли: "суки, суки", с этим российским протяжным и шипящим "с".

Здесь люди на журналистов реагировали нервно.

— Думаете, это сепаратисты обстреляли? — верещала на нас какая-то бабка в синем пальто. — Это укропы! В своих стреляли, чтобы на Донецкую Народную Республику подумали! А вы, — схватила она меня за куртку, — пропаганда! Люди, тут пропагандист!

— Да оставьте человека в покое! — кричала на нее другая женщина. — Какие укропы, все с той вон стороны прилетело, — указывала она пальцем на восток, — там что, укропы стоят или сепары?

***

Воронки от "градов" на удивление маленькие: несколько десятков на несколько десятков сантиметров. Но вокруг них разбросаны осколки. В Восточном ими посечены стены, рекламы, вывески, бигборды. Два снаряда упало возле школы. К счастью, это был выходной день, какие-то занятия проходили только в спортзале. Мелкие осколки прошли сквозь густую сетку в окнах, ранили детей.

— Наш швейцар стоял в школьном фойе, — рассказывала одна из учительниц, — а обломки по фойе летали во все стороны. Чудо, что с ним ничего не случилось. Вот только швейцар до сих пор в себя не сможет прийти.

Грады ударили и в детский садик. Один из снарядов попал внутрь здания. Мы подошли туда. Рабочие с Азовстали выбрасывали мусор через разбитое окно. Здесь тоже кипела дискуссия о том, кто же стрелял.

— Вы поглядите на угол наклона, — пояснял один из рабочих. — Опять же, это через окно влетело, а окно на восточной стороне, то есть, иначе как с востока снаряд прилететь не мог, а на востоке украинцам негде было бы этот "град" поставить, вы же сами знаете, что сразу за городом начинается ДНР; подумайте, люди!

— А ты шо, специалист по баллистике? — тут же начал возникать другой. — Ты давай мусор выбрасывай, а не умничай, Шерлок Холмс долбаный!

Следы от обстрела в поселке Восточный смешались с последствиями урагана, прошедшего над городом: срывал крыши, ломал деревья.

— Сначала по нам ураган ударил, а потом "град", — печально улыбается бабушка Люба. Она живет на первом этаже, снаряд взорвался неподалеку от окна, окна выбило. Сейчас внук прибивает к фрамуге толстую пленку.

— Вам кто-нибудь помогает? — спросил я.

— Кое-какая помощь есть; городские власти и Азовсталь помогают, гуманитарные организации, — отвечает бабушка Люба. — Волонтеры. Только знаете, — покачала она головой, — пускай только спокойствие будет, так нам никакой помощи не будет надо. Сами справимся, сами все отстроим.

— Ну вы, Любовь Александровна, может и справитесь, — вмешалась ее соседка, которая стояла рядом и прислушивалась к нашей беседе. — У вас сын, внуки. А я? Я ведь вдова! Кто мне должен помогать?

***

По городу снуют темно-зеленые военные грузовики с волчьим крюком на дверях. Батальон "Азов". Между прочим, это азовцы летом выдавили сепаратистов из города. Волчий крюк — это символ крайне правых, а сам батальон "Азов" был связан с организацией "Патриот Украины", которую, в свою очередь, связывали с неонацистами. Но волчий крюк — волчьим крюком, а некоторые боевики носят запросто символы SS, свастики.

— Да какой там еще украинский национализм, отпирается один из офицеров "Азова", бородатый, в пуленепробиваемом жилете, с автоматом, — если у нас половина народу, это люди с восточной Украины, очень часто они даже по-украински не говорят. Сам я из-под Луганска, там сейчас ЛНР, блин, я вывез детей и жену из города, а сам пошел сражаться. Хочу отвоевать собственный дом.

— И как выглядят ваши отношения с местными? — спросил я.

— А сам погляди, — ответил азовец. — С улицы нас видно, но никто не стреляет, никто не оскорбляет. Все нормально.

Кручусь по подразделению, болтаю с солдатами. Молодые ребята; действительно, многие с востока. Разговаривают по-русски.

— Вот что вас, по-настоящему, отличает от сепаратистов? Вы ведь смотрите те же фильмы, слушаете ту же самую музыку…

— Все так, — отвечали мне. — Просто: они предатели, сепаратисты, в своих стреляют.

***

В Бердянске на стене одного из зданий висел плакат, на котором Бердянск был центром нашего света. То была реклама какого-то магазина вин, карту стилизовали под пиратскую. Большое красное пятно и большая надпись "БЕРДЯНСК", а вокруг всяческие Лондончики, Парижики, Москвичики, какой-то Киевичек, Каирчик, Токиечка. Бердянск на Азовском море — центр Вселенной. Здесь, в этих приморских степях была держава хазаров, таинственного тюркского народа, чьим вероисповеданием был иудаизм; но есть и другие исследователи, которые считаются гонящимися за дешевыми сенсациями, которые утверждают, будто бы евреи-ашкенази прибыли в Европу отсюда, а не из Израиля. Здесь была отчизна булгар, и именно отсюда булгары отправились на Балканы[125]. Не говоря уже о том, что именно здесь, вроде как, была колыбель индоевропейцев, потому что об этом трубит уже каждый. Бердянск, самый пупок всего света, именно отсюда на Европу пошли все: греки, италики, кельты, германцы, славяне. Все!

***

Я шастал по городу. И мне здесь нравилось. Тут было одновременно и нормально, и ужасно. Как во всех постсоветских городах. Нужно было приложить усилия, чтобы хорошо себя почувствовать. Это не был архитектурно-урбанистический, вылизанный поп. Это был панк с элементами русской попсы. На главной улицы стояло здание, которое наверняка должно было изображать греческий храм. Выглядело все так, будто кто-то грабанул какой-то строительный супермаркет, вытащил оттуда все гипсовые дешевые украшения и пришпандорил их здесь. То есть, здесь были какие-то барельефы, какие-то тимпаны, кариатиды, колоннады, атланты, а вокруг валялся растасканный мусор и постсоветский микс печали, меланхолии и агрессии.

***

Улица вела к Азовскому морю. На Азовском море я был впервые в жизни. Глядя на карту, трудно было поверить в его морскую суть. На карте Азовское море выглядит словно озерцо, взлетевшее над Черным морем. Когда-то его так и называли: Меотийское озеро. Впрочем, Черное море и само было когда-то озером, пока не случился грандиозный катаклизм: Средиземное море, подпитанное тающими в Северной Америке ледниками, прорвало перешеек, отделяющее его от того, что впоследствии назовут Черным морем. Вода водопадом вливалась в будущее Черное море несколько десятков лет, и водопад этот равнялся нескольким сотням Ниагар, заливая прибрежные территории. Скорее всего, именно то и был библейский Потоп. Азовского моря тогда не существовало. На его дне до сих пор находятся остатки давних поселений. Но в один страшный день пришла большая вода и снесла все с поверхности земли.

***

Сейчас море осуществляет экспансию только как мираж. Зимними вечерами с Азовского моря понимаются холодные туманы и тянут на степи. На Бердянск, на Мариуполь и дальше: на Дикое Поле, где расположился Донбасс, со своими городками, терриконами и шахтами. Я ехал сквозь этот туман по шоссе, проложенному вдоль моря, между Мариуполем и Бердянском. Стояла ночь, и туман заполнил ее собой словно седой упырь. Пришел он совершенно неожиданно, вдруг. Прикатил с моря, словно армия привидений и духов. Я ехал сквозь этот туман, и лишь время от времени в нем появлялись военные и милицейские блокпосты.

***

Солдаты и сами были похожи на упырей, точнее: на замерзших зомби. Они были серыми, словно картофелины, выкопанные в новолуние. Парни спрашивали сигареты. Не сильно настырно, просто так. "Ребята, а курева у вас нет?". Мы им давали, забирали документы, поднимали оконное стекло, трясясь от холода — и ехали дальше. Над всем этим висели украинские, желто-голубые флаги. Мы ехали дальше, в темноту, в холодный азовский туман.

Под придорожной лавкой, на замерзшей утоптанной земле стоял военный грузовик. Солдаты выглядели так, как будто только что приехали. Разговаривали они на удивление тихо, их украинский язык звучал твердо, они приехали с запада страны. Ребята казались немного перепуганными, и их беспокойство каким-то образом передавалось и мне. Я спросил, не едут ли они на фронт. Те ответили, что не знают. Их вытащили из домов, откуда-то из галичанских сел под Ивано-Франковском, из-подо Львова, Мостиск и Дрогобыча, и бросили сюда, в Дикое Поле, более чем на тысячу двести километров к востоку от дома. Донбасс — это была украинская Сибирь. Вроде как и тот же самый пост-Совок, но, тем не менее, чужой мир. Восточный фронт. Практически столько же, сколько и до Донбасса, Львов отделен от Копенгагена, Триеста или Венеции. А отсюда, из Донбасса, гораздо ближе до Казахстана, чем до Львова. Потому-то они и разглядывались по этой темноте, окутавшей степь — древнюю-древнюю, скифскую, хазарскую, праиндоевропейскую, переполненную упырями, рожденными еще до начала истории, и понуро плевали себе под ноги. Разговаривать не слишком хотелось. Дым от их сигарет смешивался с холодным туманом, который захватил всю страну во владение, словно немая, призрачная орда. Они крутились между грузовиком и лавкой, пинали замерзшие комья земли, а включенные фары освещали самый край степи, начинающейся сразу же за обочиной и тянущейся потом беспрерывно до самого Тихого Океана.

Ведь это бы край не просто какой-то там степи, но самой Великой Степи. А с ней, как прекрасно знает половина Европы и половина Азии, не пошутишь. Ну, они ведь тоже это знали. В конце концов, родом они были из Галичины, из городишек, живущих по магдебургскому праву, с маленькими рыночками, соборами и узенькими улочками. И здесь, на этой пустоши размером в полмира, они испытывали, эвфемистически говоря, беспокойство. Поэтому бесстрашно пинали камушки, курили с рожами такими, что вроде как нас оно никак не колышет, но было прекрасно видно, что все это звиздеж. Все это было замечательно видно.

***

Перед самым последним блокпостом перед Бердянском стояла очередь, так что мы объехали его боковыми проселками, о которых солдаты, похоже, забыли. На Бердянск можно было напасть с этих проселков, и никто бы не врубился. А потому уже редкие огни, иногда цветные, банкоматы, из которых за один раз можно было снять только несколько сотен гривен, беспорядочный ритм темного города: постсоветских машин и тех, которые перегоняют с Запада или из Японии, как раньше перегоняли захваченный скот, то тут, то там неоновых вывесок — то уродливых, то даже и ничего, людей в куртках, застегнутых под самый нос, в темных головных уборах; очередей в маркетах и скучающих кассирш, которые уже устали и которые уже хотели домой; людей, стоящих на остановках, хватающих маршрутки до своих жилмассивов, где пахнет сном, теплом и испугом.

***

Гостиница была темно-бурой, социалистической глыбой, что стояла в центре города словно предвечный, таинственный черный монолит из Лавкрафта. Стойка администратора и главное фойе выглядели так, словно в них проводили какой-то ремонт, как будто бы им еще не успели придать форму, как вдруг оказалось, что это уже и все, что именно так и должно быть. Дело закончено, значит, так и должно было остаться. Я чувствовал себя так, будто кто-то произнес начало предложения, а потом резко прервал, на полуслове, не закончил, повернулся и ушел. А вообще-то в гостинице было холодно, темновато и пусто. В кожаных креслах фойе сидели вроде бы какие-то типы, они вроде бы как оговаривали что-то приглушенным голосом с администратором за стойкой, но гостиница, словно черная дыра, все всасывала и поглощала. Мне казалось, что я здесь единственный клиент.

Я взял ключ и поехал на лифте наверх. Из окна мне была видна панорама темного города, то тут, то там освещенная бледными пятнами света, через которые время от времени проскакивали, вроде как бы нервно, замерзшие люди.

Я тоже мерз. Кондиционер не работал, нагреватель, который мне поставили в номер, едва-едва функционировал. Я закутался в одеяло и так долго смотрел по телевизору донесения с фронта, пока не заснул.

***

А утром, трясясь от холода, я стоял над Азовским морем, темно-синим под ярко-синим небом. В море купался старичок — морж, густо поросший белым волосом. В чем-то он и вправду походил на настоящего моржа — альбиноса. Тем более, что под носом у него имелись длинные седые усы. Старичок фыркал, плескался, хлюпался, бродил в воде, делал какие-то странные взмахи руками, потом трусцой побежал к полотенцу. Лично я сражался с дурацкой мыслью: а вот взять, забрать у него это полотенце и смыться. Спинки лавок обладали обезоруживающе дебильными и уродливыми формами: какие-то крокодильчики, кошечки, все было бесформенным и выглядело, будто тут его поставили ради смеха. Исключительно, чтобы подчеркнуть неумение и немочь.

Стоял мороз и февраль. И было красиво, несмотря на то, что было уродливо. Паршивый булыжник, которым выложили побережье, был покрыт инеем.

***

Подполковник Мыкола Олэксийовыч[126] Балашов, командир отряда особого назначения "Берда", с расположением в Бердянске, говорил, что боевой дух, возможно, в его подразделении и имеется, ба, он имеется и в жителях Бердянска, но вот танков нет. И вообще, с тяжелым вооружением тяжело. Есть две линии обороны, вроде как готовили третью, но…

Рота подполковника Балашова заняла старые здания, оставшиеся от какого-то учреждения, Мыкола Олэксийовыч даже и не знал — от какого. Он только выставил на полках символы украинскости — толстый том Истории Украины, икону Божьей матери и вырезанную из дерева карту Украины с эмблемами своего отряда, на железных воротах приказал нарисовать казака с винтовкой и надпись: "на родной земле быть панами не позволим никому" — и взялся за работу.

— Ставим своих людей на блокпосты, — рассказывал он. — Вылавливаем диверсантов. Провокаторов. У нас имеется, — говорил он, — список сепаратистов. Как раз на прошлой неделе нескольких выловили. Со средствами массовой информации сотрудничаем, — начал он загибать пальцы, — информируем…

В кабинете он сидел в верхней одежде, потому что с отоплением было паршиво. Я и сам не снимал куртку. Мы пили кофе. Я спросил у Балашова, про стоящий на полке украинский identity kit (идентифицирующий набор — англ.).

— Так я же, — ответил Балашов, — украинец. Считаю себя — украинцем! Этнически же — русский. Чтобы было еще смешнее, родился в Тбилиси. Служил в Советской армии в Грузии, потом перевелся. То тут, то там, а уже после выхода на пенсию осел в Бердянске, у моря, тут спокойно. Ну и вот уже четверть века здесь Украина, так что и я — украинец. Свою землю стану защищать.

***

Бердянск, и правда, город спокойный. Море бьет в каменистый пляж. В море купается какой-то толстый и усатый морж. После купания он трусцой бежит к полотенцу, куртке и ботинкам, оставленным на ведущей к морю лестнице. Какой-то пенсионер занимается у моря странной гимнастикой: он напрягается, широко разбрасывает руки, делает глубокий вдох и в этой позиции застывает. После чего повторяет движения. По набережной прогуливаются какие-то типы в коже и беседуют о продвижениях в мобильных сетях и о ценах на автомобили. Ходят дамы и говорят о том, мол, что это за страна, где нет власти, но что в ДНР еще хуже, может в Крыму еще сяк-так, но тоже не сильно, потому что, да, зарплаты они подняли, так ведь и цены выросли. А ведь не все же работают в бюджетной сфере, не все на пенсии. Я заговаривал с людьми, беседовал, спрашивал о том, не боятся ли они войны. Боятся, отвечали те, понятное дело, что боятся. Только все надеялись на то, что фронт обойдет Бердянск стороной. Мы тут с боку, на мысочке, чего к нам заходить. Если будет коридор, говорил я им, то зайдут. Как будет, так и будет, отвечали мне жители и шли дальше.

***

В поезде я ехал с беженцами из Мариуполя. Выглядело все словно выезд на зимние каникулы: чемоданы, теплые носки, свитера, играющие в коридоре дети. Семья, ехавшая в моем купе, выбиралась под Винницу. Маленький Андрюша, его мама и бабушка. Мать ежеминутно выступала на бабку, бабка на мать, потом обе вздыхали и разговаривали одна с другой, как будто ничего не случилось. Отец Андрюши, говорили они, остался в Мариуполе на блокпосту.

— А нам, — рассказывала бабка, — страшно. Каждые пару дней слышны взрывы. А друг фронт пойдет? Это же даже подумать страшно. Один раз я уже уличные бои пережила, спасибо большое.

— В последний раз под Винницей я была еще ребенком, — рассказывает мать Андрюши. — Далекие родственники. Говоря по правде, никто там нас и не ждет.

И бабка прибавляла:

— А может оно все и кончится, может, посидим там неделю-две и вернемся.

— Да где там быстро кончится, ты хоть головой думай, прежде чем чего-то молоть, — ругала бабку мать, и обе вздыхали.

***

Я лежал на верхней полке и когда выглянул в окно — увидел Днепр. Он был громадный, он был словно море. Он сиял и поблескивал, играл всеми цветами радуги. Если бы он заговорил — я бы совершенно не удивился. Увидав его, я вновь почувствовал, словно бы коснулся чего-то скрытого, будто установил контакт с неким смыслом, с историей. Ч чем-то, чего просто так не видать, но на самом деле не только на виду, но еще и напрягает стальные руки.

Когда я глядел на Днепр, у меня вновь появилась временная иллюзия божественного присутствия, ну а потом пошли застройки из белого силикатного кирпича, покрытые серым этернитом, и Бог — как всегда — пропал.

Киев

В ресторане одной из сетевых гостиниц завтракали британские офицеры в мундирах песочного цвета. Они накладывали себе жареных яиц и колбасок, наливали кофе и апельсинового сока. Сейчас они только-только собирались, обменивались любезностями и замечаниями относительно погоды. Было еще очень рано, я не выспавшийся, а они все такие свеженькие. Что ни говори, армия есть армия, утренняя побудка, эффективность, здоровое тело со здоровым духом, не такая физическая и моральная дегенерация, как моя. Все уселись за одним длинным столом, в торце которого сидел какой-то гражданский тип. Трудно сказать, то ли из посольства, то ли из какой-то неправительственной организации. У гражданского типа в руках были распечатанные листочки в пластиковом файле. Точно такие же листочки в файлах лежали возле каждой тарелки. По телевизору крутили российские хиты. "Санта Лючия, Санта Лючия, Санта Лючия, Санта…, - пела какая-то российская версия Леди Гага. — Сделай, чтоб люди не обижали бедного музыканта"[127].

Какое-то время гражданский глядел на вокалистку на экране. Губы ее были выкрашены в синий цвет. Наконец он оторвал от нее глаза и улыбнулся офицерам. Офицеры усмехнулись ему в ответ.

В качестве приветствия гражданский забросил им парочку сухих, очень английских шуток. Офицеры сделали вид, что смеются. Деревянные и как бы живущие в иной реальности официантки, крутившиеся вокруг офицеров — тоже. Военные и гражданский отпили соку, запили кофе, чего-то там клюнули с тарелочек — и гражданский тип начал свой доклад. Он рассказывал британцам о ситуации в Украине, на фронте борьбы с сепаратистами, и вообще — в стране. Он рассказывал, как дошло до того, что им приходится торчать здесь, в Киеве, а ведь, захихикал он, у них наверняка имеются более интересные проблемы (тут что-то его дернуло, и он глянул на официанток, не оскорбились ли те — но официантки все так же светили улыбками на деревянных, неподвижных лицах). Ну ладно, продолжил гражданский, вся история началась с того, что поначалу президент янукович не подписал договор об ассоциации с Европейским Союзом (Ya-nu-ko-vych, — зажужжали офицеры, перекладывая покрытые печатным текстом листки), потом народ собрался на главной площади Киева, Майдане Независимости (Mai-dan-Ne-ze-za-le-zhn-oh-my-god-zhn-os-tee). Оппозиция объединилась под руководством трех лидеров: Виталия Кличко (oh, that boxer), Арсения Яценюка (Ahr-say-near-you-must-be-kidding-me-Ya-tsey-nyuk) и Олега Тягнибока (Oh-leg-tya-khhh-nee-bok)…

Гражданский читал, а офицеры повторяли за ним очередные имена. Вообще-то, с таким же успехом они могли повторять имена монгольских ханов Золотой Орды. Им было все равно, то ли они сидят здесь, в этой дикой Восточной Руритании, то ли где-нибудь в Южном Судане. Которому, впрочем, тоже по ошибке казалось, а может и до сих пор кажется, будто бы для всего мира он в чем-то важен.

Я позавтракал и вышел на улицу. Официантки стояли перед входом в гостиницу и курили, смеясь над офицерами и называя их всех "пидорасами". "Ya-tse-nyuk" — пародировала их одна черненькая девица, похожая на покрытую лаком куклу, а вторую, тоже покрытую лаком, это смешило до слез. Девчонки увидели меня и вновь приняли официальный вид, снова на мгновение сделались деревянными и живущими не в этой реальности, улыбаясь холодно и искусственно, словно стюардессы из "Люфтганзы", а потом вновь начали хихикать.

***

Во время Майдана в пивной "Барабан" неподалеку от Крещатика сидели англосаксонские корреспонденты. Поначалу они пытались соблазнять официантку, но взгляды той были словно пощечины, так что они быстро успокоились. А потом им захотелось понять, ну почему же Украина так сильно не желает быть Россией. В конце концов, сошлись на казаках, что казаки — это дело отдельное и украинское.

— Так ведь у русских казаки тоже имеются, — сказал кто-то, и вновь они сидели совершенно беспомощные.

Впрочем, казаки, это одна из немногих вещей, которые имели шанс знать люди с Запада. Каким-то образом казаки перешли в западное сознание. Какое-то время жизнь казака вел, например, Конан Киммериец из книг Роберта Эрвина Говарда. Хотя, понятное дело, он никак не мог быть украинским казаком, потому что проживал в придуманную Говардом гайборийскую эру, зато река, на берегах которой в мире Конана жили казаки, называлась Запороска. В 1962 году появился фильм на основе Тараса Бульбы Гоголя. Бульбу там играет Юл Бриннер, который там больше похож на монгольского хана, чем казацкого предводителя, но когда он ведет казацкое войско в бой, храбро орет "Zaporozhtsy!" с очень милым акцентом. Казаки в фильме — это армия великанов, которых невозможно ни остановить, ни победить, а сам Тарас одной левой сшибает поляка с конем. Даже степи в фильме представлены с большей помпезностью, чем настоящие, поскольку в роли украинской степи выступают аргентинские пампасы, а на фоне скалят зубы Анды. Да, казаки Юла Бриннера непобедимы, и единственный способ, которым поляки, их смертельные враги, могут им навредить, это подлое коварство: сначала использовать казаков в качестве союзников, а потом обстрелять их из пушек. Впрочем, весьма любопытно в фильме представлены сами поляки. Наверное, это единственный западный фильм, в котором Польша выступает в качестве рафинированной evil empire, что-то вроде Древнего Рима в фильмах меча и сандалий или же гитлеровского рейха в военных фильмах. Правилом является то, что эти плохиши из такой империи выглядят навязчивыми знатоками искусства и тончайшие интеллектуалы, но готовые в любой момент зарезать тебя ножиком и приготовить твои бебехи с грибочками. Эти гитлеровцы, с холодом в глазах, в чудесно скроенных мундирах от Хуго Босса, снимающие перчатки палец за пальцем; эти римляне с презрением на губах, в пурпурных тогах и с грудными клетками, закованными в бронзовые, мастерски резные панцири. Правда, всех их, чаще всего, играют британцы, мировым мнением признанные наиболее изысканным народом планеты. И как раз такой вот сексуальной evil empire в фильме Тарас Бульба 1962 года является Польша. Польские офицеры и священники демоничны как сам сатана, коварны словно змеи, а польские гусары напоминают штурмовиков из Звездных войн, римских легионеров или германские отряды в стальных касках. Готовый тебе источник для нездоровой подколки любителей вооруженной Польши и всех тех, у которых встает при виде атакующих гусар.

Но вот сама Украина редко когда отражается в глазах западной поп-культуры, и даже если снимается фильм, действие которого происходит в Украине, то в Украину сама съемочная группа не едет. Потому что опасения, что тебя обуют, потому что черт его знает, что может случиться. В Chernobyl Diaries (Чернобыльские дневники), фильме ужасов 2012 года, на польский язык переведенном как Реактор страха, город Белград играет город Киев, и никто особо не беспокоится с необходимостью прикрывать сербские надписи, ведь кириллица — она и в Белграде кириллица. В свою очередь, в фильме Все является иллюминацией 2005 года Одессу играет Прага, Украину — Чешская республика, и в результате все не так: герои ездят на типичном постсоветском автомобиле, то есть на "трабанте", которых в Украине я вообще никогда не видел, но который для серого западного обывателя ассоциируется с пост-коммунистическим пространством. Обычный украинец в этом фильме выглядит и ведет себя как жулик, то есть именно так, как его представляет для себя западный потребитель, но вот дороги там гораздо лучше, чем в Украине, потому что таких дорог, которые в Украине в действительности существуют, на Западе никто просто не в состоянии представить.

Зато русский охотно ездят в Украину снимать фильмы и сериалы. Во всяком случае, так донедавно было. Гораздо дешевле, а реальность, в принципе, идентична.

***

Я шел под Верховную Раду, потому что там снова начинались беспорядки. На сей раз народ собирался против Порошенко, который настаивал на придании Донбассу особого статуса в рамках Украины. Чем ближе к Раде, тем больше было видно черных, блестящих туш депутатских лимузинов и внедорожников. Парковались они везде, как раньше. Защищающие парламент военные уже не были одеты, как при Януковиче, в топорные постсоветские мундиры Беркута. Сейчас это были светлые американские мундиры, придающие их хозяевам вид шикарный и расслабушный. Даже вояки МВД надели на головы полевые фуражки, так что и выглядели они чуть более западно, чем в тех своих постсоветских фуражках-аэродромах. Новый сезон, новые впечатления. А чтобы все было ясно, некоторые держали в руках украинские флаги, когда же толпа пела гимн — некоторые даже шевелили губами. А некоторые под гимн так вообще шлемы снимали. Правда, щиты у них были точно те же, что и у беркутовцев.

Приехали машины Автомайдана. Правила дорожного движения их волновали даже меньше, чем депутаты. Регистрационные номера у них были заклеены лентами с надписями "ПТН ПНХ". Один из автомайдановцев на громадном внедорожнике заехал на площадь перед Радой. Два установленных на машине динамика ревели так, что даже толпа подскакивала. А рев касался двух тем. Первая: "Порошенко — предатель", потому что пробил в парламенте принципы особенного статуса для Донбасса, опять же: в весьма неясных обстоятельствах, потому что в закрытом зале и при отключенной системе голосования. Вторая тема: "люстрация" людей Януковича. Собравшиеся под парламентом держали транспаранты Свободы и Правого Сектора. З динамиков звучали угрозы, что народ сделает с парламентариями, если те попытаются не выполнить его, народа, требований. Милиционеры, уже переодетые в соответствии с требованиями мод нового сезона, в значительной степени — подростки с лицами перепуганных гимназистов, глядели на все это громадными глазами. Тут же рядом тянулся Мариинский парк; во времена Майдана — рассадник титушек. Теперь по нему крутились "правосеки", некоторые — как и во времена Майдана — в балаклавах, раззадоривающие себя и готовые к драке. Другие в форме и с флагами. Двоих из них, по-казацки усатых и с оселедцями на головах, я спросил, можно ли их сфотографировать. Те согласились, я сделал снимок, поблагодарил.

— Слава Украине! — воскликнул один из них, вызывающе, и ожидал отзыва, глядя мне прямо в глаза.

— Ну, слава, — ответил я.

Тот какое-то время переваривал, достаточным ли для него является такой ответ, в конце концов, махнул рукой; повернулся к товарищу и начал чего-то ему бубнеть на ухо. В парке было полно милицейских автобусов. По его аллейкам, предназначенным, вроде как, для пешеходов, крутился лимузин с тонированными стеклами. В средине сидели менты. Они задерживались у каждой лавки, на которой сидели девушки, и чего-то гототали в их адрес. Девицы смеялись в ответ, только их смех был деланым.

***

На машину Автомайдана, ту громадную, с мегафоном, влезло двое бородатых попов: один молодой, худощавый, второй тоже не старый, но в чем-то изображающий из себя юродивого. Они орали, что ни пяди земли, что не отступать, что никаких компромиссов, что никакого особого статуса, что народ должен быть сильным и показать в мире, на что он способен. Что Иисус не был трусом, а взял и изгнал торговцев из храма, так и теперь так же надо русских из Украины. Люди слушали их, покачивая головами, но наибольшее внимание попы возбудили тогда, когда не могли с той машины слезть, неуклюже спускаясь вниз, потешно ища опоры туфельками и задирая сутаны. Толпа с любопытством приглядывалась к этому зрелищу. А через минутку зрелище сделалось еще более интересным: толпа выловила депутата Журавского, бывшего регионала, теперь же сторонника партии Экономического Развития — и устроила суд Линча. Депутата забросили в притащенный под парламент мусорный бак. Журавский, автор проекта бесславного зимнего постановления, направленного против протестующих на Майдане, лежал в баке, судорожно сжимая портфель. Кто-то из протестующих придерживал его голову рукой, чтобы депутат не мог подняться. Перепуганный Журавский пытался чего-то говорить, но люди просто стояли над ним и орали: сука, блядь, пидорас. Там же вертелся и юродивый поп. В конце концов, над Журавским сжалились милиционеры в американской форме и депутата вытащили. Бывший сторонник Януковича выглядел так, словно вот-вот разрыдается. В такой атмосфере проходило голосование по вопросу люстрации. Чуточку дальше, в парке стояла часовенка. В ней молились женщины. Ко мне подошла какая-то женщина с листовками.

— Есть в вашем сердце Иисус? — спросила она. — Нужно его иметь. Ведь Иисус вас любит, вам это известно?

— Так этот митинг по делу Иисуса? — спросил я.

— Любое дело — это дело Иисуса, — ответила женщина.

***

А позднее Правый Сектор попытался поджечь шину. Похоже, они потеряли навыки, потому что продолжалось это минут десять. Над шиной их стояло человек десять с лишним, и выглядели они словно дворовые "умельцы" над открытым капотом авто. Мужики совали вовнутрь бумагу, обливали жидкостью для разжигания дров. И ничерта, как вдруг — раз, и огонь загорелся. Тут же перед шиной началось фотографирование: окутавшись украинским флагом, с флагом Сектора. Автомайдан начал блокировать окружающие улицы. Несколько перепуганных не на шутку депутатов очутилось в ловушке. Они наверняка видели, что случилось с Журавским. Сейчас они сидели в машинах и не могли проехать ни вперед, ни назад. Они лишь заблокировали двери и перепугано глядели по сторонам. Тем временем, под парламентом уже удалось поджечь уже приличное количество шин. Черный дым бухнул в небо как во времена Майдана. Огонь начал плавить пластмассовые корпуса уличных фонарей. Люди выкрикивали: "предатель" и "люстрация". И в этот же самый миг толпа атаковала парламент с тыла. Пал забор между парком и Радой, люди, которые с камнями в руках, пошли на штурм. Их удерживали деятели Правого Сектора. Бойцы, один за другим, возвращались к главному входу.

А там было уже поспокойнее. За люстрацию уже проголосовали, протестующие спели гимн Украины и стали расходиться по домам. Шины догорали. Приехали пожарники и начали поливать их водой. По улицам поплыли струи черной, гадкой взвеси.

Это уже не был демократический, про-европейский Майдан. Это было истерическое, визгливое, глупое и гипернационалистическое сборище.

— Хорошо, что проголосовали за люстрацию, — говорил мне коллега, украинский журналист, который тоже отправился под Раду. — Даже и не знаю, чтобы произошло, если бы этого не сделали.

— В народе проснулись темные силы, — объясняли мне киевские знакомые. — Сначала Янукович, потом вона. Так оно теперь должно выглядеть. Люди гибнут. А ты чего ожидал? Всегда оно так бывает.

— Ну, я знаю, — отвечал я, лишь бы что-то сказать. — Я знаю.

***

Я знаю, что у Правого Сектора поддержка общества небольшая, я знаю, что большинство украинцев твердит, что "национализм" по-украински означает просто "патриотизм", и портреты Бандеры на флагах и значках — это просто национальный мэйнстрим, но когда я читаю "Декалог украинского националиста"[128] — у меня всегда мурашки бегают по спине. Точно так же мурашки бегают, когда я слышу, как во Львове, что временами случается, в качестве приветствия говорят друг другу: "смерть москалям". И еще тогда, когда украинские интеллектуалы, в том числе и те, которых я уважаю, твердят, что еще "не время" для борьбы с национализмом, на вытаскивание из шкафа скелета Волыни, отстранение от идеологии ОУН и честной разборки действий УПА. Потому что и идеология УПА, и действия УПА весьма часто бывали весьма паскудными. И всегда "не время", и всегда такие вот расчеты "служат только нашим врагам". То Януковичу, то Путину. А мне кажется, что здесь как раз все наоборот. Но, в конце концов, это ведь их дело.

***

В очень приятной пивной "Купидон" неподалеку от Крещатика, я встретил ее постоянного посетителя, Артема Скоропадского, пресс-атташе Правого Сектора. Чтобы было совсем весело, Артем — русский. В "Купидоне", заведении, скорее, артистически-интеллектуальных, а не националистических кругов, его считают милым парнем и приятным собеседником. Впрочем, Скоропадский и выглядел милым и спокойным парнем, разве что усталым. Ужасно уставшим. Я затянул его сюда, чтобы перекурить.

— Артем, — сказал я, — а вот ты знаешь, что говорят про вас в Польше?

— Знаю, — ответил он и еще больше опечалился.

— Так как, — спросил я, — по-вашему должны выглядеть польско-украинские отношения?

Измученный Артем почти что простонал и отбарабанил формулу, которую уже ранее цитировал чуть ли не всем польским журналистам:

— Мы должны строить их на основе партнерских отношений между двумя независимыми, крупными странами…

— А имеются ли у вас в отношении Польши какие-то территориальные претензии? — продолжал я мучить его.

Скоропадский поглядел на меня болезненным взглядом типа "я всегда на работе, даже в кабаке, так оцени же это". Я ценил, и мне его даже было немного жалко.

— В XXI веке сложно говорить о каких-либо территориальных претензиях, — продолжал барабанить свое тот. — Мы должны выстраивать партнерские отношения…

Тут пришла перекурить знакомая, она погладила Артема по макушке.

— Привет, Артем.

Тот повернул свои усталые глаза в ее сторону.

***

Я люблю Киев. Люблю этот город, в котором имеется что-то, чем может похвастаться так мало польских городов: оригинальность. Киев — это отдельное качество. Да, Киев слишком далек от Европы, чтобы нахально протягивать к ней руки, и он слишком далеко отошел от Москвы, чтобы слепо пялиться в нее. Киев создает новое качество жизни в месте, которое для Европы не существует, ба, которое частенько даже не вмещается в европейские карты, и которое не в состоянии понять Москва. Киев — это метрополия между мирами, город на астероиде, который мчится сквозь черную пустоту, под громкую музыку и с шиком. И этот вот шик в Киеве мне тоже нравится. Киев творит новую тождественность, и, кто знает, не станет ли она одной из наиболее оригинальных и любопытных тождественностей во всей Европе. Ведь Киев уверен в себе, и Киев любит себя. А я люблю Киев.

Юг

В Одессе я ехал на такси, а таксист был местным патриотом и болтуном. Болтая, он еще и подпевал себе. А вот уже вскоре станет тепло, тра-ля-ля, и можно будет купаться в море, тра-ля-ля, ох и сколько туристов — целое нашествие, ой, как все станут здорово отдыхать, ой, так что ух!

У него были вьющиеся, уже седеющие волосы, темные очки, был он слегка поморщенным и выглядел похожим на какого-нибудь итальянца или грека в альтернативной версии истории, в которой Италия и Греция являются посткоммунистическими странами. Одесса за окном тоже выглядела так же. Мужик ездил на "волге", которая скрипела словно старый обувной шкафчик. На панели у него была приклеена иконка со святым Николаем, на сидениях одеялоподобные накидки, какие-то бусы — то тут, то там, с зеркальца свисали какие-то перья — постсоветский шаманизм; какое-то запаховое деревцо, от которого несло морским бризом. А что вы хотите — Одесса!

— А вот знаете ли вы, — спрашивал он меня, — историю Одессы? Так я вам расскажу историю Одессы, — решил он, — тра-ля-ля.

— Знаю, — ответил я, — только его это не слишком интересовало.

— Так вот, — рассказывал он, — дело было так, что сразу же после войны с турками испанский кавалер де Рибас помчался к императрице Екатерине с проектом основать крупный порт на Черном море, и она таки согласилась. Одесса расцвела, а потом, когда Екатерина умерла, так ее сыночек Павел, который ненавидел все, что только делала мама, приказал перестать давать Одессе деньги. Так Одесса на это…

— …отослала ему в Москву, посреди зимы, апельсины, и тогда до него дошло, — продолжил я. — Все в Одессе мне это рассказывают.

Водитель немного обиделся. Какое-то время мы ехали молча, доехали на угол Польской и Бунина. Я вышел, а водитель сказал:

— Но вот про это вы наверняка не слышали. Вон там, чуточку дальше, имеется памятник Шевченко. Раньше то был памятник Сталину, но вместо того, чтобы его валить, осторожненько обрезали наполовину. Верхнюю часть Сталина выбросили, а на ее место вставили Шевченко.

И теперь в Одессе поют такую, представьте, песенку:

Диты мойи диты,

Що ж вы наробылы,

На грузынську жопу

Хохла посадылы.

Выходя их такси, я громко смеялся. Хохотал всю дорогу до пивной. И только там мне сообщили, что таксист навешал мне на уши лапши, и что никакого памятника Сталину в Одессе никогда не было.

***

Юзеф Игнацы Крашевский[129] так вспоминал про Одессу в Воспоминаниях Одессы, Едыссана и Буджака: журнал путешествия в 1843 году, с 22 июня до 11 сентября:

"В море я принимал уже седьмое купание, после них мне всегда делается не слишком хорошо. Море было чистое, спокойное, красивое, но и холодное, как практически все, являющееся очень и даже слишком красивым, например — женщины. На морском дне был виден белый песок, несколько зеленеющий в глазах от цвета воды, и целые кладбища поломанных, меленьких и разноцветных раковинок: того несчастного морского народца, который воды выбрасывают на сушу, ради забавы стариков и детей".

В нынешней Одессе ракушки, конечно же, были: перемолотые, затопленные в бетон и асфальт вместо гравия. Они были повсюду. Но вот белого песка на морском дне видно не было. Там вообще ничего не было видно. В основном, ил, иногда окурки. Над пляжем нарастал город: тяжелые, промышленно-портовые устройства. Если бы пришлось делать комикс в стиле стимпанк, в котором эстетику викторианской Англии нужно было бы заменить эстетикой советской, картинка была бы идеальная. Тем более, что под всей этой тяжелой промышленностью на пляже отдыхала толпа, выглядящая совершенно по-советски. Мне всегда это ужасно нравилось в совках и постсовках: что они были освобождены от оков зрелищности. У них не было навязчиво ухоженных тел. Вот неухоженные тела — были. Красиво это не выглядело, зато они были свободны от истеричной телесности. Что-то там выступало, что-то там даже вываливалось. На некоторых даже не было профессиональных купальников или плавок. Тут семейные трусы, там — самый обычный лифчик. Какой-то сморщенный старик со стопами, по какой-то причине смазанными чем-то зеленым, стоял на одной ноге. Тут я не был уверен: то ли он занимался йогой, то ли поклонялся какому-то божеству, стоя так на одной ноге, с выкрашенными в зеленый цвет стопами. Но между ними, уже пожилыми людьми, бегала молодость. Так эта молодость обладала каменно-спортивными телами.

Будки возле пляжа были захвачены кавказцами. Мы купили у них кофе и люля-кебаб, который и съели на завтрак.

***

Это было на пригородном пляже, а на городской пляж съезжаешь ночью со склона, на заднице, навьюченный бутылками из магазина "Робин-Бобин". Бутылками и круассанами с сосиской. Тут надо быть осторожным, потому что на пляже полно разбитых бутылок, так что будет лучше ни на что не наколоться. В море выдвинут бетонный мол, на котором поют песни, пьют пиво, вино и водку. Поют, в основном, туристы, местным как-то не хочется. Местные ездят на Каролино-Бугаз. Там чисто и хорошо.

А потом возвращаются и снуют по затененным платанами улицам, тротуарная плитка на которых меняется каждые пару шагов, потому что владелец каждого заведения на первом этаже уложил здесь свою плитку.

Крашевский так описывал население города:

"Здесь можно увидать образчики всех народностей, начиная с грязного турка, вплоть до итальянца с длинными черными волосами, до грека в пунцового цвета шапочке-крымке, до караима в своем татарском костюме, прохаживающегося по улице, и вплоть до европейца, которому платье скроили по образцу Юмана из Парижа — P. Lenclé или Tembuté, наимоднейшие в Одессе портные (…).

Вон там ты видишь русина с длинной темной бородой, в сарафане допетровских времен[130] с подрезанными волосами, а дальше — грека-албанца в белой юбочке, в синей курточке с лацканами, в черных чулках и башмаках, в пунцовой шапочке с громадной, синей, спадающей на плечо шелковой кистью; — то опять же ободранного турка в грязной чалме, что угрюмо поглядывает на женщин, то караимок в турецких шароварах, жилетках, поясах и шапочках, и девушек с волосами, заплетенными в меленькие косички, выглядывающие из-под шапочек (у замужних женщин волосы прикрыты); — то опять же евреек и евреев, лишь наполовину переодетых в европейцев, но в ермолках и халатах, не так пугающих своей эксцентричностью, — то болгарок в черных юбках, темно-синих свитках, то немцев: в куртках, башмаках и в шляпах, с фарфоровыми трубками".

Сейчас — ничего из этого нет. Потомки их всех приняли похожую униформу: костюм постсоветского средиземноморья. В свою очередь, то описываемый Крашевским бородатый "русин в сарафане допетровских времен" был для него в Одессе такой же экзотикой, как и "грязный турок" или же "албанец в белой юбочке". Но, принимая во внимание, что тот же "сарафан" является "допетровским", Крашевский принимал того русина не столько за украинца, сколько за малоросса, разновидность россиянина. Одним словом — местного селянина. Но не следует сомневаться в том, что как себя, поляка, так и горожанина — русского, Крашевский включил в "европейца", для которого "платье кроят"[131] наилучшие одесские портные. Немца, француза и британца, понятное дело, он тоже бы включил в это сообщество. Но уже тогда Крашевский жаловался на западную униформизацию, нечто в стиле ранней версии глобализации:

"Я видел множество греков, которые предпочли взять дешевые сюртуки и фраки, чем собственный живописный костюм; сейчас их выделяла лишь красная с кисточкой феска (…). Жаль, весьма жаль, что наш прозаичный костюм кажется другим таким желанным и достойным подражания. Лет через пятьдесят-сто народные костюмы исчезнут; и, говорите, что хотите, но в нем множество национальных черт, связанных с ним невидимой нитью. Очень жалко национальную одежду, ибо тот костюм, который ее заменяет — столь сух, и столь банально уродлив. — Только в Одессе наверняка долго еще останется то разнообразие одеяний, которое станет выделять ее среди других городов".

Он был прав — национальные костюмы исчезли, национальности по одежде уже не определишь. Но если сильно хочется — это уже колупание в неочевидных деталях, поиски последних элементов локальной специфики.

Американец наденет тяжелые спортивные ботинки под короткие штаны, а на голову — бейсболку. Точно такие же штаны, ботинки и бейсболку может, естественно, надеть любой другой человек, но американец наденет все это в такой комбинации, что его нельзя будет спутать ни с кем другим. Типичный немец наденет несколько (несколько!) хипстерский пиджак и не слишком хипстерские джинсы и обувь. Типичный британец придет в светлых брюках от тренировочного костюма и в белых туфлях для бега. На нем будет рубашка-поло с воротником стойкой. Итальянец наденет мокасины на босу ногу и светлые джинсы. И так далее. Иностранцев в Одессе можно встретить, к примеру, на Дерибасовской. Там имеется парочка пивных, в которые они ходят. Как-то раз я встретил там англичанина, который вложил средства в Одессе в какое-то дело, приехал пожить немного в городе, название которого его всегда привлекало и манило как нечто экзотическое, дрожащее в воздухе словно мираж, и вот теперь он сам трясся, не войдут ли сюда русские, а местные с мрачными рожами пугали его: как не войти, обязательно войдут. Англичанин мрачно пил свое пиво и глядел в не менее мрачное будущее.

Или вот: я встретил русского, который уже несколько лет работал в Германии. Он делал все возможное, чтобы иметь самоуверенную немецкую внешность и бесцеремонную немецкую точку зрения на украинский конфликт. Но озвучивал он его как-то странно. Он не любил Путина, и ему не нравилось российское побрякивание сабелькой, но отпивал свое пиво, вздыхал и говорил с неестественно глубокой печалью:

— И-эх, раскатают вас всех русские, раскатают… и-эх, этот Путин, и-эх, раскатает он вас, раскатает… И-эх, и это будет конец старой Европы, и-эх, конец…

Еще я встречал бродячих уличных артистов из Франции, которые вызывали впечатление, как будто не до конца понимали, куда они попали. Они рассказывали чего-то про конец света, про "ориент", о том, что дальше "есть только Грузия, Ирак и Китай".

***

А еще Крашевский писал так:

"Одной из особенностей Одессы (если это можно назвать особенностью) являются рассыпанные по углам улиц и довольно густо на самих улицах, через каждые несколько шагов, пивнушечки, которые здесь называют в соответствии с единообразными выражениями вывесок — Cantina con diversi vini (надписи здесь, чаще всего, итальянские, так что по углам улиц обнаруживаешь: Strada Richelieu, Via… и т. д.)".

Крашевскому ужасно нравились одесские пивные.

"Вид интерьера сводчатого подвала восхитил бы Гофмана, имея возможность достойно служить в качестве фона не для одной из его повестей, начинающейся с вазы пунша или бутылки вина. Подвалы эти низко закругленные, по кругу их окружают громадные пипы, оксефты[132], бочки, установленные под стенами бочонки с вином, водкой, ромом (…) В первом помещении главная стена за стойкой, окруженной точеными столбиками, приятно уставлена флягами водки и ямайского рому. Здесь же сидит господин, который с высоты дирижирует розничной продажею. Сам хозяин чуть подальше, вытирает лоб от трудового пота. И какие же неопределяемые группы, освещенные несколькими свечками с длинными фитилями, среди теней то там, то сям разбросанные, в шляпах, в шапках набекрень, руками подпираемыми над столиками, проявляются в глубине мрака. Все курят трубки или сигары, некоторые играют, запах вина, рома, водки переполняет воздух, разговоры, естественным образом оживленные выпивкой, на стольких и таких разнообразных языках; персонажи столь разные и весьма часто, при всей своей тривиальности, убедительные и живописные. Это и вправду любопытный вид, и есть в нем что-то настолько гофмановское, что если кто читал романы бедного немецкого поэта, припомнит невольно те германские пивные, часто являющиеся театром для первых их сцен".

Я не уверен, существует ли сейчас нечто такое, как типичная одесская пивная. Скорее, как повсюду в Восточной Европе, включая сюда в данном случае и Польшу — повсюду копирование. Притворство. Одна пивная во французском стиле, другая — в британском, еще другая — в германском. В общехипстерском, грузинском, греческом стиле. Имеется даже чешская пивная, с огромным Швейком из гипса или какой-то застывшей пенки. Не похожим. Если Одесса — это и Средиземноморье, то то пораженное громадной дозой совка. Здесь нет столь естественного для Балкан или Италии сидения за чашечкой кофе часами, в традиционных заведениях, на солнце. Если уже и сидят — то на лавочках, в парках. За шахматными столиками. На стульях, вынесенных из дома перед подъездами. На дворах, часто застроенных чем только можно, вопреки не только архитектурному искусству, но и вопреки законам физики, в котором (в этом "чём только можно") туристам сдают комнаты.

***

Несколько раз я ходил на Молдаванку, хотя немного и побаивался. Местные туда не ходят, твердя, что совершенно незачем, и они наверняка правы. Местные говорят, что уже не осталось и следа от старой Молдаванки, той самой, что от Исаака Бабеля, еврейско-бандитской, из мифов про Мишку Япончика, бандите с шиком, который еще при жизни перешел в легенду, который держал в кулаке практически всю Одессу, а когда пришла коммунистическая революция, присоединился к Красной Армии, создал из своих людей отряд, который сражался, между прочим, с Петлюрой, когда же ему все это надоело, и он решил вернуться в Одессу, красные комиссары убили его и закопали в мелком песке. Его солдаты разбежались и возвратились на Черное море. Как гласит легенда, на стороне большевиков они воевали в цилиндрах. Интересно, цепляли ли они к ним красные звезды?

Только вот той Молдаванки давным-давно уже нет. Ее климат, ее настрой в Одессе стал мифом, точно так же, как в Варшаве стал мифом климат столицы ловкачей с Фелеком Зданкевичем[133], а во Львове — легенды о батярах. Но для многих местных от всего этого несет претенциозность.

— Молдаванка? — говорили мне. — Сейчас это просто грязный пригород, где полно людских отбросов. Ничто там уже не напоминает давние времена, когда у бандитов был стиль, обаяние и принципы.

Правда, у меня не было никаких сомнений в том, что тогда, в начале века, Молдаванка тоже была ничем иным, как грязным пригородом, в котором полно людских отбросов, но у меня не было сомнений и в том, что нынешняя Молдаванка в легенду, скорее всего, тоже не перейдет. Одесса делалась все менее исключительной, и местные гопники выглядели точно так же, как гопники из какого-либо другого города, от Кишинева до Петропавловска-Камчатского. Я ходил среди низких домиков, которые вовсе не были более грязными, чем где-либо еще, но чем глубже я заходил, тем чаще по спине пробегали мурашки. Потому что в подворотнях и вправду стоял банды говнюков и гопников, и если бы им захотелось меня подрезать, или же устроить чего-нибудь такое, что в пост-Совке весело называется гоп-стопом, то шансов у меня было бы, считай, что никаких. Так что я шел, немного с душой в пятках, стараясь глядеть прямо перед собой и шагать уверенно.

На Староконном Рынке, одном из давних центров района, теперь размещался здоровый базар, окруженный претенциозной, гадкой оградой. То был целый городок, где можно было купить инструменты для мастерской, строительные товары, электрическое оборудование. Что кто желает. Но через него я прошел быстро. Я не сильно люблю базары. Они разочаровывают. Это миражи. Снаружи они выглядят словно обещание сокровищ, невозможных вещей и тайн, а кончется все — как и всегда — тривиальными и скучными функциональными устройствами.

Но сама Молдаванка мне нравилась, потому что в ней было нечто от спокойствия той южной Советской страны, которая в жаркие дни умеет быть такой утешительной. Люди двигались здесь неспешно, а широкие пространства асфальта были нагреты, словно пески пустыни. Над асфальтом волновался разогретый воздух. Как-то раз я видел здесь, как раз в таком волнующемся воздухе, как двое десятилетних пацанов пристали к другому такому же десятилетнему пацану, перепуганному и заплаканному, и обыскивают ему рюкзак. Я прогнал их. Заплаканный смылся в сторону центра, а двое обыскивающих, держась на расстоянии в несколько метров, шло за мной и обливая меня изысканным матом. Проходящие люди ухмылялись, а мне было как-то глупо. Я не сильно знал, что поделать, потому уселся в трамвай, молясь о том, чтобы говнюки сели со мной, но им, к счастью, не захотелось. Я глядел в окно, как они становятся под какой-то кирпичной стеной и стреляют глазами, к кому бы привязаться. Они прогнали меня со своей территории, изгнали лаем, словно молодые псы и вернулись к охоте на мелочь, которой я помешал.

***

Никогда я толком не мог сказать: сильно я люблю Одессу или не люблю. И до сих пор этого не знаю. Очень много вещей в ней меня раздражает. Например, то, что в жаркие дни, когда ноги уже отваливаются от лазания по одним и тем же бесконечным улицам, негде присесть. Здесь нет лавочек, а кафе, как правило, располагаются ближе к морю. Монотонный ритм улиц, пересекающихся под прямым углом, приводит в ступор. Одесса не очень дружественно настроена к человеку.

Собственно говоря, все публичное пространство в Одессе ограничивается бытием скансеном самой себя. Предназначенного восхвалять собственное прошлое, которое является брошенным прошлым. Которое никто не культивирует, но о котором каждый пиздит и, если спросить, будет распространяться часами. Неподалеку от оперы все отремонтировано и неестественно заштукатурено, так что город здесь выглядит словно преувеличенно размалеванная портовая проститутка. Ну а в остальных местах — словно проститутка запущенная. Ну а шикарные магазины, растыканные то тут, то там, только подчеркивают преувеличенный макияж и запущенность. Еще меня раздражает пустота вокруг Одессы. Меня бесит то, что вокруг нее нет городков, деревушек, поселочков, по которым хотелось бы бродить, путешествовать, ездить на маршрутках. Да нет, все это имеется, но оно настолько монотонно и привалено этим постсоветским силикатным кирпичом, припорошено вывесками, что плакать хочется. Остается только сидеть в старом городе и пить от отчаяния.

В одесском парке Шевченко есть одно такое местечко, где весь этот постапокалипсис виден как на ладони. С одной стороны — стоит стадион "Черноморец", обложенный каким-то розовым фаянсом в форме последовательности жилых домов, что, наверняка, должно было символизировать старинную застройку Одессы. А чуть подальше, посреди диких зарослей, стоят развалины стадиона. Выглядит все это словно руины древнегреческого стадиона, но это советский стадион. В нем выпивают жулики, сидят на корточках гопники. И над всем этим, словно вавилонская башня, спроектированная в безумные девяностые годы, вздымается дворец нового, постсоветского мещанства: наиболее гадко выглядящий жилой комплекс в радиусе нескольких сотен километров, а ведь в радиусе нескольких сотен километров можно найти множество других чудес.

***

И в то же самое время Одесса меня заводит. До конца даже не знаю — почему. Но я всегда испытываю возбуждение, когда приезжаю сюда, кода поезд вкатывается на вокзал, украшенный звездой города-героя СССР. Чего-то я здесь ищу, и никогда не нахожу; но это, возможно, даже и к лучшему, ведь, это что-то, благодаря этому, не перестает носиться в воздухе. Ведь если бы, не дай Боже, я понял, чего ищу, и, не дай Боже, нашел бы это, все могло бы походить на паршивый пересказ хорошего фильма ужасов, который способен облажать всю историю.

Я обожаю слушать одесский русский язык. Обожаю слушать одесситов, утверждающих, что они люди русской культуры, но отличающиеся от русских и украинцев. Впрочем, в Одессе я немного отдыхаю от Украины и украинскости, уж слишком часто разыгрываемой на наивысшей, вибрирующей национальной тональности, очень часто истерической и в больших количествах мучительной. В этом плане, мне нравится одесское шутовство. Понятное дело, одесситы тоже могут быть слезливыми и истеричными, если речь идет об их родном городе, но вот тут я не совсем уверен; а не является ли этот культ собственного города именно тем, чего я ищу. Ведь культ города, это, что ни говори, нечто другое, чем культ державы. Мне скучно, когда в миллионный раз мне рассказывают о том, как эти несчастные две сотни лет назад основывали этот их бессарабский Новый Орлеан, но мне нравится, когда рассказывают о том, что Одесса могла бы быть им достаточной в качестве родины, о том, что вроде как глупо в этом признаваться, но люди охотнее всего создали бы для себя независимую одесскую республику, независимую как от Москвы, так и от Киева, только ведь так не выйдет, в связи с чем одни предпочитают прятаться за Киев, а другие — за Москву. Только ведь, всегда это будет прятанием за кого-то. Если бы пришли Лондон с Парижем, кто знает, не спрятались бы и за них. Одесситы явно бы не признались, но, а черт его знает, как бы они отдали голоса в тайном голосовании. Мне нравится, когда они признаются, что практически никогда не выезжают из Одессы, потому что незачем. Даже в Бессарабию. Быть может, каждый из них бывал в Аккермане, не вспоминая уже про Измаил. Разве что в Каролино-Бугаз разочек выскочат. Одесситы разоружают. Одесса — это остров. С одной стороны море, с другой — степи, а посрединке — маленький, компактный мир.

***

Боже мой, как же они между собой ругаются. Терпеть друг друга не могут, а потом все встречаются на чьем-нибудь дне рождения. Например — в торговом центре между Привозом и железнодорожным узлом. Вот это меня всегда восхищало — вокруг полно памяток, о которых мечтает весь пост-Совок и половина Европы, все эти улицы города-мифа, а они, одесситы с деда-прадеда, договариваются устроить семейный праздник в пластмассовом торговом центре возле вокзала.

***

Под покрытым копотью Домом Профсоюзов, где 2 мая 2014 года страшной смертью погибли сорок восемь человек, в большинстве своем — пророссийски настроенных протестующих, собирается все меньше народа. Собственно говоря, уже никто не собирается. Этих смертей никто не в состоянии или не желает выяснить, так что дело постепенно засыхает. Те, которые поддерживают Киев, говорят о провокации промосковских служб; те, которые стоят за Москву — говорят о преступлении Правого Сектора и вообще правых. Но вся эта болтовня уже усыпляет, и единственное, что способны сделать комментаторы, не желающие умножать сплетен или повторять надоевшие всем теории, это пытаться выдумать эффектные лозунги типа: "Каждый, кто в Одессе пытался чего-то разыграть, тот проиграл" или же "Эта трагедия напомнила о том, что на самом деле для всех было важным лишь добро самого города". Постепенно память об убитых затирается. Поначалу приходящих сюда людей было много, под зданием выставили снимки жертв, а на низеньких, скорченных деревцах под Домом Союзов висело много георгиевских ленточек — символов "российской весны", как Москва называет инспирированные собой же пророссийские выступления в Украине. Сейчас все георгиевские ленты сняли, а металлический забор вокруг здания покрасили в желто-синий цвет. Снимки все так же висят, но как тут протестовать против Украины под громадным, протянувшимся более, чем на сотню метров украинским флагом. И никого практически уже нет. На всякий случай стоят милиционеры — и ужасно скучают.

А неподалеку от Дома Союзов новый губернатор области, бывший президент Грузии, Михеил Саакашвили, возводит новый дом, такой же, каких он настроил в своем государстве. Это Дом Справедливости, нечто вроде центрального областного учреждения, где все официальные дела можно устроить быстро, эффективно, никому не давая на лапу. Это здание — символ украинских перемен, вводимых по грузинскому образцу. Постсоветская версия эффективного государства, которое в Грузии — фактически — сработало, и украинцы надеются, что такое же удастся и у них. Но в Грузии реформы Саакашвили подействовали лучше, чем сам Саакашвили, который, правда, вырвал страну из постсоветского болота и коррупции и поставил на совершенно новый уровень, но и он поддался искушению автократической власти. Из страны его изгнали, предохранившись перед возвращением, выставив ему обвинения со стороны прокуратуры. Но Украина в отчаянии, и сложно удивляться этому отчаянию. Украина желает похоронить пост-Совок раз и навсегда, пробить ей грудь колом, и ей все равно, кто этот кол в руках держит.

***

Поезд на север, во Львов, отходит с одесского вокзала вечером. В другую сторону — тоже. Это телепортация. Вот это в украинских поездах мне страшно нравится. Поездка продолжается, как правило, только ночь, полки в купе удобные. Все чистое и работает. Над полками имеется мягкий свет, и можно читать, сколько влезет, не опасаясь ворчания пассажиров, что им хочется спать.

Во Львов из Одессы я ехал с Вовой, пареньком двадцати двух — двадцати трех лет, и который никогда еще не выезжал из города. Совершенно никуда. Он чувствовал себя украинцем, хотя украинский язык знал чисто теоретически. Вне школы он им нигде не пользовался. Впервые в жизни он собирался увидеть иной, чем Одесса, город, иную реальность. Меня это увлекало. Допоздна я выпытывал его о том, как он представляет себе тот или иной известный мне город, а он отвечал. Я сравнивал с тем, что знал. Варшаву и Краков. к примеру, он представлял себе мало оригинально, но, похоже, интуитивно, как нечто среднее между Москвой и Берлином. Львова он представить себе не мог. Да, он слышал, что, вроде как, красивый. Говорил, с улыбкой, что вроде как даже красивее Одессы, только сам он это не верит.

Я не мог дождаться, кожа же мы доедем до Львова. Я предложил, что повожу его, более-менее, по центру. Вообще-то я сам терпеть не могу водить людей по городам, но здесь не мог удержаться — я просто обязан был увидеть, как кто-то, никогда не покидавший родной город, отреагирует на что-то совершенно незнакомое. На австрийскую архитетуру центра, на дома старого города. Столь отличные от Одессы, которая всегда мне казалась продуктом старинной версии глобализации, похожая на выставляемые "Большой Европой" города в тропиках или субтропиках, на Новый Орлеан, Батуми или Гавану.

Мы вышли из вокзала, а я ожидал его реакции. Вова осматривался по привокзальной стоянке, крошащейся то тут, то там разогретой солнцем сковороде, и ничего не говорил. А что ему было говорить: маршрутки, такси, побеленные бордюры, будки с пивом и жратвой. Украинская, постсоветская униформизация. Мы сели в трамвай, Вова все так же ничего не говорил. Въехали в Грудецкую — опять ничего. В улицу Бандеры — опять ничего, только разглядывался.

— Ну как? — не выдержал я.

— Ну, — сказал он, — немного как у нас.

Я не отзывался до тех пор, пока мы не вышли недалеко от старого города. Я провел Вову на рынок.

— И как? — спросил я.

— А ничего, — ответил тот, разглядываясь.

— Ну так как, ничего? — не сдерживался я. — Скажи что-нибудь больше.

— Ну… — отвечал тот, не понимая, что я имею в виду, — ну, да, красиво, ну… немного не так, как в Одессе, но и не сильно…

Запад и восток

Из Донбасса во Львов ездил поэт Алексей Чупа. Молодой, год рождения 1986, невысокий, блондин немного российского такого типа красоты. Когда я его в первый раз увидал, то подумал, что даже если бы встретил его на другом конце света, то сразу бы подумал, что это русский. А оказывается — вовсе даже и не русский.

Родился он и воспитывался в Макеевке, горнопромышленном городе недалеко от Донецка, но семья очень-очень давно эмигрировала туда с Галичины. Он закончил филологический факультет, но работал на макеевском коксохимическом заводе, а по вечерам устраивал в Донецке слэмы[134]. Сам рассказывает: скучно, как вермишель с постным маслом, потому что в Донецке вообще мало чего происходило.

Он немного отличался от других донетчан, потому что его интересовала Украина. Чупа участвовал в первом Майдане, там немного набрался украинского настроения: Кузьма Скрябин, Юрий Андрухович, Сергей Жадан[135] Ведь Донецк был немного похож на Одессу: город жил сам для себя и в собственном соусе. А Чупа, например, любил ездить во Львов, что для обычного донетчанина просто непонятно. Ведь известно: донетчанин знает, что Львов город красивый, но он не в состоянии понять, как можно провести сутки в поезде, чтобы увидеть какой-то там город на другом конце страны. Тогда уже в Казахстан ближе. А там ведь еще и те бандеровцы…

***

Для Чупы Львов был совершенно другим миром. С собой он брал своих донецких знакомых, уже на вокзале они затоваривались водкой или пивом — и отправлялись в город. Донетчане глядели по сторонам и ловили челюсти где-то возле колен. Впервые в жизни они видели город, не имеющий российско-советской формы. Они глядели на фасады жилых домов и недоверчиво качали головой. Крутились по улочкам — и вздыхали. У Чупы уже имелись свои заранее высмотренные места: забытые дворики, расхреняченные подворотни, заброшенные и забытые лестничные клетки. Ребята вылезали на крыши через валящиеся чердаки и пялились на город, отпивая из бутылок. А потом возвращались ночным в Лонецк; ехали всю ночь, целый день и дома были поздно следующей ночью. Словом — Чупа возил коллег, чтобы хоть один день они поглядели на другую, странную реальность.

***

А потом Чупа написал книжку о Варшаве, хотя никогда в ней не был; и вообще, выучил польский язык. Варшаву он узнавал, шастая по ней в Google Maps.

Потом Чупа написал книгу об альтернативной истории Донбасса и сделался известным во всей Украине, но тут же пришлось собирать манатки и рвать когти, потому что из России прибыли добровольцы, утверждающие, что станут защищать Донбасс от киевских националистов. А Чупа в Донбассе и так уже был отщепенцем, потому что в Донецке или Макеевке сказать, что ты поддерживал Майдан — это все равно что у нас перед Президентским Дворцом в Варшаве восхвалять Туска или молиться в штаб-квартире Движения Паликота[136].

— Отношение Донбасса к остальной части Украины было специфическим, — рассказывал мне потом уже Чупа во Львове, в который он тогда сбежал. — Оно напоминает, более-менее, отношение мужа, считающего себя тяжко работающим и до боли реалистичным, к жене, которая, по его мнению, мало того, что истеричка, так еще и спускает его тяжело заработанные копейки. Когда сделалось так, что ты либо с нами, либо против нас, — говорил он, — то я на Донбасс положил. Лично я, со своими взглядами, со своей украинскостью, в Донбассе был меньшинством. Но на "путь истинный" я никого наставлять не хотел. Ситуация стала для меня невыносимой, в связи с чем я собрал свои вещи и выехал. ДНР — это такое место, в котором я не желал жить ни минуты. А из этой самой ДНР выехать было не так-то и просто, — рассказывал Чупа. — Поезда перестали курсировать, рейсовые автобусы — тоже, опять же: страшно, что на блокпостах будут цепляться, почему это я уезжаю, вместо того, чтобы "родину защищать". А какая же это родина? Я выехал единственным путем, который тогда еще был спокойным. В пять утра сел в Макеевке в маршрутку на Бердянск. Ничего не происходило. Проехал через три блокпоста ДНР и через три украинских. Даже сумки не проверяли, только паспорт, один раз. Но я боялся. На всякий случай, удалил из телефона все эсэмэски и фотографии, все контакты переписал латиницей, потому что они были по-украински, а телефоны проверяли. На границе ДНР вошел боевик в мундире, я от страха еле живой, даю ему паспорт — а ведь он мог с ним сделать все, что угодно — а тот едва глянул и отпустил меня. Во Львове, как добрался, я землю целовал, на новую работу пришел со страшным похмельем.

Потом какое-то время Чупа жил в Варшаве, которую ранее описывал, не видя ее. Я спросил, и чем же столица его удивила? Чего ожидал, и что увидел? Тот пожал плечами.

— Да ничем и не удивила, — сказал Алексей. — Она была именно такая, как я и думал. Единственное, мне казалось, что на рынке какая-то жизнь идет, а это всего лишь маленькая площадь для туристов.

В Польше Чупа переводил Хласко[137] на украинский язык. Он считает, что описания автора послевоенной Польши, это именно то же самое, что сейчас происходит в Украине.

— И будет, — говорит он, — происходить. И все эти ломаные, измененные характеры… Ведь в Украине — это самая актуальная тема. Весь этот военно-послевоенный мир.

***

Как-то раз я был во Львове с Володымыром из Донбасса, русскоязычным писателем, который видел подход боевиков с церковной колокольни. В прошлом — Владимиром. С нами был и Чупа.

Оба с Донбасса, оба писатели — но друг друга они не знали. Услыхали один о другом только после бегства с Донбасса, познакомились — только во Львове. Мы стояли под пивной "Дзыга" на Армянской улице, в закоулке, который мне кажется самым львовским из всех возможных закоулков, и лило. Володымыр печально утверждал, что всегда, как он приезжает во Львов, так льет дождь, а я про себя думал, что тут он может быть и прав, потому что сам во Львове был бесчисленное количество раз, но как-то не ассоциировал их с дождем. Короче, мы стояли во Львове, прятались от дождя и говорили про Донбасс. И практически ни в чем не соглашались. Чапа утверждал, что Донбасс следует окружить кордоном, отсечь, изолировать, и пускай делает, что желает. Его право — его дело. Володымыр на такие предложения злился. Он твердил, что все наоборот, что народ Донбасса только и ждет протянутой со стороны Киева руки, что народу необходимо помочь, прижать, и что его еще удастся вернуть в национальное лоно. Что обстреливать нельзя, что надо как-то деликатней… Что, возможно, есть еще какой-то шанс, что еще и не поздно…

Чупа вежливо слушал, так же вежливо кивал головой.

Володымыру, думал я, просто не было куда возвращаться.

***

— Боже, как же мы их не любим, — говорила мне пани Мария, у которой во Львове я часто снимаю квартиру. От нее я узнаю все городские сплетни, потому что пани Мария висит на телефоне с утра до ночи. К тому же знает все новости, потому что телевизор так же не выключается с утра до ночи, а еще имеется планшет, дети недавно купили, так что старенькая пани Мария все сообщения проверяет еще и на порталах.

— А что с ними не так? — спрашиваю я у пани Марии. — С этими беженцами?

И пани Мария рассказывает, о чем сплетничают в городе. Что те обижены на всю западную Украину, что вроде как это из-за них им бомбы дома рушат, что, мол, какие-то претензии. Что требуют: "Это нас там ваши, с запада, обстреливают, это на востоке же война, так вы теперь обязаны нам помогать, а вы тут чего — пиво спокойно пьете?". Ведь Львов, оно ведь и правда, куда не глянешь, одни пивнушки. А в них люди прямо не помещаются: тот кофе себе покупает, тот выпить чего, ежеминутно новое заведение открывается, и в каждой негде сесть, и официанты усталые, как после марафонского бега.

— Подруга мне рассказывала, — стрекочет пани Мария, — что ее подружка говорила, что друга ее знакомая сама видела, как пришла как-то группа в какой-то ресторан на рынке, заказали чуть ли не все, что было в меню, поеди, встали и вышли, не заплатили ни копейки. Утверждая, — рассказывает пани Мария, — что им должны. Опять же, — кривится она, — у них культура другая. Ругаются, выпивают, курят. Ой, я их знаю, этих донецких. Ничего хорошего! Сплошная патология! Нужно отдать им этот их Донецк, отгородиться от них стеной, чтобы было тихо! Пускай в Россию едут, если им не нравится! — священным гневом пылала пани Мария.

— И в Россию! — говорил мне один львовский коллега. И другой говорил. И третий, и четвертый…

— И в Россию! — кричал таксист, сам этнический русский, но, как сам твердил, ассимилированный. — Мне тут рассказывал один знакомый по стоянке, что его приятель видел, как донецкие побили как-то…

***

Весь Львов был в горячке, объективно оценить ситуацию мне сложно.

— Русские — тоже ведь люди, — говорил за столиком один вроцлавский поэт львовскому активисту, который принимал участие в зимней революции. — Да, пропаганда на них действует, но это не психопаты.

— Да как же не психопаты! — вызверился активист. — Они все хотят нас убить! Не дают нам права жить, как нам хочется!

***

— А знаешь, — говорил мне Влодек Костырко, — их тут постоянно ярость распирает. Ходят по улицам, видят все эти ненавистные бандеровские флаги, видят всю эту львовскую dolce vita, вот жаба их и давит. И я не удивляюсь. Ведь это дваа разных мира.

***

На Галичине уже давно, еще перед войной, еще перед Майданом, говаривали, что было бы хорошо выбросить Донбасс с Крымом из Украины. Теперь слово становится реальностью. На стенах тут все так же много антивоенных надписей, но появляются и новые. Некоторые смешные, другие — забавные, еще какие-то — заставляют беспокоиться. А некоторые — такие, как будто кто-то неожиданно в морду врезал. "Lemberg Macht Frei", — гласила, например, одна из них. Я шел по улице, и до меня как-то лучше начинало доходить, почему эти, с востока, чувствуют здесь себя не в своей тарелке.

Запад

Это было уже давно, и я все помню, как сквозь сон, но автобус на Каменец-Подольский катил по асфальтовому коридору, пробитому в буйной зелени. Окна были грязные, занавески — тоже, а сиденья были темно-коричневые. Или темно-оранжевые. Солнце палило как тысяча чертей, внутри автобуса чудесно пахло какой-то смазкой. Так мы и ехали, полусонные от жары, словно рыбы в нагретом солнце аквариуме.

Мы ехали через Подолье, в воздухе висела какая-то застывшая советская мелодия пятидесятых или шестидесятых годов, она жужжала в той неподвижности внутри автобуса; там же, время от времени жужжала какая-то муха, но ленива, словно попав в смолу; как вдруг автобус неожиданно подпрыгнул, пукнул, хрюкнул, захрипел — и раскорячился посреди шоссе, словно дохлое животное. Муха вопросительно прожужжала.

Пассажиры очнулись от наполовину-летаргического сна.

***

Водитель стоял возле открытой крышки капота, из двигателя несло жаром, который немного искажал действительность. Шофер говорил, что неизвестно, что из всего этого будет, а сам он никак не сможет исправить. Нужно ожидать помощи, но он не имеет ни малейшего понятия — как долго. Несколько мужиков встало возле него, с умными минами начали всматриваться в перегревшийся двигатель, но только pro forma, чтобы не выглядело, будто они сдались слишком быстро, потому что уже через мгновение они начали делать то же самое, что и остальные пассажиры: организовывать себе дальнейший транспорт.

Мы стояли на обочине и глядели, как быстро все идет. Пассажиры вытащили свое барахло из автобуса и разбежались по обочине группками по несколько человек. Машины останавливались возле тех, кто махал рукой. Пассажиры сдохшего автобуса заглядывали вовнутрь машин, обменивались несколькими словами с водителями, вытаскивали бумажники, сбрасывались по несколько банкнот: в пальцах мелькали украинские национальные герои Ярослав Мудрый, Богдан Зиновий Хмельницкий, садились в эти автомобили и ехали дальше. Через какое-то время на обочине остался один водила автобуса, который уселся на земле, спиной опираясь на колесо, и закурил. Он прикрыл веки и откинул голову назад, опираясь на разболтанный кузов.

А потом открыл глаза и глянул на нас: нерешительно стоящих на этой пыльной обочине, с громадными рюкзака; наверняка мы показались ему разбалованными иностранцами, которые не в состоянии понять простой, постсоветской действительности.

— Ну, и чего вы так стоите? — спросил он, сопровождая все это известным жестом: "да валите отсюда". — Вы чего, не поняли? Мы никуда не едем! Мотор kaputt! — Он замахал руками еще энергичней. — Is dead! Halt автобус! Сами выбирайтесь! Auf Wiedersehen!

***

Каменец-Подольский изменился.

Когда-то старый каменецкий город был одним из самых непонятных и странных мест на земле.

Он располагался на острове среди суши, на куске тверди, отделенной от подольских холмов практически вертикально срезанными стенками каньона Смотричи. Над каньоном перебросили мост, но сама река не была широкой. Внизу на самом берегу стояли дома. А мост шел над крышами, над поселком. Сам город издали выглядел крепким и компактным: жилые дома, двухскатные крыши, башни — только все это было иллюзией. Каменец был руиной, Форум Романум в эпоху вандалов. Дома распадались выщербленными кусками, в пыль. Ага, и эта пыль как раз вздымалась над всем этим. Желтая пыль.

В этой пыли, на этом острове посреди холмов, все казалось нереальным и таинственным. Возле Петропавловского собора в подворотне стояли пожилые женщины, торгующие луком. Над их головами, у самой церковной стены, высился минарет. Его здесь построили турки, после того, как завоевали город. Это было как раз тогда, когда праобразы Володыевского и Кетлинга взорвали себя, забирая с собой на небо множество не ожидавших ничего подобного защитников замка. Вполне возможно, что взрыв произошел совершенно случайно, что несколько оправдывало бы данных праобразов Володыевского и Кетлинга[138]. А вот когда турки из Каменца отступали, то в мирном трактате предусмотрели условие, что поляки разрушать минарет не имеют права.

Поляки согласились: минарет не разрушили, зато на самой его маковке поставили Богоматерь, поскольку о Богоматери в трактате не было ни слова. Много чего поляк может, и мог еще при Первой Жечипосполитой[139]. Так что Матерь Божья стоит на вершине до сих пор.

***

Так что Дева Мария торчала себе на минарете в эту жару, топтала ногами полумесяц, а над головой ее вздымался звездный нимб. В саду при церкви стояли безголовые статуи. Жаркий воздух застывал, словно сворачивающийся на сковородке белок. Немногочисленные люди грязли в нем, словно в воске.

Только неподалеку от старой ратуши что-то происходило: там стояла деревянная пивнушка, забитая совершенно пьяненькими студентами архитектуры из Кракова. Здесь продавали текилу, и попеременно с российской попсой крутили музыку из Десперадо с Антонио Бандерасом. "Me gusto tocar guitarra, me gusta cantar el sol, mariachi me acompana, cuando canto mi canzion" — пел Антонио Бандерас, а вместе с ним — украинцы и польские студенты.

Ночь наступала так, как будто бы кто-то смолу лил. Ночь и тяжелое, восточноевропейское "ничто" до самого конца света, от Румынии, а тогда, возможно, даже и от Венгрии, до Сахалина, от Мурманска до Болгарии. Восточноевропейская ночь, где огней днем с огнем не сыскать, за то упырей и вампиров — сколько влезет, и где люди баррикадируются в домах или собираются в кучки храбрецов и пьют водку, горячечно и еще более возбужденно, чтобы как-то дождаться утра, пения петухов и первых солнечных лучей. Восточноевропейская ночь, когда черная навь и вправду шаркает брюхом по земле, оставляя на ней черные привидения.

***

Так что ночью в старом городе Каменца-Подольского не было практически ничего видно. На улицах не хватало фонарей. Мост, ведущий в город, был освещен только до половины. Он выглядел, словно исчезая в черной пустоте. Над городом висела луна, а под ней был виден подсвеченный диск часов на ратушной башне, так что выглядело все это так, словно бы у Луны имелся некий брат-робот.

***

Теперь на въезде в старый город стоит шлагбаум. Водители платят за проезд, и шлагбаум поднимается. Автобус проехал через Рынок Польский, объезжая реставрированные в прошлом жилые дома и страшилки, настроенные среди них местным капитализмом. В старых жилых домах размещались новые пивные. Большая их часть выглядела как вариации на тему старого мещанства и окружающего селянства. На стенах висели картинки старого Каменца и стояли имитации тынов. Глиняные горшки, глиняные солонки. В каждом заведении одно и то же: солянка, борщ, бульон, цыпленок в нескольких исполнениях, несколько видов свинины, вареники с разными начинками.

Я вошел в одно из подобных заведений питания. Официанты были переодеты в льняные, крестьянские рубахи. Зал был пустой, и им не было чего делать, вот почему сидели на широких деревянных лавках и смотрели американскую глупую комедию. Фильм был с украинским дубляжом, и выглядело все это совершенно неубедительно, когда голливудские актеры обращались к украинским селянам на их родном языке, бегая при этом среди нью-йоркских небоскребов.

***

Старый город стоял пустой, как будто бы через шлагбаум на въезде прошла смерть, заплатила за проход и всех скосила. Дорожное покрытие отремонтировано, фасады домов и дворики выкрашены, новая тротуарная плитка положена. По-советски, или просто по привычке новые бордюры покрасили белой краской. Вот интересно, а понимали ли украинцы, как много вещей, которые они делают интуитивно — взялись из советского прошлого. Точно так же, как поляки совершенно не понимают, как много вещей, которые они делают — взято от русских.

Под одной из пивных сидела какая-то пара. Писали что-то на своих телефонах. Они не обращали внимания ни друг на друга, ни на кого-либо другого. Туристов я не видел, хотя на Каменец уже наступала средина весны. В конце концов, была война, и у людей были в голове и другие вещи, чем просто осматривать Каменец Подольский. Посреди рынка стоял памятник туристу. Этот турист был похож на типичного советского интеллигента, на мой любимейший персонаж советского мира: худой, в майке, в шапочке и ламерских сандалиях. Он был похож на летнюю версию дяди Вовы из Кин-дза-дзы. Памятник глядел в некое странное, неопределенное место. В целом, все выглядело достаточно искусственным. Рядом с мостом стояла тюнингованная под спортивный "кар" "лада-самара". Опираясь на капот ожидал какой-то бычок. Подъехала "ауди". Из этого "ауди" вышел водила и хлопнул дверью, чтобы бычок ничего себе не думал. А бычок ничего такого не подумал, а только подскочил к тому, из "ауди". Они напирали грудными клетками, словно петухи, и начали орать друг на друга. Нет, они не прикасались, но встали грудь в грудь, лоб в лоб, и крутились вокруг себя. Я проходил мимо, и было как-то глупо остановиться на тротуаре и ждать, как все кончится, так что я пошел дальше. И до сих пор я не знаю. И, наверняка, так никогда и не узнаю.

***

Спал я в гостинице, перед входом в которую поставили рыцарей в жестяных доспехах. Они походили на неудачных роботов. И выглядело все еще настолько по-дурацки, поскольку и сама гостиница была параллелепипедом, воткнутым в этот город с утонченностью удара дубины.

Мою любимую гостиницу, в которой я останавливался раньше, старую, государственную, могучую, окруженную старыми деревьями — закрыли. Ее купил местный бизнесмен и пытался достроить еще несколько этажей, а на макушке возвести нечто вроде купола над Рейхстагом, только ничего из этого не вышло. Не хватило бабла, времени, энергии, энтузиазма — и черт его знает чего еще. В любом случае, гостиница стояла пустая, в полуремонтном состоянии, не действующая до отмены этого положения, словно труп в центре города, на который никто не обращает внимания. А жаль, потому что эта гостиница мне нравилась. На каждом этаже сидела дежурная в синем халате и решала кроссворд. Она же кричала, когда в номерах было слишком шумно. Гоняла студентов-архитекторов из Польши, когда те, ужравшиеся, лазили по лестницам на четвереньках. На полу лежали тяжелые дорожки и собирали пыль. Из окон были видны жестяные крыши и луковицы церкви. Когда солнце било в такую крышу, нужно было прищуривать глаза, словно после ядерного взрыва.

Правда, эта гостиница стояла закрытая, так что я пошел в гостиницу рядом, ту, что с рыцарями. В ее подвалах размещался спа, и по гостинице шастал народ в белых халатах, словно турецкие паши в одеяниях. На лифте они съезжали вниз, в подвалы, а там уже имелось все: бассейн, массаж, процедуры. Там же имелась и качалка. Вроде как гостиничная, но заходил туда любой, кто хотел и кто заплатил, так что народа в халатах там, скорее всего, не было. Внутри торчало несколько местных гопников, и они, ухая, таскали железо. Я крутился среди строго выглядящих машин, а гопники злыми глазами пялились на меня.

Я вроде как осматривал оборудование и прислушивался. Пацаны говорили о призыве в армию. Особо никто туда не стремился. Не за такую страну, не за такое дерьмо — говорили. Майдан ничего не поменял, так что не пойдут они позволить себя убить или замучить насмерть плену, воюя за бабки этих долбаных олигархов, которых, вообще-то, следовало привязать к веревке и затащить на совершенно новый Майдан. Чем эта курва Порошенко отличается от курвы Януковича, спрашивали они, вот чем?! Расхренячить, говорили они, таская свое железо, распиздячить все нахрен, блядь, два блядь, три блядь, четыре блядь, и еще разок, сможешь, пять блядь, шесть блядь, сто кило блядь, а потом, нахуй, как будет, так будет. А пока что надо жить, как-то выживать.

Мне было интересно, где они работают, просто интересно, а не охранники ли они на каких-то дискотеках, которыми владеют местные набобы, олигархи местного масштаба, или они своих хозяев презирают, раздумывают над тем, как добраться им до горла, задушить стальными пальцами, вырвать из возненавиденных тел сухожилия, и на этих вот сухожилиях повесить их всех на деревьях, и на развалинах всего этого, всех тех дискотек, с мигающими цветными лампочками, всех тех магазинов с импортной одеждой, всех тех будок с нездоровой едой, всех тех салонов автомобилей с очень высокой подвеской, ведь другие практически не имеют смысла на этих скелетах шоссе — сотворить новый мир. Мир, которым управлять станут они, поскольку у них самая крупная мышечная масса, и они выжимают больше всех, и который станет постапокалипсисом после постапокалипсиса, потому что, нечего тут и говорить: современная Украина — это постапокалипсис.

***

По гостинице вообще сновало множество странных людей. Несколько немцев и французов, уже в возрасте, в гостиничном ресторане строили шуры-муры с местными девицами. Они пользовались курсом павшей в результате войны гривни, из-за чего все в Украине было для них, держателей валюты, практически даром.

Девицы разговаривали с ними по-английски, а в сторонке, между собой — по-украински, обмывая кавалерам косточки. Я размышлял, кто из них кого больше использовал. Девицы относились к этим бледным западникам как к последним фрайерам, а те вроде как немного это чувствовали и выглядели чуточку перепуганными. Их автомобили с западными регистрационными номерами стояли точно такие же перепуганные на гостиничной стоянке. Далеко от дома, далеко от шенгенской зоны, от автострад, выстроенных за деньги Союза, от тепла брюссельских стандартов, здесь, в постапокалипсисе, в громадном и вялом изображении Запада, и из притворства проглядывает татарскость, монгольскость, мордорскость, азиатскость — наскрозь!

Впрочем здесь все относились к ним с легкой издевкой. Официантки с издевкой приносили им меню и с той же самой издевкой принимали заказ. Местные мужики глядели на них… ну словно на червяков. Как на ходячие денежные мешки, которых доят обработанные пергидролью девицы, которые делали вид, будто бы смеются над их шутками. Или не смеются.

— Вот что здесь можно делать интересного, кроме этого вашего спа и посещением старого города? — спрашивал какой-то немец у женщины-администратора в гостинице. — И, естественно, выпивки, — подмигнул он ей.

— Пить еще больше, — без тени улыбки ответила та.

***

Гостиница находилась в более новой части города, недалеко от главной улицы, которая выглядела как и все другие главные улицы во всех остальных городах Украины. Пятиэтажные жилые дома из силикатного кирпича, тротуарная плитка каждые пару метров другая, застроенные балконы и размещающиеся на первых этажах этих жилых домов деловые предприятия типа "iCredit", предлагающая "кредити готiвкою з доставкою додому, швидко, легко, зручно"[140], или же салон дамской моды "Гламур", предлагающий "одяг вiдомих свiтових брендiв"[141], к которому пристроили терраску из мрачной плитки, выкрашенной, однако, в розовый цвет. Или же салон мужской моды с белыми пластиковыми дверями и приклеенной к стенке фотографией юноши в стиле Интервью с вампиром или же Дориана Грея из Лиги необыкновенных джентльменов, которого со всех сторон осаждают красивые девушки, и который глядит на мир вроде как из-под демонически нахмуренных бровей, но по сути своей — исподлобья. Снизу название магазина — "Воронин" — выписанное таким шрифтом, каким в восьмидесятые годы писали названия металлических команд. Очарование русского, дикого, но обладающего классом; очарование белой царской эмиграции, пьющей самую лучшую водку и стреляющей в хрустальные люстры и зеркала; поручик Голицин, укушенный вампиром Лестатом, и все это под пластиковым жёлобом, на первом этаже советского жилого дома из белого, силикатного кирпича, под балконами, переделанными в летние спальни и склады варенья на зиму. В Украине, которая временно ненавидит Россию.

И это как раз здесь билось сердце города. Потому что в старый город, кроме туристов, никто не ходил.

***

Так говорила Тамара, с которой я встретился в гостиничном ресторане.

— А нет, — говорила она, — смысла ходить в старый город. Впрочем, — прибавила она, — старый город и так выглядит лучше снаружи, чем изнутри.

Тамара была городской активисткой и философом. На встречу она пришла одетой в потрепанные короткие бермуды, черные чулки и майку на бретелях. У нее были довольно-таки грозные, толсто нарисованные брови, которые ты видел в первую очередь и лишь потом — Тамару. Непонятно было бы, говоря честно, чего можно было бы ожидать от таких бровей, если бы не ласковые глаза, которые разряжали эти брови, точно так же, как разряжают пистолет.

Тамара была родом из Львова, но приехала сюда, на Подолье. Здесь она проживала в селе. И сейчас все у нее спокойно, — говорит она, — садик, беседы с соседями, и плевать на все то, на что повлиять не можешь.

Мы пили кофе и глядели на город. На улицу, по которой печально, словно рабы, тянулись запыленные автомобили, которые перегонялись сюда из Германии. И нашло выглядящие автомобили из бывшего СССР: "лады", иногда даже какие-то "волги", гораздо реже — "москвичи". Эти вот советские и постсоветские дети автопрома выглядели среди своих западных родичей словно урки.

— Мне нравится, — говорила Тамара, — наблюдать за Каменцом. Это Украина в таблетке. Все здесь есть. Все украинское общество. Все процессы видны, словно на школьной модели. Коррумпированные власти, подкупающие их бизнесмены, немногочисленные активисты и пассивная масса… Ну а еще то, — прибавила она, — что здесь, точно так же, как и где-нибудь в другом месте, ничего после Майдана по сути своей не изменилось. Как брали, так и берут; как давали — так и дают. Власти как были некомпетентны — так такими и остались. Власть — это просто перекрасившаяся про-януковическая фракция, люди из бывшей Партии Регионов, которые после революции делают вид современных, прозападных демократов. А притворяются, потому что это проще, чем размонтировать коррупционные схемы. Ведь все это проросло глубоко, очень глубоко вниз. Ведь Майдан мог срубить голову всей этой коррупционной системе, но всего тела изменить не мог. А власть у нас гротескная. Какое-то время назад на улице нарисовали красно-белые полосы на пешем переходе. Понимаешь — не простая белая зебра, а попеременно: белые полосы и красные. "По-европейски". Боже, это же сколько было похвальбы! В Нэт закидывались снимки, в местных средствах массовой информации надувались. Цветные полосы на мостовой! — Тамара рассмеялась, постучала пальцем по лбу и отпила глоток капуччино. — И на фэйс закинули, потому что все они такие европейские, такие современные, что даже в Фэйсбуке пиарятся.

Тамара прочесала смартфон и показала мне. То был профиль Сергея Бабия, заместителя председателя городского совета в Каменце. И правда — на снимке были видны полосы. Белые и красные. По полосам шли два паренька и одна девушка. За их спинами расстилалось громадное торжище.

"ЦВЕТНОЙ ПЕШЕХОДНЫЙ ПЕРЕХОД!" — вопила подпись под снимком. И далее: "Мэр Каменца Подольского, Симашкевич М.Е., дал указание городским властям срочно заняться безопасностью на пешеходных переходах в городе. На совещании были приняты договоренности относительно нового проекта "Пешеходный переход", предусматривающего обновление дорожной разметки на всех перекрестках в городе. При этом, в центральных районах города переходы для пешеходов будут выполнены в двух цветах: белом и красном. Сегодня такие были выполнены в районе главного базара городским субподрядчиком "Миськлифтсвитло" (директор — Владимир Крылов). Выглядят они довольно красиво и хорошо заметны как для пешеходов, так и для водителей".

— Ага, — сказал я.

— Ну, — ответила Тамара. — Короче, ты уже понял.

— Ну, понял, — ответил я. — И много эти субподрядчики из фирмы под руководством директора Владимира Крылова выполнили этих цветных переходов для пешеходов в рамках проекта "Пешеходный переход"?

— Один, — сообщила Тамара, выключая телефон. — И вся разметка уже стерлась. Или вот, — начала она новую тему, — активисты требуют ввода в эксплуатацию дорожек для велосипедистов. Власти, чтобы показать, насколько они европейские, перед этим организовали велосипедные патрули, вот все и думают: наверняка ведь и дорожки для велосипедистов сделают. Сделали: власти нарисовали краской линию — скажем, это и есть дорожка для велосипедистов. О ней пишут в газете, хвастаются. Длина всей этой дорожки — пятьдесят метров, заканчивается она столбом. Скоты в дорогих машинах ставят их на дорожке. Активисты возмущены, об этом пишут в Фэйсбуке и сообщают велосипедному полицейскому патрулю, что на велосипедах негде ведь ездить. Велосипедный патруль подъезжает, обменивается парой слов с водителем, который неправильно припарковался, и едет дальше, потому что они ведь не дорожная полиция, штраф выписать не могут. Зато "дорожка для велосипедистов" имеется, и власти ею хвалятся, и все думают, что в Каменце мэрия просто заебись.

— А разве нельзя позвонить в дорожную полицию? — спросил я.

— Можно, — Тамара сделала глоток капуччино. — Желаю успеха.

***

Таксист парковался прямо на дорожке для велосипедистов.

— А-а-а, блин, — ответил он, — на чем стою? На дорожке для велосипедистов? Блин, да я в жизни тут человека на велосипеде не видел. Так какие, блин, дорожки для велосипедистов? Ты садишься или не садишься?

***

Трускавец выглядел словно Дубай. Ну, Дубай-Здруй[142]. Этого места я не узнавал. Здесь я был уже давно, а тогда этот городишко был всего лишь укрепленным бетоном трупом своей давней прелести. А теперь — боже ж ты мой. Громадные гостиницы светили огнями словно трансатлантические лайнеры, телепортированные среди этих карпатских холмов. Громадные, с блестящими названиями, высвеченные, освещенные, подсвеченные. Всем, но только не окнами, поскольку гостей, судя по громадным темным пятнам на фасадах, особо много и не было. И вообще, все это сияющее и светское — все это было только наверху. Внизу, на улицах — пустота и сырая темнота. В целом все выглядело даже довольно прилично. Небольшой оазис украинской стабилизации. Иногда пробегало несколько человек. Чаще всего: парочки, чаще всего: молодые, тридцать с чем-то там лет. Я крутился по этой паре перекрещивающихся улиц и не знал, где искать ночлег. Все эти гигантские отелища выглядели чертовски дорогими, даже при курсе гривны, который тогда сильно зарылся носом в землю. В конце концов, удалось найти небольшую гостиничку. Небольшую и даже симпатичную. Выглядела она словно ее снимали в готическом хорроре девяностых, а съемки велись в Восточной Европе, где вся мрачность создается гадкой штукатуркой и ПХВ-плиткой, горгульи выкрашены в розовый цвет, а водостоки с мордами драконов сменились пластиковыми трубами.

Ну а мужик-портье выглядел словно карпатская версия Франкенштейна. Занимался он, в основном, игнорированием русскоязычных пареньков, которые хотели смотреть какой-то матч в фойе, но все время что-то было не так: то слишком тихо, а громче сделать не удавалось, то помехи, то еще чего-то там. Они к портье обращались по-русски, на тяжелом таком, жирном русском языке, а он отвечал им сухим, жилистым украинским. От нечего делать и от времени до времени. Они ему двадцать слов — он в ответ — одно. Они ему десять, он им — половину.

Мужик дал мне тяжелый ключ от номера и застыл в оцепенении, словно вампир в гробу.

***

Какое-то время назад Андрей перебрался из Дрогобыча в Трускавец. Здесь спокойнее, говорил он, а тут еще и ребенок родился. Где можно найти лучший климат для ребенка, чем курорт, говорил. А если чего, так до Дрогобыча, до знакомых, несколько десятков гривен на такси.

Андрий пригласил меня на пиво. Лично у меня было желание попасть в какую-нибудь раздолбанную пивнуху, где можно было бы нахренячиться водярой под селедочку и прикуривать одну цигарку от другой, только ничего подобного в округе Андрей и не знал. Вместо этого мы отправились в выдержанное в пастельных тонах заведение, где имелось пиво со всего света и блюдечки с орешками вместо пепельниц. Чтобы покурить, нужно было выходить наружу, так что я выходил и курил, глядя на памятник Степану Бандере, которого мне было даже немного жалко. Стоял он, бедняга, посреди рекламного шума, точно так же, как наши Костюшки и Пилсудские, и с печалью глядел на государство, которое ему так хотелось создать, и которое улизнуло у него из-под пальцев. Окружающие здания были ни в пень, ни в колоду. Стили самые разнообразные. Оранжевые стены, зеленые полукруглые крыши, сужающиеся книзу окна. У Бандеры на памятнике были странные, пугающие длинные, словно у вампира, ладони. Бордюры были покрашены в белый цвет. Я забычковал сигарету и вернулся в пастельный интерьер заведения, в котором подавали все сорта пива на свете.

Андрей говорил, что все эти чудеса, все эти постройки — это все за донецкие или российские деньги. Перед Майданом, рассказывал он, денег сюда вкладывалось ого-го. А потом как-то притихло. Опять же, русские перестали сюда приезжать, говорил он, попивая пиво и грызя орешки.

— То есть: еще как-то приезжают, но побаиваются, что мы им станем на любу тризубы вырезать. Это у них такая пропаганда.

Какое-то время мы сидели молча. Тот самый матч, который русскоязычные пареньки хотели посмотреть в моей готической гостиничке, здесь демонстрировали на настенной плазме. Время от времени за соседними столиками поднимался шум: то вопли радости, то разочарованный вой. Мы и сами поглядывал на экран. Зелено-белые трусы, желтые футболки, беготня. Мы ели орешки.

— А может, — сказал я, — их отвращает Степан Бандера на площади перед пивной? И надписи "Правый Сектор" на стенах?

Андрей лишь махнул рукой.

— Оно же всегда так было, — ответил он. — И никого это не волновало.

— Так ведь Правого Сектора не было.

Андрей взял орешек, съел, снова махнул рукой.

— Правый Сектор… — с неприязнью произнес он. — А ты поверишь, что я знаком с Ярошем, еще по учебе? Ведь он, как и я, высшее образование получил в Дрогобыче. И такой файный парень был, хотя и с востока, из Днепродзержинска. А восток — что ни говори — это совершенно не то, что мы. И не нужно ехать аж в Днепродзержинск, чтобы увидеть: уже за Збручем все не так. Ну а Ярош — с ним все было в порядке. Даже и не знаю, как оно с ним потом случилось.

***

Здесь было совсем не так, как раньше. Как-то раз, помню, мы приехали сюда — и вечером уже не было как выехать, последняя маршрутка на Львов уже отправилась. Мы ходили по домам возле вокзала и спрашивали людей, не отвезет ли кто-нибудь нас, за деньги, но было воскресенье, и все говорили, что они свою рюмку уже приняли. Стояло лето, так что я помню голые торсы и босые ноги в тапках, металлические заборы домов, покрытые лущащейся краской, и фейерверки зелени по дворам. И атмосферу провинциональности. И отсутствие связанной застройки. Нет, конечно, имелась площадка, по которой детвора ездила в машинках, уже не помню: уже электрических или еще педальных. Никто не хотел нас везти, так что на ночь мы устроились в придорожной гостиничке. Я сидел на подоконнике и курил, опустошая один джин-с-тоником за другим. Идти в город не было никакого толку. Он был черным и пустым, как во время затемнения при налете бомбардировщиков. Те мужики с голыми торсами и в тапках, которые выпили свою рюмку, выпили ее днем — а теперь уже спали.

***

Сейчас тоже было пусто. Нет, конечно, то тут, то там светило и блестело, рекламы и вывески заросли город словно коралловый риф, но на улицах практически никого. Все выглядело словно на том рисунке Млечко, на котором голый мужик, сидящий среди заставленных столов, обеспокоенно говорит в трубку: "Я тут оргию организовал, но никто не пришел". Всем этим неонам не было для кого светить, рекламам было некому впихивать рекламированных товаров.

Я возвращался по улочкам этого пустого Дубай-Здруя довольно-таки прибитый, добрался до своей гостиницы их хоррора девяностых, прошел мимо засушенного за стойкой вампира, тяжелым ключом открыл тяжелую деревянную дверь и свалился в тяжелом сне.

***

Утром перед горсоветом выстроилась приличных размеров толпа. Создавалось впечатление, что народ будет штурмовать двери, потому что люди шумели, угрожающе размахивали руками, перемещались туда-сюда — но каким-то чудом вся эта волна, как бы отделенная от здания невидимым стеклом, на него не выливалась. Все происходило несколько хаотично. Кто-то завел "Ще не вмэрла Украйины…", но никто не подхватил. Кто-то крикнул: "Слава Украйини!" — вроде как все и ответили: "гэроям слава", но как-то жидко, на инстинкте. Каждый орал свое: "Обманщики!", "Забираете у нас хлеб".

— Вас тоже обманули? — довольно безразличным тоном спросил у меня стоявший рядом тип, высокий, странно припоминающий Джорджа Клуни в такой версии истории, где Клуни появляется на свет во Львовской области в Украине, после чего, не ожидая ответа, прибавил, качая головой: — Этот город — банкрот.

***

Народ протестовал против увольнений у крупнейшего работодателя в Трускавце — в фирме "Трускавецкурорт", у магната местного рынка. "Трускавецкурортц" принадлежат крупнейшие гостиницы, санатории и медицинские комплексы. Начальство посчитало, что в военное время не следует ожидать слишком много клиентов из стран, посещающих Трускавец традиционно часто, то есть: из России и Белоруссии, вот и ввели снижения бюджета. Без работы должно было остаться около полутора тысяч человек.

— Люди уже давно не получали денег, — рассказывал "Джордж Клуни", закуривая. — А если чего и получали, так это были крохи… а вы же знаете, как сейчас стоит гривня. Но протестовать не было смысла. Народ вечно слышал одно и то же: не нравится? Так на ваше место имеется сотня других. А ведь там, в этом их "Трускавецкурорте" целыми семьями работают

— Национализировать "Трускавецкурорт"! — закричали люди, наконец-то выбрав общий лозунг. К протестующим вышел какой-то очень коротко отстриженный мужик с очень серьезной физиономией и пытался чего-то говорить, но его глушили криками.

А вокруг них скалились все те же неоновые вывески, хорошо еще, что днем выключенные.

***

Я шел в сторону бульвара. Прошел мимо парочки, которая фотографировалась под маленьким памятничком папы римского Ивана-Павла Другого. Правда, парочка была русскоязычной, зато в тренировочных костюмах украинской национальной сборной. Я подошел спросить, откуда они. Из Одессы. Иоанн-Павел II был для них экзотикой, элементом западной цивилизации на западе Украины. Здесь, в Трускавце, эта пара должна была чувствовать себя как Исаак Бабель, тоже, кстати, одессит, когда он с Красной Армией пересек границу давней австрийской Галичины и повсюду искал следов "Европы".

На главном бульваре все кипело, только не от наплыва туристов. Все кипело в воздухе, поскольку пытались переорать друг друга мелодии, одновременно доносящиеся из нескольких заведений. Killing Me Softly из одной пивной, а из другой — какая-то странная, в чем-то похожая на диско-поло[143] версия "Налываймо, браття". Местный радиоузел гремел какими-то рекламами: "Тебе тепло? А они воюют голоде и холоде" — пробуждала чувство вины некая волонтерская кампания. Возле садика какого-то из кафе стояли деревянные пушки с вырезанными на стволах тризубами. А в самом садике- сидел громадный мужичище в тренировочной блузе с вышитым на спине драконом. Мужичище было похоже на такого, что способно берцовую кость не только прострелить, но и пальцами сломать, словно спичку, но сейчас оно было каким-то печальным и задумчивым. С меланхолией во взоре оно смотрело на трускавецкий бульвар, в конце концов поднялось, вздохнуло, жестом подозвало официанта, вручило ему сто гривен, сдачи получить не пожелало и ушло.

Я присел. Глянул в меню. Возле названий блюд были помещены фотографии. Под жареным поросенком, выглядящим словно жертва пожара, по-английски написали "piggy". Дорого было чертовски, но в других пивных бухтели громкие басы, поэтому я заказал кофе. Я пил его, и мне тоже делалось печально. Подошел какой-то старичок, поднял меню к носу, перелистал, пристально вглядываясь сквозь толстые стекла и кривя губы. Наконец он бросил меню на столик с таким презрением и ненавистью в глазах, которых я давно уже не видел.

— Ведь это же в голове не укладывается! — воскликнул он, адресуясь ко всем, сидящим в садике. — И кто себе это может позволить? Или это такие шутки?! Вот вы понимаете, до чего мы дожили? Вы это себе понимаете?

Потом он успокоился, поправил выбившуюся рубашку, сплюнул и пошел дальше, провожаемый кривым взглядом официанта, который при первых же возгласах появился в дверях. Все так, он кривился, но, похоже, понимал, до каких времен дожился, хотя других времен, похоже, и не мог помнить. Но он это понимал. Все это понимали. Но официант уже, похоже, ничему не удивлялся, ведь ему никто не говорил, что существует справедливость, и что-то еще, кроме апокалипсиса. Ну, если не считать стариков-родителей и священника в церкви, только вот кто, блин, слушает стариков-родителей и священников.

***

По городу крутилось немного военных, прибывших в отпуск с Донбасса. Они крутились среди всей этой веселой, западно-украинской зелени и сами напитывались красками. Некоторые были в тренировочных костюмах, некоторые на костылях. Под громадным отелищем, пустым словно гостиница "Панорама" из Сияния Стивена Кинга, стояла какая-то странная статуя-инсталляция, похожая на увеличенный в сотни раз шарики от шарикоподшипника. На заборчике под ними кто-то наклеил листок, на котором по-украински, по-русски и по-английски была помещено грозное предупреждение ни в коем случае на них не садиться.

На бульваре разложился фотограф, который тут же строгал фотомонтажи с лидерами различных стран мира. Все то были президенты постсоветских государств: Назарбаев из Казахстана, Лукашенко из Белоруссии, Алиев из Азербайджана. Что самое интересное, Саакашвили не было. Чуть дальше шла рекламная кампания надгробных памятников. С гарантией. На плакате какого-то магазина с тряпками поместили фотографию счастливого семейства. Каждый из членов этой семьи был вырезан из совершенно отдельного снимка и с остальными склеен без учета эффекта.

***

Это был конец света. Концы света именно так и выглядят. Зелено, приятно, пусто и чувство облегчения.

А дальше, совершенно неподалеку, была уже граница, а за границей — Польша и польские Бещады.

Села маленькие, растасканные в ширину и длину, маленькие домики, покрытые этернитом.

Бабули со смуглой кожей, в темных платках. Мужики, в черных, неуклюжих сапогах. Все ступали по сгущенной грязи. Осенью, зимой и весной эти дороги были непроходимыми для всего несоветского. Коротко остриженные ребята шли через эти страшные села, иногда с пластиковыми пакетами в руках: у одного с надписью "BOSS", у другого — "FASHION", у третьего — с еще какой-то другой. Все худые, одетые в обтягивающие и поддельные найки айрмаксы.

И повсюду — на жестяных навесах валящихся автобусных остановок, на костлявой арматуре мостов — желто-синяя национальная раскраска. И, где можно — то усатый и чубатый казак, то боец с винтовкой и в мундире, то Небесная Сотня с Майдана, в балаклавах, с добытыми в бою беркутовскими щитами, с дубинками и арматурными прутьями, с коктейлями Молотова.

И надписи: "слава Украине", "слава героям", "слава нации", "ще нэ вмэрла". На раскоряченных остановках, на валящихся стенках, на распадающихся мостах.

Страна — партизан, страна — сама устроившая себе упадок, которая сама себе дала пиздюлей, а теперь хотела из всего этого выкарабкаться. Вроде как Мюнхгаузен, вытаскивающий себя за волосы из болота.

***

По дороге ехалось по-разному, но очень редко быстрее, чем пятьдесят в час. Даже пятьдесят — частенько это было рискованно. Это означает — были места, где удавалось разогнаться и до восьмидесяти, но нужно было иметь хорошие глаза, потому что здесь расщелины в асфальте любили показываться в самый последний момент. И в такой момент оставалось только отчаянное "бляа-а-а!", выкрикиваемое на ходу, нога на тормозную педаль до пола, раскачивание, подскок, и второе "бляа-а-а-а", сочное такое и с мыслью, а целы ли остались оси и рессоры. Так что лучше было не разгоняться.

А потом асфальт вообще заканчивался, и это уже было облегчением, потому что ямы в асфальте — они резкие, задиристые, а на грунтовой дороге — мягенькие.

***

Пожилой мужик, лет семидесяти, стоял на обочине возле остановки в селе Явора. В кофейно-буром плаще и темном берете, под мышкой он держал что-то, завернутое в пластиковую сумку. Я остановился, открыл дверь, выглянул.

— Христос воскрес! — заорал тот в салон, будто хлопком раздавил надутый воздухом пакет.

Ехал он в Турку, по карте оно совсем недалеко, но по этой дороге — таки расстояние имеется. Мужик устраивался на сидении, вертелся, большой был такой, словно перевязанный веревочками батон вареной колбасы, вот-вот, на вид прямо Янукович из колбасы, сказал, что на маршрутку не успел, и уже собирался идти пешком, но тут, к счастью, я случился. Он бросил на торпеду пятерку, а не хотел и слышать: да ни за что, сам ведь в Турку еду.

— Тогда свечку в церкви зажжете, — отговорился тот.

Мы ехали через лес, объезжая ямы, а мужик рассказывал мне о ядерном оружии. Что Украина имела его, но отдала, вот дура, под мировым нажимом. А если бы оставила, так оно совсем другой разговор был бы. Ни НАТО, — рассуждал он, — не было бы нам нужно, ни Россия. А с Россией вообще было бы спокойно.

Потом снова начались застройки, на улицы вышли люди, собаки лаяли на нашу машину, и снова сконденсированная грязь и сине-желтые, покрытые лишаями остановки и покосившиеся ограды, а мужик рассказывал про ядерное оружие, о том, что в церковь все меньше народу ходит. Сам он церковный староста, он знает, как оно было раньше и как оно сейчас, и его это печалит. И снова: про масонство, про мировое еврейство, о том, что неизвестно еще, кто хуже: то ли Запад, то ли Путин. Я хотел вмешаться в этот его монолог, но не было идеи, с какой стороны встрять, куда сунуть открывашку, поэтому молчал, объезжал дыры по дороге, а он в очередной раз стал рассказывать про ядерное оружие, о каком-то батюшке из храма в Турке, который очень умный человек, а еще о своем происхождении. О том, что отец у него был поляк, мать — немка, а сам он, — тут мужик засмеялся и хлопнул ладонью по колену — украинец на все сто процентов.

— А откуда же это ваша мать, немка, — встрял я наконец, — взялась тут? В этих горах?

— А это, — ответил он, — результат очень мудрой политики австрийцев, потому что, — рассуждал он, — до того, как австрийцы сюда пришли, местные что твои звери жили, едва какую сосну срубить на халупу умели, землю так обрабатывали, как ее обрабатывали еще до крещения Руси, так что австрийцы привезли сюда немецких поселенцев, одним словом: пришли немцы и чего-то там этим тупым людям объяснили. — Он подумал, после чего заявил, что он и сам немного немец. По маме. Rasse, — сказал он, — ist Rasse. Blut ist Blut (Раса есть раса. Кровь — это кровь — нем.). Но в наибольшей степени я украинец.

А я как раз крутил себе Laibach[144] с мобилки.

— Свечку зажгите, — сказал он, когда выходил, и указал на пять гривен, так же лежащие на торпеде. — И помните, Христос воскрес.

Я вырубил Лайбах, врубил радио. Кто-то чего-то трындел про украинский генотип.

***

Таки он воскрес, потому что это была пасхальная неделя по-гречески, некоторые в Турке ходили в вышитых рубахах, а на них — пуховики с базара, турецкие подделки адидас и найк, они ходили туда-сюда по брусчастке, уложенной всего десять лет назад, и которая уже немилосердно крошилась и выпучивалась.

Турка — это конец света, — говорили мне знакомые во Львове и Дрогобыче, маленькое такое дерьмецо на самом конце света. Дальше ничего уже нет. То есть — Польша есть. Но прохода туда нет.

В Турку, — рассказывал один коллега, — народ ездил с рюкзаками, молодые сейчас, — говорил он, — наверняка туда уже не ездят, не те времена, а вот мы ездили. В Карпаты, волшебство, понимаешь, горы, тайна, бойки, опять ж, граница недалеко, близость чужого мира, интересное было дело. Короче, приезжаем мы в эту Турку на машине одного приятеля, а тут один местный как вхуярил нам в бок своей "ладой"! И убегать. Едва смог, — рассказывает, — номера его записать, а тут другой — хуяк! Ну мы, — говорит, — в милицию, показываем эти записанные номера, милиционер перед тем браво так заявлял, что он никому не позволит, научит законопослушанию, на его участке такие вещи не могут случаться. Проверяет номера — и тут же киснет. Слушайте, говорит он, и с такой печалью, тут я ничего сделать не смогу. Потому что один — это мой кум, а второй — товарищ по работе. А мы же тут все одна семья — и руки раскладывает.

***

В Турке и правда был виден конец света. Автовокзал выглядел, более-менее, так же, какими я представляю себе автостанции в Перу: бетон, сухая земля и люди с оттенком кожи чуточку темнее, чем в паре сотнях метров отсюда. Бойки, говорящие на русинском наречии, потомки волохов, прибывшие сюда очень давно через карпатские перевалы, гоня перед собой свои стада. На мужчинах были старые свитера, у женщин на головах платки. Ниже было уже тепло, а здесь все еще голые деревья и едва пробивающаяся трава.

Но центр был чистенький и приятный той чудесной, позволяющей вздохнуть чистотой конца света. Там стоял старенький каменный дом, притворяющийся сецессионом довольно-таки неуклюжим, провинциальным образом, но было похоже на то, что это была одна их крупнейших исторических памяток городка. В домике размещался магазин с кофе, которым пахло на половину улицы. Я вошел вовнутрь. Хозяин ужасно скучал. И в магазине. И в городе. И знал ведь, говорил всех. Во всяком случае, в лицо. Он налил мне кофе в беленький пластмассовый стаканчик. Напиток был просто превосходный.

Когда-то, при Союзе, рассказывал он, оно было лучше. Можно было посмотреть мир. Ездил, рассказывал он, повсюду. Во Львов. И даже в Ровно. Сам он был инженером, так его возили. В командировки, на какие-то контроли. А сейчас… Он махнул рукой. Ничего, одна только лавка с кофе и лавка с кофе.

Он налил мне второй стаканчик, сказал, что за счет заведения. Проклинал русских и хвалил Союз. Потом пришли другие клиенты. Они заказывали кофе, и он им его наливал, в белые, пластмассовые стаканчик. И все говорили о том, что при Союзе было лучше. И проклинали русских.

***

В Турке висели плакаты, сообщающие о смерти Романа Мотычака. Сорок пять лет, погиб в зоне АТО. На черно-белой фотографии у Мотычака было серьезное лицо, и он не знал толком, как позировать: что сделать с руками, какое надеть выражение лица. Так что его снимок был немного похож на фотографии индейцев, сделанные на переломе XIX и ХХ веков. Еще на плакате было написано, что он "принимал активное участие в Революции Достоинства" в качестве члена 29-1 Бойковской Сотни. Жена осталась одна с двумя детьми. Нужна помощь.

Мотычак жил в селе Лимна, по-польски Ломна. В двух километрах от польской границы. С другой стороны были Бещадское и Лютовское поселения, которые, о чем мало кто знает, были присоединены к Польше лишь в 1951 году, а в течение этих нескольких лет в составе Украинской ССР они назывались село Шевченко. До Донбасса отсюда было более тысячи километров. Столько же, сколько до Рима, до Швейцарии, до французской или датской границы. А до Польши — два. Когда я выехал под горку и по грунтовой дороге ехал в сторону Лимны, то ловил польское радио. Но той Польши, которая ведь лежала сразу же за горкой — вообще здесь не чувствовалось. Не было чувства, что через миг начинается иной мир, хотя четко было заметно — один мир заканчивается.

Заканчивался он красиво. Холмы были зеленые, они приносили облегчение. Этот здесь конец света приносил облегчение. Тем, что свет здесь заканчивался. Что это уже и все. Дома были деревянные, а ограды, чтобы облегчить себе, тянулись к дому. Но даже здесь, даже на самом конце света, нельзя было отдохнуть от народа. От Украины. Даже здесь, все, что было можно, красилось в желто-синий цвет, пускай то были серые сараи и мастерские.

Село было длинным, церквей несколько. В начале, в средине и в конце. Чтобы каждому хватило. Остановился я возле последней, потому что за ней, на холмике, я видел кладбище.

Я вышел из машины, стараясь не раздражать стада гусей, которые бросились на меня, вытягивая шеи. Зелень, протоптанные дорожки, высохшая грязь, древесина и холмы. Я все это знал. Из своего, было так или не было, дико-европейского подсознания, из детства — не знаю. Во всяком случае, Лимна напоминала мне детство.

***

Деревянная церковь была другая. Немного чужая, но не до конца. Сам я рос в таких местах, где церквушки не пахли деревом, а пахло холодным запахом костёльного камня и штукатурки. Но все остальное было точно таким же. Точно такие же узенькие тропки между купами травы, такой зеленой, что на глаза набегали слезы. Такой же желтый песок, перемешанный с куриным дерьмом, словно с пластилином. Точно такие же ограды. Деревянные церкви в моем мире практически исключительно существовали в виде музеев, как часть выставки скансенов, на которую меня водили ребенком, и когда я видел их действующими, вот так, нормально — мне это казалось чем-то неестественным. Здесь, перед церквушкой сидел какой-то здоровый тип и игрался ключами, он был похож на чудака или даже юродивого. Я спросил священника. Мужик указал в сторону холма. А там шли похороны. Как раз начали петь псалмы, и пение неслось над полями, над холмами, и я даже представлял, что какие-то клочки этих псалмов летят над польскими Лютовисками, где, в свою очередь, в баре ишрает что-то из Кайи и Бреговича, или Мунек Стащик поет про "зеленый Жолибуж, ёбаный Жолибуж"[145].

Я кивнул головой мужчине с ключами и пошел в сторону кладбища. При этом я старался не обращать на себя внимания, но из-за заборов меня облаяли собаки, и участники похорон тоже поглядывали на меня. Мне было стыдно, что я отвлекаю собой их внимание от покойника и пытался сжаться, исчезнуть, сделаться невидимым, насколько можно — но с полдороги возвращаться смысла не было. У входа я встретил какую-то старушечку и шепотом спросил у нее, где лежит Роман Мотычак. Она указала мне могилу, покрытую желто-синими цветами и флагами. Собственно говоря, к ней я мог бы уже и не подходить. Мне просто хотелось увидеть, где покоится. Как покоится. И как это оно: покоиться на самом конце света после того, как ты погиб за его другой конец. Как это: жить столь близко с линией смены реальностей, потому что мне как-то не давала покоя мысль, что если бы в том 1951 году, в процессе изменения границы с СССР, у кого-то над картой дрогнула рука, то Роман Мотычак мог бы стать, допустим, польским эмигрантом в Лондоне, искать счастья в Варшаве, в Жешове, возможно — в Кросно. Или, попросту, в Ломной. И Донбасс был бы для него таким же далеким миром, как Момбаса. Как Лимна для жителей Лютовиск. Как это оно: позволить себя убить за что-то, что является частью громадного представления, ибо все национальные конструкции являются громадными представлениями, иллюзиями, которые в какой-то момент становятся реальностью настолько очевидной, настолько материальной — словно пуля, которая во имя этих иллюзий летит и разрывает кожу, кости, мышцы, внутренние органы.

Ну а раз я уже так далеко дошел — глупо было просто возвращаться. Все поглядывали на меня. И вообще, как это так — подойти под ворота кладбища, спросить: кто где лежит — и вернуться. Я чувствовал себя как-то несерьезно, потому что в глубине души понятия не имел, чего мне было нужно от этого Мотычака. Если бы меня кто-то спросил — я не был бы в состоянии ответить.

Только никто и не спрашивал. Я пошел к нему на могилу. Постоял немного, не зная, что делать с руками, чувствуя на себе взгляды пришедших на похороны селян, поглядел на зеленые, какие же зеленые холмы по сторонам. Я задумался, а за которым из них Лютовиска, после чего вернулся к машине, провожаемый взглядами, пением псалмов, лаем собак и шипением гусей.

***

— Получил он прямо под пуленепробиваемый жилет, — рассказывал мне мужик, которого я взял по дороге. — Дурацкая смерть.

Какое-то время мы молчали. У мужчины было удлиненное, светлое лицо и светлые волосы. Одет он был по-спортивному. Родом был из соседнего села. Работал он на какую-то фирму, то ли газовую, то ли электрическую: списывал показания счетчиков. Вот он и крутился по карпатским деревушкам — и записывал показания. По идее, фирма должна была обеспечить ему транспорт или хотя бы велосипед — но не обеспечила, вот он и ездил на попутках. А тут еще ногу недавно подвернул, и потому прихрамывал. Романа Мотычака он знал. Говорил, что вместе были на Майдане.

— Раньше Мотычак автобус водил, — рассказывал он. — В армии служил… всегда серьезный такой был. Редко улыбался.

Когда он замолчал, мы долгое время ехали молча. Я только объезжал ямы на дороге. Чтобы прервать тишину, я спросил: как он считает, изменилось ли что-нибудь после Майдана?

— Да нихрена не изменилось, — ответил мужчина. — Бедность, коррупция, все, что и было. Но если надо, то выйдем еще раз. И еще раз. И еще. И уже до результата.

— А если этого не хватит? — вырвалось у меня.

Мужик поглядел в мою сторону.

— В американских фильмах, — сказал он с улыбкой, — всегда говорят: "you can make it". Так как же может не удаться, как может этого не хватить?…

Я тоже улыбнулся. Высадил его на перекрестке и поехал дальше, в сторону Турки.

От границы я удалялся, так что польское радио было слышно все слабее.

***

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА

Фрагменты некоторых текстов этой книги ранее публиковались на страницах "Новой Восточной Европы", "Политики" и "Бродячих Журналистов".

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Перевод еще одной книги Земовита Щерека — как всегда — посвящаю своей Людочке

и благодарю ее за труд редактора и корректора. Ну что, теперь ожидаем "Międzymorze"?

Марченко Владимир, 2017, День защиты детей

Примечания

1

Название главы — это ассоциация с песней группы "Два плюс один" "Иди разрисуй мой мир" (Chodź, pomaluj mój świat) с первого диска ансамбля "Новый, великолепный мир" 1972 г. — Примечания, кроме отдельно оговоренных случаев, сделаны переводчиком

2

Кресы (kresy) = пограничье. Все области Украины, когда-то (в самые разные, даже весьма давние времена) принадлежавшие Польше, до сих пор называются там "кресы всхудне" (kresy wschódnie), восточное пограничье. Мой родной город Днипро — тоже "кресы всхудне", ведь там был "хутор пана Заглобы" (читайте "Огнем и мечом" Г. Сенкевича).

3

По-польски "dresiarzy", от "dres" = тренировочный костюм (лучше всего "Адидас").

4

Vox populi = глас народный; risus populi = народный смех (лат.)

5

Медина (араб. المدينة العتيقة‎) в странах Магриба и Северной Африки вообще — старая часть города, построенная во времена арабского владычества в IX веке. Слово "медина" (аль-мадинат) в современном арабском языке означает просто "город". — Википедия

6

Искусственное, придуманное автором слово от нем. Haßliebe = любовь-ненависть, чувство, колеблющееся между ненавистью и любовью.

7

Автор использует термин post-Radzecja. Я понимаю, что Radzecja и Совок — это не совсем адекватные термины, но идея в них похожа, потому я этим термином (хотя ужасно не люблю) и пользуюсь.

8

Автор говорит только о "белом кирпиче" (biała cegła), хотя необходимо говорить, скорее, о силикатном кирпиче.

9

Для тех, кто не из Днепра (бывшего Днепропетровска): помимо государственных цветов "Парус" украшен еще и малым государственным гербом Украины — тризубом. Гигантским.

10

Здесь автор не прав: тризубы пришли вместо государственного герба. Один герб сменился другим. А звездочки — как были, так и остались. Даже звания остались те же, хотя разговоров было, разговоров… "Друже курiнний", "вояк хорунжий" — это, если не поняли, бывший прапорщик…

11

А вот третьи считают, что Перун был финско-литовско-угорским божеством, Перкунасом. Это было божество княжеской дружины, а не народа… Но мало чего там считают третьи?…

12

В польском языке слово "kryminał" — это не только детективный роман о поисках преступника, но и документальная литература, связанная с уголовными расследованиями, историческая литература о преступниках и сыщиках; но никогда это не будут книги из разряда "погоня, пиф-паф, трах-бах-тарарах". Те называются "sensacja", "literatura sensacyjna".

13

Ца́рство По́льское (польск. Królestwo Polskie, также Конгрессовая Польша или Конгрессовка, Конресувка, от польск. Królestwo Kongresowe, Kongresówka) — территория в Центральной Европе, находившаяся в составе Российской империи по решению Венского конгресса с 1815 по 1917 год. Летом 1915 года, во время Первой мировой войны, оккупирована немецкими и австро-венгерскими войсками. В ноябре 1918 года стала независимым государством. — Википедия.

14

Велькопольска (Wielkopolska) — центральные и западные регионы Польши, которыми стало прирастать Польское государство в ходе правления Пястов. Административный центр — город Познань.

15

Шеволежеры (фр. chevau-légers, от chevaux — лошади и léger — лёгкий) — полки лёгкой кавалерии, вооруженные саблями, пистолетами и карабинами. Первые шеволежеры появились во Франции в 1498 году, а затем подобные воинские части были созданы в Австрии и Баварии. — Википедия

16

Я́сная Гора́, Я́сна Гу́ра (польск. Jasna Góra) — католический монастырь в польском городе Ченстохова. Полное название — Санктуарий Пресвятой Девы Марии Ясногорской (польск. Sanktuarium Najświętszej Maryi Panny Jasnogórskiej). Принадлежит монашескому ордену паулинов. Ясногорский монастырь знаменит хранящейся здесь Ченстоховской иконой Божией Матери, почитаемой величайшей святыней католиками и православными. Ясная Гора — памятник истории, главный в стране объект паломничества, а также символ национального единства польской нации. — Википедия

17

Ще́рбец (польск. Szczerbiec) — меч, реликвия польских королей, употреблявшийся во время их коронации (единственная из сохранившихся древних регалий Пястов). По легенде, это меч, на котором осталась зазубрина, когда Болеслав I Храбрый (или его правнук Болеслав II) в XI веке ударил им по Золотым воротам Киева. Реальная история Щербца прослеживается с XIII века, первая коронация, на которой употреблялся меч — короля Владислава Локетка (XIV век). После разделов Польши хранился в Пруссии, с 1883 в России (Государственный Эрмитаж), в 1928 возвращён СССР Польше по Рижскому договору, в 1939 эвакуирован во Францию, а оттуда в Канаду. В 1959 Щербец вернулся в Польшу, хранится на Вавеле в Кракове и является одной из самых почитаемых национальных реликвий. Легенда о Щербце противоречит как дате заложения Золотых ворот Киева (ок. 1037 года), так и оценке возраста самого меча (конец XII — начало XIII века)[1]. Хотя не исключается факт того что эта легенда была о другом, ныне утерянном мече. — Википедия

18

Галл Аноним (лат. Gallus Anonymus, польск. Gall Anonim; конец XI — начало XII века) — автор древнейшей польской хроники, написанной на латинском языке, под названием Cronicae et gesta ducum sive principum Polonorum, в русском переводе известной как "Хроника или деяния князей и правителей польских". Происхождение Галла Анонима продолжает быть предметом научных споров (в частности, неясно, указывает ли имя Галл на французское происхождение, работал ли он раньше в Венгрии). Хроника Галла Анонима состоит из 3 книг и охватывает историю Польши до 1113 (период, практически синхронный описываемому в русской Повести временных лет и "Чешской хронике" Козьмы Пражского), даёт в целом достоверное её изложение, является наиболее богатым и ценным источником. — Википедия

19

Э́двард Рыдз-Сми́глы (Рыдз-Смиглый, польск. Edward Rydz-Śmigły; 11 марта 1886, Бережаны, ныне Тернопольская область, в то время Галиция в составе Австро-Венгрии — 2 декабря 1941, Варшава) — польский военачальник и политик, маршал Польши (с 1936), верховный главнокомандующий польской армии в войне 1939 года. — Википедия

20

Для тех, кто не сильно любил историю в школе, напоминаем: до 1918 года территория Польши была разделена между Пруссией, Австро-Венгрией и Россией. Поляков забирали в армии этих стран, отсюда и "воинские отличия".

21

За нашу и вашу свободу (польск. Za naszą i waszą wolność) — один из неофициальных девизов Польши. Впервые девиз появился на патриотической демонстрации в поддержку декабристов, состоявшейся в Варшаве 25 января 1831 года. Предполагается, что автором девиза был Иоахим Лелевель. Со временем девиз стал более кратким; оригинальный девиз звучал как «Во имя Бога, за нашу и вашу вольность» (W imię Boga za Naszą i Waszą Wolność). — Википедия

22

Популярная общественно-политическая и информационно-рекламная газета Польши. Первый общепольский печатный орган. Выходила в Кракове в 1910–1939 годах.

23

По-польски звучит очень красиво: "koci łebki" = "кошачьи черепушки".

24

Броновицы — прежняя деревня, а нынче район Кракова, была излюбленным местом пребывания краковских художников и литераторов периода Млодой Польски. Это предместье с его жителями навсегда вошло в живопись и литературу млодопольского периода. Немного найдется мест в Польше, столь сильно связанных с выдающимся литературным произведением, таких, как усадьба Рыдля ("Rydlówka") с драмой Станислава Выспяньского "Свадьба". - http://www.liveinternet.ru/community/2281209/post313456770/

25

Маршалковский Жилой Район (Marszałkowska Dzielnica Mieszkaniowa (MDM)) — крупный жилой комплекс в Варшаве, в центрально-южном районе, соцреалистический по стилю, возведенный в 1950–1952 годах по проекту группы архитекторов под руководством Иосифа Сигалина (1950–1951) и Станислава Янковского (1951–1952). В 2015 году MDM внесен в реестр памятников культуры. — Польская Википедия

26

Bulgari S.p.A. (произносится Булгари) — итальянская компания, основанная в 1884 году, производящая предметы роскоши (ювелирные изделия, часы, духи, аксессуары из кожи) и владеющая отелями класса люкс. Bulgari входит в группу LVMH (Louis Vuitton Moët Hennessy) и замыкает тройку крупнейших ювелирных компаний мира.

Название торговой марки обычно пишется как BVLGARI, основываясь на традиционном латинском алфавите, где буква "V" эквивалентна современной «U». Штаб-квартира расположена в Риме. — Википедия.

27

В значении: укрепленный казацкий лагерь (сравните: "засека").

28

Совершенно иное представление о древних славянах — это комикс о Кайко и Кокоше, польский ответ приключениям галлов Астерикса и Обеликса. Кайко и Кокош чуть неуклюжие, зато очень добродушные толстячки. Они борются с рыцарями в белых одеждах с большим черным крестом на груди, с виду напоминающими крестоносцев. На смену мрачной тревожной тональности пришли яркие сочные краски: таинственную славянскую духовность вытеснила народная смекалка. Напомним, что приключения Кайко и Кокоша, которые сегодня вызывают умиление и ностальгию, были частью коммунистической пропаганды, доказывающей исконную польскость западных территорий, отошедших Польше от Германии после Второй мировой войны. http://culture.pl/ru/article/my-slavyane

29

В оригинале: "tu Poljany — tam Poljany", хотя должен был говорить: "Polanie".

30

Речная навигация, зимой, по льду?… Пан Щерек, это что, ненаучная фантастика?

31

Червенские города — в русских летописях (в "Слове о полку Игоревом" — "грады Червенские") название группы городов в верхнем течении Западного Буга и верховьях реки Стырь. Название происходит от города Червен.

Впервые упоминаются в 981 году, когда Владимир I Святославич отвоевал их у поляков. В 1018 году Святополк возвратил их Болеславу I в благодарность за помощь в захвате власти в Киеве, однако в 1031 году поляки вернули их в обмен за помощь в завоевании Мазовии. В период феодальной раздробленности входили в состав Волынского и Галицко-Волынского княжества, в XIV веке их вновь захватила Польша. Область Червенских городов была впоследствии известна как Червонная Русь. Сегодня эти города находятся на территории Польши, Украины и Белоруссии.

Включали в себя Червен, Волынь, Холм, Белз, Броды, Сутейск, Комов, Ярославль, Угровеск, Щекарев, Столпье, Всеволож, Плеснеск, Верещин, Берестье, Каменец, Васильков, Дорогичин, Володаву, Мельник, Брынеск, Перемышль, Ряшев, Грубешев, Любачев, Санок, Переворск и другие.

В научной литературе проблема локализации Червена (а тем самым и других червенских городов) была предметом многих гипотез: над Днестром — Червоногород, возле Холма/Хелма (Чернеев — Чернеюв (польск.)), и окончательно по результатам археологических исследований, которые проводились в 1950—1960-х годах, Червен локализуется на территории Польши близ современного села Чермно. — Википедия

32

Дании́л Рома́нович (др. русск. Данилъ Романовичь, укр. Данило Галицький, лат. Daniel Ruthenorum Rex) (1201, по др. данным 1204 — 1264) — князь Галицкий в 1205—1206, 1211—1212, 1229—1231, 1233—1235 и 1238—1264 годах, князь волынский в 1215—1229, 1231—1233 и 1235—1238 годах, великий князь киевский (1240), король Руси с 1254 года, политический деятель, дипломат и полководец, сын Романа Мстиславича (из старшей ветви Мономаховичей). В 1245 году в Ярославском сражении войска Даниила разгромили полки венгерских и польских феодалов, галицких бояр, что завершило его 40-летнюю борьбу за отцовское наследство. Даниил Галицкий вмешался в войну за австрийский герцогский престол и в начале 1250-х годов добился признания прав на него для своего сына Романа. Рассчитывая на западных союзников в противостоянии с Ордой, согласился принять от Папы Римского в 1253 году королевский титул. Время княжения Даниила было периодом наибольшего экономического и культурного подъёма и политического усиления Галицко-Волынской Руси. — Википедия

33

Прозвище мелких контрабандистов, способных за день сделать несколько ходок через границу с парой пачек сигарет…

34

Рышард "Пея" Анджеевский (17.09.1976, Познань), польский рэппер, автор и продюсер, лидер польской рэп-группы Slums Attack. — Википедия

35

Собственно, Войчех Сосновский (род. как Войчех Сокул 11.03.1977, Варшава), известный как Ночной Рассказчик — польский рэппер, предприниматель и радиожурналист. Член Фонографической Академии ZPAV. — Википедия

36

Ośka = osiedle = район (жаргон рэпперов).

37

Шевченко с бородой — это кайф, это все сто!!!

38

Относительно плитки "польбрук" Щерек много любопытного написал в романе "Семерка".

39

Забываетесь, пан Автор. Не москальские "Продукты", а украинские "Харчi"!!!

40

Тут особо понимать нечего: "бусик" = маленький "bus", автобусик, та же маршрутка, только называется странно.

41

Бедронка — это не только божья коровка (дословно в переводе с польского языка), но и самая крупная сеть продуктовых магазинов по всей территории Польше. В 2012 году общее количество магазинов превысило две тысячи (первый магазин открылся в 1995 году). Бедронку вы сможете найти в каждом небольшом городке, а в больших городах — по несколько магазинов в каждом из районов (ну точно как украинская сеть АТБ). Бедронка позиционирует себя, как магазины "эконом класса" с небольшим ассортиментом товаров и низкими ценами на них. По данным проведенного в 2010 году опроса — более 52 % населения Польши посещает магазины данной сети как минимум один раз в месяц, однако при этом более 61 % респондентов охарактеризовали сеть, как "магазины для бедных", но более 75 % невзирая на это отметили очень высокое качество реализуемых товаров. В магазинах Бедронка не принимают банковские карты VISA / Mastercard / Maesto и др.

Хотите удивиться? Собственником сети магазинов Бедронка в Польше является португальская компания. — http://polsha.pl/shops/biedronka/

42

Не, это не из карточных игр, а из "Бэтмена". Одного из Джокеров — в кино — Джек Николсон играл.

43

Операция "Ви́сла" (польск. Akcja "Wisła") — военно-административная акция 1946 года по выселению непольского населения (украинцы, лемки и т. д.) из юго-восточных регионов Польши на северные и западные территории, ранее входившие в состав Германии. Началась в 4 часа утра 28 апреля 1947 года оперативной группой войск "Висла", созданной 17 апреля 1946 года и реорганизованной 28 июля 1947 года на территориях Жешувского, а затем в ряде районов Люблинского и Краковского воеводств Польской Республики, направленных на ликвидацию УПА и организационной сети ОУН(б) на территории Польши. Одновременно проводилось принудительное переселение в западные и северо-западные воеводства Польши проживавших на юго-востоке страны украинцев и смешанных семей, которые, по информации органов безопасности Польши составляли хозяйственную, мобилизационную и социальную базу для ОУН(б) и УПА. До 29 июля 1947 г. в пять западных и северо-западных воеводств было переселено 137 833 человека — из них в Щецинское — 46 118 чел.; в Ольштынское — 58 367 чел. 3 августа 1990 года Парламент Польши осудил это насильственное переселение украинского населения. — Википедия

44

Здесь красивая игра слов: "сбежать в Польшу" — идиоматическое выражение, означающее "сбежать, куда глаза глядят", "убежать туда, где никто не найдет"…

45

"через зеленую границу" = перейти границу незаконно, тайком. Беща́ды (укр. Бещади, Бескиди, польск. Bieszczady) — горы в Польше, Словакии и на Украине, часть большого "лука" Восточных Карпат (Восточные Бескиды). Восточная часть Бещад, находящаяся на Украине, называется Верховинский Вододельный хребет.

Длина около 60 км. Сложены главным образом флишем, покрыты лесами и лугами. Высочайшей вершиной Бещад является гора Пикуй (1405 м), что во Львовской области. На территории Польши высочайшей вершиной является гора Тарница (1346 м). Бещады ныне один из наименее заселённых горных районов Европы.

46

"Исчезающая точка" (англ. Vanishing Point) — полнометражный фильм режиссера Ричарда Сарафьяна с Бэрри Ньюманом в главной роли автоперегонщика Ковальского. Действие киноленты происходит в Америке начала семидесятых годов и стремительно развивается на протяжении двух дней, с позднего вечера пятницы (23 часа 30 минут) до утра воскресенья (10 часов 04 минуты). Релиз фильма состоялся в 1971 году. — Википедия

47

Автор, пишущий "Жития святых". Агиография — описания житий святых.

48

См. книгу Земовита Щерека "Придет Мордор и всех съест".

49

Как проницательный читатель, скорее всего, уже догадался, гениальная песня так и называется: "Фай-дулі-фай", исполняют ее Мельникович Васыль и Виктор Павлик, Виктор Морозов, группы "Перлина", "Верховина" и многие другие (http://vkmp3.org/mp3/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%B4%D1%83%D0%BB%D1%96%20-%20%D1%84%D0%B0%D0%B9/). Песня позиционируется как "львовская, батярская" (???). Кстати, вместо того, чтобы перевести на украинский язык название улицы Первого Мая, его оставили на русском. Чего не сделаешь ради искусства!

50

"я занимаюсь половым актом".

51

Хипстер (от английского Hipster — "модник, прикольный чел") это название, иногда слегка пренебрежительное, "золотой" молодёжи из крупных городов, которая любит модные "винтажные»" шмотки, айфоны с инстаграмами, зеркалки, кеды и прочую бесполезную атрибутику. Можно сказать, что хипстеры это современные стиляги. Хипстеры, в отличие, например, от гопоты, не матерятся через слово, не сидят на кортах, любят ходить в кино и вообще ведут себя прилично. Это молодёжь так называемого "среднего класса", который может себе позволить модный прикид, стильные авто и дорогие аксессуары. — https://chto-eto-takoe.ru/hipster

52

Dilpak = dilution pack???

53

https://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%8E%D0%BA_%D0%A1%D0%B2%D1%8F%D1%82%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%B0%D0%B2_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

https://www.ridnavira.org/index.php/litopis-nashogo-narodu/209-pechernuk

Самих книг Семенюка в бесплатном доступе я не нашел. Стоят же дорого.

54

Персонаж из "Хроники лехитов и поляков", владелец замка Тынец неподалеку от Кракова.

55

https://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%BE%D1%80%D0%B0%D0%BA_%D0%A0%D0%BE%D0%BC%D0%B0%D0%BD_%D0%94%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

56

Дэ́вид Сэ́мюэл (Сэм) Пе́кинпа (англ. David Samuel "Sam" Peckinpah; 21 февраля 1925, Фресно, Калифорния — 28 декабря 1984, Инглвуд, Калифорния) — американский кинорежиссёр и сценарист. Один из наиболее значимых новаторов кинематографа XX века, а также крупнейший ревизионист жанра вестерн. — Википедия

57

Так это был банк или почта? И вообще, в различных источниках эта история рассказывается иначе. Например: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/132114#cite_note-1

58

Прометеи́зм (польск. Prometeizm) — политический проект, представленный польским политическим деятелем Юзефом Пилсудским, позднее ставшим главой Второй Польской республики. Его целью было ослабление и расчленение Российской империи и, впоследствии, Советского Союза с помощью поддержки националистических движений за независимость основных нерусских народов, живших в пределах России и СССР. Прометеизм был комплементарным проектом идее федерации "Междуморье" (польск. Międzymorze) и основывался на ягеллонской линии польской политики. В 1926 году в Париже была основана организация «Прометей» (Prometeusz), в состав которой вошли представители Азербайджана, Донских казаков, Грузии, Идель-Урала, Ингрии, Карелии, Коми, Крыма, Кубани, Северного Кавказа, Туркестана и Украины. На это движение работали Восточный институт в Варшаве и Научно-исследовательский институт Восточной Европы в Вильно. В XXI веке их традиции продолжают Институт Восточной Европы Варшавского университета и Коллегиум Восточной Европы имени Яна Новака-Езеранского во Вроцлаве. — Википедия Еще можно почитать здесь: http://www.proza.ru/2014/07/07/870

59

И снова отсылаю к книге "Вот придет Мордор".

60

"…что украинцы как нация еще до сих пор не эмансипировались, не выделились окончательно из мифического православно-восточнославянского сообщества, которое я сравниваю иногда с мусульманской уммой (ummah). В политическом плане этот миф является типичной "изобретенной традицией" (іnvented tradіtіon, по Гобсбауму), ее формирование можно четко проследить от конца XVІІ столетия. Т. е. идея "русского" (не российского) сообщества существовала и раньше, но это не было политическое сообщество, а скорее религиозное, как западноевропейское Pax Chrіstіana. Вместе с тем в XVІІІ в. происходит политизация этой средневековой идеи, ее своеобразная национализация, апроприация Российской империей, она становится центральным элементом имперского мифа о происхождении. И этот миф интернализируется, усваивается как часть собственной идентичности не только россиянами, т. е. московитами, но и украинцами и белорусами. Их эмансипация от этого мифа в ХІХ в. оказалась довольно сложной и, в сущности, не завершилась до сих пор — ни в Украине, ни в России. Т. е. ни украинцы, ни россияне еще до конца не оформились как модерные нации, они все еще в какой-то степени являются частями фиктивной, фальшиво политизированной средневековой "уммы", а это, соответственно, усложняет не только их взаимные отношения или взаимоотношения с другими странами (так как эта имперская "умма" в основе своей является антиокцидентальной, нативистской и часто ксенофобской), это усложняет еще и процессы модернизации этих стран". http://polit.ru/article/2010/06/01/ukraine/

61

Уважаемый гражданин Щерек, отвечаем, что газовые трубы окрашиваются в желтый цвет. Регламент по цвету краски указывает ГОСТ 14202-69 на газы горючие и газы не горючие по группам 4 и 5. А вот фольгой (часто с утепляющими материалами) обкладываются трубы теплоснабжения.

62

Анчоусы, анчоусы… в советское время их просто и незатейливо называли хамсой! Но вот метод засолки не обычный…

63

Тут Автора (вместе с графиней), похоже, ведет не по-детски. У них (более всего — у Автора) какие-то представления о царской России, вынесенные исключительно из чтения первых глав "Войны и мира", а не из изучения документов. Опять же, полнейшее непонимание хода времени… Ай как нехорошо… Допустим, вошли в 1939 году в лавку офицеры (кстати, тогда советских офицеров не было, в Красной Армии были командиры, хотя графине не знать об этом было простительно), не видевшие погремушку. Ладно, они искренне повеселились. Но они же цацку купили! Они не устроили погром как вояки УПА или немцы в 1941 году…

64

Ладно оставим предыдущие высказывания на совести автора, но, как мне кажется, свои детские восхищения "бубльгумом" и неоновой рекламой он активно смешивает с антисоветизмом, которого тогда у него просто не должно было быть…

65

Путали не "ночные рубашки" — как у автора, а пеньюары, которые, кстати, те же львовские торговцы активно впаривали "панам официрам" под видом "последних парижских туалэтов"; ну а как разбираются в женских модах мужчины, не следует и говорить. Согласен, большая часть этих хлынувших во Львов "покупателей" была не слишком грамотной, но на людях эти пеньюары (в качестве вечерних туалетов) никогда не демонстрировались. "Дресс-код" на серьезных приемах был тот еще. Да и в театр даму в пеньюаре просто не пустили бы. Ну а что надевала дама в домашнем или тесном кругу, это уже, пардон, ее дело…

66

savoir-vivre — фр. (савуар вивр) умение жить, житейская мудрость. Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. М: Русский язык, 1998. "Пше́круй" (польск. Przekrój — разрез) — популярный польский общественно-политический еженедельный журнал, издающийся с 1945 года. Тираж в отдельные периоды достигал 700 тыс. экземпляров, далеко превосходя популярность всех остальных журналов в стране. Журнал пользовался огромной популярностью среди интеллигенции. Издание приостановлено в сентябре 2013 г. Похоже, интеллигенции в Польше стало не хватать…

67

Supersam "Spolem" — приблизительно соответствует нашим универсамам (кто сейчас помнит, что это такое?) под названием "Вместе.

68

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D0%B8%D0%B2,_%D0%92%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%80_%D0%92%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

69

См., например: http://newzz.in.ua/ob/1148848604-httpwwwsegodnyauanews14163028html.html

70

Можно подумать, что это именно львовяне в 1941 году защищали дома от "бандитов-красноармейцев".

71

ancug (так у автора) — классический костюм; странно то, что Нэт определяет язык как "силезский"; где Силезия, а где Галиция. А взялось, скорее всего, от немецкого Anzug = одежда, костюм (мужской), форма, обмундирование (но вот aus dem Anzug stossen приблизительно соответствует "дать прикурить", "набить морду", "помять костюмчик" гы-гы).

72

http://www.lvivcenter.org/uk/staff/161-vasyl-rasevych/ или https://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

73

Мандилион (от греч. "шерстяной плащ, плат, убрус") — еще одно название Спаса Нерукотворного. См., например, http://www.worldsculture.ru/evropeieskoe-srednevekove/mandilion-%E2%80%93-chto-eto.html или http://www.pravoslavie.ru/69968.html Плат Вероники — (Вуаль Вероники) — в христианстве нерукотворное изображение Иисуса Христа, которое, по преданию, появилось на платке, который святая Вероника подала Иисусу Христу, когда Он нёс свой крест на Голгофу. Так что Костырко соединяет традиции нескольких нерукотворных изображений Христа. См., например, http://nepoznannoe.rolevaya.ru/viewtopic.php?id=1315

74

Поскольку это было, скорее, виртуальное предприятие (и очень скоро товарную марку выкупил владелец гостиницы "Жорж") я и не смог найти никаких сведений в "реальном" путеводителе по пивным Львова, когда искал информацию при переводе книги Щерека "Вот придет Мордор…".

75

"Цекания", от ц.-к., цесарско-королевская, — это украинский, равно как и польский, перевод "Какании". Под этой аббревиатурой функционировала галицкая действительность "при старушке Австрии". (…)"Какания" произошла от названия широко известной четвертой части гиперромана "Человек (или, может, все таки Мужчина?) без свойств" — именно так Роберт Музиль окрестил свое, в то время уже блаженной памяти, отечество, в котором, как известно, "одно из этих двух обозначений, k.-k. или k.-und-k. носила на себе каждая вещь и личность, и все же необходимо было владеть специальным тайным знанием, чтобы всегда уверенно различать, какие учреждения и люди звались k.-k., а какие k.-und-k.". В другом месте Музиль пишет, что Какания "погибла из-за языковой путаницы в названии". - http://www.proza.ru/2008/01/21/549

76

См. предыдущую сноску.

77

https://www.livelib.ru/author/3640-jozef-rot

78

Для тех, кто еще не залез в танк. Срочно найдите и прочтите "Сто лет одиночества" Габриэля Гарсиа Маркеса.

79

Можете со мной не соглашаться, но замечательным примером такого сплава стал фильм "Табор уходит в небо" Эмиля Лотяну, где жизнь цыган сравнивается как раз со всей этой пограничной "остью" и оттеняется ею (правда, городские сцены фильма снимались в Каунасе и Вильнюсе (!)).

80

Руритания (Ruritania) — распространённое в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа "Узник Зенды", опубликованного в 1894 году и неоднократно экранизировавшегося. — Википедия

81

См. книгу Земовита Щерека "Вот придет Мордор…"

82

"Радио Мария" — всемирная семья католических радиостанций, которая объединяет сегодня более 60 станций в 50 странах мира. "Радио Мария" в Украине начало свое вещание в 2010 году. Это некоммерческая станция, которая существует за счет пожертвований своих слушателей. И сегодня это 24 часа вещания 7 дней в неделю. В эфире помимо религиозных передач — программы социальной направленности, дискуссии, детские передачи. — http://radio.vefire.ru/channel/RADIOMARIAUA/

83

Имеется в виду Ян III Собесский (1674–1696).

84

Танго в исполнении Тадеуша Фалишевского, напр. https://www.youtube.com/watch?v=Iror5oRVr9c Известно и во множестве других исполнений, даже в настоящее время. Поищите в Ютубе!

85

Предлагаю прочесть "Пан Володыевский" Г. Сенкевича или хотя бы посмотреть фильм под тем же названием.

86

См. сноску 13.

87

Авторы и исполнители Сливка О. и Микицей О. "Офицеры"

http://get-tune.net/?a=music&q=%EE%F4%B3%F6%E5%F0%E8#

88

Уважаемый читатель, а ты такие барсетки помнишь? Ну да, сумочка, пристегивающаяся к поясу, но причем тут чемоданная ручка? Или это какое-то недописанное гонзо Щерека? (см. "Вот придет Мордор…").

89

Пауперизация, мн. нет, жен. (см. паупер) (социол.). Массовое обнищание трудящихся масс в условиях капиталистической эксплоатации. — Словарь Д.Н. Ушакова 1935–1940 http://dic.academic.ru/dic.nsf/ushakov/922418

90

Парузия — вообще-то Второе пришествие Христа (от греч. paron, причастие pareimi — присутствовать). Но в философии Платона — это наличие идеи в вещах. То есть, это и второе пришествие прошлого, но и наличие прошлого в настоящем. — http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_fwords/26246/%D0%9F%D0%90%D0%A0%D0%A3%D0%97%D0%98%D0%AF

91

Странные, оставшиеся от очень-очень древних славян звуки польского языка. Сами по себе звучат "в нос": Он и Ен. В буквосочетаниях могут звучать по-разному. Щерек прав, "выгнутые" какие-то звуки. Ну и эти хвостики у букв…

92

Культ ка́рго или карго-культ (англ. cargo cult — поклонение грузу), также рели́гия самолётопоклонников или культ Даро́в небе́сных — термин, которым называют группу религиозных движений в Меланезии. В культах карго верят, что западные товары (карго, англ. груз) созданы духами предков и предназначены для меланезийского народа. Считается, что белые люди нечестным путём получили контроль над этими предметами. В культах карго проводятся ритуалы, похожие на действия белых, чтобы этих предметов стало больше. Культ карго является проявлением "магического мышления»". — Википедия

93

Misfits — американская панк-рок-группа, образованная в 1977 году в городке Лоди, штат Нью-Джерси, стала основателем хоррор-панка, а также оказала большое влияние на хэви-метал, и на рок в целом. Коллектив не раз распадался, менял состав участников, в который в разное время входило много легендарных музыкантов. В итоге из оригинального состава почти никого не осталось, кроме бессменного басиста Джерри Онли. — Википедия

94

См. сноску 44.

95

Все читатели классических детективов знают, что в переводе с мертвого латинского это означает: "кому выгодно".

96

Да, чувак… Тут все словно война и немцы. В банкоматах денег нет, люди начинают паниковать… в столице стреляют… зема, я тебе говорю (молодежный англ.)

97

См. сноску 3.

98

Здесь уже Автор не делает никакой разницы между гопниками и титушками, называя их одинаково — dresy.

99

Содержание шахады в переводе с арабского языка таково: "Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его". Искреннее произнеся эти слова в присутствии не менее чем двух мусульман, человек сам становится мусульманином. После произнесения действительной шахады человек становится безгрешным, как в день своего появления в этом мире, и в духовном смысле рождается вновь, поскольку он, наконец, услышал азан — призыв к истинной вере и свету ислама. Надо понимать, то что шахада — в строгом смысле слова, это не столько акт принятия ислама, а сколько каждодневное свидетельство о вере в единого Бога и посланническую миссию его пророка Мухаммеда. Выполнение щахады — важнейшее условие получение мусульманином рая после смерти. — http://www.topauthor.ru/chto_takoe_shahada_fbfb.html

100

У Автора: strzelali z gumowych kul = стреляли из резиновых пуль.

101

Имеется в виду Радослав Сикорский, в 2014 году спикер парламента Польши. См., например, http://www.bbc.com/ukrainian/ukraine_in_russian/2014/10/141030_ru_s_sikorski_ukraine

102

Ну вот как тут разъяснить национально-лингвистический спор? Слово "має" на русский язык следует переводить: "имеет": вiн має роботу = он имеет работу, у него есть работа; с "є" дело иное: " є" = "есть", "в нього є робота" = у него есть (имеется) работа; "Петро є в нас красенем" = Петр у нас красавец (Петр есть красавец). Хорошо, это "диалект крестьян из Полтавской губернии", а в Галичине — "диалект галичанских крестьян", которых, кстати, с трудом понимают на Полесье и даже рядом, в Закарпатье. Когда кодифицировался украинский язык? В 30-е годы, когда про украинскую Галичину никто и не мечтал. А вот в 50-60-е годы подлизываться к "захiднякам" начали серьезно. Вспомните эстрадные песни с "карпатской" и "закарпатской" тематикой: "Гуцулка Ксеня", "Трембiта", "Бойковчанка" (кстати, в исполнении ВИА "Самоцветы") и даже знаменитая "Червона рута". Хорошо еще, что много издавалось литературы на кодифицированном украинском языке. Или, взять, такой чудесный украиноязычный журнал "Всесвiт". Народ на Камчатке украинский язык изучал, чтобы читать "Крестного отца"… А сейчас мы видим активное наступление искусственных слов и полонизмов, которых и во Львове не встретишь: "вертульник", "лiтовище"… Лишь бы не по-русски и не по-украински!

103

Ра́дом (польск. Radom) — город в центральной Польше, на реке Млечна, в 100 километрах к югу от столицы страны Варшавы. До 1999 г. Радом был столицей Радомского воеводства, после административной реформы 1999 г. входит в состав Мазовецкого воеводства. Население — 227 309 человек (2004). (…) С 1815 г. по 1915 г. — Радом находится в составе Российской Империи, до 1844 — столица Сандомирской губернии, с 1844 по 1915 — Радомской губернии. В июле 1915 г. оккупирован австро-венгерскими войсками, остававшимися в городе до ноября 1918 г. — Википедия

104

Картина Эмануэля Лойце — http://artatac.ru/bloknot/analiz-kartinyi-vashington-peresekaet-delaver.html

105

Аколи́т (лат. acolythus, от др. — греч. ἀκόλουθος — неразлучный спутник, помощник), аколуф — церковнослужитель-мирянин в Римско-католической церкви, который выполняет определенное литургическое служение. В обязанности аколита входит зажжение и ношение свечей, подготовка хлеба и вина для евхаристического освящения, а также ряд других функций; аколит может быть также экстраординарным служителем евхаристии (по специальному благословению преподавать Причастие верующим). Аналогичны алтарникам в православных Церквах. А еще: старин. неразлучный спутник (жизни). — Википедия

106

Желтую карточку Автору. "Копейка" — это жигули; http://4gear.ru/istoriya-vaz-2101.html + https://www.autocentre.ua/opyt/poleznye-sovety/kak-zhiguli-stali-ladoy-289810.html. Хотя в принципе, да, это синонимы.

107

z paznokciami jak skórki pomarańczy — что хотел сказать Автор. Что ногти пожелтели (сделались апельсиновыми?) или потрескались?

108

Для тех, кто давненько не перечитывал Мэри Шелли: Франкенштейном (по имени Виктор) звали ученого, который оживил сшитое из разных фрагментов чудовище.

109

По-польски Ченстохов женского рода — Częstochowa.

110

Интересно, Автор хоть представляет, что такое покрыть дом асбестом? Каким макаром? И кто в таком доме станет жить? И сколько проживет? Скорее всего, Щерек имеет в виду шифер, в создании которого асбест принимает участие.

111

Вы прекрасно понимаете, что "орать" — это не вопить, а пахать, то есть не болтать, а трудиться!… Кстати, в русском языке сохранилось забытое слово "оратай".

112

Развалины как ценность (нем.)

113

Про эту же бабулю (правда, к ее товару прибавилась еще и пемза), Щерек рассказывал в "Мордоре". Там же я поместил и свой комментарий к данной истории. Интересно, это та же самая бабуля? За десять лет не распродалась? Стрянно!…

114

Благодаря этому замечанию, можно определить, где имело место это лирико-сентиментальное событие. Это место на нечетной стороне проспекта Дмитрия Яворницкого (бывш. Карла Маркса) чуть ниже перекрестка проспекта с улицей Гоголя (не переименованной), а "замок" — это здание на другой стороне проспекта, № 34: там и "Платинум Банк" (ныне прогоревший) и дорогие магазины. Единственное: между сторонами проспекта расстояние метров 50… Похоже, Щерек к своим достоинствам должен причислить и чтение по губам на очень больших расстояниях… Или у него был бинокль? Да и бабуль с лучком-чесночком там в жизни не было. А за жестяной оградой (уже убранной) строительство "и шумыть и гудэ"… Но вот торговцы никогда под этой оградой не сидели, там очень узкий проход (хотя, когда это останавливало торговцев?). Чуть ниже Автор определяет временные рамки события — это февраль 2009 года. То есть, данный случай — это продолжение реминисценций "Мордора" И еще — какой в феврале лучок-чесночок?.

115

И вновь отсылаю вас к книге Земовита Щерека "Вот придет Мордор и съест нас или Тайная история славян".

116

Бессовестно дорогое кафе-ресторан. Заведение уже ликвидировано. Располагалось оно по адресу: пр. Д. Яворницкого 54. Давным-давно в этом здании (на первом этаже) был кинотеатр "Украина", потом всякие бутики и универмаги. Да и сейчас много чего продают (а почему бы не продавать: самый центр, красная линия). Но вот такого ресторанчика, пропитанного советской ностальгией, как-то не помню. Сейчас в этом плане лидирует "Папа Карла", в верхней части того же проспекта, но уже по нечетной стороне. Правда, на мой взгляд, ностальгия там какая-то, затасканная…

117

"Рейс" (польск. Rejs) — комедийный фильм польского режиссёра Марека Пивовского, снятый в 1970 году. Двум безбилетным пассажирам удаётся проникнуть на борт судна "Нептун", собирающегося выйти с туристами на борту в рейс по Висле. Один из них, при попустительстве капитана, объявлен "инструктором по культурно-образовательной части", попросту — массовиком-затейником. Его усилиями и с молчаливого согласия пассажиров (представляющих собой срез тогдашнего польского общества), круиз превращается в смесь пустопорожней говорильни и развлечений всё более абсурдного характера. — Википедия

118

Уважаемый Автор путает цитаты из фильма (про дом и козу говорит администратор гостиницы) с цитатами самого Саахова. Вот у него, самая знаменитая это: "Шлапу снымы", "За что, за что, я ведь всего лишь зашел…", "Ничего, я пешком постою" либо же "Или я веду ее в ЗАГС, или она ведет меня к прокурору".

119

Оч-ченно богатое идиоматическое сербско-хорватское ругательство, дословно означающее "в мамин член" (u pičku materinu), но дословное значение давно забыто, так что теперь оно колеблется от "чтоб ты сдох", через "бли-и-ин" до "пошел к черту".

120

Здесь: из русскоговорящих (фр.).

121

Похоже, в очередной раз Автор частный случай обобщает до глобального явления. В Днепре, например, мне не доводилось видеть "сосиски в круассане" (хотя Днепр город большой): банальные "сосиски в булочке" или "булочки с сосиской", очень редко: "хот-дог". Опять же, пекарни в Украине круассаны с сосиской фабрично не производят, зуб даю.

122

Автор почему-то утверждает, что то были одеяла и перины (pierzyny).

123

??? Вот зачем столько перекиси? Ткем более, что у солдат имеются индивидуальные перевязочные пакеты.

124

Эрик Любос (1974) — популярный польский актер театра и кино.

125

И либо Автор, либо эти исследователи сейчас заявят, что Волга впадает (или впадала) в Азовское море — как раз возле Бердянска… Вспоминая незабвенного Владимира Этуша: "Закусывать надо!" © (даже не знаю, были ли в ресторане "Товарищ Саахов" цитаты из других фильмов с участием этого замечательного актера, но эту точно нужно было поместить на самом видном месте).

126

Иногда Автор пишет имена и отчества по-русски, иногда по-украински. По-русски это будет Николай Алексеевич.

127

Бессмертный хит "Санта Лючия" в исполнении группы Quest Pistols (Игорь Селивёрстов), женскую партию припева исполняет Мариам Туркменбаева. А вообще-то поиздевались над старинной неаполитанской песней, слова для которой еще в 1849 году придумал Энрико Коссович.

128

Декалог (десять заповедей) Украинского Националиста: https://uk.wikisource.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D0%BA%D0%B0%D0%BB%D0%BE%D0%B3_%D1%83%D0%BA%D1%80%D0%B0%D1%97%D0%BD%D1%81%D1%8C%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%BD%D0%B0%D1%86%D1%96%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D1%96%D1%81%D1%82%D0%B0

Я дух одвічної стихії, що зберіг Тебе від татарської потопи й поставив на грані двох світів творити нове життя:

1. Здобудеш Українську Державу, або загинеш у боротьбі за Неї.

2. Не дозволиш нікому плямити слави, ні честі Твоєї Нації.

3. Пам'ятай про великі дні наших Визвольних змагань.

4. Будь гордий з того, що Ти є спадкоємцем боротьби за славу Володимирового Тризуба.

5. Пімсти смерть Великих Лицарів.

6. Про справу не говори з тим, з ким можна, а з ким треба.

7. Не завагаєшся виконати найнебезпечнішого чину, якщо цього вимагатиме добро справи.

8. Ненавистю і безоглядною боротьбою прийматимеш ворогів Твоєї Нації.

9. Ні просьби, ні грозьби, ні тортури, ані смерть не приневолять тебе виявити тайни.

10. Змагатимеш до посилення сили, слави, багатства і простору Української Держави.

Декалог был подготовлен летом 1929 года, то есть, ориентировочно, через полгода после Конгресса Украинских Националистов, на котором была учреждена ОУН.

129

Ю́зеф Игна́цы Краше́вский (также Ио́сиф Игна́тий Краше́вский, Ю́зеф Игна́ций Краше́вский, польск. Józef Ignacy Kraszewski, лит. Juozapas Ignotas Kraševskis, 28 июля 1812, Варшава — 19 марта 1887, Женева) — польский писатель, публицист, издатель, автор книг по истории и этнографии; псевдонимы Клеофас Факунд Пастернак (Kleofas Fakund Pasternak), Богдан Болеславита (Bogdan Bolesławita), Др. Омега. Член Академии знаний в Кракове (1872). Кстати, одно время проживал в Житомире. Отличался необычайной плодовитостью — литературное наследие составляет около 600 томов романов и повестей, поэтических и драматических произведений, а также работ по истории, этнографии, фольклористике, путевых очерков, публицистических и литературно-критических статей. Наиболее известен цикл романов из истории Польши, в которых он не приукрашает или романтизирует давние деяния ("Давнее предание", "Стах из Конар", "Валигора" и др.), и "Саксонский цикл" ("Графиня Коссель"). — Википедия

130

Вы только подумайте, насколько консервативной была мода на мужскую одежду!… Мужчина в сарафане, который был мужской одеждой на Руси! Скорее всего, это был старовер. Деревни староверов и сейчас существуют под Одессой.

131

Как-то лень искать оригинал Крашевского, но Щерек пишет эту фразу по-польски как "kroją sukienki", что дословно по-русски следует переводить как "кроют платьица". Сам Крашевский много писал по-немецки, но, возможно, знал и русский язык, и этот казус (sukienki — платье — женские платьица) возник их обратного перевода на польский язык?…

132

Пипа — исп. и порт. pipa, ит. pippa, нижне-герм. pipe, труба; по наружному сходству — длинная и узкая бочка. Мера жидких тел в Англии в 43 наш. ведра, во Франции около 50 вед. — Объяснение 25000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с означением их корней. — Михельсон А.Д., 1865.

Оксефт — мъра для жидкихъ телъ, принимаемая въ Poccin за 16,890 въдра, в Польше — 240 литров или 19,512 въдра; 2) бочка вышеповазанной мъры — Словарь древнего актового языка Северо-Западного края и Царства Польского (http://enc.biblioclub.ru/Termin/7175049_262)

133

Фелек Зданкевич (Felek Zdankiewicz), кличка "Кровавый Фелек" (родился около 1858 г. в Варшаве) — вор и убийца, которого иногда называют королем варшавских преступников. Умер в доме для престарелых в 1932 году. Отсидел в общей сложности 40 лет. Герой дворовых песен, например, Баллада про Фелика Зданкевича. — по материалам польской Википедии

134

Слэм (от англ. Slam — "хлопанье" (особенно дверью) в американском сленге — "сильный удар по мячу",!резкая критика", "грубый ответ") — (в контексте книги) чтение стихов, но чтение, в котором важно не только то, ЧТО читают, но и то, КАК. Слэм-турнир является причудливым сочетанием спорта и искусства: это соревнование поэтов в артистическом чтении. Соревнования в полном смысле этого слова: с оценками произвольно выбранного среди зрителей жюри, с четким временным регламентом, со штрафными санкциями за нарушение установленных правил. В украинской фразеологии яркое соответствие слэма — молоть языком. Тарас Прохасько отметил: "… поэты нового поколения все чаще прибегают к методу, который называется простым американским словом "слэм". Как и каждое американское слово, это понятие очень много значений. Скажем, оно означает звук и движение, с которым закрываются, захлопываются и двери. Важным для поэзии другое значение — спортивное. Слэмом в баскетболе обозначается мяч, который не закинут, а заложенн в корзину. Слэм… Поэтический метод, ориентируется на подобную тактику. Эффективную и эффектную, рассчитанную на оживленную реакцию аудитории.

История: в 1984 году инженер Смит Марк, который писал поэзию с 19-летнего возраста, устроил в Чикаго первый поэтический слэм-турнир. А через несколько лет тот же Марк Смит в том же Чикаго стал организатором регулярных слэм-соревнований в джаз-клубе под названием "Green Mill Jazz Club", который стал одним из самых известных обиталищ американского слэма. — Из украинской Википедии

135

Андре́й Ви́кторович Кузьме́нко 17.08.1968 — 02.02.2015) — украинский певец, писатель, телеведущий, продюсер, актёр. Лидер группы "Скрябін". Известен также под псевдонимом Кузьма Скрябин. Заслуженный артист Автономной Республики Крым.

Ю́рий И́горевич Андрухо́вич (13.03.1960) — украинский поэт, прозаик, переводчик, эссеист. Живёт и работает в Ивано-Франковске. Вице-президент Ассоциации украинских писателей. Один из деятелей станиславского феномена.

Серге́й Ви́кторович Жада́н (23.08.1974) — украинский поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

136

Движе́ние Пали́кота (польск. Ruch Palikota) — польская политическая партия, названная по имени своего основателя и лидера Януша Паликота. В октябре 2013 года преобразована в партию "Твоё движение" (польск. Twój Ruch) путём слияния с рядом более мелких партий.

Партия придерживается социально-либеральной идеологии и требует проведения ряда антиклерикальных мероприятий. Так, в программе партии содержатся следующие обещания:

— прекращение финансирования религиозных организаций (прежде всего, католической церкви)

— прекращение религиозного образования в школах

— легализация "партнёрских союзов" для гетеро- и гомосексуальных пар

— легализация марихуаны

— либерализация закона о абортах

— уравнивание женских и мужских пенсий

— свободный доступ к контрацепции

— бесплатный доступ в Интернет

— борьба с бюрократией

— упразднение Сената и уменьшение числа депутатов Сейма до 360 человек

— поддержка малого предпринимательства

— борьба с бюджетным дефицитом

— сокращение расходов на армию

От партии впервые в истории Польши в парламент избраны транссексуалка Анна Гродская и открытый гей Роберт Бедронь. — Википедия

137

Марек Хласко (польск. Marek Hłasko, 14 января 1934, Варшава — 14 июня 1969, Висбаден) — польский писатель. Автор острокритических, безысходных по мироощущению новелл и повестей "Все отвернулись" (1963), "Обращенный в Яффе" (1966), романа "Сова, дочь пекаря" (1968). Автобиографическая книга о начале пути "Красивые, двадцатилетние" (1966). Хласко покончил с собой в гостиничном номере, приняв большую дозу снотворного и алкоголя. В 1975 его прах был перевезен в Варшаву и захоронен на кладбище Повонзки. В Польше книги Хласко снова стали публиковать с 1983 года. — из Википедии

138

Касательно же взрывов пороховых складов, то в исторической литературе мы находим много противоречивых утверждений. Киприан Томашевич в примечании к своему плану города Каменца сделал пояснения знаков на плане. На четвертой башне он поставил N 19. Под этим номером Томашевич сделал такое пояснение: "Остатки башни, разрушенной порохом, в ней сберегавшимся возле склада овощей в Старом замке и случайно подожжённый; при этом погибло народу и воинов более 600 человек, что случилось накануне вторжения турок, по заходу солнца". Сравнивая современную Чёрную башню с той же башней, описанной Войцехом Старжеховским в 1544 году, мы видим много изменений. Ясно, что Чёрную башню сильно переделали, или, проще говоря, построили заново. Согласно же другим источникам, майор Геклинг подорвал порох в Папской башне. Историк Подолия Евфимий Сецинский в книге "Город Каменец-Подольский", описывая Папскую башню, отмечает: "Эта башня устроена турками на месте двух бастионов, в 1672 году подорванных Геклингом". То же пишет и Виктор Гульдман. На основании изложенного мы можем предположить, что во время взрыва 120 бочек пороха, подожжённого Геклингом 17 августа 1672 г., взорвана не только башня, где хранился порох, разрушились от взрывной волны (или от детонации пороха, хранившегося в них) и другие башни, в частности Чёрная. Католический епископ Лянцкоронский, во время осады находившийся в замке, так записал о взрыве 17 августа: "Во время переговоров майор артиллерии разгневался на то, что его укоряли за беспорядки и нехватку материалов в цейхгаузе, закрывшись в башне с пороховым складом, поджёг её, подорвал замок, погубил около 500 человек, в частности, погиб и наш Гектор ротмистр Володыевский". Как видим, Лянцкоронский говорит, что Геклинг подорвал не одну башню, а весь замок. Точнее описывает это происшествие львовский комендант полковник Лонцкий в письме к коронному подканцлеру Ольшевскому: "Майор артиллерии Геклинг, видя среди шляхты в Каменце большой раздор, вследствие чего крепость должна пасть, сел на бочку пороха и, запалив её, взлетел на воздух; другие же склады пороха взорваны по неосторожности наших, при этом убито аж 800 человек — половина жолниров и половина разного люда". (http://relicfinder.info/forum/viewtopic.php?f=3&t=96&start=40). В своей первой книге об Украине, "Вот придет Мордор…", Земовит Щерек много рассказывает о Каменце-Подольском, там же изложена и история Михала Володыевского.

139

Первая Жечпосполита (Реч Посполита = Rzeczpospolita) — это название территорий Польской Короны и Великого Княжества Литовского. Эта огромная республика включала в себя центрально-восточную Польшу, три четверти Украины, всю Беларусь, Литву, Латвию, часть Эстонии, России, Молдовы и Словакии. Исторический период первой Речи Посполитой длился от конца XV вплоть до Первого Раздела в 1795 году.

140

Кредиты наличностью с доставкой домой — быстро, легко, удобно (укр.)

141

Одежда известных мировых брендов (укр).

142

Снова игра словами. В Польше все курортный городки с составным элементом "Здруй" (Zdrój = источник) носят двойные названия: Поляница-Здруй, Крыница-Здруй, Кудова-Здруй, Сверадув-Здруй… Отсюда и Дубай-Здруй.

143

Для тех, кто не читал "Мордор" и "Семерку", кто не слушал польские танцевальные свадебные сборники: Как говорит само название — это диско-музыка, произведенная и исполненная в Польше. Это не диско-фанк в американском стиле, не "евродиско" а-ля "Модерн Токинг" — это разбавленный электроникой "сиротский рок" "Ласкового мая" (вот последний для "диско-поло" — истинный кумир!).

144

Laibach (Ла́йбах — немецкое название Любляны) — югославский (ныне словенский) музыкальный коллектив, один из самых известных исполнителей, работающий в стиле индастриал. В музыке и концертных выступлениях группы присутствуют элементы милитаризма и тоталитаризма. — Википедия

145

Кайя и Брегович — альбом Горана Бреговича и польской певицы Кайи, выпущен в 1999 году. Рекомендую!

Зыгмунт (Мунек) Стащик — вокалист группы Т.Love. А вот песня называется "Варшава" (2007).

Content

ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК
ТАТУИРОВКА С ТРИЗУБОМ

Иди, разрисуй мой постапокалипсис в желто-голубой цвет

Нет Бога в Киеве

Граница

Номер одиннадцать

Галичина

Tiempo santo

Восток

Днепр

Донбасс

Киев

Юг

Запад и восток

Запад

Примечания