Марсель Эме

Человек, проходивший сквозь стены

Человек, проходивший сквозь стены (Перевод И. Степновой)

На Монмартре, на третьем этаже дома № 72-Д по улице Оршан, жил человек по имени Дютийоль, который обладал странной способностью беспрепятственно проходить сквозь стены. Этот чиновник третьего класса, служивший в Департаменте регистраций, носил пенсне со шнурком и небольшую черную бородку. Зимой он ездил на службу автобусом, а летом, надев котелок, совершал этот путь пешком.

Свой необыкновенный дар Дютийоль открыл на сорок третьем году жизни. Как-то вечером, когда он стоял в прихожей своей холостяцкой квартирки, внезапно погас свет. Некоторое время Дютийоль ощупью двигался в потемках, а когда свет загорелся, он увидел, что находится на лестничной площадке. Это заставило его призадуматься — ведь дверь его квартиры была заперта изнутри; и вопреки доводам разума ему ничего не оставалось, как проникнуть в нее таким же способом, каким он только что из нее вышел, то есть через стену. Эта странная способность, которая никак не отвечала его духовным запросам, встревожила его. В следующую же субботу он воспользовался ранним окончанием работы и обратился к жившему поблизости врачу, рассказав ему о случившемся. Врач осмотрел больного и убедился в правдивости его слов. Он объяснил причину этой аномалии спиралевидным затвердением щитовидной железы и порекомендовал в качестве лечения максимальную затрату энергии, а также прописал порошки из смеси рисовой муки с гормонами кентавра — по два порошка в год.

Приняв один порошок, Дютийоль убрал остальные в ящик комода и забыл о них. Растрачивать свою энергию ему было не на что, так как его деятельность в Департаменте регистраций отнюдь не требовала особых усилий, а часы отдыха он посвящал чтению газет и коллекционированию марок, что также не вызывало большого утомления. Прошел год, а Дютийоль все еще не потерял своей способности проходить сквозь стены, но он никогда не пользовался ею. Это можно было объяснить только те, что он ни в малейшей степени не был авантюристом и не обладал богатым воображением. Ему даже не приходило в голову войти в квартиру, минуя дверь; он всегда отпирал ее надлежащим образом — с помощью ключа. Так Дютийоль мог бы безмятежно достигнуть старости, не изменив своим привычкам и не испытав даже своей необыкновенной способности, если бы не одно чрезвычайное событие, внезапно нарушившее его покой. Помощника начальника отдела, господина Мурона, перевели на другую должность, а его место занял некий господин Лекюйе, немногословный человек с усами щеточкой. С первого же дня новый начальник невзлюбил Дютийоля за его пенсне со шнурком и черную бородку и всем своим видом показывал, что тяготится им, как старой, никому не нужной вещью. Особенно неприятным было то, что господин Лекюйе решил провести в своем отделе значительные преобразования — они-то и нарушили душевное равновесие его подчиненного. Дело в том, что в течение двадцати лет Дютийоль привык начинать деловые письма следующим образом: «Ссылаясь на Ваше многоуважаемое послание от такого-то числа и памятуя о нашем предыдущем обмене письмами, честь имею сообщить Вам, что…» Эту формулировку господин Лекюйе пожелал заменить более краткой, по-американски деловитой: «В ответ на Ваше письмо от такого-то сообщаю…» Дютийоль не мог примириться с этим новым стилем. Помимо своей воли, он машинально продолжал писать в традиционной манере, и это поразительное упорство навлекало на него все растущую неприязнь со стороны начальника. Атмосфера в отделе становилась для Дютийоля с каждым днем невыносимее. Утром он шел на службу с величайшей неохотой, а вечером, уже улегшись в постель, нередко сразу не мог уснуть и минут пятнадцать предавался размышлениям.

Господина Лекюйе приводил в ярость этот настойчивый консерватизм, мешавший успешному осуществлению его реформ, и он перевел Дютийоля из общей канцелярии в полутемную клетушку рядом со своим кабинетом. Войти туда можно было лишь через узенькую дверку, украшенную табличкой с надписью прописными буквами «Кладовая».

Дютийоль кротко выносил свое беспримерное унижение, но у себя дома, читая в газете отдел происшествий, воображал господина Лекюйе жертвой самых страшных расправ и убийств.

Как-то начальник ворвался в каморку Дютийоля, потрясая письмом.

— Перепишите эту мерзость! — заревел он. — Перепишите эту гнусную мерзость, она позорит мой отдел!

Дютийоль пытался было возражать, но куда там — господин Лекюйе обозвал его старым тараканом и рутинером; уходя, он скомкал письмо и швырнул его в лицо своему подчиненному. В смиренном Дютийоле заговорила гордость. Оставшись один, он сначала почувствовал легкий озноб, а затем на него вдруг снизошло вдохновение: встав из-за стола, он вошел в стену, отделявшую его чулан от кабинета начальника. Предстать перед начальством полностью у него не хватило смелости — из стены высунулась только его голова. Лекюйе, еще не успевший успокоиться, сидел за своим рабочим столом и читал поданные ему на рассмотрение бумаги. В тот момент, когда он ставил какую-то запятую, в комнате раздалось покашливание. Он поднял голову, и взор его в невыразимом смятении остановился на голове Дютийоля, которая, казалось, висела на стене наподобие охотничьего трофея. Но эта голова была живой. Поблескивали стекла пенсне со шнурком, и сквозь них на Лекюйе смотрели полные ненависти глаза. В довершение ко всему голова заговорила:

— Мсье, — произнесла она, — вы негодяй, хулиган, мальчишка!

Разинув рот от ужаса, Лекюйе не мог оторвать глаз от видения… Наконец он вскочил с кресла, ринулся в коридор и вбежал в каморку. Дютийоль, с пером в руке, мирно работал на своем обычном месте, прилежно склонившись над столом. Начальник долго разглядывал его, а затем, пробормотав что-то, вернулся к себе. Но не успел он сесть, как голова снова выглянула из стены:

— Мсье, вы негодяй, хулиган, мальчишка!

В течение одного только этого дня страшная голова, возникала на стене двадцать три раза. Она продолжала являться и в последующие дни, но Дютийоль, успевший войти во вкус злой шутки, уже не довольствовался оскорблениями в адрес начальства. Он стал изрекал мрачные угрозы, выкрикивая их загробным голосом и заполняя паузы демоническим хохотом:

— Оборотень! Оборотень сторожит тебя! (Хохот.) Берегись, он бродит близко и ночью выпьет твою кровь (Хохот.)

Слыша эти жуткие крики, начальник бледнел, у него начинался приступ удушья, волосы вставали дыбом, холодный пот струился по спине. В первый же день он похудел на фунт. В последующую неделю он стал есть суп вилкой и отдавать полицейским честь на военный лад, не говоря уже о том, что он буквально таял на глазах. В начале второй недели карета скорой помощи отвезла его в психиатрическую больницу.

Теперь, освободившись от тирании господина Лекюйе, Дютийоль мог вернуться к своей любимой формулировке: «Ссылаясь на Ваше многоуважаемое послание от такого-то числа…» Но она потеряла для него интерес. В нем проснулась новая потребность, которая настойчиво заявляла о себе, — это была не больше не меньше, как потребность проходить сквозь стены. Без сомнения, для этой цели он мог свободно пользоваться стенами своего дома, что он и делал. Однако человек, обладающий необыкновенным даром, не может без конца растрачивать его по пустякам. Да и вряд ли способность проходить сквозь стены могла долго оставаться самоцелью. Тот, кто вкусил начало приключения, будет стремиться испытать его целиком, чтобы узнать, к чему оно приведет. Так случилось и с Дютийолем. Его обуяла жажда деятельности, он почувствовал непреодолимое желание реализовать свои способности, превзойти себя и свершить нечто необыкновенное. Он постоянно испытывал тоску и томление, как будто из-за стены его звал и манил чей-то голос. К сожалению, однако, перед ним не стояло никакой цели. Чтобы вдохновиться, он жадно читал газеты — в первую голову отдел политики и спорта, так как считал эти области деятельности наиболее достойными. Но, убедившись вскоре, что они ничего не дают человеку, обладающему даром проходить сквозь стены, Дютийоль набросился на отдел происшествий, который оказался весьма многообещающим.

Первую кражу Дютийоль совершил в большом банке на правом берегу Сены. Пройдя сквозь десяток наружных и внутренних стен, он проник к сейфам, набил карманы банкнотами и, прежде чем уйти, куском красного мела расписался, завершив выбранный им псевдоним Гару-Гару[1] изящным завитком, который на следующий день был тоже воспроизведен во всех газетах. Не прошло и недели, как имя Гару-Гару приобрело необычайную популярность. Сочувствие публики было целиком на стороне таинственного вора, так ловко дурачившего полицию. Каждую ночь Дютийоль напоминал о себе новым подвигом, от которого терпел ущерб то банк, то ювелирный магазин, то какой-нибудь богач. В Париже и в провинции не было ни одной женщины, хоть мало-мальски наделенной воображением, которая не испытывала бы страстного желания телом и душой отдаться грозному Гару-Гару. После похищения знаменитого крупного алмаза и ограбления Муниципального банка, которые произошли в течение одной недели, восторг толпы дошел до предела, граничившего с безумием. Министр внутренних дел был вынужден подать в отставку, а за ним и начальник Департамента регистраций. Дютийоль же, став одним из самых богатых людей в Париже, по-прежнему являлся на службу каждое утро точно без опоздания, и поговаривали, что его собираются представить к награде. По утрам в Департаменте он с превеликим удовольствием слушал рассуждения сослуживцев по поводу своих подвигов, совершенных накануне ночью. «Этот Гару-Гару, — говорили они, — замечательный человек, сверхчеловек, гений». От таких похвал Дютийоль смущенно краснел, и в его глазах за стеклами пенсне загорался огонек дружелюбной признательности. В атмосфере всеобщего восхищения он постепенно проникся таким доверием к окружающим, что решил открыть свою тайну. Преодолевая остаток застенчивости, он поднял взор на своих сотоварищей, столпившихся над газетой, в которой сообщалось об ограблении Государственного банка, и скромно проговорил: «Знаете, Гару-Гару — это я». Громкий, неудержимый хохот встретил это признание, и Дютийоля тут же наградили в насмешку… прозвищем Гару-Гару. Вечером, когда чиновники расходились по домам, Дютийолю досталось столько издевательств и злых шуток от сослуживцев, что жизнь показалась ему не такой уж приятной.

Несколько дней спустя, ночью, Гару-Гару дал задержать себя полицейскому патрулю в ювелирном магазине на Рю де ла Пэ. Он распевал трактирную песню, колотя тяжелым золотым кубком по стеклу прилавков, предварительно расписавшись на денежном ящике. У него была полная возможность скрыться от полицейских через стены, но, судя по всему, он хотел, чтобы его арестовали, и сделал это, надо полагать, только для того, чтобы поразить своих сослуживцев, оскорбивших его недоверием. Чиновники и в самом деле были совершенно ошеломлены, увидав фотографию Дютийоля на первых страницах газет. Они горько сожалели о том, что так недооценивали своего гениального коллегу, и в его честь стали отращивать бородки, а некоторые, увлеченные раскаянием и восхищением, даже пытались практиковаться на бумажниках и часах своих близких и знакомых.

Отдаться в руки полиции лишь для того, чтобы поразить нескольких сослуживцев, — не значит ли это проявить поразительное легкомыслие, недостойное человека выдающегося? Однако сознательная воля мало значит в подобных решениях. Дютийолю казалось, что он приносит свою свободу в жертву честолюбивому стремлению отстоять себя перед обидчиками, тогда как на самом деле он катился туда, куда толкал его рок. Для человека, умеющего проходить сквозь стены, невозможна сколько-нибудь успешная карьера, если он хоть раз не побывает в тюрьме. Попав под своды Санте, Дютийоль почувствовал себя баловнем судьбы. Толщина тюремных стен была для него чудесным подарком. На следующий же день удивленные сторожа обнаружили, что заключенный вбил в стену своей камеры гвоздь и повесил на него золотые часы начальника тюрьмы. Он не сумел или не пожелал объяснить, каким образом эта вещь оказалась в его распоряжении. Часы были возвращены законному владельцу, а назавтра вновь оказались у изголовья Гару-Гару вместе с первым томом «Трех мушкетеров», позаимствованным из книжного шкафа начальника тюрьмы. Тюремная стража выбилась из сил. Мало того, она жаловалась, что получает в зад пинки необъяснимого происхождения. Можно было подумать, что у стен есть не только уши, но и ноги. Через неделю после того, как Гару-Гару посадили в тюрьму, начальник Санте, войдя однажды утром в свой кабинет, обнаружил на столе письмо следующего содержания:

«Господин начальник! Учитывая наш обмен мнениями от 17 числа текущего месяца, а также учитывая Ваши общие распоряжения от 15 мая прошлого года, честь имею сообщить, что я только сейчас дочитал второй том „Трех мушкетеров“ и предполагаю бежать из тюрьмы сегодня ночью между двадцатью пятью и тридцатью пятью минутами двенадцатого. Прошу Вас, господин начальник, принять выражения моего глубочайшего уважения. Гару-Гару».

Несмотря на то, что в эту ночь за Дютийолем был установлен строжайший надзор, он исчез ровно в одиннадцать тридцать. На следующее утро эта новость стала достоянием публики и вызвала небывалый взрыв восторга. Дютийоль же, совершив новую кражу, которая вознесла его на вершину славы, даже и не думал скрываться и беззаботно разгуливал по Монмартру. Через три дня после побега, около полудня, он был арестован на улице Коленкур в кафе «Мечта», где в обществе нескольких приятелей пил белое вино с лимонным соком.

Гару-Гару был снова водворен в Санте и заперт на три замка в темном карцере; он оттуда вышел в тот же вечер и, отправившись спать в квартиру начальника тюрьмы, устроился в комнате для гостей. Часов в девять утра он позвонил горничной и велел ей принести завтрак; а когда прибежала стража, позволил ей схватить себя прямо в постели, не оказывая никакого сопротивления. Разъяренный начальник тюрьмы поставил часового у дверей карцера и посадил Дютийоля на хлеб и воду. Но в полдень арестант уже завтракал в соседнем ресторане, откуда, допив кофе, позвонил начальнику тюрьмы:

— Алло! Господин начальник, мне, право, очень неловко беспокоить вас, но когда я уходил, я забыл захватить ваш бумажник и поэтому застрял теперь в ресторане. Сделайте одолжение, пришлите кого-нибудь расплатиться по счету.

Начальник тюрьмы прибежал самолично. Он был так возмущен, что стал изрыгать угрозы и оскорбления. Обидевшийся Дютийоль на следующую ночь сбежал и решил больше не возвращаться. Теперь он принял меры предосторожности — сбрил свою черную бородку и заменил пенсне со шнурком очками в черепаховой оправе. Спортивная каскетка и костюм в крупную клетку с брюками гольф довершили его преображение. Он поселился в небольшой квартирке на авеню Жюно, куда еще до первого своего ареста перевез часть мебели и вещи, которыми больше всего дорожил. Шум славы стал утомлять его, а после пребывания в Санте способность проникать сквозь стены утратила значительную часть своей притягательности. Самые толстые и неприступные стены интересовали его теперь не более, чем легкие ширмы. Проникнуть в сердце громадной пирамиды — вот что стало теперь его мечтой. Обдумывая план путешествия в Египет, он вел пока что самую безмятежную жизнь — коллекционировал марки, ходил в кино, фланировал по улицам Монмартра. Его внешность настолько изменилась, что даже самые близкие друзья не узнавали его, когда он — чисто выбритый и в черепаховых очках — проходил мимо них. Только художник Жан Поль, от которого не ускользало ни малейшее изменение в облике постоянных жителей квартала, узнал его. Столкнувшись как-то утром с Дютийолем на углу улицы Абревуар, художник бесцеремонно обратился к нему на уличном жаргоне:

— Чего это ты канаешь за фраера? Хочешь натянуть бороду мусорам?

Его слова имели приблизительно такой смысл: «Думаешь, я не вижу, для чего ты вырядился таким щеголем? Хочешь сбить с толку сыщиков?»

— Эх, — пробормотал Дютийоль, — он меня узнал.

Это происшествие его обеспокоило, и он решил ускорить свой отъезд в Египет. Но в тот же самый день он влюбился в хорошенькую блондинку, которая дважды встретилась ему на протяжении четверти часа, когда он прогуливался по улице Лепик. Она затмила собой все — коллекцию марок, Египет и пирамиды. Да и блондинка поглядывала на него с большим интересом. Ничто так не поражает воображение современных женщин, как брюки гольф и черепаховые очки — они невольно вызывают образ любимого киногероя и внушают мечты о коктейлях и калифорнийских ночах. Жан Поль рассказал Дютийолю, что красавица, к несчастью, замужем, а муж ее — человек грубый и подозрительный. Этот ревнивец, сам предававшийся разгулу, уходил из дому в десять часов вечера и возвращался в четыре утра. Но перед уходом он неукоснительно принимал меры предосторожности: ставни запирал висячими замками, а двери — на два оборота ключа. Днем он не спускал с жены глаз, а случалось даже, шпионил за ней на улицах Монмартра.

— Экая скважина, жмотина толстокожая, никак не признает за другими права полюбоваться его розочкой.

Предостережение Жан Поля лишь распалило воображение Дютийоля. На следующий день, увидев молодую женщину на улице Толозэ, он отважился пойти следом за ней и, улучив минуту, когда она ожидала очереди в молочной, почтительно поведал ей о своем чувстве и заявил, что знает обо всем — о злодее муже, о запертых дверях и ставнях, но тем не менее будет в ее комнате в этот же вечер. Блондинка зарделась, кувшин для молока дрогнул в ее руке. Обратив на него увлажненные нежностью глаза, она со вздохом прошептала: «Увы, мсье, это невозможно».

Вечером, в десятом часу того же счастливого дня, Дютийоль стоял на улице Норвэн, не спуская глаз с массивной каменной стены, из-за которой выглядывали лишь флюгер и труба небольшого домика. Наконец открылась калитка, вышел человек, тщательно запер ее на ключ и стал спускаться к авеню Жюно. Подождав, пока он исчезнет за поворотом, Дютийоль сосчитал для верности до десяти и бодро ринулся сквозь стену. Преодолев все преграды, он проник в комнату прекрасной узницы. Она восторженно встретила его, и они предавались утехам любви до часу ночи.

Наутро Дютийоль обнаружил досадное обстоятельство — у него сильно разболелась голова. Но он не придал этому значения, — не станет же он из-за такого пустяка пропускать свидание. Ему попались на глаза порошки, завалявшиеся в ящике комода, и он принял один утром, другой — перед обедом. К вечеру головная боль утихла, да он и забыл о ней, волнуясь перед свиданием. Молодая женщина встретила Дютийоля со страстью, рожденной воспоминаниями о прошлой ночи. На этот раз они предавались любви до трех часов утра. На обратном пути Дютийоль почувствовал, что стена комнаты, сквозь которую он проходил, как-то странно теснит его плечи и бедра, но он не обратил на это внимания. Однако, войдя в массивную каменную ограду, он вдруг ощутил явное сопротивление. Казалось, его окружает какая-то жидкая, но с каждой минутой густеющая и уплотняющаяся среда, которая все более сопротивляется его усилиям. Наконец, пройдя каменную толщу уже наполовину, он обнаружил, что не может больше сдвинуться с места, и тогда с ужасом вспомнил о проглоченных порошках. То, что он принял, было не аспирином, а прописанным ему в прошлом году лекарством из смеси рисовой муки с гормонами кентавра. Это средство в сочетании с чрезмерным утомлением от большой затраты энергии дало предсказанный врачом эффект.

Дютийоль оказался замурованным в ограде. Одетый камнем, он и по сей день стоит там. Ночные гуляки, бродя по улице Норвэн в час, когда стихает шум Парижа, слышат какой-то странный, глухой, словно потусторонний, голос и принимают его за стон ветра, гуляющего в переулках Монмартра. Это Гару-Гару оплакивает печальный конец своей блистательной карьеры и сожалеет о столь кратковременной любви.

Иногда в зимнюю ночь, захватив с собой гитару, художник Жан Поль отваживается забрести в гулкую пустыню улицы Норвэн, чтобы утешить песенкой бедного узника. Звуки гитары, извлекаемые его окоченевшими пальцами, проникают в глубины камня, словно капли лунного света.

Талоны на жизнь (Перевод Т. Исаевой)

Из дневника Жюля Флегмона

10 февраля. По городу пронесся нелепый слух о новых ограничениях: чтобы покончить с нехваткой продовольствия и обеспечить им деятельную, полезную часть населения, якобы решено предать смерти не приносящих пользы едоков — рантье, пенсионеров, стариков, безработных и прочих тунеядцев. Пожалуй, я готов признать эти меры справедливыми. Только что встретил соседа — господина Рокантона. Этот пылкий семидесятилетний старец год назад женился на молоденькой женщине двадцати четырех лет.

— При чем тут возраст! — воскликнул он, задыхаясь от негодования. — Раз моя куколка довольна мною!

В самых возвышенных выражениях посоветовал ему достойно и безропотно принести себя в жертву обществу.

12 февраля. Нет дыма без огня! Сегодня завтракал с Малефруа — муниципальным советником департамента Сены, — мы старые друзья. Развязал ему язык бутылкой «Арбуа» и ловко выпытал все подробности. Как я и думал, никто не собирается умерщвлять «бесполезных». Им просто урежут жизнь. Малефруа объяснил мне, что они будут получать талоны на жизнь в зависимости от своей «полезности». Оказывается, карточки уже напечатаны. Я нашел эту мысль столь же удачной, сколь и поэтичной. Помнится, мне даже удалось высказать несколько весьма изящных соображений в этой связи. Вероятно, под влиянием винных паров Малефруа растрогался и смотрел на меня добрыми глазами, увлажненными дружеским сочувствием.

13 февраля. Вопиющее беззаконие! Низость! Гнусные убийцы! Декрет появился в газетах, и что же — среди «потребителей, содержание которых не компенсируется производимыми ими ценностями», фигурируют художники и писатели. В крайнем случае я одобрил бы эту меру применительно к скульпторам, музыкантам, живописцам. Но писатели! Это абсурд, безумие, величайший позор нашего времени. Ведь полезность писателей не подлежит сомнению, в особенности моя. Могу сказать это без ложной скромности. Тем не менее получаю право всего на пятнадцать дней жизни в месяц.

16 февраля. Декрет вступает в силу с первого марта. Списки будут опубликованы восемнадцатого. Все, кого социальное положение обрекает на жизнь по талонам, ринулись искать работу, чтобы перейти в категорию полноправных. Однако правительство проявило дьявольскую предусмотрительность, запретив любые изменения в штатах до двадцать пятого февраля.

Я решил позвонить своему другу Малефруа, чтобы он за оставшиеся дни раздобыл мне местечко привратника или сторожа в музее. Я опоздал. Малефруа только что отдал последнее место рассыльного.

— Какого черта вы так тянули со своей просьбой?!

— Разве мог я допустить, что это коснется меня? Когда мы с вами завтракали, вы ничего не сказали…

— Напротив, я как нельзя более ясно дал вам понять, что эти меры относятся ко всему «бесполезному» населению.

17 февраля. Должно быть, моя консьержка уже рассматривает меня как полумертвого, как привидение, выходца с того света. Во всяком случае, она не сочла нужным принести мне утреннюю почту. Проходя мимо, я как следует отчитал ее.

— Вот, — сказал я, — чтобы набить брюхо лодырям, вроде вас, цвет человечества вынужден принести в жертву свою жизнь!

А ведь так оно и есть. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в несправедливости и нелепости декрета.

Только что встретил Рокантона с молодой женой. Бедный старик достоин сожаления. Он получает всего-навсего шесть дней жизни в месяц. Но еще хуже, что молодость госпожи Рокантон дает ей право на пятнадцать дней. Этот разнобой приводит почтенного супруга в отчаяние. Малютка относится к своей участи философски.

В течение дня видел людей, которых декрет не коснулся. Мне глубоко противны их непонимание, их черная неблагодарность к обреченным. Несправедливое мероприятие кажется им вполне естественным, похоже — оно даже забавляет их. Нет предела человеческой черствости и эгоизму.

18 февраля. Простоял три часа в восемнадцатом округе мэрии, получал талоны. Мы выстроились в шеренги — две тысячи горемык, принесенные в жертву аппетиту «деятельной части населения». И это только начало! Старики отнюдь не составляли большинства. Здесь были и молодые прелестные женщины, осунувшиеся от горя; глаза их, казалось, молили: «Я еще не хочу умирать!» Немало было и жриц любви. Декрет жестоко ущемил их интересы, они получили только семь дней жизни в месяц. Одна из них, стоявшая передо мной, жаловалась, что обречена навсегда остаться публичной девкой.

— Мужчина не успеет привязаться за семь дней! — утверждала она.

Я лично не убежден в этом. Не без волнения и, признаюсь, не без тайного злорадства я обнаружил в очереди собратьев — писателей и художников с Монмартра: тут были Селин, Жан Поль, Даранье, Фошуа, Супо, Тентен, д’Эспарбе и другие. Селин был настроен мрачно. Он сказал, что все это очередные происки евреев. Думаю, на этот раз он ошибся, дурное настроение сбило его с толку. Ведь декрет предоставляет евреям без различия пола, возраста и рода занятий всего полдня жизни в месяц. Толпа негодовала и шумела. Полицейские, приставленные блюсти порядок, обращались с нами презрительно, как с подонками рода человеческого. Когда, истомленные длительным ожиданием, мы начинали бунтовать, полицейские усмиряли наше нетерпение пинками в зад. Я проглотил оскорбление с молчаливым достоинством, но, смерив бригадира полиции взглядом, мысленно выкрикнул слова протеста. Ведь теперь порабощены мы.

Наконец мне вручили карточку на жизнь. Голубые талоны; каждый на двадцать четыре часа жизни, нежнейшей голубизны, цвета барвинка. Они так трогательны, что вызывают слезы умиления.

24 февраля. Неделю тому назад обратился в соответствующее ведомство с просьбой пересмотреть мое дело и учесть личные заслуги. Получил прибавку — сутки в месяц. Лучше, чем ничего!

5 марта. Вот уже десять дней веду лихорадочное существование, даже забросил дневник. Чтобы не упустить и мгновения столь краткой жизни, почти отказался от сна. За последние четыре дня исписал бумаги больше, чем за три недели нормальной жизни, и, несмотря на это, слог мой сохраняет прежний блеск, мысли — прежнюю глубину. С былым неистовством предаюсь и наслаждениям. Хотел бы обладать всеми красивыми женщинами, но это невозможно. Стараясь взять от жизни все, а быть может, просто со зла, плотно обедаю два раза в день по ценам черного рынка. В полдень съел три дюжины устриц, два яйца всмятку, четверть гуся, бифштекс, шпинат, салат, сыр, памплемусс, шоколадное суфле и три мандарина. И хотя сознание печальной действительности не покидало меня, за кофе я испытал некоторое подобие счастья. Похоже, я делаюсь стоиком. Выходя из ресторана, столкнулся с четой Рокантонов. Старый чудак сегодня доживает свой последний мартовский день. В полночь, израсходовав шестой талон, он погрузится в небытие на двадцать пять дней.

7 марта. Посетил юную госпожу Рокантон, в полночь ставшую соломенной вдовой. Она приняла меня очень мило, томность ей к лицу. Мы поболтали о том, о сем, кстати, и о ее муже. Люсетта рассказала мне, как он погрузился в небытие. Оба лежали в постели. За минуту до полуночи Рокантон держал жену за руку и отдавал ей последние распоряжения. Пробило двенадцать, и вдруг она обнаружила, что рука супруга исчезла, рядом с молодой женщиной осталась только пустая пижама, а на подушке — вставная челюсть. Картина, нарисованная Люсеттой, чрезвычайно растрогала нас. Люсетта Рокантон уронила несколько слезинок. Я раскрыл ей объятия.

12 марта. Вчера вечером забрел к академику Перрюку выпить ягодного соку. Чтобы поддержать репутацию «бессмертных», правительство предоставило этим развалинам право на жизнь без ограничения. Перрюк был омерзителен в своем самодовольстве, лицемерии и злобе. Гостей собралось человек пятнадцать. Все мы были обречены и проживали последние мартовские талоны на жизнь. Перрюка это не касалось. Он держал себя снисходительно, считая нас существами низшими, бесправными. Выражал соболезнование, с недобрым огоньком в глазах обещал блюсти наши интересы, пока мы будем отсутствовать, был счастлив донельзя, что получил хоть в чем-то преимущество перед нами. Хотелось обозвать его старым чучелом, сморчком. Смолчал. Ведь рано или поздно я надеюсь занять его кресло.

13 марта. Завтракал у Дюмонов. Они, как всегда, ссорились. Дюмон воскликнул:

— Как бы раздобыть талоны на вторую половину месяца, чтобы никогда не встречаться с тобой!

Это было сказано от души. Госпожа Дюмон зарыдала.

16 марта. Сегодня ночью Люсетта Рокантон ушла в небытие. Она была вне себя от страха, и я решил провести с нею последние мгновения. Поднявшись в половине десятого к Рокантонам, застал Люсетту уже в постели. Чтобы избавить ее от ужаса последних минут, перевел на четверть часа назад стрелки ее часов, лежавших на ночном столике. За пять минут до ухода в небытие Люсетта залилась слезами. Однако, считая, что она располагает еще двадцатью минутами, стала усердно прихорашиваться. Этот порыв кокетства показался мне трогательным. Я не отрывал глаз от Люсетты, чтобы не пропустить момент ее исчезновения. Она заливалась смехом в ответ на одну из моих острот, как вдруг смех оборвался и она исчезла, словно по мановению волшебной палочки. Я коснулся постели, еще хранившей тепло женского тела, и меня объяла тишина, сопутствующая смерти. Все это очень тяжко повлияло на меня. Даже сейчас, утром, когда я пишу эти строки, я все еще не могу опомниться. С момента пробуждения не перестаю подсчитывать оставшиеся мне часы жизни. Сегодня в полночь придет и мой черед.

Ночь. Без четверти двенадцать. Только что лег. Принимаюсь за дневник. Хочу, чтобы временная смерть застала меня на боевом посту, с пером в руке. Полагаю, это говорит о некотором самообладании. Храбрость должна быть изящной и сдержанной. А кто поручится, что смерть, которая мне предстоит, действительно окажется временной?! Что если это просто смерть, настоящая смерть? Не очень-то я верю в обещанное воскрешение. Скорее склоняюсь к тому, что это ловкий ход, попытка позолотить пилюлю. Допустим, пройдут две недели и никто из обреченных не воскреснет. Кто заступится за них? Во всяком случае, не наследники! А если и заступятся? Ничего себе утешение! Внезапно пришло на ум, что обреченные воскреснут все, скопом, в первый день следующего месяца, а это — первое апреля. Недурной повод для шуточек! Меня охватывает панический ужас, и я…

1 апреля. Жив, курилка! Значит, это не было первоапрельской шуткой. Впрочем, я не ощутил течения времени. Очнувшись в своей постели, я все еще был во власти предсмертной тоски. Дневник лежал на подушке, я решил дописать прерванную фразу, но в ручке не оказалось чернил. Обнаружил, что будильник показывает десять. И только тогда догадался, что все уже позади. Мои ручные часы тоже остановились. Решил позвонить Малефруа, спросить его, какое сегодня число. Малефруа был явно недоволен, что я среди ночи поднял его с постели, и не проявил особой радости по поводу моего воскрешения. Но мне необходимо было излить душу.

— Вот видите, — сказал я, — различие между временем пространственным и временем пережитым — не измышление философов. Я живой пример тому! Если хотите знать, абсолютного времени вообще не существует…

— Допустим. Но сейчас уже половина первого, и мне кажется…

— Нет, послушайте, ведь это очень утешительно! Пятнадцать дней, которые я не жил, не утрачены. Я рассчитываю наверстать их в будущем…

— В добрый час и доброй ночи! — отрезал Малефруа.

Наутро, часов в девять, я вышел из дому. Меня поразила резкая перемена во всем. Весна бурно вступила в свои права. Деревья зазеленели, воздух стал легким, улицы приняли иной облик. Женщины тоже стали какими-то весенними. Мысль о том, что мир обходился без меня, вызывала и сейчас вызывает у меня какую-то досаду. Встретил несколько человек, тоже воскресших этой ночью. Обменялись впечатлениями. Матушка Бордие вцепилась в меня и добрых полчаса повествовала о том, как, расставшись с бренной оболочкой на пятнадцать дней, сподобилась райского блаженства. Но самой забавной была, конечно, встреча с Бушардоном, мы столкнулись на пороге его дома. Временная смерть сразила его во сне, в ночь на пятнадцатое марта. А этим утром он проснулся, глубоко уверенный, что избег своей участи. Он как раз шел на свадьбу, считая, что она назначена на сегодня. Между тем ее сыграли уже две недели назад. Я не стал его разубеждать.

2 апреля. Зашел на чашку чая к Рокантонам. Старикашка наверху блаженства. Не ощутив своего отсутствия, он полагает, что без него не могло произойти ничего особенного. Ему даже в голову не приходит, что за девять дней, прожитых в одиночестве, жена могла изменить ему. Рад за него. Люсетта не перестает смотреть на меня зовущими томными глазами. Терпеть не могу эти страстные призывы, когда муж рядом.

3 апреля. Не могу прийти в себя от бешенства. Пока я был мертв, Перрюк, изловчившись, перенес открытие музея Мериме на восемнадцатое апреля. Старый плут отлично знал, что на этом торжестве мне поручена важная речь, которая приоткроет для меня двери академии. Увы! Восемнадцатого апреля я буду витать в небытии.

7 апреля. Рокантон умер вторично. На сей раз он примирился с судьбою и даже любезно пригласил меня на обед. В полночь мы сидели в гостиной за бутылкой шампанского. Перед погружением в небытие Рокантон стоял у камина, вдруг его платье свалилось на ковер. Откровенно говоря, это выглядело довольно забавно. И все же приступ веселья, обуявший Люсетту, показался мне по меньшей мере неуместным.

12 апреля. Сегодня утром ко мне нежданно нагрянул странный посетитель. Это был застенчивый болезненный человек лет сорока, рабочий, отец троих детей. Он хотел продать мне часть своих талонов на жизнь, чтобы как-нибудь прокормить семью. Жена его тоже хворает, он ослабел от лишений, тяжелый труд ему непосилен, а заработка едва хватает на то, чтобы семья не умерла с голоду.

Его предложение привело меня в замешательство. Я почувствовал себя людоедом из сказки, одним из тех мифологических чудовищ, которым приносили дань человечиной. Неловко извинившись, я отказался от его талонов и дал ему немного денег. Но он, сознавая величие приносимой жертвы, не захотел принять их, не заплатив хотя бы днем своей жизни. Не сумел переубедить его и кончил тем, что взял у него один талон. Когда рабочий ушел, засунул талон в ящик, твердо решив не пользоваться им. Этот день жизни, отнятый у ближнего своего, все равно не доставит мне радости.

14 апреля. В метро встретил Малефруа. Он сообщил мне, что декрет уже дает положительные результаты. Состоятельные люди ограничены в своих возможностях, и черный рынок потерял основных потребителей. Вздутые цены заметно снизились. В высоких сферах утверждают, что с этой язвой вскоре будет покончено навсегда.

— Население и теперь уже снабжается лучше, — сказал Малефруа. — Посмотрите, как расцвели парижане!

Наблюдения Малефруа вызвали у меня смешанное чувство удовольствия и горечи.

— Столь же очевидно, — продолжал он, — что отсутствие «бесполезных» основательно разрядило атмосферу, мы зажили легче и спокойнее. Только теперь отдаешь себе отчет, насколько богачи, безработные, интеллигенты и шлюхи опасны для общества; они сеют смуту, вызывают брожение умов, беспорядки и будят несбыточные мечты.

15 апреля. Отклонил приглашение Картере, которые позвали меня на «агонию». Сейчас считается хорошим тоном собирать друзей перед «скачком в небытие». Эту моду ввели любители swing’a. Говорят, их сборища нередко превращаются в оргии. Возмутительно!

16 апреля. Сегодня вечером умираю. Нисколько не боюсь.

1 мая. Ночью, когда я вернулся к жизни, меня ожидал сюрприз. Я воскрес совершенно голый. «Временная смерть» (как теперь принято говорить) застала меня врасплох, на ногах. Такая же история произошла и с гостями художника Рондо, с той только разницей, что он пригласил на «агонию» человек десять, а среди них были и женщины. Воображаю! В этом году май восхитителен как никогда. Обидно будет лишиться пятнадцати дней.

5 мая. Я и в предыдущем отрезке жизни почувствовал, что между «привилегированными» и «бесполезными» назревает конфликт. Теперь это больше не подлежит сомнению. Недовольство час от часу усиливается. Основная причина — обоюдная зависть. Зависть, легко объяснимая у людей, которым отпускают жизнь по талонам. Меня нисколько не удивит, если недовольство выльется в непримиримую ненависть. Убежден, что «привилегированные» в свою очередь завидуют нам, считая нас участниками великой мистерии, людьми, познавшими тайну небытия. «Временная смерть» представляется им своего рода каникулами, тогда как они по-прежнему влачат свои цепи. Вот отчего они становятся сварливыми, впадают в пессимизм. Напротив, в нас быстротечность жизни, необходимость подчиняться новому ритму поддерживает бодрость. Все это пришло мне в голову, когда я завтракал с Малефруа. Холодно иронизируя, а порой переходя в наступление, он то сожалел о моей судьбе, то подчеркивал свои преимущества, как бы стараясь убедить в них самого себя. Так обращаются с другом, принадлежащим к лагерю противника.

8 мая. Утром ко мне пожаловал какой-то субъект и предложил талоны на жизнь по двести франков за штуку. Хотел сбыть мне пятьдесят талонов. Без церемонии выставил его за дверь. Только ширине своих плеч он обязан тем, что не заработал пинка в зад.

10 мая. Четыре дня тому назад Рокантон третий раз погрузился в небытие. Люсетты не видел. Но до меня дошли слухи, что она спуталась с каким-то хлипким, белобрысым юнцом. Представляю себе этого хлыща, сосунка из породы «swing». Что ж! Умываю руки. Крошка никогда не отличалась вкусом. Я знал это и раньше.

12 мая. Торговля талонами на черном рынке процветает вовсю. Спекулянты ходят по квартирам и уговаривают бедняков продавать свою жизнь. Старики рабочие, вынужденные существовать на скудную пенсию, женщины мужья которых арестованы, легко попадаются на удочку. Цена талонов достигла 200–250 франков. Вероятно, это предел. Основные потребители талонов богачи или хотя бы люди с достатком, а их, что ни говори, меньше, чем бедняков. Кроме того, не всякому совесть позволит обращаться с жизнью человека, как с предметом купли-продажи. Я, во всяком случае, не пойду на это.

14 мая. Госпожа Дюмон потеряла свои талоны. Что за невезение! Новые выдадут не раньше чем месяца через два. Госпожа Дюмон обвиняет мужа, говорит, будто он спрятал талоны, чтобы избавиться от нее. Не думаю, чтобы Дюмон был таким злодеем. Весна в этом году восхитительна, как никогда. Обидно умирать послезавтра.

16 мая. Вчера обедал у баронессы Клим. В числе приглашенных был монсеньер Делабонн. Из нас всех он единственный живет без перерывов. Разговор зашел о черном рынке, о спекуляции талонами. Я резко осудил эту постыдную торговлю. Был как нельзя более искренен. Не отрицаю, мне хотелось произвести выгодное впечатление на епископа: он располагает несколькими голосами в Академии. Монсеньер улыбнулся мне с такой добротой, словно выслушал исповедь юного богослужителя, проникнутого апостольским рвением. Заговорили о другом. После обеда в гостиной баронесса вновь принялась докучать мне черным рынком и ценами на жизнь. Она доказывала, что я призван играть видную роль в обществе, что человек большого и неоспоримого литературного таланта обязан отличаться широтой взглядов и, продлив себе жизнь, посвятить ее благу отечества, приумножению духовных богатств. Заметив, что я в нерешительности, баронесса вынесла наш спор на суд гостей. Все они единодушно посмеялись над моими сомнениями и ложной чувствительностью. Тогда спросили мнения монсеньера. Он ограничился притчей, полной глубокого смысла: «У трудолюбивого землепашца было мало земли. Соседи его свою землю оставляли в залежь. Откупив часть нивы у нерадивых соседей, наш трудолюбивый землепашец обработал ее, засеял, собрал богатую жатву, коей поделился со своими ближними». Я позволил блестящему обществу уговорить себя и наутро, убежденный в своей правоте, приобрел пять талонов. Чтобы не даром прожить эти дополнительные дни, удалюсь в деревню, где не покладая рук буду работать над своей книгой.

20 мая. Вот уже четыре дня, как я в Нормандии. Не считая кратких прогулок, все время посвящаю работе. Декрет о жизни почти не затронул крестьян. Даже старики получили по двадцать пять дней в месяц. Чтобы закончить главу, мне понадобился дополнительный день, и я попросил старого крестьянина уступить мне талон. Он полюбопытствовал, каковы парижские цены. Я сказал, что там талон продают по двести франков. — Вы что, смеетесь надо мною?! — воскликнул он. — У нас свинья стоит дороже! — Сделка не состоялась. Завтра после обеда вернусь в Париж, хочу умереть в своей — кровати.

3 июня. Вот так приключение! Поезд опоздал, временная смерть застигла меня, когда мы подъезжали к Парижу. Я вернулся к жизни в том же купе, увы — нагишом, но вагон уже стоял на запасном пути в Нанте. Сколько неприятностей! Сколько хлопот! Я до сих пор болен. По счастью, ехал с приятелем, который отправил мою одежду домой.

4 июня. Встретил Мелину Баден — актрису из «Арго». Она рассказала мне невероятную историю. Поклонники Мелины во что бы то ни стало хотели отдать ей часть своей жизни, и Мелина к 15 мая стала обладательницей двадцати одного талона. Она утверждает, что использовала все талоны, иначе говоря, прожила в этом месяце тридцать шесть дней. Пришлось отделаться шуткой:

— Месяц май, который в угоду вам удлинился на пять дней, поистине галантный месяц.

Мелина была возмущена моим скептицизмом. Подозреваю, что у нее слегка помутился рассудок.

11 июня. Драма у Рокантонов. Только сегодня узнал об этом. Пятнадцатого мая Люсетта принимала своего белобрысого. Ровно в полночь оба погрузились в небытие. Они вернулись к жизни в той же кровати, но не одни — между ними лежал воскресший Рокантон. Люсетта и блондинчик сделал вид, что незнакомы, однако Рокантон считает это маловероятным.

12 июня. Стоимость талонов достигла астрономических цифр, их не купишь дешевле, чем по пятьсот франков за штуку. Видимо, бедняки стали больше дорожить жизнью, а богачи и подавно. В начале месяца купил десять талонов по двести франков, а назавтра получил письмо от дядюшки Пьера из Орлеана. В нем лежали еще девять талонов. У бедняги припадок ревматизма, и он решил дождаться облегчения в небытии. Итак, я обладатель девятнадцати талонов. В месяце тридцать дней. У меня пять лишних. Легко смогу их продать.

15 июня. Меня навестил Малефруа. Он в отличном настроении. То, что люди платят огромные деньги за право жить, как он, — полный месяц, вернуло ему утраченный оптимизм. Наконец до него дошло, что судьба «привилегированных» достойна зависти.

20 июня. Работаю не покладая рук. Если верить молве, Мелина Баден вовсе не сумасшедшая. Есть и другие люди, которые воображают, что прожили в мае больше чем тридцать один день. Несколько человек говорили мне об этом. Всегда найдутся простаки, готовые верить подобным небылицам.

22 июня. Желая отомстить Люсетте, Рокантон пошел на черный рынок и купил талонов на десять тысяч франков — для себя одного. Его жена вот уже десять дней в небытии. Кажется, Рокантон раскаивается в своей жестокости. Одиночество гнетет его; он так осунулся, что сам на себя не похож.

27 июня. Басня о том, что для некоторых избранников месяц май продлен, подтверждается. Лавердон, человек, заслуживающий доверия, убеждал меня, что в мае лично он прожил тридцать пять дней. Опасаюсь, что паек на жизнь сведет всех с ума.

28 июня. Рокантон вчера утром умер от горя. Речь идет не о временной смерти, а о самой настоящей. Похороны завтра. 1 июля, когда Люсетта воскреснет, она уже будет вдовой.

32 июня. Надо признать, что понятие времени еще не исследовано до конца. Сущая головоломка! Вчера утром купил газету. Она была датирована тридцать первым июня.

— Вот оно что! — говорю я, — значит, в июне тридцать один день!

Продавщица, которую я знаю много лет, смотрит на меня с недоумением. Просматриваю газетные заголовки: «Господин Черчилль отбывает в Нью-Йорк между тридцать девятым и сорок пятым июня», — а на улице слышу, как один прохожий говорит другому:

— Я должен быть в Орлеане не позже тридцать седьмого числа!

Иду дальше, встречаю Бонриважа, глаза его блуждают. Он поделился со мной своими тревогами; я постарался ободрить его. Ничего не поделаешь! К концу дня сделал ценное наблюдение: те, кто живет не по талонам, не подозревают, что течение времени нарушено, а люди, сбитые с толку, подобно мне, поверили россказням о продлении июня. Малефруа, с которым я поделился своими сомнениями, не понял ничего и решил, что я попросту свихнулся. Но что мне теперь до этих отвлеченных мудрствований. Со вчерашнего вечера влюблен, отчаянно влюблен. Познакомился с ней у Малефруа. Любовь с первого взгляда! О несравненная Элиза!

34 июня. Видел Элизу вчера и сегодня. Именно о такой женщине я мечтал всю жизнь. Мы обручились. Завтра она на три недели уезжает в неоккупированную зону. Решили повенчаться, когда Элиза вернется. Я слишком счастлив, чтобы беседовать об этом с дневником.

35 июня. Проводил Элизу на вокзал. Садясь в поезд, она сказала:

— Я приложу все усилия, чтоб вернуться не позже шестидесятого июня!

Поразмыслив над ее обещанием, встревожился. Ведь я сегодня истратил последний талон. Какое число будет у меня завтра?

1 июля. Люди, с которыми я заговариваю о тридцать пятом июня, не понимают меня. Эти пять добавочных дней прошли мимо их сознания. По счастью, есть и такие, которые прожили эти дни и в курсе дела. Как занятно! У меня вчера было тридцать пятое июня, а у них тридцать второе или сорок третье. В ресторане встретил человека, который дожил до шестьдесят шестого июня. Видимо, у него был недурный запас талонов!

2 июля. Будучи уверен, что Элиза в отъезде, не напоминал ей о себе. Но какое-то смутное беспокойство все же заставило меня позвонить ей. Элиза заявила, что знать меня не знает и никогда не видела. Я пытался доказать ей, что она провела со мной упоительные дни; пусть она не сомневается в этом! Мои слова ее позабавили, но не убедили. Элиза согласилась встретиться со мной в четверг. Я смертельно встревожен.

4 июля. Все газеты полны «Аферой с талонами». Это — самый крупный скандал в нынешнем сезоне. Состоятельные люди скупали талоны в огромном количестве, и благодаря этому экономия продуктов сведена к нулю. Некоторые случаи вызывают законное негодование. Говорят, что мультимиллионер мсье Вадэ с 30 июня до 1 июля прожил тысячу девятьсот шестьдесят семь дней — итого, пять лет и четыре месяца — сущая безделица! Беседовал с известным философом Ивом Мироно. Он объяснил мне, что каждый индивидуум живет миллиарды лет, но в этой бесконечности сознание запечатлевает лишь отрывочные, чередующиеся видения, из которых складывается жизнь человека. Он высказал еще много тонких соображений, но я не понял их. Правда, голова моя была занята другим. Завтра увижу Элизу.

5 июля. Видел Элизу! Увы! Все потеряно, мне не на что надеяться! Она не усомнилась в искренности моих слов. Я так взывал к ее памяти, что растрогал ее. Однако мне не удалось разбудить в Элизе ни ответной нежности, ни прежнего влечения. Напрасное красноречие! Подозреваю, что она предпочла Малефруа. Неужели вспышка страсти, овладевшая нами в памятный вечер 31 июня, — только случайная, минутная прихоть? Где же оно, родство душ? Жестоко страдаю. Надеюсь, из этого страдания родится книга, которая сделает меня богатым.

6 июля. Новый декрет! Талоны на жизнь отменены! Но мне все равно…

Декрет (Перевод В. Дмитриева)

В самый разгар войны внимание воюющих сторон привлек вопрос о длительности лета, еще не обсуждавшийся достаточно широко. Можно было заранее сказать, что для решения этого вопроса почти ничего не было сделано, и люди, как это часто бывает, оставались во власти укоренившихся привычек. С первого взгляда весьма примечательной казалась та необычайная легкость, с какою наступление лета можно было приблизить на один или два дня. В сущности, ничто не мешало приблизить его и на двенадцать дней, и на двадцать четыре дня, и даже на больший срок. Появилась теория, что люди в состоянии управлять временем. На всех континентах и во всех странах главы государств и министры принялись изучать философские трактаты; на заседаниях правительств немало рассуждали о времени относительном, абсолютном и субъективном и даже о его сжимаемости. Стало ясно, что понятие времени, усвоенное нашими предками и тысячелетия бывшее неизменным, просто-напросто смешной вздор. Старый, неумолимый бог Хронос, чья коса внушала некогда такой ужас, в значительной мере утратил авторитет. Считавшийся ранее неумолимым, он теперь был вынужден повиноваться людям, двигаться с той быстротой, какой они требовали: порой замедлять свое течение, порой переходить на мерный бег, не говоря уже о тех головокружительных скоростях, когда его седая борода развевалась за спиной… Куда девалась важность Хроноса? Хоть чучело из него набивай! Люди становились владыками времени и намеревались распоряжаться им с куда большей изобретательностью, чем мог вообразить развенчанный бог, предпочитавший спокойную жизнь.

Сначала, однако, власти не умели использовать новое завоевание науки. Испытания, проведенные втайне, не дали каких-либо полезных результатов.

Между тем народы проявляли недовольство. Почти во всех странах люди были мрачны и хмуры: они ели черный хлеб, пили суррогатные напитки с сахарином, мечтая о вкусной пище, о хорошем табаке. Война длилась уже долго, конца ей не предвиделось. Да и могла ли она когда-нибудь кончиться? Каждый из противников верил в свою победу, но опасался, что ее придется долго ждать. Этому страху поддавались и представители правящих кругов. Их мучило нетерпение, и они бледнели, думая о возложенной на них ответственности. Само собой разумеется, о заключении мира и речи быть не могло: этому препятствовали соображения престижа, а также ряд других причин. Досаднее всего было то, что люди до сих пор не придумали, как заставить время работать на них.

Наконец благодаря посредничеству Ватикана был заключен международный договор, освободивший народы от кошмаров войны, ничего не меняя в ходе военных действий. Это оказалось очень просто: решили перевести время во всем мире сразу на семнадцать лет вперед. Этот срок учитывал максимально возможную длительность вооруженного конфликта. Правда, военные проявляли беспокойство, находя, что выбранный срок недостаточен. Но, слава богу, когда по обнародовании декрета мир в один миг сделался на семнадцать лет старше, оказалось, что война кончилась, а новой развязать не успели; о ней только поговаривали.

Можно было думать, что все народы испустят вздох облегчения, радостный крик. Ничего подобного! Никто даже не почувствовал, что время сделало неожиданный скачок. Правда, события, которым надлежало совершиться за эти годы, внезапно похищенные у времени, были записаны в мемуарах. Каждый помнил (или ему казалось, что он помнит), как он жил в течение этих семнадцати лет. Деревья успели вырасти, дети — появиться на свет; одни люди умерли, другие разбогатели, третьи разорились; вина стали выдержанными, некоторые государства исчезли с карты… Словом, как будто никакого перерыва не произошло. Иллюзия была полной.

Помнится, в день вступления декрета в силу я находился в Париже, у себя дома, сидел за письменным столом и работал над рукописью, пятьдесят страниц которой были уже готовы. Я слышал, как в соседней комнате моя жена разговаривала с нашими детьми — пятилетней Марией-Терезой и двухлетним Кловисом. А через секунду я уже очутился в Гавре, на морском вокзале, куда только что приехал из трехмесячного путешествия по Мексике. Хоть я довольно хорошо сохранился, но уже начал седеть. Книга моя была давным-давно напечатана; окончание ее оказалось ничуть не хуже начала, и это позволяло думать, что я действительно ее написал. За эти семнадцать лет мною было издано еще около дюжины других книг, которые, вынужден признаться, тоже оказались преданными забвению (ведь публика так неблагодарна!). Путешествуя по Мексике, я регулярно получал письма от жены и четырех своих детей, из которых двое — Луи и Жюльетта — родились уже после того, как декрет был опубликован. Воспоминания о том, как я жил в течение этих семнадцати лет, были не менее достоверны и ярки, чем воспоминания о других периодах моей жизни. У меня не было чувства, что я обманут, и если бы я не знал о декрете, то даже не подозревал бы о том, что время сделало скачок.

В конечном счете все произошло так, словно человечество действительно прожило эти семнадцать лет, хотя на самом деле они длились лишь какую-то долю секунды. Может быть, оно действительно их прожило? Об этом немало спорили. Философы, математики, врачи, богословы, метафизики, теософы, академики, инженеры написали на эту тему огромное количество заметок, статей, докладов и диссертаций. В поезде, по дороге из Гавра в Париж, я просмотрел три брошюры, где трактовался этот вопрос. Известный физик Теодор Костюм в тезисах своей «Теории выравнивания времени» доказывал, что эти семнадцать лет были в самом деле прожиты. Р. П. Бишон в своем «Трактате о суперизмерениях» доказывал обратное, то есть что они не были нами прожиты. Наконец, господин Бономе, профессор Сорбонны по кафедре юмора, в «Соображениях о влиянии смеха на государственный строй» утверждал, что время шло как обычно, а пресловутый декрет был просто-напросто грандиозным блефом, придуманным правительствами. Это объяснение показалось мне несколько натянутым и даже недостойным пера профессора Сорбонны. Я убежден, что господина Бономе никогда не изберут в Академию, так ему и надо. Все же я не мог прийти к определенному выводу: были прожиты эти семнадцать лет или не были?

В Париже я попал в знакомую обстановку, хотя, возможно, впервые переступил порог своей квартиры. Действительно, за эти семнадцать лет мы успели переехать с Монмартра в Отей. Жена и дети ожидали меня; встреча с ними доставила мне радость и нисколько не удивила. Были реальностью эти годы, как бы взятые в скобки, или же нет, но перерыва в течении времени не чувствовалось; границы, которыми этот период отделялся от предыдущих и последующих лет, различить было невозможно, все казалось цельным. Не изумило меня и оживленное движение на парижских улицах, вновь запруженных автомобилями. Отсутствие затемнения, свободная продажа всех товаров, нормально действующее отопление, такси — все казалось привычным, как когда-то до войны.

Обнимая меня, жена сказала, смеясь:

— Наконец-то! Мы не виделись целых семнадцать лет!

Подтолкнув ко мне восьмилетнего Луи и шестилетнюю Жюльетту, она добавила:

— Вот твои младшие дети; ты видишь их впервые.

Впрочем, дети сразу меня узнали и повисли у меня на шее. Я уже начал думать, что профессор Бономе недалек от истины, утверждая, что скачок времени был мистификацией.

Мы решили провести летние каникулы на бретонском побережье. Отъезд был назначен на пятнадцатое июля. До этого я должен был ненадолго съездить в Юру, чтобы повидаться со своим старым другом — композитором, который поселился в родной деревне и уже пять-шесть лет тяжело болел.

Накануне утром, второго июля, я поехал по делам в центр Парижа, взяв с собой младшую дочурку. Когда на площади Согласия мы ожидали, стоя на островке безопасности, пока поток машин пронесется мимо, Жюльетта показала пальчиком на отель «Крийон» и здание Морского министерства: «А это что?» Удовлетворив ее любопытство, я с тяжелым чувством вспомнил о днях немецкой оккупация и добавил, скорее для себя, чем для дочки:

— Тебя тогда еще не было на свете. Шла война, Франция была побеждена. Немцы заняли Париж. Их флаг развевался над зданием Морского министерства. Немецкие моряки стояли на часах у ворот, вот здесь, на тротуаре. И на этой площади, и на Елисейских полях — везде можно было увидеть зеленые мундиры… Французы постарше уже не надеялись, что дождутся их ухода…

Утром 3 июля 1959 года я сел на Лионском вокзале в поезд и к полудню прибыл в Доль. Мой друг жил в восемнадцати километрах от города, в деревне, расположенной в лесу Шо. Автобус, регулярно поддерживавший сообщение с этой деревней, отходил в половине первого. Я не знал этого и опоздал на несколько минут. Чтобы ожидавший меня друг не волновался, я взял напрокат велосипед, но было очень жарко, и я решил отправиться в дорогу во второй половине дня, полагая, что покрою все расстояние за один час. Я позавтракал не торопясь. Готовили здесь очень вкусно, к столу подали отличное амбуазское вино.

Когда я выехал, надвигалась гроза. Небо покрылось большими темными тучами, а жара и духота были нисколько не меньше, чем в полдень. Вдобавок меня одолевала невыносимая головная боль; я приписал ее обильному завтраку и крепкому вину. Боясь, как бы гроза не застала меня в пути, я поехал напрямик, проселком, и в конце концов заблудился. Гроза разразилась, когда я, миновав несколько поворотов, все еще катил по скверной лесной дороге, на которой телеги оставили глубокие колеи, затвердевшие от зноя. Я попытался найти убежище в подлеске, но дождь хлынул с такой силой, что листва не давала защиты от него. Тут я заметил у края дороги плетеный навес на четырех кольях. Под ним лежал дубовый чурбан, на который я и присел, чтобы без особых неудобств переждать грозу.

Из-за низко нависших туч и проливного дождя казалось, что день в чаще леса уже клонится к вечеру. Сгущавшиеся сумерки озарялись голубоватыми вспышками молний; при каждой вспышке кругом отчетливо выступали стволы высоких дубов. Между раскатами грома, которым вторило лесное эхо, слышался шум, сначала как будто монотонный; лишь потом ухо начинало различать в нем разнообразные оттенки. Это вода струилась по листве Усталый, с отяжелевшей головой, я некоторое время боролся со сном, но в конце концов задремал, уткнув голову в колени.

Я проснулся от ощущения, что куда-то проваливаюсь. Во сне падение было нескончаемым, как будто я летел с крыши небоскреба. Гроза кончилась, небо прояснилось. Мало того, грозы словно не бывало: почва была совершенно сухой, даже потрескавшейся; ни на кустах, ни на деревьях, ни на траве не блестело ни единой капли. Лес производил такое впечатление, как будто дождя не было уже давно. В просветах листвы виднелось светло-голубое небо, в то время как после ливня оно обычно бывает ярко-синим.

Внезапно я заметил, что лес изменился: меня окружали уже не высокие старые деревья, а молодые, самое большее двадцатилетние. Навес, под которым я укрывался, исчез, так же как и большой бук, у подножия которого он находился. Не было и чурбана, еще недавно служившего мне сиденьем: я лежал на голой земле. Единственным предметом, который я узнал, был высокий двойной столб, вероятно, обозначавший границу общинных владений. Впрочем, это нисколько не облегчало мое положение. Сначала я подумал, что мое первое зрительное восприятие этого лесного пейзажа было неверным из-за плохого освещения. Впрочем, эта странная перемена как-то мало меня беспокоила. Головная боль прошла, и я чувствовал во всех членах, во всем теле какую-то необычайную легкость; настроение было приподнятым. Мне пришла в голову шутливая мысль: уж не заблудился ли я в лесу Броселианды, не околдовала ли меня фея Моргана?

В поисках убежища я несколько отошел от дороги; теперь, подняв велосипед, я вновь вышел на нее. Дорога, очевидно, должна была быть грязной, в лужах и вязких рытвинах; но она оказалась совершенно сухой, твердой, без всяких следов прошедшего дождя. «Чудеса продолжаются!» — подумал я, не теряя хорошего расположения духа.

Через четверть часа я выехал на открытое место — равнину, окруженную со всех сторон лесом. Ярко освещенные заходящим солнцем, на фоне лугов и полей виднелись крыши домов и колокольня. Плохая дорога сменилась более узкой, но со щебеночным покрытием. На столбе я прочел название деревни; это была совсем не та, куда я ехал.

Прокол шины в двухстах или трехстах метрах от деревни заставил меня продолжать путь пешком. На краю канавы, в нескольких шагах от кустов орешника, я заметил старика крестьянина, который глядел на поле пшеницы. Почти рядом с ним в кустах стояли еще двое мужчин; они тоже глядели на высокие хлеба. Эти мужчины были в зеленых мундирах, в сапогах, какие носили немецкие солдаты в дни оккупации. Впрочем, это не особенно меня удивило: я подумал, что мундиры, оставленные немцами при отступлении, были разобраны местными крестьянами, которые теперь донашивали их. Этих дюжих молодцов лет сорока пяти, с загорелыми лицами, вполне можно было принять за крестьян. Однако у них была военная выправка: пояса, пилотки, наголо бритые затылки привели меня в недоумение.

Старик, казалось, не замечал их присутствия. Высокий, сухопарый, он стоял неподвижно, выпрямившись; в нем чувствовалось гордое достоинство, присущее старым юрским крестьянам.

Когда я подошел, один из них обратился к старику по-немецки, хваля хорошее состояние хлебов (очевидно, он знал в этом толк). Старик медленно повернул голову и ответил ровным, спокойным голосом:

— Вам каюк. Американцы вот-вот появятся. Лучше удирайте подобру-поздорову!

Тот, кто заговорил со стариком, видимо, не понял его слов и смущенно улыбнулся. Когда я подошел, старик призвал меня в свидетели этого простодушия:

— Ни черта им не втемяшишь. С ними толковать — все одно, что с моими сабо… Как есть дикари!

Ошеломленный, я некоторое время молча смотрел на старика, а затем спросил:

— Я не ошибаюсь? Это в самом деле немецкие солдаты?

— Похоже на то! — пробурчал старик не без иронии.

— Но каким образом они тут очутились? Что они здесь делают?

Старик смерил меня недоброжелательным взглядом и оставил мой вопрос без ответа; потом спросил в свой черед:

— Вы, должно, из свободной зоны?

Я пробормотал что-то, принятое моим собеседником за утвердительный ответ, ибо он начал рассказывать об условиях жизни в оккупированной зоне. В полном замешательстве я не мог уследить за его речью, в которой все время мелькали нелепо для меня звучавшие термины: «свободная зона», «оккупированная зона», «немецкие власти», «реквизиция», «пленные» и другие слова, приводившие меня в недоумение. Оба немца уже направлялись к деревне; они шли тяжело, вразвалку, как солдаты, не знающие, куда деваться от скуки.

Внезапно я резко прервал старика:

— Что вы городите? У меня уши вянут! Ведь война давным-давно кончилась!

— Давным-давно? Ну, это как сказать… — ответил он не спеша. — Ведь и двух лет не прошло, как она началась!

В деревенской лавке, где немецкий унтер-офицер рылся в открытках, я купил газету, бросив на прилавок монету и машинально, не глядя, взяв сдачу. Газета была датирована 3 июля 1942 года. Огромные заголовки: «ВОЙНА В РОССИИ», «ВОЙНА В АФРИКЕ» — вызывали в памяти события, современником которых я когда-то был, те события, развитие и конечный исход которых я знал… Забыв, где нахожусь, я стоял у прилавка, погрузившись в чтение. Крестьянка, пришедшая что-то купить, говорила о своем сыне-военнопленном, о приготовленной для него посылке. Нынче утром она получила от него письмо: он работал на ферме в Восточной Пруссии. Рассказ этой женщины совпадал с сообщениями газеты, но я все же отказывался верить глазам и ушам.

В лавку вошел мужчина лет пятидесяти, в коротких брюках и гамашах, тщательно причесанный, со свежим цветом лица, похожий на помещика. Судя по словам, которыми он обменялся с хозяином, это был мэр общины. Мы разговорились и вместе вышли. Из осторожности, инстинктивно стремясь не выдать всей нелепости своего положения, я заговорил о длительности лета, потом о переводе времени. Мэр расхохотался и сказал:

— Да, я слыхал об этом, когда ездил последний раз в Доль. Месяца два тому назад супрефект толковал мне о переводе времени. Помнится, и в газетах кое-что писали насчет этого. Неплохая шутка! Забавно! Перевести время, подумать только!

Задав ему еще несколько вопросов, я наконец понял, к великому своему облегчению, что произошло в деревне. Из-за забывчивости администрации или из-за плохой работы почты декрет о переводе времени не был здесь опубликован, и эта маленькая община, затерявшаяся в лесах, отстала на семнадцать лет. Я открыл было рот, чтобы рассказать мэру, какой допущен анахронизм, но в последнюю минуту решил воздержаться. Он не поверил бы мне и мог бы принять меня за сумасшедшего. Мы продолжали беседовать о войне. Мне любопытно было узнать, как отнесется собеседник к моим прогнозам; он их полностью отверг. Действительно, если исходить из существовавшего положения, будущее казалось неправдоподобным.

Прощаясь со мной, мэр объяснил, как добраться до цели моего путешествия, деревни Вьей-Луа. Я сделал большой крюк, и мне нужно было проехать еще тринадцать километров.

— На велосипеде вы доедете минут за сорок пять, еще успеете до ночи! — сказал мэр.

Я выразил сомнение, стоит ли пускаться в дорогу так поздно. Мэр заметил, что для молодого человека, вроде меня, тринадцать километров — пустяки. Я возразил, что пятидесятишестилетнего мужчину никак нельзя назвать молодым. Мой собеседник выразил живейшее изумление и стал уверять меня, что я выгляжу намного моложе.

Я переночевал в деревенской гостинице. Прежде чем заснуть, я некоторое время размышлял о том, что со мной случилось. Первое удивление прошло, и я даже не испытывал особой досады. Если бы у меня было больше свободного времени, я бы охотно провел несколько дней с этими беднягами, отставшими от жизни на семнадцать лет и все еще находившимися в первой половине века; я вновь с горестным чувством пережил бы несчастья, которые обрушились на мою родину. Мне хотелось выяснить кое-какие загадочные обстоятельства, связанные с этим возвращением в прошлое; сначала я не обратил на них внимания. Например, любопытно, что в деревне получали старые парижские газеты и письма от военнопленных из Восточной Пруссии. Следовательно, между этим селением, где все еще был 1942 год, и остальным миром, жившим уже в 1959 году, существовали какие-то связи. В каком тайнике времени хранились, прежде чем попасть по адресу, газеты, отправленные из Парижа семнадцать лет назад? И где были сейчас пленные, которые еще не вернулись, но уже не могли находиться в Восточной Пруссии? Я заснул, продолжая думать о том, каким же таинственным образом смыкаются две эпохи?

На другое утро, встав очень рано, я сделал несколько неожиданных открытий. В скудно меблированной комнатке не было зеркала, и мне пришлось, чтобы побриться, открыть свой дорожный несессер. Заглянув в зеркальце, я убедился, что на вид мне не пятьдесят шесть лет, а под сорок. К тому же я чувствовал себя гораздо бодрее, движения мои стали более легкими. Не скажу, чтобы этот сюрприз показался мне неприятным; но он очень смутил меня. Через несколько минут мне бросилось в глаза и другое: моя одежда тоже «омолодилась». Вместо серого костюма, бывшего на мне, когда я выехал из Парижа, я был одет в другой, старомодный; мне смутно помнилось, что когда-то я его носил. Деньги в моем бумажнике оказались выпуска не 1959 года, а 1941, а некоторые — и более раннего выпуска. Ситуация усложнялась: вместо того, чтобы посетить прошлое в качестве путешественника во времени и ограничиться ролью стороннего наблюдателя, я становился неотъемлемой частью этого прошлого, и у меня не было никакой уверенности в том, что удастся вырваться из него. Доводы, которыми я пытался себя успокоить, нельзя было назвать вескими. «Жить в какую-либо эпоху, — говорил я себе, — значит воспринимать окружающий мир и самого себя так, как свойственно людям этой эпохи». Я старался убедить себя, что достаточно переступить границы общины — и я снова обрету прежний облик, увижу все таким же, как раньше; миру для этого не понадобится менять свое лицо.

В семь часов утра я приехал во Вьей-Луа. Мне не терпелось увидеть моего друга Борнье; ему, конечно, будет интересно узнать, что со мною произошло. К тому же он, вероятно, волновался, ибо ждал меня еще вчера. По дороге мне попались два немца на мотоциклах, в железных касках, и я с беспокойством убедился, что еще не вернулся в 1959 год. В самом селении немцев не было.

Вскоре я подъехал к дому, где два года назад уже гостил у своего друга. Ставни были закрыты, садовая калитка заперта. Я знал, что Борнье встает поздно, и мне не хотелось его будить, но желание поскорее увидеться с ним было еще сильнее, и я несколько раз громко его позвал. Трое молодых людей, проходивших по улице с вилами на плечах, услышали меня и остановились. Я узнал от них, что мой друг в плену; об этом недавно написала его жена, находившаяся в Париже.

— Он работает на ферме в Силезии. Неподходящее для него занятие! — промолвил один из парней.

Некоторое время мы молчали. Я представил себе хрупкого, слабосильного композитора, согнувшегося над заступом.

— Бедняга Борнье! — заметил я. — Ему и так нелегко пришлось зимой, а тут еще воспаление легких, которое свалит его через полгода… Не везет ему!

Молодые люди удивленно переглянулись и молча двинулись дальше. Некоторое время я смотрел на дом с закрытыми ставнями, вспоминая о своей последней поездке сюда. Борнье сидел за роялем, играл только что сочиненный им «Тоскующий лес». Моя дочь впоследствии часто исполняла эту вещь, мотив мне запомнился, и я начал было напевать его, думая о своем друге, который сейчас надрывал свои силы в Германии. Потом он заболеет, его отпустят, и он приедет сюда, чтобы написать эту музыку, о которой, возможно, пока даже не помышляет…

Голос мне изменил. Объятый паническим желанием поскорее вырваться из плена времени, я вскочил на велосипед и покатил к Долю.

По дороге мне то и дело попадались следы немецкой оккупации. Я во всю мочь нажимал на педали, спеша проехать лес; быть может, его границы совпадали с границами прошлого, и лесная сень способствовала воскрешению миновавших лет?

Добравшись до опушки леса Шо, я облегченно вздохнул, убежденный, что вырвался из заколдованного круга. Каково же было мое разочарование, когда под самым городом, проезжая мост через Ду, я обогнал взвод немецких солдат, которые возвращались после ученья, горланя песню… Удивительно, конечно, что в лесных деревнях все еще был 1942 год; это было вызвано, по-моему, тем, что декрет о переводе времени остался невыполненным на небольшой территории. Это объяснение казалось мне достаточно логичным. Но теперь, очевидно, уже нельзя было подходить к проблеме с этой точки зрения. Дело обстояло не так просто: все смешалось, все перепуталось. Да, вчера, 3 июля 1959 года, я уехал из Доля, но вернулся в него 4 июля 1942 года. Быть может, декрет аннулировали вопреки представлению о необратимости времени? Но в этом случае у всех жителей города должны были сохраниться воспоминания о том, как они провели эти семнадцать лет; между тем я убедился, что они ничего не помнят. Я пришел к нелепому выводу, что одновременно существует два Доля: в одном еще был 1942 год, а в другом — 1959. Вероятно, так везде. Я уже не надеялся, что в Париже мне удастся вернуться в свою эпоху.

Совершенно растерявшись, я сошел с велосипеда и присел на мостике через канал Дубильщиков. Мне решительно не хватало мужества сызнова начинать уже прожитую жизнь… Даже то, что я стал на семнадцать лет моложе, нисколько не радовало меня.

«Это иллюзия, — думал я. — Молодость, все знающая наперед, — не молодость. Мне предстоит вторично прожить целых семнадцать лет… Я богаче опытом, чем все старики Франции, вместе взятые. Я — несчастный старик, хотя мне легко предсказать решительно все, что будет. Случайности для меня исключены, ожидание грядущего не заставит мое сердце биться сильнее. Да, я старик… Мне придется влачить унылое существование всеведущего бога. В течение семнадцати лет со мной не может произойти ничего неожиданного. Я не смогу даже надеяться на что-либо».

Прежде чем сесть в поезд, надо было вернуть велосипед, но тот магазин, где я взял его напрокат, еще не существовал. На его месте был магазин зонтиков. Владелец магазина, человек лет тридцати, стоял на пороге. Для очистки совести я спросил, не знает ли он в Доле магазин велосипедов Жана Дрюэ.

— Такого нет, — ответил он. — Я знаю наверняка, но это забавно — ведь меня самого зовут Жан Дрюэ.

— Да, любопытное совпадение! — сказал я. — А вы не собираетесь начать когда-нибудь торговать велосипедами?

Он расхохотался. Очевидно, мысль, что он может в один прекрасный день заняться этим делом, показалась ему очень смешной.

— Нет, это меня ничуть не прельщает. Конечно, ничего плохого в торговле велосипедами нет, но что общего между ними и зонтиками?

Его лицо было молодым, свежим, смеющимся. Но я знал, что через семнадцать лет оно будет обезображено волчанкой…

Садясь в поезд, я еще питал некоторую надежду, что увижу Париж таким же, как при отъезде из него. Мое положение было до того странно, что я считал возможным столь же необыкновенный обратный скачок во времени; но поезд приближался к Парижу, а все оставалось без перемен. И за окном, и на всех промежуточных станциях мне попадались на глаза немецкие военные, которых нимало не беспокоил вопрос, в каком году они живут. Из разговоров пассажиров (кое-кто из них возвращался домой после нескольких дней отсутствия) было ясно, что в столице еще 1942 год. В купе царила тяжелая атмосфера военных лет, оккупации. Ни в Доле, где я провел очень мало времени, ни в деревнях, окруженных лесом Шо, действительность не казалась такой гнетущей. Все говорили о том, как плохо везде живется; о чем бы ни заходила речь, рано или поздно возвращались к этой теме. Гадали, чем кончится война, толковали о пленных, о трудностях жизни, о черном рынке, о свободной зоне, о Виши, о нужде. У меня щемило сердце, когда я слышал, как пассажиры обсуждали ход событий, от которых зависела их судьба. Вероятное они принимали за достоверное… Мне, знавшему, чем все кончится, хотелось вывести их из заблуждения, но правда была чересчур фантастична, и я не мог опираться на нее, чтобы опровергнуть казавшиеся неоспоримыми доводы, на которых основывались убеждения моих соседей.

Сидевшая напротив меня старушка рассказала, что едет в Париж за девятилетним внуком, живущим в Отее; ему грозил туберкулез от недоедания. На каникулы родители отправляли его к бабушке, но в октябре, к началу школьных занятий, ей приходилось отвозить его обратно. Она без конца распространялась о легочных заболеваниях.

На Лионском вокзале еще до того, как поезд остановился, я увидел прогуливавшегося по перрону немецкого жандарма. Париж был оккупирован. По правде сказать, мне не требовалось доказательств…

Выйдя из вагона, я направился к метро, но заметил, что забыл шляпу. Вернувшись за нею, я обнаружил, что моя соседка-старушка оставила в купе довольно объемистый пакет. Я взял его, рассчитывая передать владелице, но не смог разыскать ее ни на перроне, ни в метро, хотя думал, что нагоню ее, ибо она ехала, как и я, в Отей. В поисках ее я пропустил два поезда и сел в третий. Напротив меня сидел немецкий офицер.

С пакетом в руках я приехал в Отей часов в восемь вечера. Было еще светло, но я напрасно искал свой дом. На месте нового здания, в котором я снял квартиру в 1950 году, стояла ограда, за нею виднелись деревья. Тогда я вспомнил, что живу еще в районе Монмартра, на улице Ламарк, где мне предстоит провести еще восемь лет… Я снова спустился в метро.

На улице Ламарк мне открыла дверь наша служанка, имя которой я неожиданно вспомнил. Она спросила, хорошо ли я съездил. Я приветливо ответил, почувствовав к ней симпатию при мысли, что через год негр с площади Пигаль сманит ее от нас, а впоследствии выбросит на улицу…

Было уже девять часов; жена не ждала меня и обедала. Услышав мой голос, она выбежала в переднюю. Я растрогался до слез, увидев ее молодою, двадцативосьмилетнею, и горячо ее обнял. Но она не знала, что накануне я был на семнадцать лет старше; для нее я не изменился, и мое волнение несколько ее удивило. В ванной, где я наскоро приводил себя в порядок, она спросила, как я съездил в Жиронду, и я тотчас же вспомнил, что когда-то, в эту самую пору, совершил поездку туда. Я рассказал о различных дорожных происшествиях, случившихся со мною, и, кажется, в тех самых выражениях, какими пользовался когда-то. Но у меня было такое впечатление, словно я говорю не то, что хочется, а то, что вынужден говорить, как если бы играл на сцене.

Жена сказала, что Кловис уже спит, что страшно трудно найти для него детскую муку. Он здоров, но для своих четырнадцати месяцев весит слишком мало. Позавчера, когда я уезжал из Парижа, Кловис сдавал экзамены на аттестат зрелости… Я не стал спрашивать о младших детях — Луи и Жюльетте, ибо знал, что их еще нет на свете. Мне придется ждать девять лет, пока родится Луи, и целых одиннадцать, пока родится Жюльетта. В поезде я уже думал об этом, подготовился, но все-таки не мог с этим примириться. В конце концов я задал осторожный вопрос: «А другие дети как?» Жена вопросительно подняла брови, и я поторопился добавить: «Дети Люсьена». Но я дал маху, ибо мой брат Люсьен должен был жениться только через два года, и детей у него пока не было. Я исправил свою ошибку, заявив, что обмолвился и хотел сказать не «Люсьена», а «Виктора». Эта оговорка меня смутила: я подумал, что теперь буду постоянно путать две эпохи, даже в разговоре на серьезные темы.

В коридоре мы встретили няньку, которая уносила Марию-Терезу в детскую. Моя старшая дочь, еще накануне помолвленная, превратилась в трехлетнюю малютку… Хотя я ожидал этого, тем не менее мое разочарование было велико; моя отцовская нежность оказалась перед испытанием. Когда дочь стала взрослой девушкой, мы всем делились, понимали друг друга с полуслова; с таким маленьким ребенком это было невозможно. Ну, ничего, у меня будут другие радости… Стараясь утешиться, я подумал, что зато годы детства — эти лучшие годы жизни — для Марии-Терезы еще впереди.

Мы перешли в столовую, и жена извинилась за скудость обеда.

— Нынче у нас очень скромное меню: все эти дни ничего нельзя было купить. К счастью, я достала у Брюне пару яиц и полкруга колбасы.

Я сказал (вернее, как бы услышал со стороны, что сказал):

— Кстати, мне удалось раздобыть кой-какую провизию. Правда, не так много, как хотелось бы, но все же кое-что я привез: дюжину яиц, фунт свежего масла, сто граммов настоящего кофе, копченого гуся и бутылку постного масла.

Я сходил в переднюю за пакетом и развернул его в полной уверенности, что найду в нем все перечисленные мною продукты. Так оно и вышло. Я не испытывал ни малейших угрызений совести: этот пакет должен был быть в моих руках, я должен был развернуть его здесь, в эту самую минуту, в присутствии жены. Так нужно было, мне оставалось лишь подчиниться необходимости. Я даже усомнился, что пакет принадлежал старушке. То, что я забыл в купе шляпу, казалось мне теперь уловкой судьбы, придуманной для того, чтобы вновь завладеть мною и направить в русло уже прожитой жизни.

Мы кончали обед, когда входная дверь с грохотом открылась и опять захлопнулась. В передней кто-то выругался.

— Это дядя Том, — сказала жена. — Он пьян, как всегда.

Да, я совсем забыл про дядю Тома. В прошлом году бомба разрушила его дом в Нормандии, его жена погибла, оба его сына были в плену. Мы приютили его. Он стал все свое время проводить в бистро, стараясь утопить горе в вине. Алкоголь действовал на него плохо; дядя становился сварливым, начинал скандалить. Поэтому его присутствие очень нас обременяло. Этим вечером настроение у него было прескверное, но я встретил его очень ласково и терпеливо сносил его брюзжание. Ведь дядя Том через три месяца умрет; я помнил его агонию. Он ужасно тосковал по сыновьям и все повторял: «Как хочется вернуться на родину!»

Всю ночь я крепко спал и не видел никаких снов. Проснувшись утром, я уже не чувствовал с такой остротой, как накануне, что попал в новую, непривычную обстановку. В квартире мне опять стало знакомо все до мелочей, я играл с детьми, ни о чем не думая. Правда, мне не хватало Жюльетты и Луи, но я уже не так болезненно ощущал их отсутствие, как вчера вечером; мне было уже труднее представить себе их лица. Воспоминания об прожитых мною вперед семнадцати годах стали, казалось, несколько бледнее. Утренние газеты я прочел с интересом: хотя конечный исход текущих событий и был мне известен, но я не мог вспомнить все их перипетии и последовательность.

Я проехал в метро до площади Мадлен и кое-где побывал, но вид парижских улиц меня не удивил. Прошлое для меня смыкалось с настоящим, словно этих семнадцати лет не было. На площади Согласия я увидел немецких моряков, стоявших на карауле перед зданием Морского министерства, и нисколько не пожалел, что Жюльетты нет со мною.

В течение дня у меня было несколько поразительных встреч. Особенно большое впечатление произвела на меня встреча с моим закадычным другом, художником Д. Мы столкнулись лицом к лицу на углу улицы Аркады и улицы Матюрен. Я обрадовался и хотел было протянуть ему руку, но он не заметил моей дружеской улыбки и прошел мимо. Лишь тогда я вспомнил, что пройдет целых десять лет, пока мы познакомимся. Конечно, я мог бы побежать за ним и найти какой-нибудь предлог для знакомства, но что-то помешало мне это сделать: не то уважение к нему, не то покорность року. Мне даже не пришла в голову мысль, что можно упредить время и подружиться с Д. раньше, чем было суждено. И все же эта встреча меня огорчила, я почувствовал разочарование и нетерпение.

За несколько минут до этого я повстречал Жака Сарьета, будущего жениха моей Марии-Терезы. Его вела за руку мать; в другой руке он держал обруч. Я поздоровался с мадам Сарьет, которая начала разговор о своих детях, в особенности о Жаке. Добрая женщина, не менее чем ее муж, стремившаяся помочь возрождению Франции, сообщила мне, что они избрали для Жака поприще священнослужителя. Я сказал ей, что это правильно.

В метро, возвращаясь на Монмартр, я оказался в обществе Роже Л., парня лет тридцати, к которому я никогда не испытывал расположения. Он был расстроен и поведал мне, что его финансовые дела очень плохи. Я с любопытством посмотрел на этого невзрачного человека, который лет через двенадцать должен был стать обладателем огромного состояния, нажитого бесчестными спекуляциями. Пока он разглагольствовал о том, как нуждается, я видел его таким, каким он стал впоследствии: торжествующим, наглым, хамоватым богачом. Но сейчас это был хилый на вид бедняк, державшийся скромно, разговаривавший робко. Он внушил мне и сострадание, и отвращение, когда я вспомнил о предстоявшей ему блестящей карьере.

После обеда я остался дома и вынул из ящика начатую рукопись, пятьдесят страниц которой были, как я упомянул, написаны мною не без таланта. Но, заранее хорошо зная, что будет после пятидесятой страницы, я не чувствовал никакого желания приняться за работу и с унынием подумал, что теперь в течение семнадцати лет моя жизнь будет переливанием из пустого в порожнее, нудным повторением задов…

Меня интересовало одно: как произошел этот таинственный скачок во времени? Но выводы, к которым я пришел, были обескураживающими. Накануне я уже предвидел, что в моем сознании будут одновременно существовать два мира, между которыми была разница во времени, равная семнадцати годам. Теперь я должен был примириться с кошмарным положением, что имеется бесчисленное множество миров, а время есть не что иное, как переход моего сознания из одного мира в другой. Вот сейчас — ровно три часа; я осознаю вокруг себя мир, в котором я фигурирую с пером в руке. Прошла секунда; кругом — уже иной мир, где моя роль изменилась: я отложил перо. Однажды человечество сразу перескочило то, что принято называть семнадцатилетним периодом времени; лишь я один после этого прыжка проделал, неизвестно почему, тот же путь в обратном направлении. Я вообразил себе все это множество миров, где мне предстояло существовать… Какая безотрадная перспектива! В конце концов я заснул, уронив отяжелевшую голову на стол.

Лишь через месяц я описал свое приключение и, перечитывая сейчас этот рассказ, горько сожалею, что не был более точен. Я упрекаю себя за то, что не сумел предвидеть случившееся после этого; за несколько недель я так привык к прежней жизни, что все последующее изгладилось из моей памяти. К счастью или несчастью, я забыл все, что должно произойти со мною в течение ближайших семнадцати лет. Я забыл, как выглядят мои еще не родившиеся дети; я уже не помню исхода войны, не знаю, как и когда она кончится. Я все забыл и когда-нибудь, возможно, усомнюсь в том, что пережил это. Воспоминания о моей жизни за этот период, записанные здесь, так скудны, что если впоследствии мне удастся проверить, насколько они точны, их можно будет принять просто за предчувствия. Листая газеты, размышляя о политических событиях, я пытаюсь пробудить свою память, чтобы вырваться из томительного плена, но напрасно! Лишь иногда, все реже и реже, я испытываю всем знакомое чувство уже виденного однажды.

Пословица (Перевод В. Дмитриева)

При свете висячей лампы, озарявшей кухню, господин Жакотен смотрел на своих домочадцев, склонившихся над обеденным столом. Они в свой черед искоса поглядывали на главу семейства, явно опасаясь, как бы он не выместил на них плохое настроение. Господин Жакотен был твердо убежден, что все приносит им в жертву, забывая о себе; он неустанно заботился о том, чтобы в семейном кругу царила справедливость, но на самом деле был самодуром, и из-за вспышек его сангвинического темперамента, которые никогда нельзя было заранее предвидеть, в семье царила тягостная атмосфера, немало раздражавшая его самого.

Узнав сегодня о том, что его представили к академическим пальмам, господин Жакотен намеревался за десертом сообщить об этом во всеуслышание. Запив глотком вина последний кусок сыра, он собирался было преподнести свой сюрприз, но ему показалось, что члены его семьи совсем не подготовлены к приятной новости. Он медленно обвел всех взглядом, начиная с жены, чей болезненный вид и робкое, печальное лицо отнюдь не делали ему чести в глазах сослуживцев. Затем глава семьи посмотрел на тетю Жюли, занимавшую место у камина, на что ей давали право возраст и многочисленные тяжелые недуги. Положительно за эти семь лет он истратил на нее больше денег, чем она оставит им в наследство! Наконец господин Жакотен перевел глаза на обеих своих дочерей, семнадцати и шестнадцати лет. Они служили в магазине и получали по пятьсот франков в месяц, но одевались как принцессы: часы-браслетка, золотая булавка в вырезе блузки… Словом, они выглядели совсем не так, как следовало бы на их месте. И еще спрашивают, куда деваются деньги, и еще удивляются! Господин Жакотен явственно ощутил, что его обкрадывают, сосут его кровь, злоупотребляют его добротой. Вино ударило ему в голову; его широкое лицо, и без того всегда красное, побагровело.

Таково было настроение господина Жакотена, когда его взгляд упал на младшего сына, тринадцатилетнего Люсьена, который с самого начала обеда старался быть незамеченным. Его бледность показалась отцу подозрительной. Мальчик не подымал глаз, но, чувствуя, что на него смотрят, обеими руками теребил край своего черного фартука, какие носят школьники.

— Тебе непременно хочется его порвать? — вкрадчиво спросил отец. — Ты, кажется, делаешь для этого все, что можешь?

Оставив фартук в покое, Люсьен положил руки на стол и склонился над тарелкой, не решаясь искать поддержку во взглядах сестер. Он был один перед надвигавшейся грозой.

— Я с тобой говорю! Мне кажется, ты мог бы мне ответить. Похоже, у тебя совесть нечиста.

Люсьен испуганно взглянул на отца. Он не надеялся отвести от себя подозрения и знал, что отец будет разочарован, если не увидит страха в его глазах.

— Определенно, у тебя совесть нечиста. Ну-ка, скажи, что ты делал сегодня?

— Я был с Пишоном. Он сказал, что зайдет за мною в два часа. Когда мы вышли из дому, то встретили Шапюзо, которого послали за покупками, и вместе ходили вызывать врача к его больному дяде, он еще позавчера жаловался на боли в печени…

Но отец понял, что его хотят отвлечь всякими россказнями, и возразил:

— Какое тебе дело до его печени? Небось, когда печень болит у меня, это тебя мало беспокоит! Скажи лучше, где ты был утром?

— Я… я ходил с Фурмоном посмотреть дом, что сгорел вчера на улице Пуанкаре.

— Как, весь день шлялся? С утра до вечера? Но, разумеется, если ты бил баклуши, значит, уроки уже приготовил?

Вопрос был задан так ласково, что сразу стало видно: пощечины не миновать.

— Уроки? — пробормотал Люсьен.

— Да, уроки.

— Я готовил их вчера вечером, после того как вернулся из школы.

— Я не спрашиваю, готовил ли ты их вчера вечером. Я спрашиваю, приготовил ли ты уроки на завтра?

Драма назревала; всем хотелось избежать ее, но из опыта было известно, что всякое вмешательство при подобной ситуации лишь испортит дело и злость господина Жакотена выльется во вспышку ярости. Обе сестры Люсьена дипломатично делали вид, будто все это их не касается, а мать, чтобы не участвовать в тяжелой сцене, отошла к буфету. Господин Жакотен уже готов был взорваться, но ему не хотелось окончательно похоронить новость о том, что его представили к академическим пальмам. Все обошлось бы, если бы не тетя Жюли; движимая великодушием, она не сдержалась:

— Ну что вы пристали к бедному мальчику? Он же вам сказал, что занимался вчера вечером. Надо же ему и поиграть!

Оскорбленный в своих лучших чувствах, господин Жакотен сухо возразил:

— Попрошу вас не вмешиваться в воспитание моего сына! Я — его отец — знаю, что делаю, и хочу, чтобы он вел себя так, как я считаю нужным. Когда у вас будут свои дети, можете выполнять все их капризы!

Тетя Жюли, которой было семьдесят три года, заподозрила, что намек на ее будущих детей не что иное, как насмешка. Обидевшись в свою очередь, она вышла из кухни. Люсьен провожал ее сочувственным взглядом, пока она, отворив дверь в сверкающую чистотой столовую, ощупью искала на стене выключатель.

Когда дверь за тетей Жюли закрылась, господин Жакотен призвал всех в свидетели, что он не сказал ничего такого, чем можно было оправдать ее уход. Он пожаловался, что его нарочно старались рассердить, выставить грубияном. Ни жена, ни дочери, убиравшие со стола, не решились поддержать его, хотя, быть может, это разрядило бы атмосферу. Их молчание было новым оскорблением, и господин Жакотен гневно обратился к Люсьену:

— Я все еще жду твоего ответа. Приготовил ты уроки или нет?

Люсьен понял, что, затягивая ответ, ничего не выиграет, и принудил себя броситься в воду:

— Нет, я не сделал урока по французскому.

В глазах отца появился радостный огонек. Ему, видимо, доставляло удовольствие мучить мальчика.

— Почему же, скажи на милость?

Люсьен пожал плечами в знак неведения и даже удивления, как будто вопрос был нелеп.

«Я его отлуплю-таки!» — пробормотал отец, впиваясь в Люсьена взглядом.

С минуту он молчал, созерцая, до какой глубины нравственного падения дошел его неблагодарный сын, который без всякой основательной причины не приготовил урока и даже, очевидно, не раскаивается в этом…

— Я так и думал! — начал наконец господин Жакотен, повышая голос с каждым словом. — Ты не только опять взялся за свое, ты еще и упорствуешь. В прошлую пятницу учитель дал вам задание. У тебя была целая неделя, чтобы его выполнить, но ты не удосужился это сделать. И если бы я не спросил, ты отправился бы завтра в школу, так и не приготовив урока. Мало того, ты сегодня весь день лодырничал, шлялся. И с кем? С Пишоном, Фурмоном, Шапюзо — с самыми что ни на есть шалопаями, худшими учениками класса. С такими же лентяями, как и ты. Рыбак рыбака видит издалека! Уверен, что тебе не пришло бы в голову провести часы досуга с Берюшаром. Ты считаешь, что дружить с прилежным учеником унизительно. Да Берюшар и не стал бы с тобой дружить! Я уверен, что он не захотел бы водиться с тобою, он никогда не шалит. Шалить — на это ты мастер. Берюшар работает. Вот почему он один из лучших учеников. На прошлой неделе его поместили в списке тремя строчками выше тебя. Думаешь, это мне приятно? Ведь я весь день сижу в конторе с его отцом. А он — не бог весть кто. В самом деле, что представляет собой Берюшар-отец? Работяга, конечно, но способностей у него — кот наплакал. И в политике он разбирается нисколько не лучше, чем в делах. Он и понятия не имеет о политике. Ему это известно, и когда мы толкуем на разные темы, он чувствует себя не в своей тарелке. Но когда ему случается говорить о своем мальчишке — первый, мол, ученик! — он отыгрывается, кладет меня на обе лопатки. Каково это мне? У меня, к несчастью, нет такого сына, как у Берюшара… Первый по языку, первый по арифметике! Так и хапает все награды… Вот это сынок! Люсьен, перестань вертеть кольцо от салфетки! Я не допущу, чтобы ты слушал меня с таким видом, как будто тебя здесь нет. Слышишь? Или без пары затрещин ты не вспомнишь, что я твой отец? Лодырь, бездельник, лоботряс! За целую неделю не приготовить урока! Если бы у тебя было совести хоть на грош если бы ты хоть на минуту задумывался над тем, как отцу тяжело, то не поступал бы так. Ты не знаешь, что такое благодарность, иначе ты выучил бы урок. Я весь день тружусь не покладая рук! На мне лежат заботы обо всех вас, о вашем будущем. А когда я состарюсь и выйду в отставку, кто обо мне позаботится? Нужно рассчитывать только на самого себя, а не на других. Я ни у кого не одалживал даже су, всегда сам выпутывался из беды. Родные мне никогда не помогали. Отец не позволил мне учиться в школе, двенадцати лет меня отдали в мастерскую. Мне приходилось в любую погоду возить тележки с товаром. Зимой я мерз, летом моя рубаха прилипала к потной спине… А тебе живется вольготно, тебе повезло — у тебя слишком добрый отец. Но так продолжаться не может. Подумать только: урок по родному языку! Лодырь, шалопай! Быть добрым — значит быть бесхарактерным. А я-то собирался повести вас всех в среду на будущей неделе смотреть «Бургграфов»! Я так и знал, что дома меня ждет неприятность. Когда меня нет — во всем беспорядок: и уроки не приготовлены, и по хозяйству не ладится. И, разумеется, выбрали именно такой день… — Господин Жакотен сделал многозначительную паузу. Из скромности и деликатности он даже полузакрыл глаза. — День, когда я узнал, что меня хотят представить к академическим пальмам! Да, вот какой день вы выбрали!

Господин Жакотен выждал несколько секунд, чтобы: посмотреть, какое впечатление произвели его слова. Но после столь длинной обличительной речи они не дошли до сознания домочадцев. Эти слова услышали, но пропустили мимо ушей, как и все остальное. Лишь одна госпожа Жакотен, знавшая, что муж уже два года ждет награды за безвозмездное выполнение обязанностей казначея местного филармонического общества, поняла, что произошло какое-то важное событие, но не разобрала толком, в чем дело. Слова «академические пальмы» показались ей странными, несуразными, и она представила себе мужа, в фуражке почетного музыканта, сидящим на самой верхней ветке кокосовой пальмы. Наконец она постигла переносный смысл этих слов (немалую роль здесь сыграла боязнь, что ее упрекнут в недостаточном внимании) и уже раскрыла было рот, чтобы выразить приличествующую случаю радость. Но момент был упущен: господин Жакотен, которому равнодушие членов семьи доставляло горькое наслаждение, испугался, как бы слова жены не смягчили оскорбительного молчания, и поспешил опередить ее.

— Итак, дальше! — произнес он со скорбной усмешкой. — Как я уже сказал, у тебя была целая неделя, чтобы приготовить урок. Да-с, целая неделя! Интересно, за какой срок выполнил задание Берюшар? Уверен, что ему не потребовалось недели. Ни шести дней, ни пяти. Ни даже трех или двух дней. Берюшар приготовил урок на другой же день! Что же вам задали?

Люсьен, не слушавший его, задержался с ответом. Отец заорал на него так оглушительно, что потревожил тетю Жюли в ее комнате. С распущенными волосами, в ночном капоте, она появилась на пороге.

— Что тут такое? Зачем вы мучаете мальчика, хотелось бы мне знать!

К несчастью, в эту минуту господин Жакотен был целиком поглощен мыслями об академических пальмах; поэтому его терпение лопнуло. Обычно он не позволял себе «выражаться», даже будучи вне себя от ярости. Но когда старуха, которую они приютили из милости (а также в расчете получить наследство) позволила себе столь бесцеремонно разговаривать с ним, с человеком, которого вот-вот наградят академическими пальмами, — это показалось ему верхом наглости.

— Вы! — прорычал он. — Я вот скажу вам сейчас словечко из пяти букв.

Тетя Жюли выпучила глаза, не веря ушам, а когда господин Жакотен уточнил, какое слово из пяти букв он имел в виду, старушка упала в обморок. В кухне раздались крики ужаса; некоторое время стаканы, блюдца и пузырьки с лекарствами драматически позвякивали. Сестры Люсьена и его мать суетились вокруг тети Жюли, утешая ее и всячески выражая сочувствие, что еще больше ожесточало господина Жакотена. Они старались не смотреть на него, но, когда случайно встречались с ним взглядом, в их глазах можно было прочесть порицание. Он чувствовал себя виноватым, жалел старую деву, искренне раскаивался в сорвавшейся с языка грубости и охотно извинился бы, но всеобщее осуждение задевало его гордость. Когда тетю Жюли увели в ее комнату, он громко и раздельно проговорил:

— Я в третий раз спрашиваю тебя, что вам задали?

— Сочинение, — сказал Люсьен. — Нужно объяснить пословицу: «Чем торопиться — лучше загодя в путь пуститься».

— Только и всего? Не понимаю, почему это тебя так затруднило.

Люсьен покачал головой, выражая сомнение в легкости задания.

— Во всяком случае, урок надо приготовить. Тащи сюда тетради и за работу!

Люсьен взял свою сумку, валявшуюся в углу кухни, достал черновую тетрадку и написал вверху чистой страницы: «Чем торопиться — лучше загодя в путь пуститься». Как медленно он ни писал, на это ушло не более пяти минут. Затем он уставился глазами на написанное и начал грызть ручку.

— Я вижу, что ты принимаешься за дело без большой охоты, — сказал отец. — Как тебе угодно! Я не спешу и, если понадобится, буду ждать всю ночь.

И он принял позу поудобнее.

Взглянув на отца, Люсьен сообразил, что его спокойный вид не предвещает ничего доброго, и попытался обдумать пословицу. «Чем торопиться — лучше загодя в путь пуститься». Это, по его мнению, было настолько очевидно, что никаких доказательств не требовало. Он с отвращением вспомнил басню Лафонтена «Заяц и черепаха». Его сестры, уложив тетю Жюли, ставили посуду в шкаф, и, хотя они старались делать это тихо, все же посуда звенела, что ужасно раздражало господина Жакотена; ему казалось, что Люсьен воспользуется шумом, дабы оправдать свое ничегонеделание. Вдруг раздался страшный грохот: мать уронила в раковину кастрюлю, которая, отскочив, упала на каменный пол.

— Осторожнее! — пробурчал господин Жакотен. — Это действует на нервы! Разве можно работать, когда кругом шумят, как на базаре? Уходите, дайте Люсьену спокойно заниматься! Убрали посуду — идите спать!

Женщины тотчас же покинули кухню. Люсьен, оставшись наедине с отцом и вообразив, что ему придется сидеть над пословицей до самого утра, заревел.

— Это делу не поможет! — сказал отец. — Перестань, дурачок!

Голос его был по-прежнему ворчлив, но с оттенком сочувствия, ибо господин Жакотен, пристыженный только что вызванной им драмой, пытался загладить свою вину снисходительным отношением к сыну. Почувствовав это, Люсьен заплакал еще горше. Слезы закапали на тетрадь. Тронутый этим зрелищем, отец перенес свой стул по другую сторону стола и уселся рядом с Люсьеном.

— Ну, возьми платок, утрись и перестань! Ты уже не маленький, пора понимать, что я тебя браню, желая тебе же добра. Потом ты скажешь: «А папа был прав!» Когда отец бывает строг — ребенку польза. Даже Берюшар заявил мне это вчера. Он постоянно колотит сына: и по щекам его хлещет, и ногой пихает, и даже пускает в ход плетку… Результаты получаются отличные! Я уверен, что его мальчишка не собьется с дороги и далеко пойдет. Но я не могу систематически бить ребенка… разве что время от времени. У каждого свои понятия о воспитании, вот что я ответил Берюшару. Я считаю, что лучше воззвать к детскому уму.

Ободренный этими словами, Люсьен перестал плакать, что несколько встревожило отца.

— Надеюсь, ты не воображаешь, что я проявляю слабость, разговаривая с тобой по-человечески?

— О нет, папа! — ответил Люсьен глубоко убежденным тоном.

Успокоившись на этот счет, господин Жакотен ласковее взглянул на сына. Затем он подумал, что может разрешить себе быть великодушным и вызволить Люсьена из затруднительного положения, в которое тот попал из-за какой-то пословицы.

— Я вижу, что если не примусь за дело сам, то ты не справишься до утра. Ну, начнем! Итак: «Чем торопиться, лучше загодя в путь пуститься». Поразмыслим: «Чем торопиться…»

Только что сочинение на эту тему казалось господину Жакотену до смешного легким. Но сейчас, когда на него легла ответственность, он уже иначе смотрел на задание. С озабоченным лицом он несколько раз перечитал написанное Люсьеном и пробормотал:

— Это пословица.

— Да! — подтвердил Люсьен, с возродившейся надеждой ожидая, что еще скажет отец.

Его доверие смущало господина Жакотена. Мысль, что его престиж поставлен на карту, действовала ему на нервы.

— Задавая этот урок, учитель ничего вам не сказал?

— Он добавил: «Не вздумайте ссылаться на „Зайца и черепаху“, вы должны найти пример сами». Вот что он сказал.

— А ведь верно! — проговорил господин Жакотен. — «Заяц и черепаха» — отличный пример. Как я сразу не подумал?

— Но ведь учитель не велел его брать.

— Не велел… Ничего не поделаешь. Ну, если все запрещать…

Сдвинув брови, господин Жакотен пытался найти мысль или хотя бы фразу, с которой можно было бы начать. Он Отличался довольно скудным воображением. Эта пословица начала вызывать у него и страх, и злость. Мало-помалу выражение его лица стало таким же тоскливым, как и у Люсьена, когда тот принялся за урок.

Наконец господину Жакотену пришла в голову идея использовать газетный заголовок «Гонка вооружений», попавшийся ему утром на глаза. Ход его мыслей был таков: одна страна готовится к войне заблаговременно, в изобилии производя пушки, танки, самолеты, пулеметы; соседняя же страна вооружается медленно, в результате чего оказывается совершенно неподготовленной, когда вспыхивает война, а потом тщетно пытается наверстать упущенное. Превосходный материал для сочинения!

Но прояснившееся было лицо господина Жакотена вновь омрачилось: он вспомнил, что его политические убеждения не позволяют ему выбрать столь тенденциозный пример. Как досадно, что он слишком честен и не может поступиться своими убеждениями! Несмотря на их незыблемость, он чуть-чуть жалел сейчас, что не принадлежит реакционной партии; это дало бы возможность без всяких угрызений совести использовать пришедшую ему в голову мысль. Впрочем, он тут же спохватился, вспомнив об академических пальмах, но досада не прошла.

Люсьен с беспокойством ожидал, чем кончатся размышления отца. Он считал, что его освободили от необходимости самому объяснять пословицу, и совсем о ней не думал. Но затянувшееся молчание казалось ему слишком долгим. Глаза у него слипались, и он не мог удержаться от продолжительного зевка. Отец, наморщивший лоб в поисках другого примера, воспринял зевоту Люсьена как упрек и стал еще больше нервничать. Но, как он ни напрягал ум, ничего не выходило. Мешала проклятая гонка вооружений: она намертво пристала к пословице, и чем больше он старался забыть от этом неподходящем примере, тем навязчивее тот вновь появлялся в его мозгу. Время от времени он озабоченно поглядывал на сына.

Когда господина Жакотена уже покинула надежда решить стоявшую перед ним задачу и он собирался признаться в своем бессилии, ему в голову неожиданно пришла другая идея; навязчивая мысль о гонке вооружений приняла новую форму. И на этот раз дело шло о соревновании, но спортивном; к нему готовились две команды гребцов: одна — методически, а другая — спустя рукава.

— Ну, пиши! — скомандовал он.

Дремавший Люсьен вздрогнул и схватил самописку.

— Честное слово, ты дрыхнул?

— Нет, папа, я думал. Я думал о пословице, но ничего не мог найти.

Отец снисходительно усмехнулся; затем, сосредоточившись, начал медленно диктовать:

— Воскресный день склонялся к вечеру, запятая, погода была прекрасная, точка. Что за зеленые продолговатые пятнышки видим мы на реке? Вопросительный знак. Издали кажется, запятая, что у них есть длинные руки, запятая, но на самом деле эти руки не что иное, как весла. Точка. Перед нами две гоночные лодки, запятая, плавно покачивающиеся на Марне…

Люсьен, объятый смутным беспокойством, поднял голову и испуганно взглянул на отца. Но тот не заметил этого, целиком поглощенный обдумыванием следующей фразы, которая должна была дать характеристику соперничающих команд. Полуоткрыв рот, полузакрыв глаза, господин Жакотен мысленно видел гребцов и ни на минуту не позволял им уйти из поля своего зрения. Не глядя, он протянул руку за самопиской сына.

— Дай-ка, я напишу сам. Это скорее, чем диктовать.

И он принялся лихорадочно строчить. Слова сыпались, как из рога изобилия; мысли и фразы легко приходили на ум, сами располагались в стройном порядке. Господином Жакотеном овладела какая-то восторженность, он описывал состязание лирически. Ему казалось, что он внезапно стал обладателем замечательного дара. Словом, его осенило.

Люсьен некоторое время не без боязни наблюдал, как вдохновенное перо бегало по его черновой тетради, и в конце концов заснул, положив голову на стол. В одиннадцать часов отец разбудил его и протянул ему тетрадь.

— А теперь перепиши, не торопясь. Я подожду, пока ты кончишь, и перечитаю. Не забудь правильно расставить знаки препинания.

— Уже поздно! — рискнул возразить Люсьен. — Может быть, я лучше встану завтра пораньше?

— Нет, нет, куй железо, пока горячо! Кстати, вот еще одна пословица!

Господин Жакотен улыбнулся, как лакомка при виде вкусной снеди.

— Эту пословицу мне тоже нетрудно истолковать. Если бы я располагал временем, то не пришлось бы и просить меня. Это очень благодарная тема. На такую тему я мог бы исписать и двенадцать страниц… Ты-то понимаешь эту пословицу?

— Какую?

— Я спрашиваю, понимаешь ли ты пословицу: «Куй железо, пока горячо?»

Доведенный до полного изнеможения, Люсьен окончательно впал в уныние, но взял себя в руки и ответил как можно увереннее:

— Понимаю, папа. Но мне нужно переписать сочинение.

— Да, да, перепиши! — сказал господин Жакотен тоном, свидетельствовавшим о его презрении ко всякой деятельности чисто технического характера.

Через неделю учитель роздал исправленные тетради.

— В общем я далеко не удовлетворен, — сказал он. — Вы не поняли задания, за исключением Берюшара, которому я поставил четверку, и еще нескольких учеников, написавших сочинение более или менее сносно.

Учитель объяснил, как нужно было написать; затем, отобрав из стопки тетрадок, испещренных пометками, сделанными красными чернилами, три сочинения, стал их комментировать. Первое принадлежало Берюшару; учитель отозвался о нем с похвалой. Третьей была тетрадка Люсьена.

— Читая то, что вы написали, Жакотен, я был поражен несвойственной вам раньше манерой изложения мыслей, которая так мне не понравилась, что я без колебаний поставил вам двойку. Раньше мне часто приходилось порицать ваши сочинения за чрезмерную краткость; на этот раз вы ударились в противоположную крайность. Вы умудрились заполнить целых шесть страниц болтовней, не имеющей никакого отношения к заданной теме. Но хуже всего — напыщенный стиль, который вам почему-то вздумалось выбрать…

Учитель еще долго говорил о сочинении Люсьена, демонстрируя его в качестве примера того, как не следует писать. Он прочел вслух некоторые места, особенно ему не понравившиеся. Они вызвали улыбки, хихиканье и даже сдержанный смех. Люсьен побледнел: было уязвлено не только его самолюбие, но и сыновнее чувство. В то же время он досадовал на отца, который дал его товарищам по классу повод для издевательств.

Хотя учился Люсьен посредственно, но еще никогда ошибки или незнание урока не выставляли его в смешном виде. Его неуспеваемость, будь то по французскому языку, по латыни или по алгебре, не являлась из ряду вон выходящей, не делала его посмешищем всей школы. В тот вечер, когда он со слипавшимися глазами переписывал черновик отца, он уже смутно предугадывал, как будет воспринято это сочинение. Утром, на свежую голову, Люсьен еще отчетливее почувствовал, что оно звучит фальшиво, ни капли не похоже на то, что обычно пишут ученики, и заколебался, отдавать ли его учителю? Но в последнюю минуту он все же это сделал, движимый инстинктивной верой в непогрешимость отца.

Возвращаясь из школы, Люсьен со злостью упрекал себя: зачем он поддался этому чувству? Зачем отец взялся за объяснение пословицы? Поделом ему: пусть Узнает сам, как унизительно получать двойки! Это отобьет у него охоту толковать пословицы… А Берюшару поставили четверку… Для отца Люсьена это будет хуже горькой редьки… Вперед ему наука!

За столом господин Жакотен был весел и даже ласков со всеми. Несколько наигранное благодушие сквозило и в его взгляде, и в разговоре. Он проявил скромность и не сразу задал ожидаемый Люсьеном вопрос, который так и вертелся у него на языке. Впрочем, царившая за столом атмосфера мало отличалась от обычной. Веселость главы семьи, вместо того чтобы ободрить домочадцев, лишь усугубила стесненность, которую они всегда испытывали в его присутствии. Напрасно госпожа Жакотен и дочери пытались подладиться к хорошему настроению домашнего тирана. Что касается тети Жюли, то она сочла необходимым насупиться, подчеркивая, что столь необычное благодушие и удивляет, и оскорбляет ее. Господин Жакотен сам почувствовал фальшь и не замедлил нахмуриться.

— К делу! — сказал он резко. — Ну, как сочинение?

Голос, звучавший скорее тревожно, чем нетерпеливо, выдавал его волнение. Люсьен увидел, что в его власти причинить отцу боль, и впервые взглянул на него без страха. Мальчик понял, как много значил для этого бедняги его авторитет, подвергшийся серьезному риску при толковании пословицы. Домашнему диктатору грозила не только потеря престижа в глазах членов семьи: он сам перестал бы уважать себя. Это было бы для него страшным ударом. Драма могла разыграться сию минуту, за столом в кухне, в присутствии тети Жюли, выжидавшей; удобного случая, чтобы взять реванш. Все зависело от одного слова Люсьена. Слабость отца испугала его, и в то же время его сердце дрогнуло от великодушной жалости.

— Ты оглох? Я спрашиваю, вернул ли учитель тетради?

— Тетради? Да, вернул.

— Какую же отметку он тебе поставил?

— Четверку.

— Неплохо! А Берюшару?

— Тоже четверку.

— А наивысшая полученная отметка?

— Четверка.

Господин Жакотен просиял. Обернувшись к тете Жюли, он торжествующе взглянул на нее, как будто четверку Люсьену поставили вопреки ее желанию. Люсьен опустил глаза; он был и доволен, и растроган. Отец хлопнул его по плечу и сказал:

— Вот видишь, мой мальчик: когда принимаются за дело, надо прежде всего раскинуть мозгами. Если ты хорошо поймешь, что надо сделать, — значит, работа уже на три четверти готова. Вот что я хочу тебе втемяшить, и я этого добьюсь! Я уделю этому столько времени, сколько понадобится. С сегодняшнего дня все заданные тебе уроки по французскому языку мы будем готовить вместе!

Польдевская легенда (Перевод Т. Исаевой)

Когда-то в городе Цствертсксте жила старая барышня, по имени Маришелла Борбойе, справедливо снискавшая добрую славу набожностью и целомудрием. Она ежедневно выстаивала не менее одной обедни, причащалась два раза в неделю, щедро жертвовала на нужды церкви, вышивала воздухи и раздавала милостыню бедным благонравного поведения. Зимою и летом она неизменно носила черное платье, с мужчинами говорила лишь в случаях крайней необходимости, и то опустив глаза, а потому не внушала им дурных мыслей, вводивших в греховные соблазны и чуждых ей самой. И вот, как бы даруя этому ревностному сердцу возможность достигнуть совершенства и проявить чудеса милосердия, бог послал девице Борбойе большое, горестное испытание.

Она с нежной, неусыпной заботливостью воспитывала сиротку — племянника Бобисласа. Старая барышня прочила учтивого и многообещающего мальчика в нотариусы и, по своей простоте доверяясь репутации государственного лицея, определила Бобисласа в это учебное заведение, где его очень скоро развратили. Изучение философии под руководством учителей-безбожников оказало на Бобисласа, как, увы, и на многих других, пагубное влияние. Познав подоплеку человеческих страстей, он как нельзя лучше усвоил их отрицательные стороны — стал курить, пить, поглядывать на женщин с похотливым огоньком в глазах. Но поскольку он никогда на старую барышню такими глазами не смотрел, а будучи во хмелю, не буйствовал, она относила его излишнюю резвость за счет веселого нрава, не подозревая, что племянник сбился с пути. Окончив лицей, Бобислас, чтобы попрактиковаться в своем ремесле, поступил в учение к нотариусу, жившему в городе Цствертсксте; там-то и раскрылась вся гнусность его поведения. Однажды, когда нотариус в полдень ушел из дому, Бобислас похитил деньги из его несгораемого шкафа, обесчестил его жену и двух служанок, после чего вдобавок принудил этих женщин пойти с ним в трактир, где все они допьяна напились водкой и различными винами. По счастью, семь дочерей нотариуса в этот день отлучились из дому. Тем не менее урон, нанесенный Бобисласом, был достаточно чувствителен. Оскорбленный, обворованный супруг выгнал Бобисласа и пожаловался девице Борбойе.

Старая барышня, сердце которой было разбито вестью о ранней испорченности племянника, обратилась со своей печалью к богу и приняла смелое решение возвратить Бобисласа на стезю добродетели. Напрасные усилия! Переменив с десяток профессий и не преуспев ни в одной, презренный шелопай скатывался все ниже и ниже. В городе Цствертсксте только и говорили что о его разгульной жизни, оргиях, драках, о замужних женщинах и девушках, обесчещенных им, о шлюхах, с которыми он путался.

Целых пять лет, не теряя надежды на то, что племянник исправится, девица Борбойе не скупилась на добрые советы и деньги, но это, увы, не приносило плодов. Наконец она поняла, что ее щедрость только поддерживает Бобисласа во грехе, тогда как нужда, возможно, пойдет ему на пользу, и в один прекрасный вечер, когда племянник потребовал денег, набравшись смелости, ответила отказом.

Именно так обстояло дело, когда вспыхнула война, С незапамятных времен Польдевия враждовала с соседним государством — Моллетонией. Между двумя держаками то и дело возникали разногласия, а договориться им было не легко, ибо по-своему каждая из них была права. Положение и без того было весьма напряженным, когда немаловажный инцидент подлил масла в огонь. Маленький мальчик, подданный Моллетонии, беззастенчиво справил нужду на границе и, оросивши территорию Польдевии, вдобавок сардонически ухмыльнулся. Народ Польдевии не снес позора, была объявлена мобилизация.

Добрые горожане Цствертскста всполошились. Мужчины пошли защищать отчизну, женщины принялись вязать фуфайки. Девица Борбойе превзошла всех дам, смастерив фуфайку столь же густой вязки, сколь необъятных размеров. Она же, моля бога о победе польдевской армии, зажигала в церкви самые большие свечи. Бобислас, которому пошел двадцать восьмой год, сразу был зачислен в гусарский полк, стоявший на квартирах в городе Цствертсксте. Пылая отвагой, в своем доломане и меховом кольбаке, поскрипывая новенькой портупеей, бряцая четырехфутовой саблей, бившей его по икрам, он проникся сознанием своей исключительности и важности и возомнил себя храбрым защитником польдевской земли. Он еще и не нюхал пороху, война пока что оборачивалась для него только попойками, гульбой и кутежами, но, утверждая, что рано или поздно он сложит голову за добрых сограждан, Бобислас с каждым днем куражился над ними все больше. Не было в городе девушки, женщины, которую он не посмел бы оскорбить взглядом или прикосновением. Он преследовал и настигал их даже в церкви, даже под сенью домашнего очага, беззастенчиво запускал руку в кошельки запуганных отцов и мужей. Грабил прохожих на улице, заставляя их раскошелиться якобы ради защиты отечества, Девица Борбойе, до сих пор еще питавшая какую-то нежность к непутевому своему племяннику, отныне возненавидела его с пылом и рвением, на какие способна лишь добродетель перед лицом низменных пороков. Впрочем, эта ненависть, которую она считала одной из святейших своих обязанностей, не мешала нашему воину наносить тетушке визиты. Уже с угла улицы, на которой проживала старая барышня, он извещал о своем прибытии потоком кощунственной брани. Спотыкаясь, с грохотом волоча огромную саблю, задевая ею за мебель, он вместо приветствий изрыгал проклятия, икал, сквернословил и приказывал выкладывать денежки, да поживее! Если тетушка медлила, он до половины вытаскивал свою саблю из ножен и зачастую угрожал добродетельной деве, что разрубит ее надвое, «до седла».

Наконец после шести месяцев буянства и бражничания, гусара Бобисласа вместе с его боевым конем погрузили в вагон и отправили на поле брани. Добрые обыватели города Цствертскста облегченно вздохнули, и так велико было их ликование, что в день его отъезда незамеченными прошли даже отличные вести с фронта. Что касается девицы Борбойе, она как бы вновь родилась для жизни благостной и светлой. Читая свои молитвы, она вновь обрела детскую безмятежность, а в ночных сновидениях ей слышался шорох ангельских крыл.

Полгода протекло со дня отъезда Бобисласа. Польдевская армия успела познать превратности военной судьбины, когда в городе Цствертсксте вспыхнула эпидемия гриппа. Девица Борбойе одна из первых была поражена болезнью и встретила смертный час набожно и смиренно. Отказав имущество бедным своей округи и причастившись святых тайн, она умерла под утро, в полном сознании и с именем божьим на устах. Когда эта весть распространилась по городу, все единодушно сошлись на том, что старая барышня нынче же вечером будет ужинать с ангелами в раю.

Прибыв к райским вратам, девица Борбойе увидела странное зрелище и поначалу ничего не могла понять. Подступы к раю были запружены воинскими частями, шумно продвигавшимися между двумя рядами женщин и мужчин, которые, сидя или лежа на обочинах дороги, провожали солдат безнадежно-мрачными взглядами. Девица Борбойе бодро семенила во фланге проходящей колонны, когда услышала, что ее окликают по имени. Повернув голову, она узнала среди людей, прикорнувших на дороге, нотариуса, чью жену некогда обесчестил Бобислас. Добряк, сошедший в могилу на две недели раньше девицы Борбойе, любезно поздоровался с ней, потом, иронически усмехнувшись, спросил, куда, собственно, она так спешит?

— Иду, — отвечала она, — держать ответ!

— Увы, — вздохнул нотариус, — для нас, для штатских, время держать ответ еще не наступило!

— Для вас, сударь, возможно, но что касается меня… Не вижу причин для задержки…

— Пораскиньте-ка умом и сразу все поймете! С тех пор как на границах Польдевии свирепствует война, здесь отдают предпочтение военным. Они проходят на небо безо всякой проверки, колоннами, по четыре человека в ряд, сколько бы ни грешили там, внизу.

— Возможно ли? — пролепетала старая дева. — Но это ужасно!

— Видите ли, — сказал нотариус, — умершие за правое дело, безусловно, заслужили райское блаженство! Это полностью относится к нашим польдевским воинам. Они сражались за правое дело — с ними бог! Однако то же правило распространяется и на солдат Моллетонии… Правда, хоть от нас это скрывали, бог был и с ними тоже! Всех солдат, вместе взятых, — великое множество, война же, боюсь, окончится не скоро. Сейчас воинская доблесть обеих сторон достигла высочайшего уровня, а генералы никогда еще не проявляли столько таланта. Трудно рассчитывать, чтобы нами, штатскими, занялись до конца войны. Хорошо еще, если наши досье не затеряются в этой суматохе!

Сначала девица Борбойе была удручена разоблачениями, которые сделал нотариус, но, поразмыслив, усомнилась в правдивости его слов. Конечно, при жизни его считали порядочным человеком, но он никогда не был ревностным христианином, а кроме того, прославился скупостью и чревоугодием. Не довольно ли этого, чтобы погубить душу?

Миновав обширную эспланаду, пешие и конные солдаты, горланя песни, протискивались в сияющие райские врата.

Над вратами на облаке восседал святой Петр и вел подсчет колоннам. Девица Борбойе с безмятежностью, какую дает чистая совесть, пробралась на середину эспланады. Навстречу ей пошел архангел и невыразимо сладостным голосом, прозвучавшим для нее райской музыкой, сказал:

— Давайте обратно, бабуся! Разве вы не знаете, что штатским вход на эспланаду запрещен?

— Прекрасный ангел, вам, вероятно, неведомо, кто я такая? Я Маришелла Борбойе из города Цствертскста. Мне шестьдесят восемь лет, я еще девушка и всегда жила в страхе божьем. Мой духовник, кюре нашего прихода…

Простодушно выкладывая свои заслуги, взывая к снисходительности небесного судилища, она продолжала идти вперед, не слушая протестов архангела, тщетно пытавшегося перебить ее.

— Но я же сказал вам, что вход на эспланаду…

— Начинала я свой день с ранней утрени, после завтрака читала благодарственную молитву, потом — в любую погоду — шла к обедне. После обедни молилась святому Иосифу и святой деве. В десять часов — молитвы, положенные по четкам, за ними — глава из евангелия, а в полдень…

Невольно, несмотря на запрет, архангел навострил уши. Для этих небесных созданий нету ничего более захватывающего, нежели перечень богоугодных дел старой девы. Интерес, какой мы здесь, внизу, испытываем к романам Александра Дюма, не идет и в сравнение с мучительно-сладким трепетом, овладевающим ангелами, когда праведники перечисляют им свои маленькие, но каждодневные усилия творить добро.

— Погодите, — сказал добрый ангел, — ваш случай представляется мне очень интересным, попытаюсь вам помочь!

Он проводил девицу Борбойе к подножию облака, на котором восседал святой Петр, взмахнул крыльями, вспорхнул и стал что-то нашептывать в правое ухо достославному Ключарю. Святой Петр слушал его внимательно, в то же время не спуская глаз с вереницы проходящих солдат.

Дело уже почти было слажено, Ключарь милостиво соглашался принять девицу Борбойе как исключение, когда второй архангел, склонившись к левому его уху, сообщил, что на границах Польдевии началось большое весеннее наступление. Святой Петр сделал широкий жест, как бы отметающий всех штатских, и снова принялся выкрикивать слова команды.

Оттесненная к прочим штатским на дорогу, откуда она пришла, девица Борбойе с отчаянием в сердце взирала на сомкнутый строй войсковых частей, теперь еще более многочисленных, чем прежде. Смешавшись, шли пехотинцы, стрелки, разведчики, канониры и драгуны. Разноголосый шум сопровождал наступательный марш этой огромной армии. Капралы выкрикивали приказания, солдаты переругивались то между собой, то взвод со взводом, задирали штатских, приставали к женщинам и хором ревели непристойные песни (непременная принадлежность героических традиций). Временами возникали заторы, тогда нескончаемый людской поток приостанавливался. Колонны солдат напирали одна на другую, задержка вызывала беспорядок и бурю неистовых проклятий; артиллеристы поносили пехотинцев, те, в свою очередь, отводили душу на гренадерах или драгунах. Оглушенная этим гамом, девица Борбойе готова была поверить, что она уже в аду. Одурев, брела она вдоль дороги, вернее, вдоль канавы, разыскивая среди отупевших штатских нотариуса или хоть кого-нибудь из знакомых, кто ободрил бы ее в столь тяжком испытании. То и дело навстречу ей летел град ругательств, исторгаемый сотней глоток. Наконец, усталая и отчаявшаяся, с лицом, залитым слезами, она присела на обочину дороги.

Пробка, образовавшаяся неподалеку от нее, остановила взвод гусар. Ими предводительствовал старый капитан, гордо везший под мышкой собственную голову в гусарском кольбаке. Он с трудом сдерживал нетерпение коня. Взбешенный длительной задержкой, он насадил свою голову на кончик сабли и высоко поднял ее, чтобы увидеть, что же происходит впереди.

Изощренная, оглушительная брань привлекла внимание старой девы.

— Тысяча чертей в ступе! — рычал седоусый капитан. — Свиньи обозники прорвались вперед, обогнали гусар! Скажите на милость! Дармоеды! Лежебоки! Сидят на конях, как пешие жандармы! Плевали мы на этих райских обозников! Если так пойдет и дальше — придется уступать дорогу служащим газовой компании! Тысяча чертей Цствертскста!

И все гусары, приподнявшись в стременах, заревели вслед за ним:

— Долой обозных крыс! Прочь, обозная сволочь! К черту, в ад всех обозников!

После чего столь же согласным хором затянули гимн, который воспевал гусарскую доблесть и начинался такими словами:

Когда гусары Цствертскста

Приходят в гарнизон,

Все девушки Цствертскста

Выходят на балкон…

Девица Борбойе не сомневалась, что перед нею гусары Цствертскстского гарнизона. И в самом деле, теперь она узнала седоусого капитана, ибо нередко видела, как он волочил по тротуарам города свою длинную саблю. Она даже вспомнила, что у капитана была любовница, безнравственная особа, которой он дарил меха и шелковые платья. Старая барышня содрогнулась при мысли, что двери рая открыты для человека, имевшего на земле любовницу. Разглядывая строй гусар, она обнаружила еще несколько знакомых лиц и среди прочих юного лейтенанта, смазливого, как девчонка. Там, внизу, он постоянно развлекался в обществе таких же смазливых молодчиков, и о нем шла странная молва. Девица Борбойе плохо разбиралась в подобных вещах, однако же понимала, что речь идет о чем-то предосудительном, ибо дамы при этом всегда понижали голос. И вот, смотрите пожалуйста, дорога в рай открыта и ему!

Она продолжала разглядывать гусар, как вдруг из ее груди вырвался вопль ужаса и боли. Во всаднике, замыкавшем взвод гусар, она узнала повесу племянника, Бобисласа! Этот шелопай, лишенный сердца и чести, этот проходимец, цинично предававшийся самым низменным порокам, удостоен вознесения в рай, тогда как она, прождав долгие годы, возможно, вообще не попадет туда. Она подумала о своем смиренном, благочестивом житии, молитвах, богогодных делах, и мятежное чувство, закравшееся было в ее сердце, уступило место безнадежной скорби. Тем временем Бобислас увидел тетушку и пустил коня к обочине дороги.

— Эге! — сказал он, — вот и наша грымза!..

«Грымза» — весьма непочтительное польдевское слово, буквально означающее старую… В устах Бобисласа оно звучало не без злорадства.

— Забавно, однако, что мы подохли в одно время, — продолжал он, — как видите, я кончил не так плохо, как вы предрекали! На сей раз мое будущее обеспечено! Вы-то, кажется, не можете этим похвастаться? А?!

Не в силах вынести столь жестокой иронии, девица Борбойе закрыла лицо руками и зарыдала. Тогда Бобислас смилостивился и добродушно добавил:

— Будет реветь! Я не такая скотина, каким кажусь! Попытаюсь выручить вас. Ну-ка, лезьте на мою лошадь!

Затрудняясь его понять, девица Борбойе медлила, но колонна тронулась с места. Бобислас, нагнувшись, поднял старую барышню и посадил на круп коня, позади себя.

— Обнимите меня за талию, прижмитесь покрепче, да не бойтесь показать свои ножки, они никого не ослепят, уверяю вас! Гм… Кстати, что новенького в Цствертсксте?

— Умер нотариус, я только что встретила его здесь…

— Бедняга, ведь я обесчестил его жену. Помните?

Девица Борбойе чувствовала себя крайне неловко и готова была просить Бобисласа, чтобы он спустил ее наземь. Старой барышне, лишь недавно причастившейся святых тайн, не положено сидеть верхом на лошади за спиной гусара, в строю потешающихся над нею молодцов. Но не только это угнетало ее. Когда позади целая жизнь, исполненная христианской добродетели, стыдно сознавать, что спасением души ты обязана негодяю, оскверненному всеми смертными грехами, и пробираться в рай путем уловок и хитростей. Мучительная мысль!

— Не пойман — не вор! — изрек Бобислас. — Прижмитесь покрепче!..

«Пути господни неисповедимы», — чуть-чуть лицемеря, утешала себя девица Борбойе. Кони шли шагом, частые остановки усугубляли ее мучения. Наконец всадники заиграли марш гусар Цствертскста, и седоусый капитан первым въехал под арку свода. Восседая на своем облаке, святой Петр бдительным оком надзирал за прохождением полка гусар.

— Сожмитесь в комок! — шепнул Бобислас.

Его указание было излишним. Съежившись от стыда и страха, девица Борбойе в своем черном платье и без того походила на узел награбленного тряпья, забытого на конском крупе.

Конь Бобисласа уже переступил порог и просунул шею в рай, когда грозный голос, раздавшийся с облака, остановил движение.

— Эй, ты, там, гусар, стой! — крикнул святой Петр. — Что это еще за женщина у тебя за спиной?

Старая барышня от ужаса едва не свалилась с коня. Но гусар Бобислас, легко приподнявшись в стременах, непринужденным движением повернулся к святому Петру и, склонив голову в кольбаке, ответил мужественным, уверенным голосом:

— Да это же наша полковая шлюха!

— А!.. Ну что же! Езжай…

Девица Борбойе проглотила страшное оскорбление вместе с подступившим к горлу рыданием, но секунду спустя уже не помнила о нем, ибо вошла в царствие небесное, где все земные мерила навсегда утрачивают свое значение.

Сборщик налогов (Перевод М. Ваксмахера)

В небольшом городке Нанжикуре жил сборщик налогов, по фамилии Готье-Ленуар, который с грехом пополам уплачивал свои собственные налоги. Его жена тратила много денег на прически и наряды, и виной тому был хорошенький лейтенантик, служивший в обозе. Каждое утро проезжал он верхом на коне мимо ее окон, а вечерами то и дело сталкивался с ней на Главной улице.

Впрочем, госпожа Готье-Ленуар была верной женой и почти не позволяла себе дурных мыслей. Ей просто нравилось воображать, будто у нее роман с молодым человеком, хорошо сложенным и хорошо одетым, и нравилось при этом сознавать, что подобные мечты никак не назовешь несбыточными. Самый знаменитый нанжикурский парикмахер каждую неделю мыл ей голову шампунем и укладывал волосы волнами, что обходилось в семнадцать франков, не считая втираний, стрижки, а при случае и перманента. Но наибольшую статью расхода составляли платья, костюмы и пальто, ибо шились они у госпожи Легри на улице Рагонден (Леонар Рагонден, родился в Нанжикуре в 1807 году, чувствительный поэт, автор «Влюбленных листьев» и «Од кузине Люси», мэр города во время войны 1870–1871 годов. Город обязан ему существованием картинной галереи. Выдающийся археолог. Последние годы его жизни были омрачены нашумевшей полемикой с профессором Ж. Понте по поводу развалин Алибьенской башни. Умер в 1886 году. Его каменный бюст работы нанжикурского скульптора Жалибье украшает площадь Обороны, откуда и берет начало улица, носящая ныне его имя), у госпожи Легри, которая одевала всех дам, принадлежащих к нанжикурской аристократии. Не будучи аристократом, сборщик налогов оплачивал счета от портнихи без малейшей задержки; поэтому каждый раз, как подходил срок уплаты налогов, он оказывался без гроша в кармане.

Но он никогда не жаловался, никогда не говорил жене, что она слишком расточительна. Больше того, он так мило осматривал ее новые туалеты, что это вполне можно было счесть за поощрение к дальнейшим тратам. Сборщик налогов был мужчиной тридцати семи лет, его рост составлял 1 метр 71 сантиметр, окружность груди — 85 сантиметров; у него были черные волосы, правильный овал лица, карие глаза, небольшой нос, черные усы, а на щеке — родинка, покрытая жесткими волосами; она росла слишком высоко, и поэтому не было ровно никакого смысла отпускать бороду. Служба поглощала его почти целиком, отнимая нередко и вечера; ему и самому бывало нелегко наскрести деньги для уплаты налогов, поэтому к большинству налогоплательщиков он относился с сочувствием. Когда они являлись в налоговое управление, он принимал их с радушием и охотно предоставлял отсрочку для погашения задолженности. «Я ведь не приступаю к вам с ножом к горлу, — говорил он. — Делайте то, что в ваших силах. В конце концов, выше головы не прыгнешь». И порой добавлял со вздохом: «О, если бы все зависело лишь от меня!..» Налогоплательщики прекрасно понимали это приветливое обхождение и не очень торопились с уплатой. У иных задолженность накопилась за несколько лет, а они и в ус не дули. Таких людей сборщик налогов особенно любил, в глубине души восхищался ими и говорил о них с нежностью. Но, являясь лишь маленьким винтиком административного механизма, он бывал вынужден посылать им повторные извещения и даже прибегать к услугам судебного исполнителя. От этого сердце у него обливалось кровью. Когда он решался отправить кому-нибудь последнее предупреждение, он почти всегда прилагал несколько любезных строк от своего имени, стараясь, насколько возможно, смягчить резкость официальных формул. Бывало даже и так, что, охваченный угрызениями совести, он выходил из конторы, отправлялся к налогоплательщику и говорил ему с доброй улыбкой: «Завтра вы получите предупреждение, но, пожалуйста, пусть оно вас не слишком тревожит. Я прекрасным образом могу подождать еще немного».

Во всем Нанжикуре только один налогоплательщик вызывал у сборщика налогов враждебные чувства. Это был господин Ребюффо, богатый домовладелец, который жил в красном доме на улице Муане (Мельхиор Муане, родился в Нанжикуре в 1852 году. Получив в Париже диплом архитектора, вернулся в родной город. Из архитектурных памятников, им воздвигнутых, наиболее известны сберегательная касса и хлебный рынок. Умер в 1911 году, в результате несчастного случая во время охоты). Этот самый господин Ребюффо всегда уплачивал налоги первым. Получив жировку, он в то же утро являлся в контору и провозглашал с некоторой игривостью в голосе: «Господин Готье-Ленуар, я пришел уладить это дельце. Долг платежом красен, не так ли? Просто терпеть не могу, когда надо мной что-то висит!» Вытащив из бумажника пачку тысячефранковых билетов, штук этак с шестьдесят, он принимался отсчитывать вслух: один, два, три, четыре — и так до шестидесяти или около этого, потом переходил к билетам сотенным, добавлял серебро, клал в карман квитанцию и, ожидая услышать слова одобрения, говорил с улыбкой человека, который живет в добром согласии с собственной совестью: «Ну вот, теперь я снова чист до будущего года». Но сборщику налогов никогда не удавалось выдавить из себя ни одного любезного слова. Он холодно кивал головой и зарывался носом в бумаги, а когда посетитель поворачивался и шел к дверям, зло смотрел ему вслед.

Однажды — это было в 1938 году — сборщик налогов переживал тяжкую пору безденежья. И вот почему. Как-то днем, идя по Главной улице, которую иногда называют просто Главной, госпожа Готье-Ленуар увидела, что ее обозный лейтенант следует по пятам за некой молодой вдовой и буквально раздевает ее (другого слова и не подберешь) взглядом. На другой день, сообщив лейтенанту анонимным письмом, что молодая вдова страдает венерической болезнью, она отправилась к госпоже Легри и заказала ей одно платье модного цвета, одно шерстяное платье спортивного фасона, один английский твидовый костюм, один костюм из крепдешина, набор блузок и одно пальто цвета резеды с накладными карманами. Чтобы справиться с этими расходами, сборщику пришлось пустить в ход деньги, отложенные для уплаты налогов. Впрочем, это не особенно огорчило его. Ежегодно откладывал он сэкономленные деньги — и всякий раз сбережения таяли, не дожив до августа. Он просто отметил, что на этот раз дело пошло быстрее обычного, и утешил себя надеждой, что теперь у его жены есть запас платьев по крайней мере на год. Месяц спустя она купила шесть шелковых комбинаций, четыре шелковых пижамы, шесть шелковых штанишек, шесть шелковых бюстгальтеров, два пояса из шелковой прорезиненной ткани, двенадцать пар шелковых чулок и две пары туфель, розовую и белую.

Как-то октябрьским вечером сборщик налогов вышел из своей конторы со страдальческим выражением лица. Не успел он дойти до площади де ля Борнебель (Этьен де ля Борнебель, родился в замке де ля Борнебель в 1377 году. В 1413 году возглавил оборону города Нанжикура, осажденного бургундцами, и поклялся умереть, но не сдаваться. И действительно, капитулировал лишь на восемнадцатый день, когда у осажденных кончились съестные припасы. Умер в Париже в 1462 году), как начался дождь. Площадь была ярко освещена огнями витрин. Сборщик налогов направился к зданию почты, что на углу Главной улицы; остановившись перед почтовым ящиком, он вынул из кармана зеленый конверт и несколько раз перечитал написанный на нем адрес. Это было первичное предупреждение, которое он посылал самому себе. После некоторого колебания он бросил конверт в ящик, потом вынул из другого кармана пачку таких же предупреждений, адресованных другим налогоплательщикам, и опустил их вслед за своим.

Дождь усиливался. Чувствуя, что его лихорадит, сборщик налогов смотрел на площадь, на танцующие над тротуаром зонтики, на автомобили, замедляющие ход по мокрой мостовой. От города поднимался в вечернее небо смутный гул, и сборщику налогов казалось, что это стонут и жалуются налогоплательщики, просрочившие платеж. Среди спешащих мимо людей он заметил человека, который почти бежал, приподняв воротник пиджака; сборщик налогов узнал кондитера Планшона, которому он только что послал предупреждение. В порыве солидарности он тоже бросился бежать и вслед за Планшоном вошел в кафе. Десятка два посетителей сидели в большом зале, болтая, играя в карты. Он сел рядом с кондитером и пожал ему руку с особой сердечностью; но Планшон, очевидно, не понял, какие чувства обуревают сборщика налогов, так как ответил на приветствие рассеянно, с видом полного равнодушия и стал смотреть, как играют в пикет за соседним столиком. Рядом с игроками сидел господин Ребюффо, образцовый налогоплательщик, и, попыхивая трубкой, тоже следил за игрой. Присутствие этого безупречного человека заставило сборщика налогов еще явственнее ощутить, как горька участь граждан, которым не дает покоя налоговое управление. Он наклонился к Планшону и сказал ему вполголоса:

— Я видел, как вы входили в кафе. Я бежал вслед за нами. Хотел вас предупредить, что послал вам повестку. Поймите, пожалуйста, что если я все же послал вам ее, то лишь потому, что был обязан это сделать. Но главное, пусть она вас не слишком беспокоит…

Планшон был явно раздосадован. После короткого раздумья он громко сказал:

— Ах, вот как! Значит, вы послали мне предупреждение?

— Что поделаешь! Существуют правила, заставляющие меня его послать. Поверьте, я не стал бы этого делать ради собственного удовольствия.

И сборщик налогов скромно добавил:

— Я и сам подчиняюсь тем же правилам. Даже вдвойне: ведь я тоже налогоплательщик.

Планшон не заметил робкого призыва к братству, звучавшего в этих словах. Впрочем, если он даже не сомневался в том, что сборщик налогов тоже платит налоги, то все же подозревал, что служебное положение предоставляет ему какие-то льготы. Повернувшись к столику, за которым шла игра, Планшон с горечью сказал:

— Чудесная новость! Я получил предупреждение от сборщика налогов!

Партия в пикет как-то сразу потеряла свой темп. Игроки с неприязнью посмотрели на сборщика налогов, и один из них спросил:

— Вероятно, и мне не придется особенно долго ждать такого же предупреждения?

Скромное молчание сборщика налогов было равносильно признанию. Игрок досадливо поморщился:

— Что ж, будь что будет.

Было видно, впрочем, что он довольно легко мирится с мыслью о близком сроке платежа. Планшон тоже был не из тех, кто станет портить себе кровь из-за какой-то налоговой повестки. Но оба одновременно ощутили дух насилия, и оба инстинктивно заняли оборонительную позицию. Посетители за соседними столиками подхватили их слова и стали довольно язвительно толковать о казне и налогах, правда, не касаясь при этом непосредственно личности сборщика. А он слушал их реплики и не мог вставить ни словечка в свое оправдание. Ведь никто не осуждал его в открытую: осуждение было для этих людей чем-то само собою разумеющимся. Было ясно, что в их глазах налоговый чиновник — это явный соучастник всех жестоких действий казны и что только осторожность не позволяет им обратить свои упреки против него лично.

Сборщик налогов молча страдал от обиды, зная, что подобные обвинения совершенно несправедливы. Ему хотелось бы выложить перед ними свои собственные страхи, донимающие его как налогоплательщика, хотелось объединиться с этими людьми, которые так враждебны к нему, разделить с ними столь близкое ему самому чувство возмущения или, во всяком случае, тревоги, осудить жестокость налоговой машины, — он задыхался под бременем своих должностных обязанностей. Господин Ребюффо, откинув голову назад, посасывал мундштук трубки, которую держал в ладонях, и молча слушал, как жалуются соседи. В его глазах сверкал иронический огонек, и он старался встретиться взглядом со сборщиком налогов, чтобы прочитать отражение собственных мыслей и призыв к совместному выступлению. Но сборщик налогов ничего не замечал, оставаясь, таким образом, в неведении относительно дружелюбных чувств, которые питал к нему господин Ребюффо.

И тут господин Ребюффо не выдержал. Замечание Планшона о царящей в государственном аппарате неразберихе показалось ему наиболее опасным, подрывающим общественные устои, и он счел необходимым вмешаться. Сделал он это солидно, основательно, с сердечной улыбкой, обращенной к сборщику налогов. Он убедительно показал, что налоги являются жизненной необходимостью для нации и что если граждане уклоняются от уплаты, они наносят вред собственным интересам. Имея в виду Планшона, он со всей очевидностью установил, что, например, торговля кондитерскими изделиями своим процветанием обязана строгому соблюдению налогового режима, ибо, сказал он, если бы государство не располагало достаточными средствами для материальной поддержки церкви, то церковь пришла бы в упадок и верующие не могли бы ходить по воскресеньям к мессе, а тогда кто покупал бы торт или пирожное, выходя из церкви после мессы? В заключение господин Ребюффо с похвалой отозвался об усердии скромных собирателей налога, чьими трудами обеспечивается нормальная жизнедеятельность общественного организма. Прежде чем снова сунуть в рот свою трубку, он с ласковой улыбкой сообщника взглянул на сборщика налогов. Готье-Ленуара прошиб пот, лицо его побагровело от стыда. Поддержка, пришедшая к нему от господина Ребюффо, наполнила его сердце горечью. Ему хотелось немедленно возразить, но слова протеста застряли у него в глотке: профессиональная совесть запрещала выступать против столь здравых речей, произнесенных столь образцовым налогоплательщиком.

Соседи выслушали господина Ребюффо с почтительным вниманием. Солидность этого уважаемого человека придала его словам вес, и если он никого не убедил, то, во всяком случае, никто не посмел ему возражать. Наступило примирительное молчание, и Планшон, желая показать, что выступление господина Ребюффо не пропало даром, любезно осведомился у сборщика налогов, что он желает выпить. Сборщик налогов довольно неловко отказался, что-то робко пробормотал на прощанье и удалился, ощущая на себе удивленные и доброжелательно-иронические взгляды.

Покинув площадь де ля Борнебель, на которой все еще танцевали зонтики, сборщик налогов пошел по какой-то пустынной улице. Не замечая дождя, он воскрешал в памяти мельчайшие подробности недавней сцены в кафе. Яростную ненависть, которую он испытал к господину Ребюффо, было трудно объяснить простой антипатией к этому человеку. Он смутно догадывался о существовании причин совсем иного порядка, но уважение к своим чиновничьим обязанностям еще мешало ему предаться более глубокому самоанализу. Эти причины казались ему столь угрожающими для его душевного равновесия, что он заставил себя больше о них не думать. Решив отвлечься от тревожных мыслей, он обратился к домашним заботам, однако это привело его все к той же проблеме. Мысль о собственных денежных затруднениях заставила его вспомнить о брошенной в почтовый ящик повестке, которую он получит завтра утром. Эта угроза, медленно приближающаяся к нему в ночи, была вещью довольно странной и таила в себе определенную долю иронии. Это был своего рода сюрприз, который сборщик налогов приготовил самому себе. Вместо того чтобы опускать повестку в почтовый ящик, он мог просто сунуть ее в карман — и счесть себя, таким образом, предупрежденным. Но ему захотелось дать себе эту призрачную отсрочку на одну ночь. И, шагая по темным улицам, он поймал себя на том, что в глубине души он надеется на задержку предупреждения по вине почты, будто подобная задержка, даже если она в самом деле произойдет, может что-то изменить.

Размышляя об этом, он наконец понял истинный смысл того немого возмущения, которое росло в его сердце против господина Ребюффо. Этот счастливчик, который платит налоговые взносы день в день и час в час, никогда не стал бы тешить себя подобными фальшивыми сюрпризами. Уплачивая долги немедленно, он, в отличие от большинства налогоплательщиков, не нуждался в самообмане; ему не приходилось намеренно забывать о висящей над ним угрозе платежа, и он никогда не подвергался риску, который таится в подобной забывчивости. Понятие долга (разумеется, речь идет именно о долге перед казной) было неотделимо в сознании сборщика от идеи соблазна, колебания, отсрочки, опасности. Не требуя от налогоплательщика обязательной немедленной уплаты, казна тем самым предоставляла ему право свободно распоряжаться своими доходами, давала своего рода испытательный срок, в течение которого он мог наделать глупостей, истратить деньги черт знает на что, — но мог и победить все искушения и полностью выполнить свой долг перед казной. Господин Ребюффо платил сразу и наличными — уже в силу одного этого факта он уклонялся от суровых побед над соблазнами, выполняя лишь часть своего долга. Причем самую малую, самую ничтожную часть. «Свинья! — пробормотал Готье-Ленуар. — Я и раньше это подозревал. Я всегда считал, что этот человек не выполняет своего долга». Тем временем он вышел из глухих переулков я впереди, на бульваре Вильсона (Вудро Вильсон, родился в Стентоне, штат Вирджиния, в 1856 году. Кандидат демократической партии на пост президента Соединенных Штатов, был избран в 1912 году и вторично — в 1916 году. Автор «Четырнадцати пунктов». Умер в Вашингтоне в 1924 году), уже увидел свет фонаря и в этом свете — маленький, сложенный из прессованного песчаника дом, в котором он жил.

На другое утро сборщик налогов сидел с женой за завтраком, когда почтальон принес извещение. Он развернул его и почти беззвучно произнес:

— Я получил предупреждение, что должен уплатить налоги до первого ноября.

— Предупреждение? — удивилась супруга. — Но кто ею послал?

— Сборщик налогов… В этом году я просрочил…

— Как? Ты сам себе посылаешь предупреждения? Это же глупо!

— Не понимаю, почему я не могу послать себе предупреждение. Ведь не считаешь же ты, что я должен использовать свое служебное положение. Я такой же налогоплательщик, как все.

Глаза у Готье-Ленуара гордо сверкнули, и он повторил:

— Как все.

Супруга только пожала плечами. Ей показалось, что она разгадала маневр мужа: предупреждение понадобилось ему как предлог для нотаций и призывов к экономии. Она уже приготовилась выслушать длинную проповедь на этот предмет, но, видя, что проповеди не воспоследовало, почувствовала к мужу жалость и нарушила молчание.

— Я много потратила на платья, чересчур много. Прости меня.

— Да нет же, — возразил сборщик налогов. — Ведь нужно хорошо одеваться. Твои расходы были необходимы.

Госпожа Готье-Ленуар вздохнула; тронутый ее раскаяньем, он нежно поцеловал ее и отправился на службу. Оставшись одна, супруга бросилась лихорадочно завершать начатые накануне сборы; к десяти часам утра она взобралась на окно, выходившее на бульвар Вильсона. Когда верхом на лошади показался обозный лейтенант, она прыгнула на круп коня сзади него — в одной руке у нее был чемодан, в другой картонка со шляпами, — и, пришпорив животное двумя парами пяток, счастливая чета галопом ускакала в отдаленный гарнизон, размещенный в каком-то восточном департаменте, и никто никогда не слыхал больше в Нанжикуре о госпоже Готье-Ленуар. В полдень, придя домой, сборщик налогов узнал о свершившемся из следующей записки: «Я уезжаю навсегда с тем, кто дорог моему сердцу».

Он долго плакал и в этот день, и в последующие дни, потерял сон и аппетит, стал чахнуть, и в его усталом мозгу появились весьма странные мысли. Он решил, что жену отняла у него казна, и он стал обвинять казну в том, что она наложила арест на его имущество, то бишь на его супругу, не сделав ему предварительного предупреждения. На сей предмет он послал самому себе, как представителю налоговой администрации, несколько жалоб, на каковые получил написанные своей же рукой ответы: из них следовало, что его дело изучается соответствующими инстанциями. Не удовлетворенный этими ответами и считая их просто отписками, он решил нанести самому себе визит в налоговое управление. И, вот однажды утром, около девяти часов, он явился в контору и прямо прошел в небольшую комнату, где обычно принимал налогоплательщиков, просивших об отсрочке платежа. Держа в руках шляпу, он сел на стул, предназначенный для посетителей, лицом к полированному креслу, от которого его отделял стол, и произнес такую речь:

— Господин сборщик налогов, я послал вам три жалобы по поводу наложения ареста на имущество, объектом какового ареста явилась в октябре сего года моя супруга. Изучив ваши ответы, я пришел к заключению о необходимости личной беседы с вами, ибо только она может внести ясность в это дело. Заметьте, что по существу вопроса у меня возражений нет. Мне совсем не трудно понять, что казна имеет полное право забрать у меня жену. Прошу вас обратить на этого особое внимание, господин сборщик налогов. Я не хотел бы, чтобы меня заподозрили, будто я становлюсь в позу судьи или критикана. Разумеется, я любил и поныне страстно люблю свою жену, но тем не менее мне и в голову не приходило хоть на миг уклониться от выполнения этого нового требования казны. Казна приняла решение — и это для меня закон. Я не собираюсь выяснять мотивы, которые побудили казну принять это решение. Если бы налогоплательщики позволили себе отрицать за казной право распоряжаться их женами, то они, чего доброго, могли бы потом отказаться платить налог и в его денежной форме — представляете, к чему это привело бы? Нет, в этом деле меня задевает, повторяю вам, отнюдь не характер взноса, правда несколько необычный; меня задевает тот факт, что не были соблюдены предписанные законом формальности. В самом деле, господин сборщик налогов, я не получил никакого предупреждения, ни первичного, ни повторного, — а ведь сделать это были обязаны именно вы, — и мне никто не предписал внести мою жену в такое-то окно налогового управления, и наложению ареста на имущество не предшествовало распоряжение судебного исполнителя. Я уже не говорю о том, что затронута моя честь как налогоплательщика, но был также нанесен ущерб моей супружеской привязанности. Я мог бы пользоваться своей женой еще несколько недель, если бы мне была предоставлена обычная отсрочка, как это полагается после получения первичного предупреждения. Но, повторяю, такого предупреждения я не получил. Нарушение законности налицо. Поэтому, господин сборщик налогов, смею надеяться, что вы не сочтете неуместным мое требование расследовать это дело.

Тут Готье-Ленуар встал, положил шляпу на стул и, обойдя стол с другой стороны, сел в кресло. После краткого размышления он отвечал примирительным тоном:

— Дорогой мой господин Готье-Ленуар, я не буду отрицать, что в вашем деле имело место нарушение законного порядка. Проявлена ли простая забывчивость? Или здесь был злой умысел? Установить это могло бы лишь расследование. Но я настоятельно прошу вас не требовать такого расследования, хотя вы, конечно, имеете на это полное право. Неприятности, каковые могут быть причинены нашей администрации в результате этого расследования, нанесут непоправимый ущерб ее авторитету. Оппозиционные газеты только и ждут какого-нибудь скандала и, уж конечно, ввяжутся в дело, а этого, господин Готье-Ленуар, я думаю, вы не хотите, этого не позволил бы вам ваш служебный патриотизм. К тому же какую выгоду принесло бы это вам лично? Я знаю, вы вправе надеяться, что вам возвратят вашу жену на пять-шесть недель. Но вы ведь сами знаете, как медленно идут по инстанциям жалобы подобного рода. Пройдут годы, может быть, десятки лет, пока вы чего-нибудь добьетесь. Когда вам возвратят супругу — и не забывайте, пожалуйста, возвратят всего на несколько недель, — она будет старая, беззубая, в морщинах, с серой кожей и жидкими волосами. Не лучше ли беречь в памяти иной образ — образ молодой и красивой женщины! Согласитесь же, что я прав. И потом, ведь вы чиновник, черт побери! Вы должны подавать пример мужества остальным налогоплательщикам. В связи, с этим хочу вам также сказать, что замечания в вашем последнем письме о недопустимости равного отношения казны к вам и к господину Ребюффо показались мне совершенно справедливыми. Действительно, господин Ребюффо из рук вон плохо справляется со своими обязанностями налогоплательщика, и я благодарю вас за то, что вы обратили мое внимание на этот факт. Теперь я наведу в этом деле порядок.

Покинув кресло, сборщик налогов взял шляпу со стула и повесил ее на вешалку. Беседа была окончена.

На следующее утро господин Ребюффо явился в налоговое управление. В руках он держал бумагу и был заметно взволнован. Сборщик налогов принял его с большей любезностью, чем обычно, и участливо осведомился о цели визита.

— Просто невероятно! — отвечал посетитель, протягивая бумагу. — Я получил предупреждение, что должен внести свою жену в вашу контору до 15 ноября текущего 1938 года. Здесь явная ошибка!

— Сейчас посмотрим. Почтовые расходы по первичному предупреждению отнесены на ваш счет?

— Н-нет, не на мой.

— Ну, тогда все в полном порядке, — сказал сборщик налогов с безмятежной улыбкой.

Господин Ребюффо в изумлении вытаращил глаза и пробормотал:

— Неслыханно! Отнять у меня жену! Никто не имеет права!

— Что поделаешь, таковы новые распоряжения по налоговому ведомству. О, я знаю. Это тяжело. Очень тяжело.

— Я просто не могу опомниться, — сказал господин Ребюффо. — Отнять у меня жену! И почему у меня?

— Увы! Этой жертвы потребовали не только от вас. Сегодня утром такие же уведомления получили и многие другие. Я сам уже внес свою супругу. Это в высшей степени тяжело. Но приходится покоряться. Мы живем в жестокий век.

— И все же, — сказал господин Ребюффо. — Да, и все же! Я, который всегда был так аккуратен с уплатой налогов…

— Именно поэтому, господин Ребюффо. Зная вашу аккуратность, казна без малейших колебаний вписала вас первым. Но на сей раз — если только вы позволите мне высказать вам свое мнение — на сей раз не стоит слишком торопиться с уплатой. Используйте предоставляемую законом отсрочку.

Господин Ребюффо поднял голову и задумался. Дело начинало рисоваться ему уже не в столь необычном свете. Пример самого сборщика налогов, заверения в том, что и другим налогоплательщикам уготовано такое же испытание, — все это сделало свое дело. Мысль о необходимости сдать супругу в казну показалась ему почти естественной. И, думая о величии своей жертвы, он растрогался. Он проникся уважением к собственной персоне. Жар героизма окрасил румянцем его щеки. В конце концов, если говорить начистоту, у его жены был препротивный характер, и к тому же она никогда не отличалась красотой. В глубине души — и не смея себе в этом признаться — он довольно легко отказывался от жены. Пожимая руку сборщику налогов, он заставил себя тяжело вздохнуть.

— Будьте мужественны, — сказал сборщик налогов.

— Постараюсь, — ответил господин Ребюффо, идя к двери.

Спускаясь по улице ЛефинА (Юбер Лефина, родился в Нанжикуре в 1860 году. Облагодетельствовал город. Основал больницу на три койки и подарил городу часть своих земельных владений, составляющую нынешний Прибрежный парк, где ему воздвигнут бронзовый памятник. Умер в Нанжикуре в 1923 году), господин Ребюффо с любопытством подумал о том, как будут вести себя налогоплательщики, по которым ударит новое мероприятие. Он прогуливался по городу, не замечая ничего необычного. Вечером среди посетителей кафе оказалось с полдюжины человек, получивших подобное извещение, и господин Ребюффо слышал жалобы на жестокость казны, однако произносились они тоном хотя и мрачным, но спокойным. В воздухе веяло скорее поминками, чем мятежом. Люди пили больше обычного, и скоро многие напились допьяна. Кондитер Планшон, в прошлом году овдовевший, безуспешно пытался подвигнуть налогоплательщиков на бунт. «Но ведь не собираетесь же вы в самом Деле отдать свою жену?» — спросил он торговца скобяными товарами Пети. «Раз это нужно…» — ответил Пети, и остальные повторили: «Раз это нужно…»

Утром 15 ноября около трех десятков супружеских пар выстроились в очередь перед дверьми налогового управления. Каждый налогоплательщик держал под руку жену, которую должен был сдать в окно номер такой-то. На лицах застыла печать скорбной покорности. Все молчали. Лишь время от времени слышались произносимые вполголоса последние клятвы. В конторе сборщик налогов и его помощник приходовали поступающих жен. Зал был разделен невысокой перегородкой на две части. Склонившись над толстой книгой, помощник заносил необходимые сведения и выписывал квитанции; сборщик предлагал очередной супруге пройти за перегородку, передавал квитанцию супругу и напутствовал его сочувственными словами. Жены, уже перешедшие в собственность казны, сгрудились за перегородкой и молча смотрели на входящих в зал новых налогоплательщиков, чьи супруги должны были увеличить их печальную толпу.

Часам к одиннадцати у дверей налогового управления остановился автомобиль, который никак не мог пробиться сквозь толпу, запрудившую улицу. Судьбе было угодно, чтобы как раз в этот день через город Нанжикур проезжал министр налогов, направлявшийся в сопровождении секретаря министерства в свой избирательный округ. Выглянув в окно машины, он был поражен стечением публики к налоговому управлению и решил узнать, в чем дело.

Сборщик налогов встретил министра и секретаря министерства без тени смущения. Он извинился, что принимает их среди такой толпы налогоплательщиков, и добавил с улыбкой:

— Нет, я не смею сожалеть об этом. Перед нами — свидетельство того, что налоги поступают исправно. Смотрите, господин министр, я заприходовал уже двадцать пять жен.

Министр и секретарь министерства изумленно переглянулись. Сборщик налогов с готовностью ответил на все вопросы. Выслушав его разъяснения, секретарь министерства наклонился к министру и тихо сказал: «Он сумасшедший».

— Гм, гм, — ответил министр. — Гм, гм!

С крайне заинтересованным видом он осмотрел внесенных в казну женщин и, глядя на самых красивых из них, подумал, что здесь, возможно, кроется источник немалых доходов для государства. Не ускользнуло от его внимания и то, что многие из жен, проявив чисто женскую непоследовательность, явились в налоговое управление, надев свои самые дорогие украшения. Министр задумался. Не смея нарушать ход его мыслей и уже догадываясь, о чем думает шеф, секретарь министерства разглядывал супружеские пары, терпеливо ожидавшие своей очереди у окна.

— Просто диву даешься, до чего дисциплинированны эти люди, — заметил он.

— Да, да, — пробормотал министр. — Меня это тоже поразило.

Оба государственных деятеля обменялись многозначительными взглядами. Потом министр с чувством пожал руку сборщика налогов, посмотрел в последний раз на казенных жен и пошел к автомобилю.

Через день было объявлено, что Готье-Ленуар назначен сборщиком налогов первого класса. Пользуясь туманными намеками, министр налогов стал говорить о некоем важном проекте, осуществление которого произведет подлинный переворот в налоговом деле.

Но началась война…

Сапоги-скороходы (Перевод И. Степновой)

В один из декабрьских дней Жермена Бюж вышла из квартиры мадемуазель Ларриссон, где она в течение двух часов производила основательную уборку под наблюдением дотошной старой девы. Было четыре часа. Уже два дня как стояли морозы. Ветхое пальто Жермены служило плохой защитой от холода. С годами его тонкая полушерстяная ткань так износилась, что от пальто осталась одна видимость. Северный ветер свободно проходил сквозь редкую материю, точно сквозь оконную решетку. Пожалуй, столь же свободно ветер проходил и сквозь Жермену, такую же прозрачную и нереальную, как и ее пальто. Хрупкая, с узким, вечно озабоченным лицом, она казалась бесплотной тенью; это было одно из тех жалких созданий, для которых даже их нищета и безликость — милосердный дар судьбы, словно они иначе и не могли бы существовать, так мало у них для этого повода. На улице мужчины не замечали ее, да и женщины редко обращали на нее внимание. Торговцы не помнили ее имени, и знали ее, вероятно, только те, кто нанимал для уборки.

Поднимаясь по улице Ламарк, Жермена ускорила шаг. На углу улицы Мон-Сени ей встретилось несколько школьников, бежавших вприпрыжку по крутому спуску. Занятия только что кончились. Перед школой, у подножия большой каменной лестницы, ведущей на Монмартрский холм, собралась шумная ватага школьников. Жермена остановилась на углу улицы Поль-Феваль и глазами поискала среди них Антуана. Через несколько минут почти все школьники разбежались, рассыпались по улицам, и Жермена встревожилась, не видя нигде своего сына. Вскоре перед школой осталась лишь небольшая группа: пять-шесть мальчиков, которые обсуждали спортивные новости. Они должны были разойтись в разные стороны, но им так не хотелось расставаться, что они старались всячески оттянуть этот момент. Жермена подошла к ним и спросила, не знают ли они Антуана Бюжа и не видели ли они его. Самый маленький из ребят, по виду ровесник Антуана, сказал, снимая свой картузик:

— Бюж? Я его знаю. Я видел, как он уходил. Он вышел сразу же после звонка вместе с Фриула.

Огорченная Жермена постояла еще минуту, потом повернулась и пошла обратно.

С другого конца улицы Поль-Феваль Антуан видел, как мать искала его. У него сжалось сердце, и он почувствовал себя виноватым. Прячась за спинами ребят, он даже спрашивал себя, не побежать ли ему за матерью.

— Делай как знаешь, — сухо заметил Фриула. — Отказаться всегда можно. Но только тогда ты уже не будешь в нашей команде, вот и все.

Сраженный этим доводом, Антуан остался. Он не желал прослыть отступником. Да и вообще ему очень хотелось быть в команде, хотя нередко власть их вожака проявлялась довольно грубо. Да, Фриула был грозным командиром. Ростом не больше Антуана, коренастый, очень живой, он ничего и никого не боялся. Однажды Фриула даже обругал взрослого. Нодэн и Рожье сами слышали, так что это не какая-нибудь басня.

Сейчас пять членов команды ожидали шестого, Юшмена, который жил на этой же улице и пошел домой отнести свой ранец и ранцы своих товарищей.

Наконец Юшмен вернулся, теперь вся команда была в сборе. Антуан, все еще грустный, в нерешительности посматривал на школу, раздумывая, не вернуться ли ему домой к матери на улицу Башеле.

Фриула, заметив колебания Антуана, ловко отвлек его, дав ответственное поручение:

— Вот ты пойдешь на разведку. Посмотрим, на что ты способен. Будь осторожен, это очень опасно.

Порозовевший от гордости Антуан галопом помчался вверх по улице Соль и остановился на первом же перекрестке. День клонился к вечеру, прохожие попадались редко — Антуан встретил всего-навсего двух старух и одну бродячую собаку. Вернувшись, разведчик сдержанно доложил о выполненном задании.

— На меня, правда, не было нападения на улице Сен-Винсен, но там дело нечисто.

— Мне все известно, — сказал Фриула, — и я уже принял меры предосторожности. А сейчас — в путь. Все за мной, гуськом, держаться вдоль стен. И чтоб ни один без моего приказа не выходил из строя, даже если на меня будет нападение.

Баранкен, белобрысый мальчуган, впервые участвовавший в операции, казался взволнованным, он стал расспрашивать Антуана об опасности, которая им угрожала. Но Фриула строго призвал его к порядку, и он молча встал в строй, не проронив больше ни слова. Подъем по улице Соль прошел без всяких происшествий. Несколько раз Фриула приказывал своим людям ложиться ничком на холодную мостовую, не объясняя, какой опасности они подвергаются. Сам он в это время, словно какой-нибудь легендарный полководец, бесстрашно стоял во весь рост и, приставив к глазам руки наподобие бинокля, озирал окрестности. Никто не осмеливался ничего ему сказать, хотя все находили, что он чересчур уж старается сделать все правдоподобным. Когда проходили по улице Корто, он два раза выстрелил из рогатки и тоже не соизволил ничего объяснить товарищам. Дойдя до перекрестка улицы Норвэн, команда остановилась. Антуан решил воспользоваться этой передышкой, чтобы выяснить, что же произошло на улице Корто.

— У меня нет времени заниматься болтовней, — резко оборвал его командир, — я отвечаю за экспедицию. — И добавил: — Баранкен, тебе задание — произвести разведку до улицы Габриэль. Бегом, да поживее.

Начинало темнеть. Маленький Баранкен, по-прежнему немного трусивший, пустился рысью выполнять задание. Тем временем командир вынул из кармана бумагу и, нахмурив брови, стал внимательно изучать ее.

— Прекратить разговоры, черт побери! — приказал он Юшмену и Рожье, которые громко переговаривались. — Вы что, разве не видите: я думаю.

Вскоре послышался равномерный стук башмаков Баранкена, бегом возвращающегося к товарищам. Во время разведки он не заметил ничего подозрительного и простодушно сообщил об этом. Подобное отступление от правил игры, свидетельствующее о полном отсутствии фантазии у мальчугана, возмутило Фриула. Призывая своих товарищей в свидетели, он заявил:

— Хотя мне приходилось немало командовать, такого болвана я встречаю впервые.

Мальчики хорошо понимали справедливость этого упрека, но у всех у них были свои основания сердиться на Фриула, поэтому они не поддержали его. Первым нарушил молчание Антуан:

— Раз он ничего не заметил, он так и сказал. Не понимаю, что ты на него набросился.

Юшмен, Рожье и Ноден громко одобрили слова Антуана, и Фриула был этим несколько смущен.

— Ну, если мы будем принимать все так, как есть на самом деле, тогда и игры никакой не получится, — возразил он.

Антуан, в глубине души убежденный в его правоте, упрекнул себя в том, что посягнул на авторитет командира. Особенно стыдно ему было от того, что он выступил в защиту здравого смысла против благородного воображения, составлявшего самую основу подливного героизма. Он решил публично покаяться, но едва открыл рот, как Фриула оборвал его:

— Ты, заткни глотку. Вместо того чтобы покрывать нарушителей дисциплины в нашей команде, шел бы лучше к своей мамочке. Из-за тебя мы и так уж запаздываем на четверть часа.

— Ну и ладно, — отпарировал Антуан, — не буду вас больше задерживать. Я выхожу из команды.

И вместе с Баранкеном он направился к улице Габриэль. Остальные заколебались. Ноден и Юшмен наконец последовали за отколовшимися, правда, держась на некотором расстоянии. Рожье тоже непрочь был к ним присоединиться, но, не осмеливаясь открыто порвать с командиром, пошел медленно, неуверенным шагом, словно ожидал, что тот догонит его. Фриула ушел последним, выкрикивая вслед остальным:

— Эх вы, простофили, теперь выпутывайтесь как знаете! Плевал я на вас! Я подаю в отставку! Вы еще обо мне пожалеете!

Команда, растянувшись четырьмя отдельными группками на добрую сотню метров, продолжала продвигаться к месту назначения экспедиции, которое было где-то в секторе улицы Элизе-де-Боз-Ар, между двумя поворотами. Это была мрачная, сдавленная домами улочка, такая же пустынная, как верхняя часть Монмартрского холма.

Почти дойдя до места, Антуан с Баранкеном замедлили шаг, и отдельные группки стали сходиться, подобно мехам аккордеона. У первого поворота улицу пересекала глубокая траншея с красным сигнальным фонарем. Земляные работы, по-видимому, начались лишь дня два тому назад, так как в прошлый поход траншеи не было. В ее появлении можно было усмотреть нечто зловещее, и, не случись раскола в отряде, как бы это им пригодилось для игры. Через траншею была переброшена узкая доска, по обе стороны которой вместо перил были протянуты веревки. Поборов желание заглянуть в яму, Антуан перешел ее, не останавливаясь, чтобы не подумали, что он ждет остальных.

Недалеко от траншеи находилась лавка старьевщика, перед которой мальчуганы остановились. Лавчонка была совсем крошечная, штукатурка на стенах облупилась, вывески не было. Но зато в витрине имелось множество объявлений. Самое внушительное гласило: «Вещи по случаю для знатоков». Другое объявление сообщало, что «Фирма предоставляет кредит только состоятельным гражданам». Каждая выставленная вещь сопровождалась исторической справкой сомнительной достоверности, текст которой был написан на прямоугольном кусочке картона. «Деревенский письменный стол королевы Гортензии» — так значился небольшой кухонный стол некрашеного дерева, изъеденный жавелевой водой. Здесь была и кофейная мельница Дюбарри, мыльница Марата, комнатные туфли королевы Берты Большеногой, котелок Феликса Фора, трубка таитянской королевы Помаре, вечное перо, которым был подписан Кампо-Формийский договор, и множество других вещей — вплоть до покрышки футбольного мяча, якобы принадлежавшей папессе Иоанне. Но школьники не усматривали в этом никакого подвоха и ничуть не сомневались, что торговец действительно собрал в своей лавке скромные обломки истории. Правда, вечное перо времен Кампо-Формийского договора вызывало у них смутное удивление, но, впрочем, и их собственные познания об этом историческом событии были довольно скудными. Во всяком случае, мысль о том, что торговец использует эту уловку в интересах своего дела, им и в голову не пришла. Все эти сведения, написанные его рукой, были, без всякого сомнения, столь же верными, как и любой печатный текст, и давали гарантию подлинности. Однако совсем не ради того, чтобы любоваться этими историческими реликвиями, совершала команда дальние походы. Один предмет, стоявший на самом видном месте, страстно приковывал внимание шести школьников. Это была пара сапог, тоже снабженная неизменным письменным разъяснением, на этот раз весьма лаконичным, — «Сапоги-скороходы»; Кампо-Формийский договор, Марат, Феликс Фор, Наполеон, Луи-Филипп и другие исторические личности служили для них внушительным фоном. Вполне возможно, что шестеро ребятишек вовсе не были так уж убеждены в том, что стоит им обуть эти сапоги и они зашагают семимильными шагами. Они даже подозревали, что приключения мальчика-с-пальчика всего лишь сказка, но поскольку у них не было в этом полной уверенности, они легко умели сговориться со своими подозрениями. Отдавая дань правдоподобию, а может быть, также боясь, как бы действительность не уличила их во лжи, они допускали, что волшебные свойства сапог могли ослабеть или даже совсем утратиться под действием времени. Как бы там ни было, но волшебное происхождение сапог не ставилось под сомнение. Они тоже были частью истории, и подтверждением тому была вся лавка с ее древностями. Кроме того, сапоги были удивительно красивы, и их щегольской вид поражал и выделял их среди других вещей, выставленных в витрине, в большинстве своем старых и уродливых. Они были из черной лакированной кожи, мягкой и тонкой, и сделаны как раз на мальчика их возраста. Сапоги были на белом меху, краешек которого выступал сверху, образуя белоснежную опушку. Вид у них был такой элегантный, они были так гордо изогнуты, что это даже внушало некоторую робость, однако белоснежный мех придавал им какое-то нежное и капризное очарование.

Антуан и Баранкен подошли первыми и остановились как раз перед сапожками, прижав носы к стеклу витрины и лишь изредка обмениваясь репликами. Трудно было выразить степень их восхищения — оно было подобно счастливой мечте, от которой приходится время от времени с сожалением возвращаться к действительности. Представляя себя в сапогах-скороходах, Антуан переживал запутанное и волнующее приключение, но возвращаясь мыслями к матери, к их мансарде, куда она только что вернулась одна, он вздыхал от угрызений совести, от воспоминаний о безрадостной жизни, которая ждала по эту сторону витрины, где был и он сам, здесь, совсем рядом, в зимней ночи, и облачко от его дыхания оседало на стекле.

Временами, позади выставленных в витрине сапожек, появлялся силуэт торговца — владельца всех этих чудес, Внутренняя часть лавки, так же как и витрина, освещалась свисавшей с потолка единственной лампочкой без абажура, слабый свет ее не позволял четко различать предметы.

Насколько можно было рассмотреть снаружи — хозяином лавки был крошечный старичок с невыразительным круглым и гладким лицом, без морщин. У него был высокий стоячий воротник, сюртук, застегнутый на все пуговицы, короткие панталоны и гольфы, как у велосипедиста, обтягивающие его тощие ноги. Хотя он был в лавке один, порой оттуда доносился его пронзительный голос, в котором слышалось раздражение. Временами он принимался шагать взад и вперед в состоянии крайнего возбуждения и даже подпрыгивал; однако чаще всего он сидел под электрической лампочкой около чучела огромной птицы, по-видимому, цапли, с которым, казалось, вел весьма оживленный разговор. Баранкен утверждал даже, что он видел, как птица двигалась и угрожающе наступала на старика. Все было возможно здесь, в этой лавочке, где нашли себе приют волшебные сапоги.

Команда, снова в полном составе, выстроилась перед витриной — и все взгляды были прикованы к сапогам-скороходам. Фриула, стоявший несколько поодаль от этой цепочки, которую он созерцал с бесконечной иронией, все время насмехался и говорил:

— Они, пожалуй, до утра не устанут глазеть на эти сапоги. Вот умора, я просто лопну от смеха. Ведь у меня-то есть такой план! Но хватит, больше не будет ни командиров, ни планов, ничего!

Антуан, чей бунт послужил причиной раскола, ничуть не сомневался, что эти слова предназначались ему. Ему казалось, что самое разумное — не замечать и обойти молчанием вызов Фриула, но этого было явно недостаточно. Антуану хотелось бы совершить нечто великое и героическое и оказаться среди всех самым достойным носить сапоги-скороходы. Да и все мальчики, стоявшие у витрины, как будто ждали от него решительных действий. Рожье и Баранкен смотрели на него с надеждой. Сердце его отчаянно колотилось, и Антуан наконец принял твердое решение. Он вышел из цепочки и, не глядя на Фриула, прошел мимо него прямо к двери лавки. Все с восхищением следили за ним. Дверное стекло, разбитое в двух местах, было занавешено изнутри ковриком с надписью: «Ковер багдадского вора». В сильном волнении Антуан нажал на дверную ручку и нерешительно толкнул дверь. То, что он услышал и увидел через приотворенную дверь, заставило его остановиться на пороге. Стоя посреди лавки перед чучелом птицы, подбоченившись, сверкая глазами, торговец выговаривал ей что-то тоненьким голоском рассерженной девочки. Антуан прислушался к его визгу:

— Но выскажите по крайней мере откровенно свои взгляды! Меня, в конце концов, раздражает ваша манера постоянно намекать на что-то! Впрочем, я не принимаю доводы, на которые вы только что ссылались. Где ваши документы, где ваши доказательства? Ну что, сударь, попались? Просите пощады?

Молча, с вызывающим видом старик приготовился выслушать ответ. Он стал втягивать в плечи свою круглую и гладкую, как яблочко, головку и, казалось, до самых ушей весь ушел в свой жесткий стоячий воротник. Время от времени он поглядывал на птицу и с оскорбительной иронией поджимал губы. Вдруг он одним прыжком очутился перед чучелом и, поднеся кулак к самому его клюву, закричал:

— Я вам запрещаю! Это подлость! Вы клевещете на королеву. Я не хочу ничего больше знать об Изабелле Баварской, вы слышите, ничего!

Потом он принялся кружить вокруг чучела с угрожающими жестами, бормоча что-то вполголоса. Как раз в этот момент, подняв голову, он заметил силуэт Антуана в проеме полуоткрытой двери. Оглядев его с недоверием, он медленно, большими шагами подошел к нему, вытянув голову вперед, опустив плечи, будто хотел захватить его врасплох. Но тут Антуан захлопнул дверь, сделал предостерегающий знак товарищам и возвестил об угрозе отчаянным воплем, который немедленно произвел должное Действие.

Команда, подчинявшаяся теперь Антуану, последовала за ним. Отбежав шагов на десять-пятнадцать, мальчики остановились, сгорая от желания расспросить обо всем Антуана. Фриула, поддавшись было общей панике, быстро опомнился. Он один остался стоять перед волшебными сапогами.

Торговец, приподняв край висевшего на двери коврика, прижал нос к дверному стеклу, внимательно осматривая улицу; взгляд его с особым интересом останавливался на группке, обступившей Антуана. Школьники тоже украдкой поглядывали на него и тихо переговаривались. Наконец старик опустил край коврика и исчез. Фриула, который все это время храбро стоял один перед освещенной витриной, обернулся к группе, которая, по-видимому, все еще считала себя командой, и с презрением сказал:

— Нечего было спасаться бегством, он бы вас не съел. Вот так всегда бывает, когда нет настоящего вожака. Всегда найдутся умники, которые воображают себя храбрецами, делают вид, что хотят войти, но в последний момент идут на попятный. Я готов лопнуть от смеха.

— Тебе никто не мешает войти, — заметил Юшмен. — Если ты храбрее других — иди.

— Ну и пойду, — сказал Фриула.

Он направился к двери; не колеблясь, резко толкнул ее, открыл почти настежь. Но едва он переступил порог, как с криком ужаса попятился назад. Навстречу ему из-за двери, за которой она скрывалась, со странным писком, в котором было что-то человеческое, прыгнула огромная, больше его ростом, птица.

Глядя на улепетывавших друзей, Фриула тоже побежал что есть духу, ни разу не обернувшись — назад. На пороге с птицей в руках появился старик и, пискнув еще раз вслед убегавшим школьникам, вернулся в лавку.

Фриула, летевший подобно снаряду, догнал остальных за поворотом. Никто из мальчиков не вспомнил о траншее, которую они четверть часа назад перешли по доске. Траншея была за поворотом, метрах в трех от него. Рожье заметил яму, лишь когда очутился на самом ее краю. Он попытался было остановиться, но под напором следовавших за ним не смог устоять, а тут еще подоспел Фриула на такой скорости, что столкнул в яму и тех, кто пытался сохранить равновесие, и сам упал вслед за ними. Траншея имела почти два метра глубины, а замерзшая земля была твердой как камень.

В ожидании Антуана Жермена растопила печурку и ради экономии поддерживала лишь маленький огонек. Комната была совсем крошечная, но прогреть ее было нелегко. Окно мансарды закрывалось неплотно, и сквозь щели в комнату проникал холодный воздух. А когда дул северный ветер, его завывания раздавались между крышей и наклонной стеной, обшитой дранкой и покрытой тонким слоем штукатурки. Жермена Бюж сидела на одной из двух маленьких железных кроватей, которые вместе с садовым столиком, деревянным стулом, чугунной печкой и несколькими ящиками из-под мыла составляли всю меблировку комнаты. В немом оцепенении она не сводила глаз с пламени керосиновой лампы, служившей ночником.

Было уже половина седьмого, и она не на шутку встревожилась. Антуан никогда не задерживался, если знал, то мать ждет его, а сегодня она еще и предупредила сына, что вернется домой не позже пяти часов. Несколько аз она выходила на лестничную площадку в надежде услышать шаги Антуана и хоть на минуту сократить тревожное ожидание. В конце концов она оставила дверь полуоткрытой. Вдруг она услыхала в окно, что кто-то зовет ее. Из глубины узкого двора гулко, словно из колодца, до нее донесся голос консьержки: «Эй! Бюж…» Обычно консьержка так вызывала Жермену, когда какая-нибудь дама приходила нанимать ее для уборки, но не решалась взбираться на седьмой этаж, боясь заблудиться в этих трущобах.

В привратницкой Жермену ожидал полицейский, беседовавший с консьержем. При виде его Жермена поняла, что дело касалось Антуана, и все существо ее сжалась от ужасного предчувствия. Ее появление было встречено молчаливым сочувствием.

— Вы мать Антуана Бюжа? — спросил полицейский. — С вашим сыном произошел несчастный случай, но думаю, что мальчик не очень серьезно пострадал. Вместе с другими детьми он упал в канализационную траншею. Я не знаю, какая там глубина, но земля промерзла и стала очень твердой. Вашего сына отвезли в больницу Бретонно. Может быть, вы еще сегодня сумеете повидаться с ним.

На улице Жермена сняла фартук, свернула его и сунула под мышку, предварительно вынув из кармана кошелек и носовой платок. Ее первым побуждением было взять такси, но затем она благоразумно решила, что с большей пользой истратит эти деньги на Антуана. Не чувствуя ни холода, ни усталости, она прошла всю дорогу пешком. К ее страданиям не примешивалось ни капли возмущения, и, думая об Антуане, об их жизни в мансарде, она считала, что теперь расплачивается за эти годы счастья, которые похитила у своей судьбы. В этом была ее вина, и теперь, когда наступил час расплаты, несчастье все поставит на свое место.

«Этого надо было ожидать, — думала она, — я была слишком счастлива».

В больнице ее провели в зал ожидания, где уже сидели четыре женщины и трое мужчин, занятые оживленным разговором.

С первых же слов, которые она услышала, Жермена поняла, что это были родители других пострадавших детей. К тому же она узнала мадам Фриула, невысокую черноволосую женщину с грубыми чертами лица, которая держала бакалейную лавку на улице Рамей, куда Жермена иногда заходила за покупками. Она невольно почувствовала робкое желание подойти к остальным и узнать подробности происшествия, но никто не обратил на нее внимания, если не считать мадам Фриула, которая смерила неприязненным взглядом эту женщину, не имеющую ни приличного пальто, ни мужа, — поскольку у нее не было обручального кольца.

Жермена села в сторонку и прислушалась к разговору, из которого она ровно ничего не поняла, так как все эти люди знали о том, что произошло, не больше нее.

— Ума не приложу, как это могло случиться, — сокрушался отец Нодена, молодой человек в голубой форме кондуктора метро.

— Первым узнал обо всем мой муж, — сказала мадам Фриула, повышая голос, чтобы Жермена ее услышала и поняла, что уж она-то, мадам Фриула, никак не принадлежит к одиноким женщинам. — Он пошел было за машиной в гараж, но я сказала ему: «Не ходи, я поеду туда на такси». Нельзя же оставлять магазин.

Каждый в свою очередь рассказывал, каким образом ему стало известно о несчастье. Послушав их несколько минут, Жермена уже знала фамилии родителей, собравшихся в этой комнате. Все они были ей хорошо знакомы, ведь она так часто слышала их от Антуана. С почтительным восхищением рассматривала она этих Ноденов, Юшменов, Рожье. Ей казалось, что несчастье как-то сроднило ее с ними, хотя она ясно сознавала пропасть, лежащую между ней и этими людьми; у каждого из них была нормальная семья, хорошая профессия, родственники, удобная квартира. Они по-прежнему не замечали ее присутствия, но она и не думала на них сердиться и была даже признательна им за их сдержанность. Ее, правда, немного пугала мадам Фриула, которая время от времени бросала на ее тщедушную фигурку неприязненные взгляды. Она смутно угадывала причину этой неприязни и могла бы без труда отдать себе в этом отчет, если бы тревога за судьбу сына не поглощала все ее мысли. Жизненный опыт научил ее тому, что многие дамы, стоящие выше ее по положению, подобно мадам Фриула, не терпят, когда обстоятельства вынуждают их быть на равной ноге с бедняками. Бакалейщица с улицы Рамей была уязвлена в своем эстетическом чувстве гармонии социального строя. Эта солидарность с особой, которая, совершенно очевидно, прижила ребенка вне брака, рождала в ее голове самые ядовитые подозрения. Она была коммерсанткой, да еще владелицей машины. И разве могла она верить в добродетель людей такого сорта? Однако она решила завязать разговор:

— А вы, мадам, тоже, очевидно, пришли по поводу этого печального случая?

— Да, мадам, я мать маленького Бюжа, Антуана Бюжа.

— Ах, так, Антуан Бюж! Мне о нем рассказывали. Говорят, сам черт сидит в этом мальчугане. Мадам Ноден, вы тоже, должно быть, слышали о нем?

— Да, Робер мне рассказывал.

— А, вот видите, я же и говорю, значит, вам тоже рассказывали о нем. Это сущий бесенок.

— Да нет же, нет, уверяю вас. Антуан очень послушный мальчик, — запротестовала Жермена, но мадам Фриула не дала ей говорить:

— Может быть, он и не такой уж испорченный, но, как и многие другие, к дисциплине не приучен.

— За детьми надо присматривать, — изрек кондуктор метро.

Родители почувствовали облегчение, им было на кого свалить вину, и они могли найти объяснение несчастному случаю. Теперь они громко заспорили о проблемах детского воспитания. И за общими фразами слышался довольно ясный намек на историю жизни Жермены Бюж. Каждый из супругов, исполненный тревоги, чувствовал в себе бесконечную снисходительность по отношению к своему сыну, которому несчастный случай придал ореол невинности, и никто из них не сомневался, что главным зачинщиком был Антуан.

— Я вас ни в чем не упрекаю, — обратилась мадам Фриула к Жермене, — у меня не хватит духу упрекать вас в такой момент, но от правды не уйдешь. Нужно признать, что если бы вы лучше следили за своим ребенком, мы не собрались бы здесь сегодня. Но уж коли несчастье все-таки произошло, мне остается только пожелать, чтобы этот случай послужил вам уроком, милочка.

Призванные в свидетели и польщенные тем, что она говорила как бы от их имени, остальные матери встретили заключительную часть этой речи почтительным шепотком одобрения. Жермена, которую ее занятие приучило к выговорам такого рода, безропотно выслушала это наставление и, испытывая неловкость от устремленных на нее взглядов, лишь ниже опустила голову. Вошла медсестра:

— Успокойтесь, — сказала она, — нет никакой опасности. Их только что осмотрел доктор. Есть случаи перелома, незначительные ссадины. Через несколько недель все заживет. Но так как все же потрясение было для них довольно сильным, они немного подавлены, и будет лучше, если вы их сегодня не увидите. Но завтра никаких препятствий уже не будет. Приходите к часу дня.

Пятерых мальчиков поместили в небольшую квадратную палату, где уже лежали трое пострадавших примерно одного с ними возраста, поступившие сюда недели три назад.

Антуана положили между Фриула и Юшменом, лицом к Рожье и Нодену, кровати которых стояли рядом. Первая ночь прошла беспокойно, и следующий день тоже был для них мучителен. Из-за болей и высокой температуры дети не разговаривали друг с другом, оставаясь безучастными ко всему, что происходило вокруг. Ни у кого, за исключением Антуана, первое посещение родителей не вызвало ни большой радости, ни волнения. Антуан же начал думать о встрече с матерью еще накануне. Он тревожился о матери, которая должна была провести в одиночестве полную страха ночь в холодной мансарде, да и не только одну эту ночь. Когда она вошла в палату, Антуан испугался, увидев ее усталое осунувшееся от бессонницы лицо. Угадав беспокойство сына, она тотчас же постаралась его ободрить.

Слева, на соседней койке, Юшмен, окруженный охающими родными, отвечал на вопросы жалобным голоском, приводя своих близких в еще большее отчаяние. Справа Фриула ворчал на свою мать, сюсюканье которой казалось ему смешным. Она называла его своим «обожаемым ангелочком», «дорогим мамочкиным сыночком». И нужно же ей было говорить это здесь, перед его товарищами! Медсестра предупредила, что на первый раз время свидания ограничено, поэтому родители пробыли всего минут пятнадцать. В этой необычной обстановке их дети, так внезапно вырванные из-под родительской опеки, да еще из-за несчастного случая обретшие право быть в центре внимания, вызывали у них чувство какой-то робости. И это делало для них беседу весьма затруднительной. Жермена не испытывала этого чувства стеснения у постели Антуана, однако она не осмелилась остаться дольше и ушла вместе со всеми.

Маленький Баранкен, единственный из отряда, кто не пострадал при падении в яму, пришел вскоре после ухода родителей. Его появление подействовало на ребят ободряюще. Он искренно сокрушался, что судьба обошлась с ним так милосердно.

— Вам повезло, вы хоть что-нибудь да повредили себе. Вчера вечером мне ужасно хотелось быть на вашем месте. Знаете, что было, когда я вернулся домой? Отец пришел с работы, переобулся, да как двинет меня ногой в зад. И весь вечер я только и слышал, что меня ждет каторга и все такое прочее. С утра все началось сначала, а вечером наверняка предстоит продолжение. Уж если он заведется, то его хватит на всю неделю.

— Точно, как у меня, — сказал Рожье. — Не случись со мной ничего такого, мне бы тоже здорово досталось.

Если бы не страдания, которые они испытывали, каждый считал бы свое пребывание в больнице чуть ли не благом. Лишь Антуана, который не помнил случая, чтобы мать хоть раз побранила его, нисколько не радовала такая удача. Даже Фриула, которого родители баловали, признался, что для него было бы весьма рискованно вернуться домой в разорванном пальто и без единой царапины.

Следующие дни прошли гораздо оживленнее. Растяжение связок и вывихи уже не причиняли такой боли, и даже руки и ноги, заключенные в гипс, перестали быть предметом беспокойства. Неподвижное положение позволяло им только читать или болтать. Они много говорили о последнем походе, и каждый вновь горячо переживал все его перипетии. Порой вспыхивали такие бурные споры, что даже медсестрам с трудом удавалось их утихомирить.

Извлекая уроки из происшедшего, Фриула превозносил принципы порядка и власти и утверждал, что ничего бы не произошло, если бы команда имела вожака.

— Ты же сам струсил, — возражали остальные.

— Но ведь я убежал последним, — уточнил Фриула. — Я был вынужден это сделать, ведь вы бросили меня одного, жалкие ничтожества.

Споры становились все ожесточеннее еще и потому, что пострадавшие не могли двигаться, и им ничто не угрожало, когда они подносили кулак к носу соседа.

Примирение наступило, когда заговорили о сапогах-скороходах. Теперь всех тревожило, не найдет ли торговец на них покупателя. Поэтому мальчики с нетерпением ждали посещений Баранкена. Они дрожали от страха, как бы он не принес дурной вести. Он знал об этом и, входя к друзьям, сразу же успокаивал их. Сапоги по-прежнему стоят в витрине и, как он утверждал, день ото дня становятся все прекраснее — так и сияют, а меховая опушка стала еще более шелковистой. В конце дня, когда наступали сумерки, а лампы еще не зажигали, не трудно было убедить себя, что сапоги полностью сохранили свою волшебную силу, и в конце концов все безоговорочно поверили в это. Впрочем, ничто не доставляло такого удовольствия лежавшим в кровати мальчуганам, ничто их так не успокаивало, как рассуждения о волшебных свойствах сапог-скороходов. Каждый вслух мечтал о том, какое применение он найдет этим сапогам. Фриула очень увлекала мысль побить все мировые рекорды в беге. Мечты Рожье были гораздо скромнее. Когда его посылали бы за четвертью фунта масла и литром молока, он мог бы покупать их в нормандской деревне, где они стоили намного дешевле, а разницу оставлять себе. Кроме того, все единодушно сходились на том, что было бы неплохо проводить свободные от занятий часы по четвергам в Африке или Индии, сражаясь с дикарями или охотясь на диких зверей. Антуана, не меньше чем и его товарищей, соблазняли планы таких экспедиций. Однако у него были и свои, более дорогие его сердцу мечты, которые он скрывал от всех. Матери никогда больше не придется беспокоиться о том, что они будут есть на обед. Когда в доме не будет хватать денег, он наденет сапоги-скороходы и в десять минут сможет обойти всю Францию. В Лионе он возьмет с прилавка кусок мяса, в Марселе — хлеб, в Бордо — овощи, литр молока — в Нанте, четверть фунта кофе — в Шербуре. Но это не все, в мечтах своих он шел еще дальше — он смог бы достать для матери хорошее теплое пальто и, пожалуй, пару туфель, ведь у нее были всего одни туфли, да и те уж порядком износились. А в тот день, когда надо будет платить за квартиру, а у них не окажется ста шестидесяти франков, он добудет их. Это же очень просто. Он войдет в шикарный магазин в Лилле или в Каркассоне, где покупатели богатые и не сжимают в кулаке все свои сбережения. В тот момент, когда какая-нибудь дама будет брать сдачу с прилавка, можно взять у нее из рук банкноты, и не успеет она даже опомниться, как он вернется на Монмартр. Такой способ захвата чужой собственности довольно неприятен, даже когда об этом раздумываешь, лежа в постели. Но испытывать голод — еще более неприятно. А когда нечем платить за мансарду и нужно признаться в этом консьержке и давать обещания домовладельцу, становится так совестно, будто ты действительно украл чье-то добро.

Как и другие родители, Жермена приносила своему сыну и апельсины, и конфеты, и журналы с картинками. Несмотря на все это, никогда еще Антуан так не чувствовал своей бедности, как в больнице. И все из-за других родителей. Если послушать болтовню родных, приходивших к другим школьникам, то жизнь была до невероятности интересна и богата событиями. Беседы их давали представление о сложной и интересной жизни их братьев, тестер, собак, кошек или канареек, а также о жизни их соседей по этажу, по кварталу, о знакомых со всего Парижа, пригорода и даже из-за границы. Здесь фигурировали и дядюшка Эмиль, и тетушка Валентина, и кузены дʼАржантей, и письма из Клермон-Феррана или из Бельгии. Только здесь выяснилось, что у Юшмена, который в школе никогда об этом не говорил, один дядя — летчик, а другой работает на оружейном заводе в Тулоне. Иногда приезжали родственники, живущие у Итальянской заставы или в Эпинале. Однажды у постели Нодена собралась семья в пять человек из Клиши. А сколько родственников еще оставалось дома!

Жермена Бюж, всегда сидевшая одна у постели Антуана, не приносила ни о ком никаких новостей. У нее с сыном не было ни дядей, ни кузенов, ни друзей. Испытывая смущение при виде всех этих многочисленных шумливых родственников, они уже не чувствовали такой непринужденности и непосредственности, как при первом свидании. Жермена рассказывала о своих делах очень коротко, боясь, как бы ее слова не услышали Фриула или его мать, потому что она догадывалась, что сыну торговца неприятно будет находиться рядом с сыном уборщицы. Антуан, беспокоясь, что она отказывает себе в питании, просил мать не тратиться на конфеты и журналы и тоже боялся, как бы его не услыхали остальные. Поэтому они говорили почти шепотом и большую часть времени проводили в молчании, глядя друг на друга или невольно прислушиваясь к громким разговорам соседей.

Однажды к вечеру, когда все родные ушли, Фриула, обычно такой болтливый, долгое время лежал молча, уставившись в одну точку, словно ослепленный чем-то. Антуану, который спросил его о причине столь странного молчания, он довольно туманно ответил:

— Старина, это потрясающе!

Он явно ликовал, но угрызения совести, которые он испытывал по отношению к товарищам, удерживали его от желания поделиться с ними своей радостью. Наконец он не выдержал:

— Я все рассказал матери. Она мне их купит. Когда Я вернусь домой, они уже будут моими.

Антуан почувствовал холодок в сердце. Ведь теперь сапоги перестанут быть общим сокровищем, которым каждый может владеть без боязни обидеть товарища.

— Я тебе их одолжу, — пообещал Фриула.

Антуан покачал головой. Он был сердит на Фриула за то, что тот открыл своей матери тайну, которая принадлежала только им.

Выйдя из больницы, мадам Фриула доехала на такси до улицы Элизе-де-Боз-Ар, где без труда отыскала лавку, которую описал ей сын. Сапоги по-прежнему стояли там на почетном месте. Она задержалась на несколько минут перед витриной, рассматривая выставленный там старый хлам и читая письменные разъяснения. Ее познания в области истории были настолько скудны, что даже авторучка времен Кампо-Формио не произвела на нее ни малейшего впечатления. Она невысоко расценивала этот вид коммерции, но тем не менее что-то в витрине ей понравилось. Это была табличка с надписью: «Фирма предоставляет кредит только состоятельным гражданам».

Она посчитала это предупреждение несколько нетактичным, но ей пришлись по душе принципы торговца. Она толкнула дверь и увидела под электрической лампочкой щуплого старичка. Сидя перед чучелом огромной птицы, он, казалось, играл с ней в шахматы. Не обращая внимания на вошедшую мадам Фриула, он продолжал переставлять фигурки на шахматной доске, поочередно делая ходы то за себя, то за воображаемого партнера. Время от времени он издавал воинственный, полный удовлетворения возглас, и это было, без сомнения, тогда, когда он делал ход в свою пользу. Когда изумленная мадам Фриула решила, наконец, заявить о своем присутствии, старик внезапно приподнялся на своем сиденье. Сверкая глазами и грозя пальцем перед головой птицы, он принялся выкрикивать:

— Вы плутуете! Не отпирайтесь! Вы только что сплутовали еще раз. Вы незаметно переставили своего коня, чтобы прикрыть королеву, которая оказалась под двойной угрозой и участь которой была решена. А! Вы во всем сознаетесь. Дорогой сударь, я рад, но все-таки я конфискую вашего коня.

Он действительно убрал фигурку с шахматной доски и положил ее в карман. После чего, победно взирая на птицу, он начал так весело смеяться, что вскоре смех его перешел в приступ неудержимого хохота. Он упал на стул и, склонившись над шахматами со скрещенными на груди руками, затрясся в беззвучном смехе, издавая по временам пронзительный, похожий на мышиный писк. Изумление мадам Фриула теперь перешло в испуг, и она уже подумывала, не лучше ли ей уйти совсем. Тем временем старик Угомонился и, вытирая выступившие от смеха слезы, снова обратился к своему странному партнеру:

— Извините меня, но вы такой забавный, когда сердитесь. Я прошу вас, не смотрите так на меня, а то я снова расхохочусь. Вы, может быть, и не подозреваете, но, право же, вы просто уморительны. Слушайте, я охотно забуду обо всем, что произошло. Я отдам вам вашего коня.

Он вынул из кармана фигурку коня, поставил ее на место и погрузился в обдумывание хода.

Мадам Фриула все еще не решалась уйти. Ведь не за тем она потратилась на такси, чтобы вернуться с пустыми руками. Желая обратить на себя внимание, она несколько раз громко кашлянула. Лишь на третье покашливание старик повернул голову и посмотрел на нее с удивлением, не лишенным упрека:

— Вы, безусловно, играете в шахматы? — осведомился он у нее.

— Нет, — ответила мадам Фриула, сбитая с толку неожиданным вопросом. — Не умею, но когда-то играла в шашки. Дедушка мой хорошо играл.

— Короче говоря, вы не играете в шахматы.

Несколько секунд он разглядывал ее с любопытством и недоумением, как бы спрашивая себя, что привело сюда эту женщину. Не найдя ответа на свой немой вопрос и утратив к ней всякий интерес, он сделал равнодушный жест и, снова вернувшись к шахматам, сказал, обращаясь к птице:

— Ваш ход, сударь.

Мадам Фриула, растерявшись от столь нелюбезного приема со стороны этого странного торговца, была озадачена.

— Ах! Ах! — воскликнул старик, потирая руки. — Партия становится интересной. Любопытно узнать, как вы выпутаетесь из этого трудного положения.

— Прошу прощения, — осмелилась напомнить о себе мадам Фриула, — но ведь я покупательница.

На этот раз был ошеломлен торговец.

— Покупательница! — Какой-то миг он вдумывался в смысл этого слова, а затем, повернувшись к птице, сообщил ей вполголоса: — Покупательница.

Поглощенный своими мыслями, он вновь принялся изучать шахматную доску. Внезапно его лицо просияло.

— А я и не заметил, что вы сделали ход. Игра становится все интереснее. Вот поистине великолепный парад, которого я и не ожидал увидеть. Примите мои поздравления. Обстановка полностью изменилась. На этот раз я оказался под угрозой.

Видя, что старик снова занялся игрой, мадам Фриула почувствовала себя оскорбленной и сказала, повышая голос:

— Я не собираюсь тратить полдня на то, чтобы любоваться, как вы развлекаетесь, У меня достаточно других дел.

— Что же вам угодно, сударыня?

— Я пришла сюда, чтобы узнать, сколько стоят сапоги, которые стоят в витрине.

— Три тысячи франков, — объявил торговец, не поднимая носа от шахматной доски.

— Три тысячи франков! Да вы сошли с ума!

— Да, сударыня.

— Неужели три тысячи франков за пару сапог, да это немыслимо! Вы шутите.

На этот раз старик встал и, подойдя к назойливой покупательнице, сердито сказал:

— Сударыня, вы будете платить за эту пару три тысячи франков или нет?

— Ну уж нет! — в запальчивости воскликнула мадам Фриула. — Конечно, нет!

— Тогда все ясно, и не мешайте мне играть в шахматы.

Узнав о том, что Фриула станет владельцем волшебных сапог, остальные мальчики так возмутились, что он вынужден был их успокоить.

Если и пришлось рассказать обо всем матери, оправдывался он, то это было сделано без определенной цели. Да она вовсе ничего и не обещала. Просто она не сказала нет. Но, вспоминая необычайную радость, которую он по неосторожности не сумел скрыть, они ему не поверили. Целый день с ним почти не разговаривали. Если и отвечали, то только сквозь зубы. Однако в душе каждого продолжала жить надежда, которая оказалась сильнее всех опасений, и каждый успокаивал себя тем, что не было серьезных причин для беспокойства. Постепенно о сапогах вспоминали все реже и реже, а затем и совсем перестали, по крайней мере вслух.

Размышляя о покупке Фриула, каждый из них загорался надеждой и начинал строить свои планы. Однажды, после ухода матери, лицо Юшмена озарилось счастьем, и в течение всего вечера он хранил торжественное молчание. На следующий день настала очередь Рожье и Нодена испытать такое же счастье.

Фриула первым выписался из больницы, и, когда остальные попросили навещать их, он не удержался:

— Представляете, что значит для меня выйти из больницы!

По пути к дому он ни о чем не спрашивал отца, не желая из приличия лишить родителей удовольствия сделать ему приятный сюрприз. И, хотя дома так никто и не вспомнил о сапогах, это ничуть не смутило Фриула. Утром родители были заняты в лавке. Ну, конечно, они преподнесут ему сапоги за обедом, а пока он отправился играть во дворик, куда выходила задняя комната лавки, и стал мастерить самолет-истребитель. Под рукой было все необходимое: ящики, бочки, бутылки, банки с консервами — дворик служил складом. В пустом ящике он установил бортовые приборы — коробку консервов из семги и банку зеленого горошка, а бутылку с коньяком превратил в пулемет. Когда его самолет поднялся на высоту тысяча двести метров, в ясном небе показалась чуть заметная точка — вражеский самолет. Не теряя присутствия духа, Фриула сделал свечу, набрав высоту до двух с половиной тысяч метров. Ни о чем не подозревавший враг спокойно продолжал полет. Фриула ринулся на него, застрочив из пулемета. Но в тот момент, когда он нагнулся над краем ящика, бутылка вырвалась у него из рук и разбилась о камень мощеного дворика. Ничуть не смутившись, он процедил сквозь зубы:

— Скотина! Метко же он угодил — прямо в пулемет.

Мадам Фриула, которая находилась в это время в задней комнате, услыхав шум, выглянула во дворик и увидела осколки разбитой бутылки в луже из коньяка.

— Ну, уж это слишком, — запричитала она. — Не успел вернуться домой, как снова безобразничаешь. Уж оставался бы там, где был. Разбить бутылку лучшего коньяку, который только что подорожал на десять процентов. А я-то думала пойти сегодня купить ему сапоги. Теперь можешь попрощаться с ними. И не заикайся больше о них. К тому же заставить меня платить за них бешеные деньги — это просто смешно. У тебя же есть пара совсем новых резиновых сапог.

Рожье вышел из больницы два дня спустя. Когда у себя дома он напомнил о сапогах, все были крайне удивлены. Однако мать тут же вспомнила о данном обещании и тихо проговорила:

— Сапоги, да, действительно.

Видя ее смущение, отец поспешил на помощь:

— Сапоги, — сказал он, — вещь хорошая, но говорить о них мы будем только тогда, когда ты будешь лучше заниматься в школе. Сломал ногу — и думаешь, что тебе все позволено. Когда ты лежал в постели, мама действительно обещала тебе кое-что. Но сейчас ты здоров и перед тобой должна быть только одна цель — наверстать упущенное в учебе. К концу года, если ты добьешься успехов, тебе и самому будет приятно сознавать, что труды твои не пропали даром. А тогда посмотрим, обсудим, подумаем. Это же не к спеху. Важнее всего в жизни — труд.

Ноден, вернувшись домой еще через день, был разочарован больше всех. Мать, накануне подтвердившая свое обещание, теперь на его вопрос о сапогах рассеянно ответила:

— Спроси у папы.

А отец проворчал:

— Ох, уж эти мне сапоги, — с такой кислой миной, будто ему собирались читать лекцию о причинах Тридцатилетней войны.

Антуан и Юшмен, кровати которых стояли рядом, после ухода Нодена оставались в больнице еще с неделю. Задушевные разговоры, которыми они заполняли большую часть дня, нередко превращались для Антуана в довольно тягостное испытание.

В течение этой недели ему пришлось вынести еще большие страдания из-за своей бедности. Не находя в своей собственной жизни подходящих тем для откровенных признаний, он вынужден был выслушивать их от Юшмена, вставляя иногда свои замечания. Нет большего унижения, чем играть роль бедного наперсника. Ведь каждому известно, что истинные переживания в классической трагедии всегда выпадают на долю наперсников. Как жаль видеть этих добрых людей, с которыми никогда ничего не случается, но которые с учтивой безропотностью вынуждены выслушивать нудные излияния героя, восхищенного собственными приключениями. Юшмен, злоупотребляя терпением Антуана, изливался в своих дружеских чувствах и развлекал его анекдотами обо всех своих родственниках. Особенно охотно он говорил о своих дядюшках и тетушках, на которых теперь возлагал большие надежды. Если уж на пап и мам не приходилось больше рассчитывать, подтверждением тому были случаи с Фриула, Рожье и Ноденом, то теперь оставалось верить в честность дядюшек и тетушек. Если послушать Юшмена, то получалось, будто его родственники готовы спорить, кому принадлежит честь купить ему сапоги-скороходы. Антуан был сыт по горло этими дядями Жюлями, Марселями, Андре, Люсьенами, тетями Аннами, Робертами и Леонтинами. Вечером, в часы, когда другие дети спали, он часто и подолгу задумывался о своей собственной жизни, которая не дала ему ни дяди, ни тети, ни кузена. Он не был круглым сиротой, но ему было очень грустно сознавать, что семья их была такой неполной. И вот наконец Антуану надоело быть несчастным и слушать бесконечные излияния. Когда Юшмен снова стал рассказывать ему с своей тете Жюстине, Антуан прервал его, небрежно заметив:

— Что мне твоя тетя Жюстина, подумаешь. Знаешь, у меня из головы не выходит мой дядя, который на днях возвращается из Америки.

Юшмен вытаращил глаза и переспросил:

— Из Америки?

— Ну да, мой дядя Виктор.

Антуан слегка покраснел. Он не привык лгать. В его жизни все было так просто, что не было необходимости прибегать к обману. Под натиском вопросов он вынужден был поддержать и развить невольную ложь, но, надо признать, что образ дяди Виктора он выдумывал не без удовольствия. Это было посерьезнее игры — он делал это как бы в отместку за свою лишенную радостей жизнь. Дядя Виктор был обаятельным, красивым, необыкновенно храбрым и благородным человеком, имел свидетельство об окончании учебного заведения и чудесно играл на губной гармошке. Если понадобится, он расшибется в лепешку, но достанет своему племяннику сапоги-скороходы. За ценой он не постоит, нет. Антуан, столько выстрадавший в жалкой роли наперсника, теперь рассказывал с таким подъемом и так уверенно, что окончательно сразил Юшмена, не оставив ему почти никакой надежды.

На следующее утро Антуана одолели угрызения совести, и он пожалел, что дал волю своему неистовому воображению. Теперь дядя Виктор тяготил его, казался обузой, от которой не знаешь, как избавиться. Антуан старался забыть, не думать о нем, но созданный им образ оказался настолько жизненным и значительным, что невольно привлекал внимание. И постепенно Антуан настолько свыкся с мыслью о существовании воображаемого дяди, что все последующие дни говорил только о нем. Совесть его больше не мучила, не считая тех часов, когда приходила мать. Ему страстно хотелось познакомить и ее с дядей Виктором, подарив ей такого великолепного родственника, но он не знал, как это сделать. Он не может ее просить, чтоб она была соучастницей его обмана. Он раздумывал, не начать ли ему свое объяснение так, как это делают дети: «Представь, был бы у нас дядя, жил бы он в Америке и звали бы его Виктором». Но мать, детство которой было еще более безрадостным, вряд ли поймет его игру. Жермена, в свою очередь, чувствовала, что сын чем-то озабочен, и оба они страдали из-за того, что не решались довериться друг другу.

Антуан с тревогой думал о том времени, когда он выйдет из больницы. Тогда уж наверняка ребята скажут: Дядя вернулся, а почему же сапоги все еще стоят в витрине? Нелепо объяснять, что дядя Виктор в последний момент отложил поездку, — грош цена герою, который не выручит в трудную минуту, и все сразу догадаются, что это сплошной обман. Вот уж тогда они поиздеваются над ним, и кто-нибудь ехидно спросит: «А твоего дядю, случайно, не показывали в кино?»

Настал день, когда Антуана и Юшмена выписали из больницы. С утра шел леденящий дождь, заставляя невольно сожалеть об уютной теплоте больничной палаты. Юшмен ушел первым, а Антуан должен был подождать мать, которая убирала мясную лавку Лефорта. Он был бы рад, если бы она не пришла совсем — так волновала его дальнейшая судьба дяди Виктора. Жермена Бюж пришла с опозданием. Боясь обидеть мясника, который Любезно обещал подвезти ее на своей машине какие-нибудь пятьсот метров, она вынуждена была прождать его целый час в лавке.

Антуан, выйдя на улицу в первый раз после долгого лежания, шагал очень неуверенно. Несмотря на ветер и Дождь, он не разрешил матери тратиться на такси, и всю дорогу они прошли пешком. Они шли не спеша, но подъем на Монмартр был настолько крут и кругом было так мрачно, что быстро выбившийся из сил ребенок совсем пал духом. Он не мог даже отвечать матери. А при одной только мысли, что еще нужно взбираться на седьмой этаж, он молча заплакал под капюшоном. Но более изнурительной, чем подъем на седьмой этаж, была остановка в каморке консьержки. Она расспрашивала его с лицемерной сердечностью, которую бедняки подчас выражают людям, еще более бедным, чем они сами. Да к тому же она старалась говорить очень громко, будто перед ней ограниченные, никчемные существа. Антуан вынужден был показать ей место перелома на ноге и рассказать, как все это случилось. Жермена очень охотно умерила бы ее любопытство, но побоялась вызвать гнев столь влиятельной особы. А Антуан должен был еще и поблагодарить эту назойливую старуху за то, что она доставила себе удовольствие, подарив ему десять су.

Войдя наконец в свою комнату, Антуан в удивлении остановился — обои в комнате были другие. Мать с волнением наблюдала, как сын воспримет этот сюрприз. Антуан выдавил из себя улыбку, чтобы скрыть разочарование. Только теперь он почувствовал, как любил старые обои — порванные, закопченые, с рисунком, местами стершимся от времени и грязи. Но зато на тех обоях его глаза привыкли различать воображаемые пейзажи, животных, людей, которые оживали с наступлением темноты. На светло-зеленом, будто выцветшем фоне новых обоев были разбросаны темно-зеленые глазки. Из тонкой бумаги, приклеенные кое-как случайно нанятым рабочим, новые обои были весьма неприглядны. Жермена растопила печурку, дымившую в ненастную погоду, и вынуждена было открыть окно. Ветер и дождь ворвались в комнату, но из двух зол приходилось выбирать меньшее. Антуан сидел на своей кровати, размышляя о жизни с той ранней проницательностью, которая часто появляется у детей, перенесших тяжелую болезнь. Поставив на стол суп, мать спросила:

— Ты доволен?

И с улыбкой она оглядела эти жалкие обои.

— Да, мне нравится, красиво.

— А знаешь, я все не решалась, какие выбрать. Там были еще розовые с белым, но они очень уж маркие. Сначала я хотела показать тебе образцы, чтобы ты выбрал, но потом решила сделать тебе сюрприз. Тебе, правда, нравится?

— Да, — повторил Антуан. — Нравится.

И он беззвучно заплакал такими горючими и обильными слезами, что казалось, им не будет конца.

— У тебя что-нибудь болит? — спросила мать. — Тебе скучно без товарищей? — Он покачал головой. Припоминая, что он частенько плакал из-за их бедности, она попробовала успокоить его — положение их не такое уж скверное, за жилье уплачено, и теперь три месяца об этом можно не беспокоиться. A на прошлой неделе она нашла себе еще работу — полуторачасовую уборку по утрам, и ею довольны.

— А еще я тебе не рассказала, что вчера вечером подохла собака мадемуазель Ларриссон. Бедный Флик был неплохим псом, но раз уж он подох, почему бы этим не воспользоваться. С сегодняшнего дня я буду забирать остатки от обеда мадемуазель Ларриссон. Она мне сама это любезно предложила.

Антуану хотелось ответить на эти милости судьбы словами благодарности, но он не мог побороть подавленного состояния, и его мрачное настроение настолько встревожило мать, что на следующее утро она побоялась оставить его одного. В половине второго, видя, что он немного успокоился, она пошла делать уборку у мадемуазель Ларриссон, которая сейчас же нашла повод, к чему придраться.

Жермене Бюж не давала покоя тайная печаль Антуана, и она решила пойти к школе и порасспросить товарищей сына. Лучше всех она знала малыша Баранкена, которого часто встречала у постели Антуана или у входа в больницу.

Ее надежды полностью оправдались. Баранкен, ни секунды не задумываясь, рассказал, в чем было дело. От него Жермена узнала и о волшебных сапогах, и о дяде Викторе из Америки. Ей пришлось порядком побродить по улицам, прежде чем она отыскала лавку старьевщика. Витрина была освещена, но дверь заперта. Когда она попробовала повернуть ручку двери, торговец, отогнув край коврика, сделал ей знак уйти. Жермена, не поняв его жеста, показала ему на сапоги в витрине. Тогда старик приоткрыл дверь и спросил:

— Разве не понятно? Магазин закрыт.

— Закрыт? — удивилась Жермена. — Но ведь еще нет шести часов.

— Но я сегодня и не открывал. Сегодня у меня праздник. Смотрите.

При этом он показался весь, и Жермена увидела, что он был во фраке и в белом галстуке. Она попыталась объяснить причину своего прихода, начав было рассказывать об Антуане, который ждал ее дома, но старик прервал ее:

— Сударыня, я в отчаянии, но я вынужден напомнить вам, что сегодня день моего рождения. И у меня сидит друг, который пришел поздравить меня.

Он быстро посмотрел назад и сказал, понизив голос:

— Он волнуется. Он спрашивает, с кем это я разговариваю. Войдите и сделайте вид, что вы тоже пришли поздравить меня с днем рождения. Он очень рассердится, потому что страшно ревнив и всегда подозревает меня в чем-то. Но я с удовольствием проучу его разок.

Жермена воспользовалась приглашением и вошла вслед за стариком. В комнате не было никого, кроме чучела птицы, о котором ей было уже известно от Баранкена. На этот раз птица выглядела прямо-таки замечательно: она была в монокле, черная тесьма которого была привязана к одному из крыльев, а посредине длинной шеи был повязан белый галстук.

Торговец подмигнул Жермене и громко, как только мог, обратился к ней:

— Принцесса, как любезно с вашей стороны вспомнить о своем старом друге, какая приятная неожиданность для меня.

Злорадно улыбаясь, он украдкой посматривал на птицу, чтобы убедиться, какое впечатление произвели на нее эти слова. Жермена от изумления не знала, как себя держать, но так как словоохотливый торговец весь разговор вел сам, она ободрилась. А тот, повернувшись к птице, уже заявлял с победным видом:

— Принцесса мне все объяснила. Во всем виноват маршал д’Анкр.

Забыв о принцессе и повернувшись к ней спиной, он ринулся в дискуссию на историческую тему, из которой он, по-видимому, не вышел победителем и в конце концов замолчал, обиженно поглядывая на птицу. Жермена, которая и так потеряла уже много времени, воспользовалась этим молчанием, чтобы напомнить старику, что она пришла за сапогами.

— Любопытно, — заметил торговец. — Вот уж какой человек спрашивает о них.

— Сколько они стоят?

— Три тысячи франков.

Он ответил это машинально и не обратил внимания на замешательство покупательницы. Потом вдруг подскочил и возмущенно закричал, обращаясь к птице:

— Ну, конечно, вы и здесь перечите! Думаете, что сапоги не стоят трех тысяч франков. Пожалуйста, не стесняйтесь, скажите это вслух. Сегодня, когда вы в монокле, вам все разрешается.

После краткой паузы он обратился к Жермене с желчной улыбкой:

— Вы слышали? Оказывается, мои сапоги стоят только двадцать пять франков. Ну что ж, пусть будет так! Берите их за двадцать пять франков. Раз здесь распоряжается Монсеньер, я подчиняюсь его воле. Берите их, сударыня.

Он снял сапоги с витрины, завернул их в газету и протянул Жермене.

— Ничтожество, — бросил он птице, — из-за вас я потерял две тысячи девятьсот семьдесят пять франков.

Жермена, которая в этот момент открыла свой кошелек, чтобы расплатиться, почувствовала некоторую неловкость.

— Мне не хотелось бы причинять вам неприятность, — сказала она старику.

— Оставьте, что вы, — прошептал он, — у меня с ним свои счеты. Это завистливый и скверный человек. Я сейчас расправлюсь с ним одним ударом шпаги.

Когда он брал двадцать пять франков, Жермена заметила, что рука его дрожала от гнева. Получив деньги, он повернулся и со всего размаху швырнул их в голову птицы, разбив монокль, остатки которого повисли на черной муаровой ленте. И тут же, не переводя дыхания, схватил с витрины саблю и вынул ее из ножен. Жермена убежала из лавки, не дожидаясь развязки. На улице она подумала, не предупредить ли ей полицейского или кого-нибудь из соседей. Ей казалось, что птице действительно угрожает опасность, но, поразмыслив, она решила, что это лишь навлечет на старика неприятность.

Увидев сапоги, Антуан покраснел от счастья, и теперь даже новые обои показались ему действительно красивыми — цвета свежей весенней зелени. Ночью, когда мать уснула, он бесшумно встал и надел волшебные сапоги. Ощупью он добрался до окна, осторожно открыл его и дополз до края дубового карниза. С первым же шагом он оказался в пригороде Росни-су-Буа, со вторым — в департаменте Сена-и-Марна. Десяти минут было достаточно, чтобы очутиться на другом краю света. Там он остановился на большом лугу, чтобы собрать охапку первых солнечных лучей, которую перевязал серебристой паутинкой.

На обратном пути Антуан без труда отыскал свою мансарду и бесшумно нырнул в постель. Сияние солнечного букета, который Антуан положил на постель матери, осветило лицо спящей, и сыну показалось, что оно уже не было таким уставшим.

Судебный исполнитель (Перевод М. Ваксмахера)

В небольшом французском городке жил-был судебный исполнитель, по имени Маликорн, который с таким рвением относился к своим прискорбным обязанностям, что, пожалуй, без особых колебаний наложил бы арест на собственное имущество, да все как-то случая не выпадало; впрочем, говорят, закон запрещает судебному исполнителю действовать против самого себя. Однажды ночью, мирно похрапывая рядом со своей женой, Маликорн внезапно умер во сне и тотчас предстал перед святым Петром, который, как известно, ведает судом первой инстанции. Святой Ключарь принял его довольно прохладно.

— Вас зовут Маликорн, вы судебный исполнитель. Но у нас в раю нет ни одного судебного исполнителя.

— Не беда, — отвечал Маликорн, — я вовсе не так уж дорожу обществом своих коллег.

Святой Петр посмотрел на бригаду ангелов, которые суетились вокруг огромного чана, только что принесенного и, по всей видимости, наполненного водой, и сказал с иронической улыбкой:

— Мне кажется, милейший, вы основательно заблуждаетесь.

— Нет, я просто надеюсь, — сказал Маликорн. — Впрочем, совесть у меня, пожалуй, чиста. Разумеется, я мерзкий грешник, вместилище пороков и червь презренный. Но при всем том я ни разу в жизни никого не обманул ни на грош, исправно посещал мессу и выполнял свой служебный долг честно, ко всеобщему удовольствию и удовлетворению.

— Ах, вот как? — спросил святой Петр. — Тогда взгляните вот на этот большой чан, который вознесся на небо вместе с вашим последним вздохом. Как вы думаете, что в нем?

— Понятия не имею.

— Так вот, он наполнен слезами сирот и вдов, которых вы ввергли в пучину отчаянья.

Судебный исполнитель посмотрел на чан с его горьким содержимым и ответил, нимало не смущаясь:

— Это возможно. Если вдова или сирота — неисправные плательщики, нужно наложить арест на их имущество. Сами понимаете, уж тут редко когда обходится без плача и стонов. Так что нет ничего удивительного, если чан полон до краев. Слава богу, дела мои шли хорошо, и без работы я не сидел.

Возмущенный столь откровенным цинизмом, святой Петр обернулся к ангелам и вскричал:

— В ад его! Пусть разведут огонь пожарче, пусть дважды в день поливают его ожоги слезами вдов и сирот и пусть пытка эта длится во веки веков!

Ангелы кинулись было выполнять приказ, но Маликорн остановил их повелительным жестом.

— Минуточку, — сказал он. — Я подаю жалобу господу богу на это несправедливое решение.

Закон есть закон. Скрепя сердце святой Петр вынужден был отложить исполнение приговора. Бог не заставил себя ждать и явился на облаке, предшествуемый раскатами грома. Судя по хмурому виду, с каким он осведомился у Маликорна, в чем, собственно, дело, видно было, что и у него судебные исполнители не в любимчиках ходят.

— Господи, — отвечал Маликорн, — происходит здесь вот что. Святой Петр вменяет мне в вину слезы сирот и вдов, которые я при исполнении своих служебных обязанностей заставил их пролить. И он хочет, чтобы эти горючие слезы стали орудием моей вечной пытки. Это несправедливо.

— Да, вы правы, — сказал бог и с неудовольствием посмотрел на святого Петра. — Судебный исполнитель, налагающий арест на имущество бедняка, является лишь орудием закона человеческого и никакой ответственности не несет. Он может только молча, в сердце своем, жалеть бедняка.

— Вот именно! — вскричал святой Петр. — А этот судебный исполнитель с каким-то удовольствием, даже с ликованием, вспоминает о своих несчастных жертвах.

— Вовсе не так, — возразил Маликорн. — Я радовался оттого, что был всегда аккуратен в выполнении служебного долга и никогда не сидел без дела. Разве любить свою работу и хорошо с ней справляться — это преступление?

— В общем-то, конечно, это не преступление, — согласился бог. — Даже наоборот. И хотя ваш случай — особого рода, но все же надо признать, что святой Петр вынес несколько поспешное решение. А теперь взглянем на ваши добрые дела. Где они?

— Господи, я уже сообщил святому Петру, что я умер, не задолжав никому ни гроша. И всегда посещал богослужения.

— Ну, а еще?

— Еще?.. Да вот, припоминаю, что однажды, лет пятнадцать тому назад, выходя после мессы из церкви, я дал бедняку десять су.

— Совершенно точно, — заметил святой Петр. — Впрочем, монета была фальшивая.

— Ну, на этот счет беспокоиться нечего, — сказал Маликорн. — Он наверняка сумел ее кому-нибудь всучить…

— И это весь ваш актив?

— Понимаете, господи, я сразу не могу всего припомнить. Недаром говорится: не ведает левая рука, что творит правая.

Не таким уж трудным делом оказалось установить, что за этими прекрасными словами не кроется ни одного доброго поступка, ни одной доброй мысли, какими могла бы похвастаться душа перед судом господним. Бог был явно раздосадован и обратился к святому Петру по-древнееврейски, чтобы их не мог понять судебный исполнитель:

— Ваша опрометчивость чуть не поставила нас в глупейшее положение. Совершенно очевидно, что этот судебный исполнитель — малый самый что ни на есть заурядный, для которого в аду давно есть тепленькое местечко. Но ваше обвинение было сформулировано неверно. К тому же вы задели его профессиональную честь. Ошибку следует исправить. Что мне теперь с ним делать? Не пускать же его в рай! Ведь это был бы скандал! Ну, так как?

Святой Петр угрюмо молчал. Будь на то его воля, участь судебного исполнителя была бы решена в момент.

Видя, что святой Петр пребывает в дурном настроении, бог сказал Маликорну на чистейшем французском языке:

— Вы плохой человек, но ошибка святого Петра спасла вас. Пусть никто не сможет сказать, что вы избежали ада лишь для того, чтобы попасть в тот же ад. Но и рая вы недостойны, и я отсылаю вас снова на землю, чтобы вы, продолжая нести службу судебного исполнителя, на этот раз не упустили своих шансов на вечное блаженство. Ступайте же и постарайтесь воспользоваться отсрочкой, которую я вам даю.

Наутро, проснувшись в своей постели рядом с женой, Маликорн мог бы подумать, что все это был сон, но он не стал обманываться на этот счет и крепко задумался, какими путями обеспечить себе спасение. Эти мысли продолжали заботить его и в восемь часов утра, когда он входил в свою контору. Письмоводитель Бурришон, проработавший у него тридцать лет, уже сидел за своим столом.

— Бурришон, — сказал судебный исполнитель с порога, — я увеличиваю вам жалованье на пятьдесят франков в месяц.

— О, как вы добры, господин Маликорн, — сказал Бурришон, молитвенно складывая руки. — Большое спасибо, господин Маликорн.

Ничуть не растроганный таким проявлением благодарности, судебный исполнитель вынул из шкафа чистую тетрадь, раскрыл ее и разделил первую страницу вертикальной чертой на два столбца. Над левым он написал красивым почерком «Дурные дела», над правым — «Добрые дела». Он решил быть к себе предельно строгим и не забывать ничего, что могло бы свидетельствовать против него. Именно в свете этой неподкупной требовательности к себе исследовал он свое поведение за утро и не нашел ни одного факта, достойного быть внесенным в левую колонку. Зато в графе добрых дел он записал: «Повинуясь порыву сердца, я повысил на пятьдесят франков в месяц жалованье своему письмоводителю Бурришону, который этого нисколько не заслуживает».

Около девяти часов утра Маликорна посетил господин Горжерен, лучший его клиент. Этот богатый домовладелец имел в городе сорок два доходных дома, и, так как многие жильцы бедствовали, он часто прибегал к услугам судебного исполнителя. На этот раз он зашел поговорить по поводу одной нищей семьи, которая задолжала квартирную плату уже за полгода.

— Я не могу больше ждать. Вот уже полгода меня кормят одними обещаниями. Пора положить этому конец.

Подавляя в себе привычное отвращение к злостным неплательщикам, Маликорн сделал попытку вступиться за них:

— Я думаю вот о чем: не в ваших ли собственных интересах предоставить им снова отсрочку? Все их имущество ломаного гроша не стоит. Деньги, которые вы выручите за распродажу, не покроют и десятой доли их задолженности.

— Да, да, я знаю, — вздохнул Горжерен. — Я был слишком добр. Я всегда слишком добр. Эти люди злоупотребляют моей добротой. Вот почему я прошу вас сделать все, что полагается. Сами подумайте: у меня сто пятьдесят один жилец. Если станет известно, что я добр, мне не собрать и половины квартирной платы.

— Разумеется, это так, — согласился Маликорн. — Во всяком деле следует иметь в виду конечный результат. Но в одном, господин Горжерен, вы можете быть спокойны. Я всегда нахожусь в самой гуще людской и ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь сказал, что вы добры.

— Тем лучше, черт побери!

— Может быть, в некотором роде вы и правы…

Маликорн не посмел закончить свою мысль. Ему представилась великолепная картина: грешник ожидает суда господня, а к небесам возносятся голоса всех жителей города, твердящих, как он добр. Проводив своего клиента до дверей, он отправился на кухню и в присутствии остолбеневшей жены сказал кухарке:

— Мелани, я увеличиваю вам жалованье на пятьдесят франков в месяц.

Не дожидаясь проявлений благодарности, он вернулся в контору, раскрыл тетрадь и написал в графе добрых дел: «Повинуясь порыву сердца, я повысил на пятьдесят франков жалованье кухарке, хотя она ужасная неряха». Увеличивать жалованье было уже некому. Тогда он отправился в бедный квартал и посетил там несколько семей. Когда он входил в квартиры, хозяева поглядывали на него с явной опаской и принимали с враждебной сдержанностью, но он спешил их успокоить и, уходя, оставлял билет в пятьдесят франков. Не успевала за ним захлопнуться дверь, как облагодетельствованный им хозяин поспешно совал деньги в карман и ворчал: «Старый ворюга (или старый живодер, или старый скупердяй), теперь-то ему легко быть добрым на те денежки, которые он у нас же и награбил». Но эти слова, которые, пожалуй, не следовало понимать буквально, свидетельствовали прежде всего о том, как нелегко произвести переворот в общественном мнении.

В первый вечер после своего воскрешения Маликорн вписал в тетрадь двенадцать добрых дел, которые обошлись ему в шестьсот франков, и ни одного дурного. Назавтра и в последующие дни он продолжал раздавать деньги беднякам. Он установил для себя ежедневную норму — в среднем по двенадцать добрых дел; это число увеличивалось до пятнадцати — шестнадцати в те дни, когда состояние желудка или печени внушало ему некоторое беспокойство. Таким образом, плохое пищеварение у судебного исполнителя приносило новую надбавку в пятьдесят франков письмоводителю Бурришону, который еще недавно больше всего боялся своего шефа именно в дни подобных недомоганий, ибо тогда на его голову обрушивались одни неприятности.

Столь активная благотворительная деятельность не могла пройти незамеченной. По городу поползли слухи, что Маликорн обеспечивает себе голоса на предстоящих выборах, ибо никто не мог допустить, чтобы этот человек действовал бескорыстно. На какое-то время эти толки повергли судебного исполнителя в уныние, но, поразмыслив о том, как крупна ставка в игре, он быстро взял себя в руки и удвоил вносимые суммы. Не ограничиваясь теперь пожертвованиями частным лицам, он стал приносить щедрые дары обществу дам — покровительниц города, священнику своего прихода, кассам взаимопомощи, братству пожарников, содружеству бывших воспитанников коллежа и многим другим филантропическим учреждениям, религиозным и светским, находившимся под покровительством влиятельных лиц. В течение четырех месяцев он истратил около десятой части своего состояния, но этой ценой окончательно упрочил свою репутацию в глазах всего города. Он стал теперь образцом благотворительности, и его пример был столь заразителен, что пожертвования просто рекой потекли со всех сторон в кассы филантропических обществ, председатели которых вынуждены были дать многочисленные банкеты, где угощение отличалось обилием и изысканностью, а речи — проникновенной назидательностью. Даже бедняки — и те не скупились на благодарственные слова в адрес Маликорна, и доброта его вошла в поговорку. В городе стало обиходным выражение: «Он добр, как Маликорн». И все чаще и чаще люди стали заменять эту фразу другой, настолько необычной и удивительной, что для постороннего уха она звучала как шутка и чуть ли не как оскорбление. В самом деле, жители города говорили теперь: «Он добр, как судебный исполнитель».

Маликорну оставалось лишь поддерживать завоеванную репутацию. Упорно продолжая творить добрые дела, он со спокойным сердцем ждал часа, когда бог соизволит снова призвать его к себе. Он приносил очередную сумму в общество дам-покровительниц, и его председательница, госпожа де Сент-Онюфр, говорила сладким голосом: «Господин Маликорн, вы святой человек». На что он скромно отвечал: «О, сударыня, вы преувеличиваете! Я еще так далек от святости!»

Его жена, хозяйка практичная и бережливая, считала, что вся эта доброта влетает в копеечку. Ее раздражение было тем сильнее, что она догадывалась об истинной подоплеке этих щедрот. «Ты покупаешь себе место в раю, — говорила она без обиняков. — Но чтобы и для меня там найти местечко, ты не потратишь ни су. Узнаю твой эгоизм». Маликорн вяло протестовал. Он говорил, будто раздает деньги ради чистого удовольствия, но ее упреки все же задевали его за живое и наконец настолько растревожили совесть, что он разрешил жене тратить любые деньги, какие она сочтет нужным, для того чтобы попасть на небо. Она с негодованием отвергла этот щедрый дар, что доставило ему, честно говоря, живейшее облегчение.

Прошел год, и судебный исполнитель, неукоснительно ведя учет своим добрым делам, заполнил ими шесть школьных тетрадей. Каждую минуту он вытаскивал их из ящика письменного стола и с блаженным видом взвешивал на ладони, а то и подолгу перелистывал их. Могло ли быть на свете что-либо более радостное и утешительное, чем вид этих страниц, где хорошие поступки выстроились сомкнутыми рядами, а возле них белели широкие, предназначенные для дурных поступков поля, большей частью сохранявшие девственную чистоту. Заранее предвкушая вечное блаженство, Маликорн с нетерпением мечтал о том великом часе, когда он явится на небеса с этим внушительным багажом.

Как-то утром, наложив арест на имущество одного безработного и шагая по переулкам бедного квартала, судебный исполнитель ощутил смутное беспокойство. Это было какое-то щемящее и тоскливое чувство совершенно беспредметной тревоги, чувство, которого еще ни разу в жизни он не испытывал. Между тем он только что выполнил свой долг, выполнил без всяких колебаний, без излишней жалости и, одаряя бедное семейство по окончании всей процедуры пятьюдесятью франками, отнюдь не был растроган собственной щедростью.

На улице де ля Потерн он вошел в старый жалкий дом, сырой и смрадный, который принадлежал его клиенту, господину Горжерену. Он хорошо знал эту трущобу, знал с давних пор, потому что не раз приходил сюда описывать имущество многих жильцов. Да и не далее как накануне он раздавал здесь милостыню. Теперь ему оставалось посетить четвертый этаж. Пройдя по темному коридору с заплесневелыми стенами и преодолев три лестничных марша, он увидел перед собой какой-то странный свет, точно вдруг попал на чердак. Это был четвертый и последний этаж, который освещался лишь слуховым оконцем, выходившим на крышу с мансардами. Запыхавшись от подъема по лестнице, Маликорн перевел дыхание и осмотрелся. Мансарды были отделены друг от друга перегородками, штукатурка на них вздулась от сырости пузырями, которые лопались, как нарывы, обнажая дранку или черное гнилое дерево стропил. Старая дерюга и железная лохань, брошенные прямо на пол у слухового окна, вряд ли могли служить надежной защитой от потоков дождевой воды; весь пол прогнил, и местами нога погружалась в труху, как в ковер. Ни вид этой мрачной узкой лестницы, ни затхлый запах, которым она была пропитана, не должны были удивить судебного исполнителя, который на своем веку перевидал немало трущоб похуже этой. Однако неотвязное чувство тревоги стало здесь еще острее, и ему показалось, что оно вот-вот должно сейчас проясниться. В одной из двух квартир, выходивших на лестницу, послышался детский плач. Не зная, откуда доносится голос, судебный исполнитель наугад постучал в первую попавшуюся дверь.

Квартира состояла из двух комнат, узких, как коридор; первая была проходной, и свет проникал в нее лишь через застекленную дверь, что вела во вторую комнату. Здесь было еще темнее, чем на лестнице. Маликорну открыла худенькая женщина с молодым, но изможденным лицом. За ее юбку цеплялся двухлетний ребенок, он перестал плакать и с любопытством таращил на посетителя большие влажные глаза. Судебного исполнителя провели во вторую комнату; здесь стояли раскладная кровать, простой некрашеный стол, два стула, а у самого окна, выходившего на крышу, — старая швейная машина. В убожестве этой обстановки тоже не было ничего такого, что могло бы поразить Маликорна, но сейчас он впервые в жизни ощутил непонятную робость.

Обычно его благотворительные визиты отличались предельной краткостью. Даже не садясь, он задавал несколько вопросов, скороговоркой выпаливал слова ободрения и, выложив милостыню, поспешно уходил. На этот раз он даже не совсем ясно представлял себе цель своего визита и почему-то не спешил вынимать бумажник. Мысли беспорядочно кружились у него в голове, и слова не шли с языка. Помня о своей профессии, он едва смел поднять глаза на молодую швею, да и она, хотя его репутация филантропа была ей известна, испытывала не меньшую робость. Разговор завязался благодаря ребенку. Быстро преодолев застенчивость, он тут же забрался к Маликорну на колени, и Маликорн просто чуть не расплакался оттого, что не захватил с собой конфет. Вдруг раздался резкий стук в дверь, точно в нее колотили палкой. Швея изменилась в лице, быстро прошла в другую комнату и закрыла за собой дверь.

— Ну, так что же? — послышался грубый и надменный голос, по которому Маликорн сразу узнал Горжерена. — Так что же? Надеюсь, сегодня-то вы мне заплатите?

Ответ прозвучал так тихо и невнятно, что слов Маликорн не разобрал, но смысл был слишком понятен. Горжерен принялся вопить на весь дом страшным голосом, от которого ребенок задрожал в испуге:

— Ах, у вас нет! Ну, вот что, с меня довольно! Не желаю больше слушать ваши россказни. Мне нужны мои деньги, слышите? Нужны немедленно! А ну-ка, покажите, где вы прячете ваши капиталы. Я хочу на них поглядеть.

Во всякое другое время Маликорн отнесся бы с профессиональным восхищением к тому, с каким пылом принялся Горжерен за нелегкое дело — выудить у бедняков квартирную плату. Но сейчас он испытывал лишь страх, точно такой же страх, от которого бешено колотилось сердце у малыша, уткнувшегося в его колени.

— Живее, вытаскивайте ваши денежки, — продолжал орать Горжерен. — Давайте их сюда, или я их сам найду!

Судебный исполнитель встал, посадил ребенка на стул и, сам толком не зная, что он сейчас будет делать, вышел в соседнюю комнату.

— А, вы здесь! — вскричал Горжерен. — На ловца и зверь бежит!

— Убирайтесь вон! — приказал судебный исполнитель.

Горжерен ошалело вылупил глаза.

— Убирайтесь вон! — повторил Маликорн.

— Вы с ума сошли! Я домовладелец.

Должно быть, Маликорн и в самом деле сошел с ума, потому что он кинулся на Горжерена и вышвырнул его на лестницу, отчаянно вопя:

— Да, грязный, вонючий домовладелец! Долой домовладельцев! Долой домовладельцев!

Опасаясь за свою жизнь, Горжерен выхватил револьвер, прицелился и выстрелил в судебного исполнителя. Маликорн замертво упал возле железной лохани и старой дерюги.

Бог проходил по аудиенц-залу, когда перед ним предстал Маликорн.

— А, вот и наш судебный исполнитель, — сказал он. — Ну, как он себя вел?

— Клянусь честью, — отвечал святой Петр, — тратить время на него нам не придется.

— Посмотрим, каковы его добрые дела.

— Ах, не будем лучше говорить о них. В его активе всего-то и есть, что одно доброе дело.

Святой Петр посмотрел на Маликорна с ласковой улыбкой. Судебный исполнитель хотел было протестовать, хотел отчитаться во всех добрых делах, занесенных в школьные тетради, но святой Петр не дал ему и слова сказать:

— Да, одно-единственное доброе дело, но оно немало весит. Он, судебный исполнитель, закричал: «Долой домовладельцев!»

— Как это прекрасно, — прошептал бог. — Ах, как это прекрасно.

— Он дважды прокричал эти слова и умер, защищая бедную женщину от жестокого домовладельца.

Восхищенный бог велел ангелам играть в честь Маликорна на лютне, на виоле, на гобое и на свирели. Потом раскрылись обе створки небесных врат, как это делается только ради нищих, бродяг, оборванцев и приговоренных к смертной казни, и под звуки гимнов судебный исполнитель проследовал в рай, и над его головой засиял нимб.

В ожидании (Перевод Л. Урицкой)

Однажды во время войны 1939–1972 годов на Монмартре у дверей булочной на улице Коленкур стояли в очереди четырнадцать человек. Они подружились и решили больше не расставаться.

— Мне, — сказал один старик, — совсем не хочется возвращаться домой. Ничего хорошего меня там не ждет: квартира не топлена, и я буду жевать в одиночестве свои двести граммов хлеба — ведь больше у меня ничего нет. Жена умерла месяц назад. И совсем не от голода. Если я вам скажу, вы не поверите, — она умерла из-за лисы. Не было бы войны, жена и сейчас жила бы, она часто говорила, что люди не заслужили такой беды. Послушайте, я не хочу плакаться, но всю свою жизнь я работал. А что я заработал? Только усталость. Сорок лет я продавал обивочные ткани. Кажется, это нетрудная работа, но надо простоять целый день на ногах, не спуская глаз с покупателя, всегда улыбаться, отвечать на вопросы и всем своим видом показывать, что ты внимателен. За спиной неусыпный глаз заведующего секцией, и, прав он или не прав, задавая тебе головомойку, остается только подчиняться. Или надо подчиняться — или тебя вышвырнут вон. Зарабатываешь же столько, что едва хватает на жизнь. За квартиру приходилось отдавать всю зарплату, а процент с проданного товара, который получал продавец, был не так уж велик. Чтобы вы имели представление, скажу, что в 1913 году я получал в месяц сто восемьдесят франков. И надо было прокормить трех дочерей и жену, которая не могла работать. Ей тоже жилось несладко: две девочки были слабенькие, постоянно болели. Мы с трудом сводили концы с концами. А тут еще 1914 год, я был простым солдатом — в тылу, правда, но пять лет или около этого я ничего не зарабатывал. Вернулся я в 1919 году, мое место было занято. Наконец мне удалось устроиться у Буракема и Баландра. В то время торговля шла хорошо. Я прилично зарабатывал, девочки тоже начали работать. Жена говорила тогда, что жить становится легче. Но мне уже стукнуло сорок восемь, я понимал, что настало время копить на черный день. Когда жена расходовала лишнее, я напоминал ей об экономии. Моя жена все еще была хорошенькой, конечно, не молодой, но все-таки очень хорошенькой, а вот о нарядах никогда не думала, у нее и раньше не хватало на это ни денег, ни времени. Нельзя сказать, что теперь она начала думать о них. Скорее, она жалела о прошедших годах и предалась мечтам, а кончилось все это тем, что она задумала купить черно-бурую лису. Она сказала мне об этом между прочим. Знаете, как говорят иногда: «Если бы я разбогател, я бы купил…» В глубине души она понимала, что это было безумием. И когда я ей однажды сказал: «В конце концов, можно купить тебе эту лису», — она сама наотрез отказалась. Но мечтала она о ней по-прежнему. Проходит восемь или десять лет, опять заботы, младшая дочь в санатории, один зять запил. О лисе жена говорила теперь только с улыбкой, но с такой грустной улыбкой, что мне становилось не по себе. Однажды вечером, возвращаясь с работы, встречаю моего старого хозяина, и он спрашивает меня, не хочу ли я вернуться к нему и работать заведующим секцией. Я — заведующий секцией! Представляете, мне показалось, что это сон. К тому же я очень волновался. Это было в 1934 году, мне было шестьдесят три года. В этом возрасте, не правда ли, мечты об успехах проходят, и у человека уже нет той строгости, которая должна быть у заведующего. Но я не мог упустить такого случая. Для меня это было не только выгодное предложение, приятно было сознавать, что и ты наконец выбился в люди. Жена тоже была очень рада. Вы же знаете женщин. Болтая в лавке, они говорят какой-нибудь соседке: «Я помогу вам купить подешевле, мой муж заведует секцией в магазине Надара». И в самом деле мы немного опьянели от счастья — и я и моя жена. В один прекрасный вечер я иду домой со свертком в руке, в нем черно-бурая лиса. Лиса — красавица, уж я не купил кота в мешке. Я сам продавец и знаю, как покупать. Я посоветовался с одним знакомым — дальним родственником скорняка со Страсбургского бульвара. Я заплатил за лису две тысячи, но она их стоила. Когда я ее развернул, жена заплакала. Никогда в жизни не видел я такого счастливого человека. Она боялась поверить в свое счастье. Лису она надевала редко, всего четыре-пять, может быть, шесть раз, но зато это была настоящая церемония, как будто она собиралась на крестины или на званый обед. Иногда, когда мы шли на воскресную прогулку, я ей говорил: «Мари, надень же свою лису». Но нет, она очень берегла ее. Она завернула лису в плотную бумагу и положила в красивую коробку с шариками нафталина. Раз в неделю, по четвергам, она вывешивала лису на окно, чтобы проветрить ее и помозолить глаза соседям, пусть видят, что у нее есть черно-бурая лиса. И удивительное дело — от этого она получала не меньшее удовольствие, чем если бы носила ее каждый день. Она была счастлива, я тоже. И вот в 1937 году я, такой здоровяк, как-то сразу сдал, старость пришла внезапно. Голова отяжелела, всегда клонило ко сну, ноги опухали, я уже был плохой работник и не мог больше тянуть лямку, пришло время жить на наши сбережения. У нас было шестьдесят пять тысяч франков, мы их положили в банк, чтобы получать пожизненную ренту. Рента эта, сами понимаете, не была большой. Но жилось сносно. Надо было только экономить. А потом началась война. Немцы. Эвакуация. Пришлось туго. Пять военных лет мы прожили на Луаре. Дочери с мужьями остались на другом берегу, и мы с женой могли умереть, так и не повидав их. И вот мы поехали к ним, я нес в чемодане немного белья, жена — в коробке — свою лису. Через месяц мы вернулись. Пока было тепло, жить еще можно было, но потом… Есть было нечего, денег не хватало, становилось все труднее. К тому же два зятя сидели в тюрьме, младшая дочка ожидала ребенка, надо было помогать им. Но ничего не получалось. Цены все время росли, а рента оставалась прежней. А тут еще в конце зимы я умудрился заболеть. Врач твердил: «Вам надо лучше питаться». Легко сказать, но где взять денег? «Не расстраивайся, — успокаивала жена, — на этот раз как-нибудь выкрутимся». И действительно, к весне я уже немного окреп, но заметил, что жена начала сдавать. Она часто о чем-то задумывалась, у нее болели ноги, сердце, желудок, словом, ее дела были совсем плохи. Она слегла. Однажды утром, в четверг, перед тем как идти в магазин — это было в конце лета, солнце хорошо припекало, — я сказал ей: «Мари, хочешь, я повешу твою лису на окно?» Она, бедная, поворачивает ко мне голову, глаза ее странно блестят, подбородок трясется. «Мою лису, — говорит она, — я ее продала». Она продала ее за восемьсот франков. Спустя месяц после ее смерти я решил купить новую лису, чтобы ей было спокойно в могиле. Я говорил себе: «Если это не очень дорого, я смогу занять денег и купить ее». Но я узнал: черно-бурая лиса, даже не новая, стоила не менее десяти тысяч.

— А я, — сказал ребенок, — я хочу кушать. Я всегда хочу кушать.

— Мне, — сказала молодая женщина, — лучше не возвращаться домой. Моего мужа немцы угнали в Силезию. Ему двадцать восемь лет, мне двадцать пять, война никогда не кончится. Проходят дни, месяцы, годы, я живу без него и живу даже неплохо. Что толку, что у меня в сумочке, в комнате, на всех столиках и шкафах его фотографии, теперь я должна решать все сама. Раньше по воскресеньям я ходила с ним на регби, на футбол или на велодром. Я аплодировала, кричала: «С поля!» или «Давай, бей!» Каждый день я читала «Авто» и говорила: «Правда, Мань в хорошей спортивной форме?» А сейчас по воскресеньям я или иду в кино, или сижу дома. Когда он вернется, я не смогу заставить себя опять интересоваться спортом. Мне кажется, что я даже и не буду стараться. Я все реже встречаюсь с его друзьями. До войны мы часто ходили в гости к Бурийо, они ходили к нам. Бурийо был старым школьным другом мужа. Он жил с одной актрисой, водил знакомство с сенатором, пробыл две недели в Нью-Йорке. Он считал мужа малышом, называл его дурачком и разиней, щипал меня при нем, а его жена весело смеялась. Когда мы приходили домой, муж говорил: «Эти Бурийо — настоящие друзья». И я соглашалась не только потому, что хотела сделать ему приятное, но и потому, что сама верила в это. Теперь даже голос Бурийо мне противен. У родителей мужа я бываю все реже и реже. Они бездушные люди. А мелочи жизни? Я привыкла читать в постели, выходить на улицу без шляпы, поздно вставать, ходить в театр, опаздывать на свидания и ко многому другому, что будет запрещено при муже. Какая жизнь меня ждет, если я всегда буду сидеть в четырех стенах? Слушать только себя, располагать только собой — сомнительное удовольствие. Первое время я с ним советовалась, я говорила себе: «Допустим, он здесь». Теперь я все чаще говорю: «Да, конечно, но что поделаешь, никто не виноват». Страшно еще то, что я не скучаю ни минуты. Я страдаю от того, что его нет со мной, я отдала бы все, чтобы он вернулся, и все же я никогда не скучаю. У меня есть своя жизнь, жизнь, которую я сама создала и которая теперь никогда не сможет слиться с жизнью кого-нибудь другого. Когда он вернется, я, конечно, сделаю так, что все пойдет по-прежнему. Я буду ходить с ним и на регби, и к его родителям, и к Бурийо, я постараюсь больше не читать в постели. Но наверняка я буду обижаться на него за это, постоянно против воли думать о той жизни, к которой привыкла без него и которая мне будет казаться более искренней. Без него я очень изменилась, я стала совсем другой. Что вы от меня хотите? Супружеская пара — это не химическое соединение. Когда людей разлучили, их недостаточно только вновь соединить, чтобы жизнь потекла по-прежнему. Тем, кто развязывает войны, следовало бы об этом хорошенько подумать. Я стала слишком серьезной и, не дай бог, останусь такой. Это страшно. Меня не надо будет прощать, я сама смогу осуждать. Я знаю одну женщину, жену заключенного, которая сразу после ареста мужа завела любовника. Но когда муж возвратится, она сможет под него подладиться. Их жизнь легко вернется в прежнее русло. Я знаю, есть женщины, которые поздно выходят замуж — в тридцать и более лет, когда они уже познают жизнь; таким женщинам, хорошо это или плохо, надо только ко всему приспособиться. Им не надо скрывать, что на регби они скучают. Их откровенность не будет казаться изменой. Они могут говорить то, что думают, и поступать так, как считают нужным. Говорят, любовь творит чудеса. Этого я тоже боюсь. Потому что, если мне придется вновь полюбить велодром и семью Бурийо, то больше мне ждать нечего. Возможно, обо всем, что я вам говорю, мне следовало бы написать Морису, так зовут моего мужа. Но я не решаюсь. Я знаю, что он мечтает о том дне, когда вернется наша прежняя жизнь. В последнем письме он писал: «Помнишь наше последнее воскресенье на Зимнем велодроме?» Представляете, каким ударом для него было бы мое искреннее признание. В одиночестве я отвыкла кривить душой. При первой же ссоре, которая произойдет между нами, чего только я ему не наговорю! Мне даже страшно об этом подумать. Придется, пока не поздно, вновь научиться лгать. В общем, мне понадобится друг.

— Я, — сказала старушка, — я не верю больше в бога. Вчера вечером я достала два яйца, два настоящих яйца. Но, когда шла домой, споткнулась и разбила сразу оба. Я больше не верю в бога.

— Мне, — сказала мать, — всегда немного страшно возвращаться домой. Там меня ждут четверо детей. Старшему двенадцать лет. Пятый умер в сорок первом году, в конце зимы, мы ели тогда одну брюкву. У него был туберкулез. Его нужно было хорошо кормить. А откуда взять продукты? Мой муж — железнодорожник, я, когда есть время, хожу убирать квартиры. Сами понимаете, с нашими заработками на черном рынке ничего не купишь. Малыш умер, можно сказать, от голода. Остальные ребята тоже очень слабенькие. Худенькие и бледненькие, они постоянно болеют гриппом и ангиной, быстро устают, глаза у них сонные, они почти никогда не играют. Когда я прихожу домой из магазина, они обступают меня все четверо и смотрят, что я принесла. Я кричу на них: «Отойдите, не путайтесь под ногами!» И они уходят, всегда молча. Иногда я не выдерживаю, силы покидают меня. Вчера моя сумка была пуста, я ничего не принесла. Когда я их увидела, всех четверых, мое сердце готово было разорваться, я зарыдала. К тому же нам нечем топить, в доме холодно, а на прошлой неделе у нас выключили газ, и вот уже восемь дней я не могу приготовить ребятам ничего горячего. Они совсем посинели от холода, глаза их потухли. И кажется, на лицах у них лишь немой вопрос: «Что же мы сделали?» А если бы вы видели их ноги — они обморожены и кожа на них потрескалась. Даже по карточкам трудно найти дешевые галоши. Сейчас у меня только три пары галош на четверых. Выручает то, что всегда кто-нибудь из ребят болеет и лежит в постели. Иногда я иду в мэрию просить дополнительный талон на какую-нибудь вещь. Я не должна этого делать, я знаю, что меня там ждет, но, когда я вижу моих малышей, больных, похудевших и голодных, я забываю обо всем и иду просить. Представляете, они оттуда меня выгоняют, кривят рожи, оскорбляют. Я, видите ли, недостаточно хорошо одета. И куда бы я ни обращалась, везде одно и то же. Чиновник в окошечке — это сторожевой пес богачей и торговцев. При виде бедняка он оскаливается. Нужно же мне было рожать детей! Во всех моих несчастьях я сама виновата. И никому нет дела, что они могут погибнуть, все четверо, — ни правительству, ни мэрии. А богачам тем более. Мои дети умирают от голода, а эти свиньи обжираются яйцами по двадцать франков за штуку, мясом, маслом по четыреста франков, дичью и ветчиной, да так, что жилеты трещат по швам. Но им это не страшно, уж им-то есть что надеть: и платья, и шляпы, и обувь. Они едят даже больше, чем до войны, они стараются съедать все, лишь бы ничего не осталось голодным. Я не придумываю. Вчера в булочной я слышала, как две разодетые модницы — в мехах, в драгоценностях, с собачками — говорили, что люди боятся голода и едят вдвое больше, чем прежде. «У нас все так делают», — сказали они. И слышать не могу о богачах. Они все палачи, убийцы детей, вот кто они. Но война не будет вечной. Как только немцы уберутся восвояси, настанет время расплаты. Мы найдем, что оказать всем тем, у кого толстая рожа и круглый живот. За каждого моего малыша, которого они убьют, я потребую десятерых. Я буду бить их галошей по морде до тех пор, пока не убью. И я не буду спешить, я хочу, чтобы они помучились. Свиньи! У них сытое брюхо, им можно разглагольствовать о чести, верности и прочих вещах. Я тогда заговорю о чести, когда мои дети не будут голодать. Иногда я говорю мужу: «Виктор, не будь дураком, у вас на Северном вокзале многие служащие берут себе посылки, которые предназначены для заключенных, бери и ты». Когда богачи насмехаются над законами, ими же придуманными, надо изворачиваться: каждый спасает свою шкуру. Но он, видите ли, отец семейства и честный человек. Честь для него дороже всего. Тем хуже для нас.

— Если бы вы знали, — сказала двенадцатилетняя девочка, — что случилось со мной. Однажды вечером, когда я шла домой, на лестнице улицы Патюро мне встретился дяденька, он был небритый, угрюмый и смотрел на меня как-то странно — я не могу даже сказать как. Мама часто говорит, что все мужчины — свиньи. Я очень испугалась его. А вчера вечером он спрятался за углом. Когда я проходила мимо, он набросился на меня. Он сбил меня с ног. Он украл у меня шнурки от ботинок.

— Я очень устала, — сказала старая дева. — И все, что вокруг меня происходит, меньше и меньше интересует меня. Я портниха, работаю на улице Гермель, и вы сами понимаете, что у меня не так уж много работы. Даже до войны было тяжело. Я шила платья, пальто, костюмы и корсажи. Я держала до пяти швей. У меня были свои заказчики, но это было давно. Потом появились конкуренты. Открылись большие магазины, стало много хороших мастеров по пошиву платьев, костюмов, блуз. А главное — стандартные товары. Вещи были непрочные, но сшиты не хуже моих и стоили дешевле, это надо признать. В конце концов я занялась только починкой и переделкой, у меня осталась одна швея, да и ей нечем было платить. Что, по-вашему, было делать? А теперь трудно с материей. Вы скажете: «Есть черный рынок», — но он не для меня. Да и денег у меня нет. Если человек стар, чтобы пускаться в махинации на черном рынке, он должен быть богачом, или дельцом, или чиновником. До войны я еще шила из материала заказчика. Теперь уже почти нет таких заказов. Женщины, которые покупают материю по полторы тысячи франков за метр, хотят шить у дорогих портних. Если портниха берет меньше двух-трех тысяч, они ей не доверяют, а надо мной будут смеяться, если я запрошу более трехсот франков. Сейчас я старая портниха. Так обо мне говорят: «Старая портниха с улицы Гермель, она перешивает и чинит вещи почти задаром». Старая портниха, да. А ведь только десять лет назад я обшивала жен коммерсантов и даже жен комиссаров и адвокатов. Поверите ли, что жене муниципального советника мадам Буркенуар шила платья только я. До чего я дожила: перелицовываю беднякам одежду, шью ребятам штанишки из старых пальто, ставлю заплатки, штопаю. Да, для настоящей портнихи это очень тяжело. Но даже такой работы у меня мало. Хорошо еще, что по карточкам не дают много продуктов, а то у меня не хватило бы денег их выкупить. Мне шестьдесят пять лет, я никогда не была красива, и если и надеялась на что-то, так только потому, что у меня была хорошая работа. «Мадемуазель Дюша, платья, пальто, костюмы». Еще перед самой войной меня знали торговцы. Хоть я и мало покупала, они всегда улыбались мне и вежливо здоровались: «Добрый день, мадемуазель Дюша». А теперь торговцы называют человека по имени только за деньги. Бедных они больше не признают. Может быть, война когда-нибудь и кончится, но я останусь в стороне от жизни. Жены вновь найдут своих мужей, мужчины вернутся к работе, но для меня все останется по-прежнему. Я больше ничего не жду.

— Я хочу, — сказал мальчик, — чтобы наступил конец света. Я потерял сейчас все хлебные карточки. Мама еще ничего не знает.

— Я, — сказала девица легкого поведения, — я сыта по горло. Вы знаете, чем я занимаюсь, но не думайте, что это мне нравится. Многие считают, что с моим ремеслом можно жить припеваючи. Конечно, есть женщины, которые даже среди бела дня выходят на панель, но такая работка не по мне. Я — как все; мой клиент — это средний клиент, знаете, из тех, которые с трудом выцарапывают из своего жалованья несколько франков, чтоб развлечься. Раньше я зарабатывала сто франков, сантим в сантим, а иногда даже больше. Мы экономили, мой дружок и я, и выкручивались кое-как, нам даже удавалось откладывать немного в сберегательную кассу. У Фернандо была своя заветная мечта — открыть пивную на берегу Марны. Знаете, до войны ведь это было вполне возможно. Даже война могла быть неплохой штукой, не застань она нас врасплох. Но везде было только одно разгильдяйство, французы вели себя как настоящие лоботрясы. И мы сели в лужу. А потом — оккупация. Во время «странной войны» жилось совсем неплохо, даже наоборот. Народу было много, мужчин сколько угодно, и все они хотели баб. Даже потом, когда немцы шлялись по Парижу, были хорошие времена. Всех своих военных они посылали посмотреть город. Теперь военных стало маловато. Да и времени-то для работы мне не хватает. Смотрите, сейчас темнеет уже в шесть часов. Приходится работать в кафе. А продукты дорогие, женщин полно, да и для клиента на улице гораздо удобнее. Мне же лично в кафе невыгодно. Некоторые красотки завлекают мужчин тем, что таращат на них глаза или выпячивают грудь. А у меня, не знаю, заметили ли вы, самое красивое — это ноги и бедра, и уж мне совсем ни к чему садиться за столик. Кое-кто из моих подружек болтает по-немецки, это очень здорово, когда имеешь дело с военными. Фернандо хотел, чтобы я тоже научилась. И заставил меня ходить каждое утро в школу. Но я ничего не понимала и плюнула на эту затею. Представляете, я никак не могу привыкнуть даже к жаргону, на котором мы обычно говорим. Это все из-за воспитания. Дома у нас никогда не говорили на жаргоне. Мои старики терпеть его не могли. У них я бы работала, работала и больше ничего. А на прогулку выходила бы только днем. Пожалуй, тут они были правы. Сейчас не много заработаешь вечерними прогулками. Правда, нам теперь чуть больше платят, но цены в магазинах тоже повысились, вот и выходит так на так. Вы сами понимаете, что такое снимать квартиру и кормить мужчину, А ведь мне нужно белье, шелковые чулки, да и Фернандо тоже должен одеваться. Если бы вы видели, какой он модник. Хоть бы занялся чем-нибудь. Я знаю многих женщин, их любовники спекулируют на черном рынке. Но мой, понимаете, трусит, да он и не способен на это. Когда я не в духе, я злюсь на него и колочу его туфлями, но потом мне делается жалко его, я говорю себе: «Он такой слабый, разве он виноват, бедный птенчик?» Может, вы его знаете? Ну, конечно же, знаете. Такой бледненький, в бежевом пальто, с узкой мордочкой, одно плечо выше другого. До войны мы развлекались все с какими-то дурачками, недоносками и полуидиотами. Помните, как раньше пели: «Мой миленок, как щеночек…» Еще бы, с такими да не проиграть войны. Этого следовало ожидать. Во всяком случае, мой худышка при мне. Уж можете быть спокойны, его не пошлют в Германию.

— Я, — сказала пожилая женщина, — вот уже две недели не могу достать требухи для моей кошки. Ее зовут Кики.

— Сто тысяч чертей! — воскликнул мужчина. — Пусть нам дадут вина, я больше не могу. Я больше не могу! Не могу! Я больше не могу! Их паек по карточкам — ведь это просто издевательство. Я выпивал раньше шесть литров в день, четыре аперитива и стакан коньяка после камамбера. Я был крепок, как Пон-Нёф[2], никогда не болел и работал, как вол. А сейчас, посмотрите, мне пятьдесят четыре года, а я уже ни на что не годен. Раньше я работал слесарем, а теперь не могу, меня всего трясет, посмотрите на мои руки, ноги тоже дрожат, стали тяжелые, как будто свинцом налились, голова все время кружится. С чего бы это? Я вам говорю, что был крепок, как Пон-Нёф. Да, я чувствовал себя, как Пон-Нёф, Мой бог, как Пон-Нёф. Но вина нет. А что можно сделать без вина? Когда нет вина — это смерть. Я чувствую, как у меня все горит внутри. Я вам говорю, что больше не могу. Я не могу больше! Литр вина на неделю! Убийцы! Моя жена тоже получает литр вина, но, понимаете, она выпивает все сама, все до капли. Позавчера мы получили паек. Вечером жена оставила в своей бутылке немного вина. Я больше не мог терпеть, так хотелось выпить. Честное слово, это вышло против моей воли. Мы оба как будто помешались, она запустила в меня блюдом. Пон-Нёф! О, если бы они знали, сколько бед наделает их паек! Моему сыну тринадцатый год, он ничего не получает. Но ему тоже нужно вино. Раньше ему ни в чем не отказывали. Еще когда ему было три года, он получал стаканчик красного вина перед едой. Постепенно он привык к нему. Я совсем не хотел ему плохого. Пить в меру полезно, а чересчур — дело другое. Пон-Нёф. В девять лет он выпивал литр в день, частенько и полтора. Как же ребенок может расти и крепнуть, если нет вина? Особенно он, ведь он пошел не в меня. Он всегда был слабеньким и нервным ребенком, постоянно весь в болячках. И только литр вина ежедневно поддерживал его. А теперь приходится пить воду. Это черт знает что! Пон-Нёф. Он еще молод, у него будет время наверстать упущенное. Но мне уже пятьдесят с хвостиком — и давать мне литр вина в неделю! Один литр! Да еще ждать его несколько дней. Я больше не могу!

— Я, — сказал еврей, — я еврей.

— Мне, — сказала молодая девушка, — мне было шестнадцать лет, когда началась война. Я вспоминаю Париж, каким он был прежде. Как много народу на улицах, шум, магазины, бесконечный поток машин, сигналы которых звучали как джаз, и всем мужчинам было по двадцать лет. Мои подружки и я выходили из школы и с трудом пробирались сквозь толпу. Чтобы слышать друг друга, мы громко кричали, смеялись. А на перекрестках нас поджидали полицейские, все такие молодые. Они предлагали нам руку, как на балу, машины останавливались, уступая нам дорогу. А прощаясь, как сейчас помню, полицейские дарили нам розы, жасмин, незабудки. Путь из школы домой, на улицу Франкер, был чудесный. На площади Клиши мы шли медленнее, потому что там было много народу, а еще и потому, что надо было отвечать на все улыбки. Мальчишек было всегда не меньше тысячи, в цветных туфлях, с платочками в кармашках, они были похожи на ангелов. Как на нас смотрели их голубые или черные глаза с золотистыми ресницами! Не слышно было, что они говорили, до нас долетали только отдельные слова: «любовь», «сердце», «завтра» или имена, наши имена. Мальчики выходили на улицу для нас, они знали, что однажды должно произойти что-то необыкновенное. Они сидели на террасах кафе, провожали нас долгими взглядами, бросали нам цветы, птиц и слова, от которых замирало сердце. На мосту Коленкур я уже была словно во хмелю, голоса мальчишек звучали в ушах. Я помню один июльский день на мосту, солнце ярко светило, с кладбища доносился аромат полевых цветов, мальчишки прогуливались в светлых спортивных костюмах, жизнь была так хороша, что я, вскрикнув, в восторженном порыве оторвалась от земли. Но моя подруга Жанетта Кутюрье удержала меня за ноги. Я долго на нее за это сердилась. Самый прекрасный момент был, когда я поднималась на улицу Коленкур. В то время она спиралью вилась вокруг Монмартрского холма. Машины, выстроившись вдоль тротуаров двойной голубой линией, напоминали вьющийся дымок, а небо отливало розовым светом. Может быть, я ошибаюсь, но мне помнится, что деревья не теряли листву круглый год. На улице Коленкур было меньше народу, чем на мосту, но мальчишки выглядывали из окон, стояли у автомобилей, особенно много их было под деревьями. Они провожали нас вздохами, засыпали любовными записками и пели такие нежные песни, что хотелось плакать. А дома меня уже ждали пять или шесть кузенов, которые, как они говорили, пришли к моему брату. Мы играли, смеялись и иногда целовались. Сейчас я уже об этом могу сказать. Ночью мне снилось, что я сдала экзамен на аттестат зрелости, а в награду наша директриса предлагает мне выбрать суженого из сотни самых красивых мальчиков Монмартра. Сейчас мне уже не шестнадцать лет. Брата убили на войне, кузены в тюрьмах, друзья уехали с Северного вокзала. Молодые люди, которые остались — их еще иногда можно встретить, — не думают о нас. Они нас не замечают. Улицы теперь пустые, полицейские все старые. Улица Коленкур больше не вьется спиралью. Зима. Деревья стоят голые. Как вы думаете, война скоро кончится?

Четырнадцатый человек не сказал ничего — он внезапно скончался на руках своих новых друзей. Это была молодая женщина, жена военнопленного, мать троих детей; нищета, забота, усталость сделали свое дело. Ее новые друзья отправились в мэрию, чтобы выполнить необходимые формальности. Одному из них чиновник сказал, что для погребения жителей 18-го округа нет больше гробов. Ему доказывали, что речь идет о жене военнопленного. Чиновник возмутился: «Ну что вы от меня хотите? Не мог же я сам превратиться в гроб!» Искали гроб в квартале Борниоль, потом во всем районе, но не нашли. Какой-то кондитер предложил сосновый гроб за пятнадцать тысяч франков, но у сирот не было ни гроша, да и друзья были не из богатых. Один столяр, честный человек, согласился было сделать гроб из старых ящиков. Но тем временем мэрия получила гробы, и молодая женщина была погребена достойным образом.

Друзья проводили ее в последний путь и прямо с кладбища зашли в кафе, где каждому подали за стограммовый хлебный талон бутерброд с земляной грушей. Они еще не кончили есть, когда один из них заметил, что за столом тринадцать человек и что следует ожидать новых несчастий.

Б. Песис Послесловие

Марсель Эме — французский писатель старшего поколения (род. в 1902 г.) — пользуется широкой известностью как автор романов, пьес, новелл. Советские читатели до сих пор знали Марселя Эме преимущественно как романиста и драматурга. В настоящей книге представлены лучшие образцы его новеллистического творчества.

Мастерство Марселя Эме сказывается уже в самом его умении полностью преображаться при переходе от одного жанра к другому. Его новелла — доподлинная новелла. В монологах и диалогах нет ничего театрального, они рассказываются так же, как и все прочее в новелле. Вспомним заключительное произведение сборника: «В ожидании». Оккупированный Париж. Стоя в бесконечной очереди у булочной, люди рассказывают друг другу каждый о себе. Казалось, эта новелла могла бы носить подзаголовок — «сценка»; но нет, даже и здесь наивысшего напряжения действие достигает тогда, когда берет слово сам автор и сообщает нам, что четырнадцатый или, вернее, четырнадцатая, единственная, ничего о себе не рассказывавшая, внезапно скончалась, стоя в очереди. Это молодая женщина, жена военнопленного, бедная, обремененная семьей. Ее соседи по очереди, ставшие за время долгих бдений ее друзьями, берут на себя хлопоты о ее похоронах, что было в те дни в Париже делом весьма нелегким. Это и есть кульминация рассказа. В нем как бы наступает тишина и раскрывается подлинный его смысл: до сих пор были только слова и все говорили о себе, теперь что-то делается для другого. И чувства, которые стали общими чувствами этих людей, сблизили их. Традиционная для реалистической французской литературы тема превращения бездейственной толпы, кучки равнодушных обывателей в людей, ставших близкими, решена чисто новеллистическими средствами.

Рассказывает Эме безукоризненно построенными фразами и точными словами, сохраняя невозмутимость, ироническую сдержанность даже при описании очень смешных или неожиданных положений. Один французский критик сравнил Марселя Эме с известным комедийным киноактером Бестер Китоном, который отличается тем, что сам никогда не улыбается. Вернее было бы сказать, что Марсель Эме следует традиции французского народного юмора, где есть неулыбающийся, немного коварный рассказчик. Народные корни чувствуются и в склонности Марселя Эме, изображая обыкновенных людей, ничем не примечательных героев, выхватывать их из привычной обстановки и переносить в мир чудес, в область фантастики, наделять их «вторым» существованием. Фантастика, гротеск могут быть разными: у Марселя Эме они граничат со сказкой, с притчей, вбирающей в себя действительные конфликты жизни, сложные, а иногда и трагические обстоятельства человеческого существования. Поэтому мы вправе говорить о реалистической природе этих рассказов.

Голливудские «счастливые концы» в фильмах нереалистичны, хотя, как правило, там никакой фантастики нет; не реалистичны они именно потому, что, превращая в финале бедную девушку в миллионершу, сценарист делает вид, будто это реальнейший, обычный для американских условий поворот судьбы.

У Марселя Эме бедняк живет в ином мире, чем богатый, и роль фантастики, гротеска в том и состоит здесь, чтобы показать несообщаемость, разграниченность этих двух миров. Только чудом может беззащитный маленький человек стать по буржуазному моральному кодексу одним из сильных мира сего.

Такое чудо приключилось, например, с канцелярским писцом Дютийолем, когда этот робкий человек, не смеющий приоткрыть дверь в кабинет тупого тирана-начальника, вдруг обретает способность проходить через стены и приводит в трепет не только своего угнетателя, но и прочих влиятельных лиц.

В этом рассказе есть, конечно, мотив бунта, возмездия за попрание человеческого достоинства, но, как и в других рассказах, о которых речь будет дальше, возмездие это оборачивается против героя. И не только потому, что Дютийоль вынужден скрывать свой дар, боясь стать жертвой тех, кто является хозяевами жизни не в силу какого-то магического дара, а по законам буржуазного общества. Важнее другое: оставаясь в пределах морали этого общества, герой новеллы не в состоянии по-настоящему отстоять свое человеческое достоинство. Выбор у него один — или быть тираном, волком, или — овечкой, жертвой. Волшебная власть, данная герою, так и не послужила завоеванию свободы, достойного существования. Он может пройти сквозь тюремные стены, но остается пленником буржуазных законов и своей собственной ограниченности. И даже решение отправиться в Египет, попробовать свою волшебную силу на тысячелетних стенах пирамид, — даже это почти романтическое решение возникает потому, что господину Дютийолю нет житья в своем городе.

Об одном из своих героев Марсель Эме говорит, что он рычал мысленно. Это очень верно характеризует бунт маленького человека в произведениях Марселя Эме. Протест, живущий в этих несмелых душах, исковерканных мещанским существованием, не проявляется вовне, а если доходит до внешнего мира, то чаще всего в виде горькой жалобы и не способен ничего изменить в царстве сытых и равнодушных. Вспомним того же Дютийоля, замурованного в стене вместе со своей скорбной песней. Он немного смешон, этот покаранный за любовные проказы немолодой канцелярист. Но отнюдь не смешно то, что прохожим его песня кажется просто воем ветра. И они спешат дальше, по своим делам.

В рассказе о мести сборщика налогов, потребовавшего, чтобы налогоплательщики «внесли» в кассу своих жен, бунт, казалось бы, вполне ощутим для внешнего мира. Но в действительности этот вызов власть имущим становится ловушкой для чиновника налоговой управы. Недаром начальство, узнав об аккуратной «сдаче» жен, приходит в восторг: безропотность налогоплательщиков господин министр воспринимает как их покорность буржуазной государственной машине и награждает сборщика налогов. Вопреки своей воле он услужил хозяевам. В этой новелле, в отличие от предыдущей, раскрываются корни неудач героя. Сборщик налогов — жертва буржуазной лжедемократии, где равенство фиктивно, а власть находится в руках эксплуататоров. Недаром у этого чиновника двойная фамилия Готье-Ленуар. В нем живут два человека: один, хоть он всего-навсего маленький чиновник, поставлен Французской республикой надзирать за богачами налогоплательщиками. Он, так сказать, волен казнить их и миловать. Он представляет государство, чей официальный девиз: свобода, равенство, братство. А другой Готье-Ленуар — и только этот существует реально — просто жалкий приказчик буржуазного государства, презираемый богатыми налогоплательщиками, вроде домовладельца Ребюффо, Это противоречие великолепно передано введением мотива двойника, в духе романтических новелл. Мы имеем в виду сцену, где Готье-Ленуар — сборщик налогов — полемизирует с Готье-Ленуаром налогоплательщиком.

Моральные уродства буржуазной демократии наиболее открыто выступают в новеллах, где речь идет о войне.

Война, развязывающая самые разрушительные, самые опасные для человечества силы капиталистического общества, заставляет это общество удваивать, утраивать обычные для него дозы нравственной и политической демагогии. Одна из самых циничных ее формул — это проповедь «равенства жертв», приносимых имущими и неимущими во время войны.

Буржуазная литература многократно и беззастенчиво пыталась изображать дело так, будто богач возлагает на «алтарь отечества» куда больше жертв, чем бедняк. В новелле «Талоны на жизнь» герой, от имени которого ведется повествование, является писателем, поэтому в сатире заключена пародия на самый стиль буржуазной литературы и литераторов, чей цинизм с особенной наглядностью сказывается в условиях войны. Особенно выразителен эпизод, где епископ уговаривает писателя откупить у бедного рабочего несколько дней его жизни. Светские друзья советуют писателю не церемониться с бедняком и без труда убеждают своего салонного метра, что цена его жизни неизмеримо выше. Ведь рабочему даже на руку перестать жить, поскольку он не в состоянии прокормить свою семью.

Как бы между строк возникает образ общества, где все, что есть самого хищного, паразитического, порочного, стремится пожрать истинных хозяев жизни.

Могут сказать, что Марсель Эме — писатель, отнюдь не склонный потрясать основы буржуазного порядка, и что он вряд ли хотел бы видеть рабочих, крестьян в роли хозяев. Действительно, автор этих новелл вообще не противопоставляет буржуазной морали какие-либо иные, более высокие социальные или нравственные идеалы.

Так что же все-таки заставляет Марселя Эме создавать сатирические образы, которые объективно, независимо от воли автора, содержат заряд антибуржуазной морали? На этот вопрос можно ответить словами древнеримского поэта Горация, сказавшего, что бывают такие нравы, наблюдая которые «трудно не писать сатиру». Гораций не был революционером, но он не мог быть и сторонником морали рабовладельцев. Марсель Эме отнюдь не революционер, но такое преступление собственнического строя, как война, вызывает в нем прямой протест. Марселя Эме, видимо, особенно тревожит стремление воинствующих политиков Франции увековечить войну, пренебрегая весьма поучительным опытом войн, дважды чуть не сгубивших страну.

В чем замысел неких правителей Франции, раскрываемый в новелле «Декрет»? Они пытаются найти способ скрыть от народа бедствия затянувшейся и бессмысленной войны. Однако, перенесясь вперед на семнадцать лет, люди не могут забыть то, что ими было пережито. Марсель Эме вводит мотив «машины времени», что позволяет его герою свободно переноситься из настоящего в прошлое и будущее и таким образом жить как бы в трех временных измерениях. Автор словно бы играет изображением одновременного существования разных эпох. Но это не игра ради игры. История героя, ощущающего себя жителем оккупированной Франции и в то же время Франции послевоенной, приобретает более чем актуальное звучание. В наши дни, когда французам вновь приходится терпеть на своей земле солдат вермахта, не может не производить впечатления история француза, уже видевшего освобождение родины и вдруг обнаруживающего на официальном здании в Париже нацистский флаг.

К очень старым и славным традициям французской сатиры восходят новеллы антирелигиозные, даже атеистические по своему духу. В одном случае Марсель Эме строит рассказ как притчу — он так и называется «Польдевская легенда», — о старой деве, ханже, попадающей на небо не в награду за свои добродетели, а только благодаря протекции племянника, непутевого и глупого гусара. В другом рассказе — о судебном исполнителе — перед нами анекдот о том, как сам господь бог помог хапуге и мироеду списать со счета наиболее мерзкие грехи. Предсмертный возглас судебного исполнителя: «Долой домовладельцев!» воспринимается, как самый фантастический, самый парадоксальный эпизод в этом рассказе. Сатира Эме проникает в святая святых церковной морали: церковь требует не добрых поступков, не душевной чистоты, не строгости нравов и т. п., а только игры по определенным правилам, выгодным для сильных мира сего. Смотрите как христолюбивая церковь одобряет бессмысленную бойню и впускает в свой рай целые полки под ликование ангелов!

Новеллистическое творчество Эме перекликается с творчеством многих его предшественников в этом литературном жанре, мастеров романтического и реалистического рассказа или короткой повести. Марсель Эме своеобразно применяет многие их приемы, в первую очередь смещение различных планов: реального и фантастического, бытового и гротескного, благодаря чему картина жизни, как бы сходя с рельс повседневности, открывает нам то, что обычно оставалось незамеченным, примелькалось, перестало волновать. При этом различные проявления лицемерия, лжи, неизбежные при несправедливом социальном строе, становятся очевидными, выдают себя, как будто под оптическим прибором, многократно увеличивающим предмет.

Для манеры Эме характерна забота о логике, об убедительности своих фантастических построений. Это достигается с помощью очень тонкого подбора вещественных, ясных деталей, которые возникают по ходу действия и убеждают в реальности ситуации, весьма неожиданной на первый взгляд.

Наиболее убедителен вымысел Марселя Эме там, где он по самой своей сути соответствует жизненной правде. Так, при всем неправдоподобии происшествия с женами налогоплательщиков замысел автора ясен, аргументирован самой жизнью. В мире, где вещи господствуют над людьми, где человек превращен в вещь, подобное происшествие воспринимается как нечто закономерное. Эме подкрепляет свой замысел яркой, зримой деталью: дамы приносят с собой все свои драгоценности! Ювелирные изделия составляют часть капитала мужей, как и сами жены. Вспоминается гоголевский чиновник, который был уже не чиновник, а фагот.

Но смелость выдумки не всегда означает духовную, идейную смелость. Мы имеем в виду концовки новелл Марселя Эме, которые часто уводят от реальных конфликтов в бесконфликтность.

Как ни изящна развязка «Человека, проходившего сквозь стены» (она восходит к итальянским новеллам) — смысл печального финала в том, что все беды героя, порожденные несправедливостью, затмеваются смешной катастрофой, которую потерпел незадачливый влюбленный, возомнивший себя волшебником.

Новелла о семимильных сапогах значительно уступает по своей моральной убедительности соответствующей народной сказке. Обычно в народных сказках простой человек изображается могущественным, способным покарать тех, кто обижает бедняка, слабого, беззащитного. Марсель Эме в своей новелле великолепно осмеивает зоологическое презрение буржуа к человеку труда, но заканчивает новеллу сентиментально, в духе буржуазной благотворительности. Сами сапоги — ветхая игрушка, купленная у сумасшедшего антиквара, слишком напоминают медаль за смирение, которую автор выдает Антуану и его несчастной матери-поденщице. Маленькому Антуану позволено летать в счастливых сновидениях, чтобы затем, вернувшись на грешную землю, в жалкую лачугу, утешаться воспоминанием о приснившихся ему путешествиях. Как не похожи мечты этих людей на буйные мечты героев народных сказок!

Народный юмор или, скажем, юмор Бестер Китона — оружие тех, кто умеет постоять за свои человеческие права. У Марселя Эме его умиротворяющие концовки не случайны. Они связаны с представлениями о незыблемости старого уклада, и как раз эти отжившие представления о современном обществе ограничивают, тянут к земле фантазию автора.

Увлекательнее всего искусство Эме-фантаста там, где его воображение смело обрисовывает конфликты, не отрываясь от гущи жизни.

Мастерство, классичность языковой манеры Эме особо заслуживают быть отмеченными на фоне целого потока зарубежных книг, в которых подражание разговорному языку, манера обрубать фразу превращает модернистскую прозу в неудобовоспринимаемый жаргон.

Советские читатели проявляют живой интерес к жанру рассказа. Сборник Марселя Эме займет свое место в своеобразной библиотеке зарубежной новеллы, составившейся у нас в последние годы.

Б. Песис

Примечания

1

Гару (garu) — оборотень (франц.).

2

Мост через Сену в Париже.

Content

Марсель Эме
Человек, проходивший сквозь стены

Человек, проходивший сквозь стены (Перевод И. Степновой)

Талоны на жизнь (Перевод Т. Исаевой)

Декрет (Перевод В. Дмитриева)

Пословица (Перевод В. Дмитриева)

Польдевская легенда (Перевод Т. Исаевой)

Сборщик налогов (Перевод М. Ваксмахера)

Сапоги-скороходы (Перевод И. Степновой)

Судебный исполнитель (Перевод М. Ваксмахера)

В ожидании (Перевод Л. Урицкой)

Б. Песис Послесловие

Примечания