Джон Патрик Бальфур

ОСМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

Шесть столетий от возвышения до упадка

XIV–ХХ вв

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2017

Пролог

Вдоль бескрайних евразийских степей, от границ Китая на запад через Туркестан и дальше, на протяжении многих веков катились волны кочевых народов. Пастушеские, скотоводческие общины, живущие в шатрах, наездники и погонщики верблюдов, занимающиеся разведением и откормом отар и стад, в свою очередь предназначенных кормить и одевать их, они перемещались от пастбища к пастбищу в зависимости от времени года, периодически продвигаясь все дальше в поисках лучших земель или же стремясь уйти от теснивших их сзади других кочевников. Иногда они обменивали свои продукты животноводства на продукты городских жителей и земледельцев, реже переходили к оседлому образу жизни в орошаемых оазисах. Эти степные кочевники, вынужденные, ради поддержания скотоводческой экономики, круглый год воевать с силами природы, объединившись в племенные союзы, развили свои особые навыки, ремесла, общественные институты и обычаи.

Среди них широкое распространение получил активный народ, ставший известным под именем турок. Для китайцев и других соседей они были ту-кюэ, или дюр-кё, воинственное племя, взявшее свое имя (так утверждают) от названия холма, расположенного в местах их обитания и своими очертаниями напоминавшего шлем. Отождествляемые на ранней стадии с гуннами, турки близки по происхождению к монголам и к народам, которые позже стали известны как финны и венгры.

В VI веке они поработили другой родственный им народ, чтобы установить свое господство над территорией, ставшей известной как Монголия. Оттуда они распространились по обширному участку степи в северном, южном и западном направлении и основали империю кочевников — крупнейшую из всех доселе известных. Теряя единство по мере расселения, они тем не менее сохранили отчетливые расовые и языковые признаки. Их чувство общности было настолько сильным, что в своем языческом поклонении земле, воздуху, огню и воде они считали силы природы тоже турецкими. Миновав стадию примитивного пастушеского варварства, турки создали в рамках патриархального кланового общества свою собственную цивилизацию с правителями. И она была чем-то большим, чем просто старейшины племен и вассальные племена под их властью.

В начале VIII века племена, которые ушли на запад, — их называли огузами, и вел их легендарный Серый Волк, а предводителями были в основном вожди из клана Сельджуков, — достигли Самарканда, что в Трансоксиане, чтобы установить свое господство над западной частью Центральной Азии. Одновременно другая расселявшаяся народность — арабы из Исламского халифата — двинулись из Аравии на север и восток, чтобы покорить империю персов. Сила турок уступила им. Но торговые и культурные связи между двумя народами сохранились. Взаимовыгодная торговля велась вдоль караванных путей дополняющими друг друга продуктами растениеводства и животноводства. А начиная с IX века турки стали отказываться от своих языческих верований и принимать ислам.

Арабы быстро разглядели боевой дух этого тюркского народа. Помимо таких моральных качеств, как стойкость, самодисциплина и прозорливость, кочевой образ жизни воспитал в них боевой дух, привычку к мобильности, умение ездить верхом и потрясающее обращение с луком при верховой езде. И армии халифата Аббасидов начали нанимать турок в свои ряды, причем те, кто обратились в мусульманство и получили статус старших рабов, могли рассчитывать на повышение по службе. И к концу IX века большинство военных должностей, а также многие политические посты в Арабской империи оказались занятыми турками-мусульманами. По мере упадка Арабской империи в XI веке династия турок-сельджуков заполнила вакуум своей собственной империей, исламским государством, опиравшимся на традиции халифата Аббасидов и вобравшим в себя другие тюрко-мусульманские образования. Сделав лук и стрелу символом власти, сельджуки распространили свое господство на Персию, Месопотамию и Сирию. Так народ кочевников-степняков перешел к жизни в статичном окружении.

В отличие от других известных в истории кочевых народов — гуннов, монголов, эфемерных аваров — турки-сельджуки оказались достаточно устойчивыми и продуктивными, чтобы достойно ответить на вызовы оседлой жизни. Приспосабливая свои собственные традиции и институты к требованиям оседлой цивилизации, они проявили себя как строители империи, обладавшие конструктивным чувством государственности, внеся весьма позитивный вклад в историю, пока старый мусульманский мир перестраивался для новой фазы социального и экономического, религиозного и интеллектуального движения вперед. Пастухи и воины степей стали городскими жителями — администраторами, купцами, производителями, ремесленниками, держателями земли и пахарями, строителями дорог, караван-сараев, мечетей, школ и больниц. Теперь они развивали и поощряли ученость — философию и науки, литературу и искусство, в чем им показывали пример персы и арабы до них. Тем не менее вне оседлой, централизованной жизни Сельджукского государства сохранялось значительное и, по существу, автономное население турок, которое по-прежнему вело кочевой образ жизни. Объединяясь в союзы с другими скотоводческими племенами, многие из которых оставались язычниками, они составляли особенно воинственные группы, которые первоначально были оплотом вооруженных сил сельджуков. Теперь они разоряли заселенные провинции и беспокоили центральное правительство своими неконтролируемыми хищническими действиями. Образуя, по сути, общество обособленное от государства, со своей собственной культурой и диссидентскими взглядами, они стали называться обобщенно туркмены (туркоманы), хотя, если говорить строго, это определение применимо только к их мусульманским элементам.

Доминирующими среди этих людей были гази, святые «воины веры», являвшиеся продуктом более раннего народного движения. Набиравшиеся из разношерстной толпы добровольцев, зачастую бродяг, беглых, недовольных и безработных, ищущих средства к существованию, они имели своей задачей борьбу с «неверными», а главным их побудительным мотивом был грабеж. Они традиционно сражались, как воины пограничных территорий, совершая набеги за пределы мусульманского мира. В XI веке они стали действовать на западе, на подвижных границах между империями сельджуков и Византии, в Малой Азии. Здесь им противостояли группы греческих воинов-акритов — жителей пограничных местностей, также занимавшихся набегами и столь похожих на турок в своих традициях ведения войны и изоляции от любой центральной власти, что их зачастую нельзя было рассматривать иначе как братьев по оружию. Прочие многоликие туркменские элементы тоже двигались к границам в поисках новых пастбищ. Они присоединялись к гази в рейдах через границы именно в то время, когда защита Византии стала ослабевать.

В намерения сельджукских султанов, старавшихся завоевать лежащую на юге мусульманскую империю, не входило стремление к войне с христианской Византией, нейтралитет которой обеспечивал их сирийский фланг. Тем не менее они оказались втянутыми в нее, и это было свершившимся фактом, по большей части из-за объединения сил воинственных гази и мародерствующих туркмен. Правительство сельджуков было вынуждено считаться с этим и, где возможно, стремилось обратить в свою пользу. Султан сельджуков Тогрул таким образом повернул «святых воинов» от разграбления своих же мусульманских провинций в направлении последовательных кампаний против христианского государства Армении, диссидентской пограничной провинции Византии. Здесь их успех в сражениях дополнялся многочисленными набегами с постоянно нараставшей жестокостью; они проникали из Восточной в Центральную Анатолию и даже достигли берегов Эгейского моря.

За эти действия византийский император Роман IV Диоген чувствовал себя обязанным отомстить. В попытке восстановить контроль над Арменией он предпринял против турок поход с неоднородной армией, состоявшей в значительной мере из иностранных наемников. Результатом стало поражение императора в 1071 году и его пленение сельджукским султаном Алп Арсланом (Бесстрашным Львом) в исторической пограничной битве при Манцикерте. Это сражение навсегда осталось в памяти греков как «ужасный день», историческое столкновение между двумя империями и двумя верами. Оно раз и навсегда открыло туркам дорогу в Малую Азию.

Битва при Манцикерте имела серьезные последствия для будущего. Однако в настоящем она не повлекла за собой резкого изменения ситуации на завоеванных землях. Это была победа, к которой стремились и которую одержали воинственные мусульманские нерегулярные войска, а не регулярные армии государства сельджуков. Ее непосредственным реальным результатом стало распространение из восточной части Малой Азии на ее центральную часть смешанной приграничной цивилизации гази. Туркменские кочевники теперь уверенно двинулись на новые земли, не имея преграды в виде границы.

Их образ жизни и культура были схожими для завоевателей и порабощенных, включая анатолийцев и армян, которые не рассматривали турок как абсолютных чужаков. «В реальности исчез только византийский глянец, — пишет Пауль Виттек, — который позднее сменился исламским. Нижний слой сохранился». Да и само государство сельджуков, все еще нацеленное на мусульманский мир, не слишком торопилось довести до конца завоевание части Византии. После освобождения плененного императора сельджукские правители довольствовались формальной оккупацией захваченных районов под началом сельджукского принца по имени Сулейман. Тем временем, ближе к концу XI века, в Малую Азию был совершен Первый крестовый поход, обусловивший появление между мусульманами и христианами подвижной границы.

Только в середине XII века сельджуки отвернулись от старого мусульманского мира, чтобы построить в Малой Азии по мусульманскому образцу и на прочной основе упорядоченное княжество со своей собственной династической линией султанов, управлявших Центральной Анатолией из своей столицы в Конье. Их династия стала известна другим мусульманским державам как Румский султанат. По-арабски они были «Цезарями Рима», что предполагало наследование этого остатка «Римской» империи. Сами византийские христиане после битвы при Мириокефалоне, век спустя после Манцикерта, продолжали править в Западной Анатолии за согласованной границей, или «пограничной зоной», поддерживая мирные отношения с объединенным государством сельджуков. Так, сельджуки Рума, опираясь в исламском мире на престиж своего императорского происхождения от Великих Сельджуков Персии, развились в сильное, процветающее государство, достигшее своего зенита в первой половине XIII века.

Однако оно оказалось недолговечным. На него обрушилось новое и еще более взрывоопасное нашествие кочевников — родственных сельджукам монголов. Они хлынули в евразийские степи, как это некогда сделали сами турки, проникнув на севере в Россию, на востоке — в Китай, на западе — в Азию, со всех сторон охватывая мусульманский мир. Монгольское вторжение в начале века было предпринято Чингисханом и теперь продолжалось его преемниками. Турецкие кочевники бежали перед ними, пока новые орды туркмен и военные отряды не рассеялись по Малой Азии, создавая напряженную обстановку в государстве сельджуков Коньи. По пятам в свирепом натиске шли армии монголов. В 1243 году они разбили до тех пор считавшуюся непобедимой сельджукскую армию, хотя и усиленную вспомогательными частями византийцев и профессиональных наемников, у Кесе-Дага, между Сивасом и Эрзинджаном, и продолжали захватывать земли и города — чем больше, тем лучше. Весь ход истории Малой Азии был изменен за один день. Власти сельджуков Рума, как и Великих Сельджуков Персии, больше не существовало. Султаны Коньи превратились в вассалов монгольского протектората, которым в то время правил Хулагу. Власть монголов как таковая, подобно власти других кочевых народов над оседлым обществом, оказалась эфемерной, продержавшись в Малой Азии на протяжении жизни всего одного поколения. Но власть, которая пришла им на смену, уже не была властью сельджуков.

В этот отрезок времени жизнь в большей части Малой Азии вновь вернулась к образу жизни старой пограничной цивилизации, независимой от любой центральной власти. Воины пограничных областей снова оказались на коне, совершая набеги и даже захватывая без помех города, расположенные вдоль пограничной зоны Византии. Вскоре они получили подкрепление не только от туркменских племен, как это бывало и раньше, но и от групп беженцев из бывшего Сельджукского государства и особенно от стороны «святых людей», шейхов и дервишей неортодоксального мусульманского вероисповедания, хлынувших в Малую Азию из Туркестана и Персии. Эти люди вновь зажгли энтузиазм к войне против «неверных». Теперь власть принадлежала гази. Используя преимущества, данные ослаблением обороны Византии, движимые, как и прежде, не только фанатизмом, но и потребностью в новых землях и военной добыче, не встречая существенного сопротивления даже со стороны своих «братьев-врагов» — акритов, оставшихся без поддержки со стороны расколотого и ненадежного греческого правительства, они хлынули, почти беспрепятственно, в Западную Малую Азию, большая часть провинций которой к 1300 году была Византией практически утрачена. Борясь за эти провинции между собой, вожди племен превратились в правителей примерно десяти заселенных гази княжеств. Одно из них — княжество Османа — волею судеб должно было вырасти в великую мировую державу, Османскую империю. Она заполнила пустоту, образовавшуюся в результате упадка и распада Византийской империи, и ей суждено было существовать, вместе с династией Османа, на протяжении более чем шести веков.

Часть первая. Рассвет империи

Глава 1

Легенды окружают раннюю историю Османской династии. Традиционно ее основателем считается вождь небольшого племени по имени Эртогрул, который, мигрируя с отрядом из четырех сотен всадников по Малой Азии, заметил битву двух неизвестных ему отрядов. Посоветовавшись со своими людьми, он решил поддержать проигрывавшую сторону, что изменило ход сражения и обеспечило ей победу. Это были войска сельджукского султана Ала-ед-Дина (Аладдина) из Коньи, которые сражались с монголами. Ала-ед-Дин вознаградил вождя Эртогрула земельным наделом вблизи города Эскишехира, где были земли для летнего и зимнего проживания в районе Сугута, к западу от Анатолийского плато. Впоследствии надел был увеличен в обмен на поддержку султана в другой битве — на этот раз против греков. Таким образом, легенда установила для османской линии законную связь с правящей династией, которая позже подтвердилась, когда султан даровал Осману, сыну Эртогрула, регалии суверенитета в виде барабана и стяга.

Легенды, характерные для династической мифологии в Средние века, и даже библейские хроники повествуют также о снах Эртогрула и его сына Османа. Согласно легенде, Осман однажды провел ночь в доме благочестивого мусульманина. Перед тем как Осман лег спать, хозяин дома принес в комнату книгу. Спросив, как называется эта книга, Осман получил ответ: «Это Коран, слово Божие, переданное миру Его Пророком Мухаммедом». Осман, судя по всему, начал читать книгу и продолжал стоя читать всю ночь. Он уснул ближе к утру, в час, согласно мусульманским верованиям, наиболее благоприятный для пророческих сновидений, и, действительно, во время сна ему явился ангел, который сказал: «Поскольку ты читал мое вечное слово с таким уважением, твои дети и дети твоих детей будут почитаться из поколения в поколение».

Следующий сон касался девушки — Малхатум, на которой Осман хотел жениться. Она была дочерью кади (мусульманского судьи) близлежащей деревни, шейха Эдебали, который два года отказывался дать свое согласие на брак. Вот Осману приснилось, что из груди шейха, лежавшего бок о бок с ним, вышла луна. Став полной, она опустилась в его грудь. Затем из его чресел выросло дерево, которое по мере роста стало накрывать весь мир сенью своих зеленых и красивых ветвей. Под деревом Осман узрел четыре горных хребта — Кавказ, Атлас, Тавр и Балканы. От его корней брали свое начало четыре реки — Тигр, Евфрат, Нил и Дунай. На полях зрел богатый урожай, горы покрывали густые леса. В долинах виднелись города, украшенные куполами, пирамидами, обелисками, колоннами и башнями, все увенчанные полумесяцем. С балконов звучали призывы к молитве, смешивающиеся с песнями соловьев и криками ярко окрашенных попугаев, сидящих на переплетенных, сладко пахнущих ветвях.

Листья на ветвях стали вытягиваться, превращаясь в лезвия мечей. Поднялся ветер, направляя их в сторону Константинополя, который, «располагаясь на стыке двух морей и двух континентов, представлялся бриллиантом, вставленным в оправу из двух сапфиров и двух изумрудов, и, таким образом, выглядел как драгоценный камень кольца господства, охватывавшего весь мир». Осман уже готов был надеть кольцо на палец, когда вдруг проснулся. Он поведал о сне Эдебали, тот истолковал его как божественный знак и сразу отдал дочь Осману, предсказав ему могущество и славу их потомству. Церемонию провел, согласно правилам истинной веры, святой дервиш, для которого Осман впоследствии построил монастырь, даровав ему богатые земли и деревни.

Первая из легенд предполагает, что Осман и его люди — османы — еще не были мусульманами, когда осели в районе Эскишехира. Первая волна турецкой иммиграции в Малую Азию, начиная с XI века и далее, состояла в основном из лиц, обращенных в ислам, при посредстве их предыдущей связи с мусульманским арабским миром. Но вторая волна, в XIII веке, состояла по большей части из язычников, и, судя по всему, именно к ней принадлежали Осман и его люди. Многие из них прибыли не как поселенцы, а как беженцы, которых вытесняли на запад языческие монгольские орды. Большая часть их осталась на восточных землях, возможно, чтобы вернуться домой, когда уйдут монголы. Но другие, более воинственные, продолжали двигаться вперед на земли сельджуков.

Среди них были османы, которые таким образом попали под защиту султана Ала-ед-Дина. Он предпочитал не включать их в качестве наемников в свои армии, а давать им земли в беспокойных пограничных регионах, где они могли поддерживать порядок или сражаться за свою новую собственность с византийскими греками. Представляется вероятным, что именно на этой стадии последователи Эртогрула и Османа обратились в ислам. Это обращение вдохновило османов, и без того наделенных кочевническими достоинствами и боевыми качествами туркменских воинов, добавив им новой военной доблести, чтобы отстаивать, как сообщество гази, мусульманское дело против неверных — христиан.

Люди, которые считали себя не просто турками — это название ассоциируется с обитателями Туркестана в целом, — а османами, последователями Османа, тем не менее в те дни обладали лишь немногими качествами, отличавшими их от турецких соседей. Их княжество было всего лишь одним из десяти княжеств-преемников, уцелевших от Сельджукской империи и монгольского протектората, и самым маленьким из них. Своей последующей имперской судьбой османы обязаны географической случайности: стратегически важному положению в северо-западном углу Малой Азии, непосредственно на азиатских границах Византийской империи в момент ее упадка, и, более того, возможности легко достичь моря и лежащих за ним земель Балканского полуострова.

Среди воинов пограничных областей османы доказали свою уникальность. Они оказались способными воплотить плоды своих военных завоеваний в эффективный политический механизм. Осман был администратором в той же мере, в какой был воином, да и ему очень помогала поддержка со стороны его тестя Эдебали, служившего vezir — визирем. Осман был мудрым, терпеливым правителем, которого люди искренне уважали и были готовы преданно служить ему не потому, что он был воином, и уж тем более не из-за некоего исламского полубожественного статуса, а за его спокойствие и притягательность как лидера своего народа. Осману, конечно, было присуще естественное чувство превосходства, но он никогда не стремился самоутвердиться с помощью власти, и потому его уважали не только равные ему по положению, но и те, кто превосходил его способностями, на поле боя или на совете. Осман не вызывал в своих людях чувства соперничества — только преданности, и был человеком, по выражению Г. А. Гиббонса, «достаточно великим, чтобы использовать знающих людей». Приверженцы служили ему добросовестно, сознательно помогали заложить для этого небольшого растущего княжества такие основы, которые гарантировали бы его дальнейшее продолжительное существование. Одновременно они возглавляли свои собственные армии и управляли завоеванными территориями, являясь беями с полуавтономным статусом, но всегда координировали свою деятельность и подчинялись распоряжениям своего вождя.

Проникшийся истинным духом религиозного энтузиазма, Осман сам привнес в свои владения простую веру и рвение ранних мусульман, которых воодушевлял его великий предшественник и тезка халиф Осман. В их традициях он ставил справедливость выше власти и богатства, в то же время управляя княжеством, как и его преемники, на основе неделимой, личной верховной власти. Таким образом, ранние османы были свободны от династической вражды других сельджукских княжеств. Начиная жизнь заново в иной обстановке, они смогли проявить упорство, волю и терпимость; они приобрели практический, конструктивный опыт, чтобы приспособиться к социальным и экономическим условиям территории, которой правили.

Османы развили свои собственные возможности и привлекли ресурсы — интеллектуальные и теологические, производственные и торговые, имевшиеся в более урбанизированном окружении соседних княжеств, а с течением времени — из еще более отдаленных территорий. Они видели в этом пограничном регионе убежище от внутренних беспорядков и перспективу новой жизни и светлого будущего. Более всего другого они заимствовали административные и прочие знания греков, тщательно изучая их методы управления в этом последнем азиатском анклаве умиравшей Византийской империи. Ведь османы, в отличие от того образа исламского мира, каким он воспринимался за границей, начиная со времен первых арабских завоеваний обращались со своими врагами в духе свободном от религиозного фанатизма. Они жили больше в греческом, чем в турецком окружении. Владельцы соседствовавших с Османом деревень и замков были христианами, с которыми он часто поддерживал дружественные отношения. В числе его ближайших компаньонов были греческие семьи Михалоглы и Маркозоглы, сыновей Михаила и Маркоса, когда-то бывших врагов, а затем преданных друзей и сторонников Османа. В результате дружбы с ним они приняли мусульманскую веру.

На территории османов не было всеобщей исламизации христиан, менее всего — в принудительном порядке. Однако некоторые христиане становились мусульманами по собственному выбору, в ответ на собственные побуждения и преследуя собственные интересы. По мере разрушения центральной власти в Константинополе люди все больше чувствовали себя забытыми своими правителями и, действуя в духе реализма, предпочитали относительный порядок и безопасность османского правления наряду с большей свободой выбора для мусульман и освобождением от обременительных налогов. В духовном плане, с падением авторитета ортодоксальной церкви, эти азиатские греки откликнулись на стимулы новой веры. В социальном аспекте они не слишком отличались от своих пограничных соседей-османов происхождением и образом жизни. Обращенные или нет, они легко приспосабливались к жизни османов. Смешанные браки между греками и турками стали обычными, что способствовало зарождению и развитию нового смешанного общества.

Вскоре стало очевидным, что османские турки больше не были простыми кочевниками, они стали оседлыми жителями, творцами и строителями. Со временем они менялись, оставаясь на своей территории — в гористом северо-западном углу Малой Азии, создавая собственную пограничную цивилизацию, основанную на разновидности народной культуры. Эта культура, состоящая из элементов азиатского и европейского происхождения, мусульманства и христианства, турок и тюрок, кочевников и оседлых жителей, была прагматичной в своем мировоззрении и свободной от более ортодоксальных культурных и социальных ограничений феодальных турецких княжеств, лежавших к востоку. Так возник прототип общества, призванного унаследовать и трансформировать Византию. Именно так империя турок-сельджуков заполнила вакуум, оставленный империей арабов. Именно так в свое время Византия наследовала Риму.

Сам Осман не торопился расширять унаследованное им владение за счет соседей. Медленно, но верно осуществляемый, его план заключался в том, чтобы ждать и наблюдать, жить и учиться и лишь постепенно прокладывать свой путь на территорию Византии. Три укрепленных города господствовали на уцелевших землях Византии в Азии. На юге располагалась Бурса, властвовавшая над богатой Вифинской равниной со склонов горы Олимп; в центре, в верхней части озера находилась Никея, фактическая столица региона; на севере, в верхней точке протяженного залива, стоял порт Никомедия, контролировавший морской путь в Константинополь и сухопутный путь к Черному морю. Все они были в пределах дневного перехода от столицы Османа. Но сначала он не напал ни на один из них. За шестьдесят лет спорадических крестьянских волнений, начиная со времени правления Эртогрула, османы продвинулись всего лишь на 60 миль от города Эскишехира — «старого города» до «нового города» — Енишехира. Его захват блокировал сообщение между Никеей и Бурсой.

Однако Осман, зная о прочности крепостных укреплений в этом столь жизненно важном для Константинополя районе и об относительной слабости собственной армии, продолжал ждать своего часа. Тем временем численность его войска постепенно увеличивалась, пока из отряда в четыреста воинов при Эртогруле оно не выросло, по слухам, до четырех тысяч человек всадников и легкой пехоты. Источником пополнения его рядов были искавшие заработка воины из соседних княжеств и даже сами акриты, греческие крестьяне-воины из приграничных земель Малой Азии, часть которых была склонна изменить своим убеждениям из-за пренебрежения, изъятия доходов и притеснений Константинополя.

Только в первый год XIV столетия, через двенадцать лет после своего прихода к власти, Осман вступил в прямой конфликт с императорскими войсками Византии под Коюнхисаром (греческим Бафеоном). Греки, стремившиеся остановить османский набег на расположенную перед Никомедией плодородную долину, были легко разбиты быстрой и решительной кавалерийской атакой, сломившей их боевые порядки. Это поражение императорских войск, нанесенное малоизвестным тюркским вождем, встревожило Византию, которой пришлось теперь рассматривать княжество Османа как фактор, с которым необходимо считаться. Поражение Византии принесло Осману известность, и воины со всей Анатолии начали собираться под его знамена, гордые тем, что станут османами. Теперь его княжество прочно стояло на ногах.

Однако Осман не предпринял попытки развить свой успех, напав на Никомедию, и его войска ограничились разорением окрестностей города. Только через семь лет он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы атаковать крепости Акхисара, господствовавшие над рекой Сакарья (греческий Сангариус), стекавшей в долину за Никомедией. Он захватил их, открыв османам путь к морю. Османы впервые появились на берегах Босфора и стали постепенно покорять гавани и крепости на прибрежной черноморской полосе полуострова к востоку от пролива и в конце концов проникли в Мраморное море, захватив остров Калолимини. Так Осман блокировал морской путь из Бурсы и еще один — из Никомедии в Константинополь, изолировав два города друг от друга. После этого Бурса неоднократно подвергалась нападению со стороны суши и в 1326 году пала, когда Осман уже лежал при смерти.

После семилетней осады, во время которой все пригороды попали в руки врага, греческий гарнизон был настолько деморализован отсутствием какой-либо поддержки со стороны Константинополя — который был занят династической борьбой между враждующими императорами, — что командующий гарнизоном Эвренос, при поддержке других влиятельных греков, сдал город и принял мусульманскую веру. Здесь, на плодородных склонах горы Олимп, османы основали свою первую в истории империи столицу и постепенно превращали ее, наряду с украшением нетленными шедеврами архитектуры, в цивилизованный центр науки и искусства. В дальнейшем, после утверждения династии в Европе, Бурса перестала быть столицей, но навсегда осталась священным городом Османской империи. Но — и это важнее всего — Бурса с ее школами теологии, исламского права и традиций развилась в важнейший центр просвещения, то есть в центр улемы — мусульманского религиозного истеблишмента. Дополняя независимый и часто неортодоксальный воинский дух гази, улема олицетворяла традиционные принципы старого ислама и на протяжении веков оказывала преобладающее влияние, направляющее или ограничивающее, на Османское государство.

Осман был похоронен здесь, в Бурсе, на склоне горы, в усыпальнице, обращенной через море в сторону Константинополя. Вкупе с могилами его наследников она стала центром паломничества мусульман. Эпитафия на его могиле была облечена в форму молитвы, которую на протяжении веков, опоясавшись обоюдоострым мечом Османа, должны были произносить все вступавшие на османский трон наследники: «Будь столь же добродетелен, как Осман!» Он действительно был добродетельным человеком, в духе традиций раннего мусульманства, наставлявшим, находясь на смертном одре, своего сына: «Поощрять справедливость и тем самым украшать землю. Порадуй мою отлетающую душу блистательной чередой побед… Своими руками распространяй религию… Возводи ученость в достоинство, чтобы был утвержден Божественный закон».

Историческая роль Османа — это роль вождя племени, сплотившего вокруг себя народ. Его сын Орхан создал для народа государство, его внук Мурад I превратил государство в империю. Их достижения как политиков были по достоинству оценены одним османским поэтом XIX века, сказавшим: «Мы из племени вырастили державу, подчинявшую себе мир».

Созданием своего государства и, позднее, империи османы были во многом обязаны традициям и социальным институтам гази, тем бойцам за веру, которым они были искренне преданы. Традиции гази уходили своими корнями в жизнь общины, основанную на этических принципах, с корпорациями, или братствами, подчинявшимися своду исламских правил добродетельного поведения. Исходя в первую очередь из религиозных целей, эти правила включали в себя абстрактные концепции с сильным акцентом неортодоксального мистицизма, в итоге принимая конкретные и практические формы. В городах мусульмане приспосабливались к тому, чтобы охватить учением цеха купцов и ремесленников. В пограничных местностях и деревнях они становились боевыми братствами, подобно ахи, или братьями по оружию, которые были движимы воинственным и почти фанатичным энтузиазмом в отношении как религии, так и войны. Эти братства, рыцарские по духу, напоминали известные рыцарские ордена Запада, налагая друг на друга и принимая на себя взаимные обязательства во время встреч в местах, напоминавших те, где собирались мистические братства ислама в прежние времена.

Путешественник XIV века Ибн Баттута писал об этих братствах: «Нигде в мире нельзя встретить кого-либо, сравнимого с ними в их внимательности, заботливости в отношении незнакомцев, в их пылкой готовности покормить вас и исполнить ваши желания, отвести руку тирана, убить агентов полиции и тех негодяев, которые якшаются с ними. Ахи, на их местном языке, — это тот, кого собравшиеся вместе товарищи по роду занятий вместе с другими неженатыми мужчинами и теми, кто дал обет безбрачия, выбирают своим руководителем».

По приглашению сапожника в ветхих одеждах и с войлочной шапочкой на голове Ибн Баттута посетил приют, который он, как шейх ахи, и «примерно две сотни мужчин разного рода занятий» построили для того, чтобы принимать путешественников и других гостей, расходуя при этом на общую цель все, что они зарабатывали в течение дня. Это было «изящное здание, украшенное прекрасными румскими ковриками, с большим количеством светильников из иракского стекла. …Стоя рядами, в зале находилась группа молодых людей в длинных мантиях и обуви. …Их головы были прикрыты белыми шерстяными шапочками с прикрепленными к ним кусками материи длиною в локоть. …Когда мы заняли свои места среди них, они внесли большой торжественный обед с фруктами и сладостями, после которого они начали петь и танцевать. Все в них наполнило нас восхищением, и мы были поражены их щедростью и врожденным благородством».

В Бурсе Ибн Баттута был принят султаном Орханом, «который является величайшим правителем среди всех правителей турок и самым богатым по размерам сокровищ, земель и вооруженных сил. Одних крепостей у него около ста, и большую часть времени он снова и снова объезжает их… Говорят, что он никогда не останавливался ни в одном городе хотя бы на месяц. Он также непрерывно сражается с неверными и держит их в осаде».

Орхан был младшим из двоих сыновей Османа, но именно его Осман назвал своим преемником, учитывая его недюжинные военные способности. По контрасту, его старший сын Ала-ед-Дин был человеком с жилкой ученого, увлекавшимся законом и религией. Легенда гласит, что он отказался от предложения своего младшего брата разделить наследство, по поводу чего Орхан заметил: «Поскольку, мой брат, ты не берешь стада и отары, я предлагаю тебе быть пастухом моего народа. Будь моим визирем». В этой должности тот, вплоть до своей смерти семь лет спустя, занимался управлением государством, организацией армии и разработкой нового законодательства.

Орхан, избравший своей столицей Бурсу, получил титулы «Султан, сын Султана Гази, Гази сын Гази, маркиз героев мира». Здесь он впервые отчеканил османскую серебряную монету, заменившую деньги сельджуков, с надписью: «Да продлит Бог дни империи Орхана, сына Османа». Задачей Орхана было завершить дело отца: объединить в государство смешанное население, которое Осман собрал вокруг себя; закруглить его завоевания и расширить его господство; сплотить воедино всех жителей и тем самым сделать из государства новый центр могущества османов. Более привлекательный внешне, обладающий более цивилизованными манерами, более величественный в своей стати, чем отец, Орхан был столь же прост в своих вкусах, как и благочестив по нраву. По характеру он не был ни фанатиком, ни вероломным или жестоким человеком. Обладая более широким, чем Осман, кругозором и будучи более энергичным в действиях, будь то война или государственное строительство, Орхан добивался целей благодаря своей неистощимой энергии, абсолютной целеустремленности и, главное, редкой способности и к тонкостям управления, и к искусству дипломатии.

Прежде всего предстояло захватить два города — Никею и Никомедию, которые находились за высокими оборонительными стенами и являли собой крепости, которые трудно было взять штурмом. Бурса пала из-за отсутствия поддержки со стороны Константинополя. Когда же Орхан обратил свое внимание на Никею — веком раньше, в период латинской оккупации Константинополя, бывшей столицей империи, — император Андроник III счел своим долгом прийти городу на помощь. Но, раненный в битве с османами при Пелеканоне (нынешний Маньяс) в 1329 году, он поспешно бежал с поля боя обратно в Константинополь, бросив большую часть своей армии, остатки которой бежали вслед за ним. Гарнизон Никеи был вынужден сдаться. То же самое сделал и гарнизон Никомедии восемь лет спустя.

Все три города пали главным образом по экономическим причинам. Чтобы процветать, они нуждались в доступе к окружающей сельской местности. Когда она оказалась в руках османов — не простых налетчиков, а оседлых жителей, — а значит, была оккупированной постоянно, что не оспаривалось Константинополем, брошенные на произвол судьбы горожане не имели особого выбора, кроме как доверить свою судьбу врагу. Немногие из них воспользовались возможностью уехать в Константинополь, в соответствии с согласованными условиями капитуляции. Они предпочли остаться там, где жили, продолжая заниматься своими делами — торговлей и ремеслами, играя свою роль в новом мире, складывавшемся теперь вокруг них вместо старого. К концу правления Орхана население его государства увеличилось, как утверждалось, почти до полумиллиона душ — поразительное отличие от легендарных четырех сотен всадников Эртогрула.

При всей терпимости в отношении христиан по своей сути это было мусульманское государство, проверка на национальность в котором сводилась к религии. Даже с учетом мирного сосуществования различие между мусульманами и христианами должно было сохраняться. В самой своей основе оно проявлялось в вопросе о земле и ее распределении. Только мусульмане были обязаны нести воинскую службу, и в силу этого только они имели право владения землей. Земля распределялась в качестве награды за службу и обеспечивала источник набора в армию в форме военных наделов, освобождаемых от налогообложения. Христиане были освобождены от военной службы и, следовательно, не имели подобных прав на землю. Вместо этого они платили налог с каждой головы на поддержку армии. В сельских районах это давало им статус подчиненных по отношению к обладавшим землей мусульманам. Поэтому христиане стремились жить и работать в городах и поселках, где такого рода ущемления в гражданских правах уравновешивались экономическими преимуществами. Но, добровольно приняв ислам, христианин автоматически становился «османлы», и о его происхождении скоро забывали. Он получал освобождение от налогообложения, право иметь землю, возможности для продвижения и получения доли от доходов правящей мусульманской элиты. Отсюда рост числа обращенных в ислам в Азии на этом этапе османской истории.

Будучи феодальной по своей сути, османская система землевладения, основанная на военных наделах, существенно отличалась от феодальной системы Европы тем, что земельные участки были небольшими и, что особенно важно, редко становились наследственными. Ведь вся земля была собственностью государства. Поэтому на данной стадии во владениях османов не существовало условий для возникновения земельной знати, подобно той, которая преобладала по всей Европе. Султаны сохраняли за собой право на абсолютное владение землей, которую они завоевали. Более того, поскольку они продолжали завоевания, росло количество земельных участков, становившихся доступными в качестве награды для все большего числа солдат. В рамках этой системы Орхан, следуя совету, исходившему от его брата Ала-ед-Дина, организовал регулярную армию под командованием суверена, профессиональную военную силу, находившуюся на военном положении, подобной которой в Европе не могли создать на протяжении последующих двух веков.

Армия его отца, Османа, состояла только из нерегулярных тюркских отрядов, добровольцев-кавалеристов, называвшихся акынджи. Рекрутируемые по деревням под возгласы, призывающие прийти с оружием к определенной дате «каждого, кто хочет воевать», они были опытными наездниками, скакавшими сплошной массой, как стена. Орхан, набирая своих воинов среди обладателей военных наделов, преобразовал это войско в авангард кавалеристов-разведчиков, роль которых заключалась в том, чтобы изучить местность перед намечаемой атакой. Таким образом, они подвергались самой большой опасности, и их преданность гарантировалась самыми богатыми земельными наделами. В поддержку им давались проводники, так называемые чавуши, и регулярные корпуса кавалерии, сипахи, получавшие денежное содержание.

Орхан набирал также нерегулярную пехоту, именовавшуюся азабы — войско, которое можно было не щадить. Его место было на линии атаки, а задача — вызвать на себя первый залп противника. За ними противник, нередко к своему крайнему удивлению, наталкивался на более грозную вторую линию отборных, вымуштрованных войск. Набранные из войска, получавшего жалованье, солдаты — они назывались оджаки капы кулу — были вооруженной силой, хорошо обученной приемам совместного ведения боя под началом командиров, которых они знали и уважали. В отличие от преобладавших в то время наемников они были едины в своей преданности суверену, считая его дело своим собственным и целиком доверяя ему соблюдение своих интересов в смысле продвижения и других наград за службу. В принципе они постоянно находились «у двери султанского шатра», подчиняясь абсолютной власти правителя, служа ему лично, прямо или косвенно, под началом командира, которому поручено действовать от имени султана. Сила этих новых регулярных османских войск заключалась в абсолютной сплоченности и постоянной готовности к бою.

Османы всегда были начеку, их нельзя было застать врасплох. Армия была оснащена первоклассной службой разведки, хорошо информированной относительно того, когда и где может появиться неприятель, дополняемой безукоризненной работой проводников для сопровождения войск по нужному пути. Путешественник Бертран де Брокьер так отзывался об османских войсках: «Они могут внезапно трогаться с места, и сотня солдат-христиан произведет больше шума, чем десять тысяч османов. При первых ударах барабана они немедленно начинают маршировать, никогда не сбиваясь с шага, никогда не останавливаясь, пока не последует приказа. Легковооруженные, они способны за одну ночь проделать путь, на который у их христианских соперников уйдет три дня».

Таковы были военные таланты выносливого, упорного и дисциплинированного народа, веками вырабатывавшего в себе навыки кочевников к скорости и мобильности. Таковы были — также с точки зрения организации и тактики — принципы совершенного инструмента ведения войны, предназначенного, благодаря своей неуязвимости, превратить государство османов в империю. Это был народ, инстинктивно движимый унаследованным импульсом кочевников все время идти вперед по сознательно намеченному в западном направлении пути, в поиске новых пастбищ. После обращения в ислам этот поиск стал «святым делом» и еще сильнее подстегивался религиозным долгом гази, обязанных, согласно священному закону, разыскивать и бороться с неверными на «землях войны», или Дар-аль-Харб. Воины должны были совершать набеги и захватывать земли неверных, их имущество, убивать или брать в плен и подчинять иноверческие общины власти мусульман. Теперь этот поиск к тому же приводился в движение общественной и экономической потребностями в экспансии, обусловленной непрерывным притоком в приграничные местности новых поселенцев, будь то земляки-кочевники, мусульмане неортодоксальных взглядов или искатели приключений из княжеств Центральной Анатолии. Теперь, придя из степей Азии, эти турки должны были пойти на риск и пересечь незнакомую и негостеприимную стихию — море. И к середине XIV века армии ислама уже были готовы к отправке в Европу.

Глава 2

Вторжение турок в Европу не было внезапным, как нашествие монголов через Азию. Скорее это был процесс постепенного проникновения, роковое следствие ослабления и падения Византийской империи. Процессу была присуща раздробленность, теологическая, а значит и политическая, христианских держав — Запад против Востока, католики против приверженцев ортодоксальной церкви, римляне против греков. Кульминацией стало в начале XIII века вероломное нападение латинских рыцарей Четвертого крестового похода не на мусульман Святой земли, как это изначально планировалось, а на греков — христиан Константинополя. Захватив и разграбив город в 1204 году, они создали на большей части территории, оставшейся у Византии в Европе, Латинскую империю. Благодаря в первую очередь отсутствию единства между своими же собственными христианскими элементами, империя оказалась недолговечной, просуществовав немногим больше полувека, а греки в это время правили сохранившейся у них азиатской территорией из Никеи. В 1261 году они смогли отвоевать Константинополь.

Но удар, нанесенный их империи, все-таки оказался роковым. Византии оставалось существовать еще около двух веков, но только в качестве тени самой себе. Ее слава мирового центра могущества и цивилизации развеялась. Ей так и не удалось обрести былую силу и безопасность. Ее территория существенно уменьшилась. Болгария, Сербия, Македония были утрачены друг за другом. Константинополь был наполовину разрушен, лишен богатств, его население уменьшилось. Торговля с Востоком переместилась в другие места. То, что осталось от нее на западе, теперь было сосредоточено в руках венецианцев и генуэзцев. Религиозная вражда с папством и латинскими державами полыхала ярче, чем когда-либо. Она сопровождалась административным распадом, социальными волнениями и финансовой несостоятельностью.

В этот критический момент византийской истории, увы, не появилась великая династия правителей, способная объединить уцелевшие элементы империи и дать ей новую жизнь. Наоборот, за правлением первого императора из Палеологов после возвращения Константинополя последовало не возрождение — разве что за исключением искусства, — а длительный период упадка. Последствием неправедной войны между христианами и христианами стала внутренняя раздробленность императорского дома, и без того недружного, и династия втянулась в периодическую гражданскую войну, в которой сын воевал против отца, внук против деда, узурпатор против законного правителя. Такое отсутствие единства не могло не сыграть на руку туркам, единым в ведении священной войны. В такой обстановке у них едва ли была необходимость вторгаться в Европу. По сути, их туда пригласили.

Первоначально они выполняли здесь свою традиционную роль наемников, аналогичную той, которую сыграли в Арабской империи халифата Аббасидов тремя веками раньше. Первые наемники пришли из колонии туркмен, обосновавшихся в Добрудже, на западном побережье Черного моря, после восхождения на императорский трон первого из Палеологов, Михаила VIII, бежавшего от латинской оккупации и жившего в качестве изгнанника при дворе сельджуков. Эти туркмены пришли на помощь свергнутому с трона султану сельджуков Изз-ед-Дину, который, в свою очередь, нашел убежище в Константинополе. После угрожающей демонстрации против императора они добились освобождения султана из-под стражи и вместе с ним отправились в Крым. Но его сын и отряд его стражи остались в Константинополе, приняли христианство и составили костяк корпуса турецкой милиции, вскоре быстро разросшегося и обеспечившего желанное подкрепление императорской армии.

В начале XIV века византийский император Андроник II аналогичным образом призвал на помощь крупное войско наемников-христиан из Каталонской дружины под командованием не признававшего никаких законов солдата удачи Роже де Флора. Когда каталонцы вызвали в Константинополе беспорядки, он переправил их в Малую Азию. Здесь они успешно сражались против турок, но забирали себе всю военную добычу за счет греков, с которыми они в конце концов вступили в открытый конфликт, основав в Галлиполи европейскую штаб-квартиру и стремясь превратить ее в собственное государство. Когда Роже де Флор был опрометчиво убит в императорском дворце, каталонцы в ярости обрушились на греков и призвали своих прежних врагов — турок из Малой Азии — помочь им в борьбе против империи, которую они пришли защищать.

Таким образом, именно каталонцы были, в первую очередь, ответственны за появление турок в Европе, пригласив их сражаться против греков в качестве организованной силы. Когда каталонцы наконец ушли в Фессалию, они оставили позади себя, во Фракии и Македонии, большое войско турок, совершавших нападения на пути сообщения и сеявших общий беспорядок. Их лидер Халил договорился о выводе войска, в обмен на охранную грамоту для переправы через Босфор. Но когда греки в нарушение договоренности попытались лишить турок их трофеев, Халил вызвал подкрепление из Азии, разгромил греков и вынудил спасаться бегством юного императора Михаила IX, с презрительной насмешкой приняв головной убор императора. Император смог избавиться от турок, только призвав на помощь войска сербов.

Начиная с этого времени на протяжении всего XIV века острова и побережья европейской части Византии подвергались череде пиратских набегов турок из различных княжеств Малой Азии. Только вражда между ними предотвращала согласованное вторжение в то время, когда число турок, сражавшихся на стороне греков, примерно равнялось числу турок, сражавшихся против них. Среди них были татары с северных берегов Черного моря — люди с такими же расовыми корнями и культурными традициями, волнами набегавшие через юг России в Крым и дальше на запад, вплоть до Венгрии. Тем временем турецкие пираты из княжества Айдын в Малой Азии грабили население островов в Эгейском море, спровоцировав Крестовый поход папских войск, захвативших город Смирну.

Собственно османы не принимали в этих враждебных действиях никакого участия, проницательно рассчитав, что тем самым они только ослабят своих враждующих турецких соседей и соплеменников. Хотя к 1330 году османы фактически оккупировали берега Босфора, прямо напротив Константинополя, они оставались верны своей терпеливой, бдительной политике и не пересекали его воды в сторону Европы еще на протяжении семи лет.

Они сделали это по приглашению великого канцлера и узур патора Иоанна Кантакузина, способного и амбициозного лидера, провозгласившего себя императором в противовес законному наследнику, бывшему еще ребенком, Иоанну Палеологу. Кантакузин попросил турок поддержать его в последовавшей за этим гражданской войне. Теперь в обмен на военную помощь Кантакузин, который уже и раньше зондировал для этого почву, предложил в жены Орхану свою дочь Феодору. Предложение было немедленно принято. В 1345 году около шести тысяч османских воинов переправились в Европу. Здесь они помогли узурпатору отбить у Иоанна Палеолога прибрежные города Черного моря, опустошить Фракию, пригрозить Адрианополю (теперь Эдирне) и осадить Константинополь.

В следующем году свадьба византийской принцессы и султана османов была отпразднована на европейских берегах с соответствующей помпой и церемониями. Орхан, разбивший лагерь напротив, в Скутари, направил флот из тридцати турецких судов и эскорт кавалерии, чтобы увезти свою невесту из величественно украшенного коврами павильона, воздвигнутого в лагере императора в Селимбрии. Здесь, как пишет об этом «бесчестье пурпура» Гиббон, «Феодора взошла на трон, закрытый занавесками из шелка и золота; войска выстроились в боевом порядке, но один император был верхом на коне. По данному сигналу занавески мгновенно раздвинулись, и глазам зрителей предстала невеста или жертва, окруженная стоявшими на коленях евнухами и свадебными факелами; звуки флейт и барабанов возвестили о радостном событии, а мнимое счастье новобрачной сделалось темой для песнопений, написанных лучшими поэтами, какие были в то время. Феодора была отдана во власть своего варварского повелителя без соблюдения церковных обрядов, но было условлено, что, живя в Бурсе, в тамошнем гареме, она сохранит свою религию, а ее отец восхвалял смирение и благочестие, которые она выказала в этом затруднительном положении».

Она действительно смогла быть полезной своим собратьям по вере, посредством выкупа и освобождения многочисленных христианских рабов и пленников.

За этим матримониальным и военным союзом с османами последовал в 1347 году, при въезде Кантакузина в Константинополь, брак его другой дочери, Елены, с юным Иоанном Палеологом и их признание обеими сторонами в качестве императоров-соправителей. Так турки-османы основательно укоренились в Европе, но не как враги, а как союзники и родственники императоров Византии. Султан приходился одному из императоров зятем, другому императору — свояком, а также зятем царю соседней Болгарии.

Это не помешало Орхану подумывать об аналогичном союзе, который предлагал враждебный Византии Стефан Душан. Он уже расширил свое государство — Сербию — в «империю», присвоив себе титул «господина почти всей Римской империи» и был даже провозглашен венецианцами «императором Константинополя». Не сумев тем не менее заручиться поддержкой венецианцев в нападении на Константинополь, Стефан вместо этого стал искать поддержки Орхана, предложив соединение сербской и османской армий для совместной кампании против города. Чтобы закрепить союз, он предложил свою дочь в жены сыну Орхана. Орхан направил к Стефану послов, чтобы принять предложение. Однако этому плану помешал Кантакузин, который перехватил послов, убив одних, взяв под стражу других и присвоив себе предназначавшиеся сербскому «императору» дары. И ни Стефан, ни Орхан, чьи цели были слишком схожи, чтобы их можно было легко примирить, больше переговоров не возобновляли. В конечном счете Стефан в 1355 году попытался атаковать Константинополь в одиночку, силами восьмидесяти тысяч человек. Но он скончался на второй день похода, и его Сербская империя умерла вместе с ним.

Тем временем, в 1350 году, Кантакузин призвал себе на помощь еще одно двадцатитысячное войско османской кавалерии, чтобы обезопасить от Душана Салоники, выбив его войска из окружающих приморских городов Македонии. Салоники были спасены, хотя турки не заняли ни одного из этих городов, довольствуясь тем, что, с одобрения своего султана, вернулись в Малую Азию, нагруженные военными трофеями. Двумя годами позже Орхан оказал помощь генуэзцам в войне против их традиционного торгового соперника венецианцев и, по ходу войны, против самого Кантакузина. В 1352 году, когда венецианцы вместе с болгарами открыто выступили на стороне его соперника Иоанна Палеолога, Кантакузин вновь призвал двадцать тысяч турок, ограбив церкви Константинополя, чтобы оплатить их услуги, и обещая вознаградить Орхана крепостью во фракийском Херсонесе. Он таким образом выручил Адрианополь, обезопасил свое положение во Фракии и в большей части Македонии и провозгласил своего сына Матфея соправителем.

В 1353 году Сулейман-паша, сын Орхана, переправился через Геллеспонт с войском османов, чтобы вступить во владение крепостью, обещанной Орхану и носившей название Цимпе. Крепость находилась на полуострове между Галлиполи и Эгейским морем. Вскоре после его прибытия землетрясение разрушило часть стен Галлиполи. Сулейман быстро овладел и этой крепостью. После восстановления стен крепости он привез сюда из Азии первую группу османских поселенцев. После этого на землях беглых христианских хозяев, под началом мусульманских беев стали быстро появляться подобные колонии. Беи были братьями по оружию Орхана, считавшими его не столько своим господином, сколько объединяющей их силой и вдохновляющим примером. Их большие личные армии должны были обеспечить прочные основы нового Османского государства в Европе. Тем временем местные жители-греки в разных провинциях искали убежища в крепостях и городах, где их оставили в покое в обмен на добровольное подчинение.

Так начиналась оккупация, продвигающаяся в западном направлении и распространявшая в Европу общество гази с открытыми границами, а также навязывающая землям Византии новый османский образ жизни. Позади быстро двигающегося авангарда, рыскавшего далеко вперед и по сторонам с целью блокирования дорог, уничтожения урожаев и создания обстановки общего экономического хаоса, главные силы османов основывали все новые поселения анатолийских турок вдоль важнейших направлений движения войск и по долинам четырех рек, ведущих к Дунаю. Но на первых порах армия не проникала в горные районы, где нашла прибежище большая часть местного населения. В этом неустойчивом балканском обществе оккупантам оказывалось лишь сравнительно слабое сопротивление. Братства дервишей основывали приюты, которые должны были служить ядром новых турецких деревень. Мусульманские беи на контролируемых ими землях устанавливали с крестьянами-христианами новые отношения, что сводилось к своего рода социальной революции. Они вытеснили класс наследственных землевладельцев, не важно, греческого или латинского происхождения, который до этого угнетал и эксплуатировал свое феодальное крестьянство. Вместо этого османы установили более свободную и непрямую форму контроля, беря с крестьян налоги ограниченных размеров и отменив действовавший ранее принцип неоплаченного труда. Дело в том, что по османскому праву они были не землевладельцами, а ответственными посредниками между крестьянством и султаном, который владел всей землей, завоеванной или приобретенной иным способом.

Таким образом, в данный период социальной и политической фрагментации Византийской империи османы заменили децентрализацию сильной системой централизованного государственного контроля. По мере продолжения оккупации местные христианские землевладельцы на землях, граничащих с захваченными османами территориями, стали признавать власть султана, в качестве его вассалов выплачивая ему небольшую ежегодную дань как знак подчинения исламскому государству. С самого начала это государство установило в отношении христиан лояльную политику, тем самым гарантируя, что крестьянство не присоединится к своим феодальным господам в сопротивлении вражеской оккупации, а по сути поощряя крестьян бунтовать против них. Балканский крестьянин вскоре понял, что мусульманское завоевание повлекло за собой его освобожде ние от феодальной власти христиан, многообразные вымогательства и злоупотребления которой становились все более тяжелыми с расширением монастырских земель. Теперь же османизация давала крестьянству ранее невиданные выгоды. Как писал один французский путешественник более позднего времени, «страна в безопасности, и нет сообщений о бандитах или разбойниках с большой дороги» — это больше, чем можно было бы сказать в то время о других государствах христианского мира.

На этой начальной стадии османы контролировали большую часть Галлиполийского полуострова и европейское побережье Мраморного моря, вплоть до мыса, расположенного всего в нескольких милях от Константинополя. Кантакузин, положение которого становилось все более ненадежным, упрекал Орхана в несоблюдении договоренностей и предлагал выкупить Цимпе за десять тысяч дукатов. Орхан, понимая, что может вновь захватить эту крепость в любое время, отдал ее в обмен на выкуп. Но он твердо отказался уступить Галлиполи, стены которого, как он настаивал, пали перед ним не благодаря силе его оружия, но по воле Аллаха. Вести дальнейшие переговоры Орхан отказался. Османские турки, которым помог Божий промысел, пришли, чтобы остаться.

Кантакузин был полностью дискредитирован. За рубежом христианские страны Балкан — Сербия и Болгария — отказали ему в просьбе поддержать империю. Таким, как резко ответил царь Болгарии, был заслуженный итог его нечестивого союза с турками. Пусть византийцы сами сражаются со штормом. «Если турки выступят против нас, — добавил он, — мы будем знать, как защитить себя». Жители Константинополя поднялись против Иоанна Кантакузина, заперли его во дворце и призвали Иоанна Палеолога. Публично осужденный и обвиненный в желании сдать город османам, он не видел иного выхода, кроме отречения от престола и ухода в монастырь в Мистре, что недалеко от Спарты. Там, под именем Иоасафа, Кантакузин провел оставшиеся тридцать лет жизни, написав выдающуюся историю своего времени.

Сулейман-паша все больше расширял свои завоевания и практику создания колониальных поселений, захватив Димотику и отрезав Константинополь от Адрианополя путем оккупации Чорлу. Эта иммиграция почти не встретила сопротивления со стороны местных жителей — греков, равно как и войск императора Иоанна Палеолога, который на поверку оказался столь же зависим от благосклонности османов, как и Иоанн Кантакузин. И в действительности его ожидало даже худшее унижение. Когда в 1357 году его племянник Халил, сын Орхана и Феодоры, был взят в плен пиратами, султан потребовал от императора, чтобы тот отправился в Фокею и освободил его. Таким образом, пока силы османов продвигались вперед во Фракии, император осаждал Фокею. По возвращении в Константинополь Иоанн Палеолог получил приказ Орхана лично продолжить руководить осадой и снова отправился к Фокее, но по пути встретил собственный флот, который оставил осаду, и император не смог убедить моряков вернуться. И он попросил Орхана освободить его от выполнения задачи, которая оказалась свыше его сил.

Орхан, став сюзереном императора Византии, упорствовал в своем требовании. В 1359 году Иоанн V отправился к нему в Скутари — вассал, надеющийся разжалобить своего сюзерена. Султан продиктовал императору мирный договор, по которому тот соглашался уплатить половину выкупа за его сына и фактически принял статус-кво во Фракии. По освобождении Халила император должен был отдать ему в жены свою десятилетнюю дочь. Император вернулся по велению Орхана в Фокею, выплатил большой выкуп и доставил Халила в Никею, где отпраздновали его обручение с христианской принцессой, сопровождавшееся соответствующими мусульманскими празднествами. Подобно тому как Иоанн Кантакузин привел османов в Европу в качестве солдат, так и его соперник Иоанн Палеолог согласился на их дальнейшее пребывание в качестве поселенцев.

Орхан умер в 1359 году. Его старший сын, Сулейман, погиб годом раньше, упав с лошади во время соколиной охоты на Галлиполийском полуострове. Его младший сын наследовал Орхану под именем Мурада I. Орхан, этот второй по счету из трех османских «отцов-основателей», добился поставленных целей в меньшей мере за счет воинского мастерства и в большей — за счет своего дара дипломата. После завершения преобразования своего государства в «нацию» он вступил в Европу, имея современную армию, но используя ее силу не напрямую, а лишь косвенно, в качестве аргумента в переговорах. Столкнувшись со слабым раздробленным противником, он действовал без излишней горячности, с образцовым терпением и прирожденным искусством истинного мастера манипуляции и интриги. Таковы были фундаментальные основы Османской империи, созданной в Европе.

Наступило время расширить сферу ее завоеваний, развернуть османскую армию как наступательную силу в целях покорения остатков Византийской империи и балканских христианских государств внутри и за пределами ее границ. Эта задача стояла перед сорокалетним Мурадом I, султаном, которому судьбой было предназначено превзойти двух своих предшественников и в качестве военного лидера, и в качестве государственного деятеля, в то время не имевшего себе равных. Благодаря Мураду Запад должен был пасть перед Востоком, подобно тому как Восток пал перед Западом во времена греков и римлян.

Глава 3

Орхан был первопроходцем Османской империи в Европе. Мураду I предстояло стать ее первым великим султаном. Он правил на протяжении жизни целого поколения, во второй половине XIV века. Как воин, сам проявляющий неослабевающее рвение в военном искусстве и вдохновляющий других своим энергичным лидерством, он расширил территории османов до дальних пределов Балканского полуострова, объединяя завоевания, которые должны были оставаться в руках османов, на протяжении пяти веков. Как человек, обладающий кругозором и политической дальновидностью, он заложил на будущее основы модели грандиозного, действительно государственного по своим подходам управления. Это одновременно объединило и вдохнуло новую жизнь в остатки Византийской империи, заполнив вакуум, который в данный момент истории не могла заполнить ни одна другая держава. Он стал провозвестником новой османской цивилизации, уникальной в смысле объединения самых разнообразных элементов расы, религии и языка.

Более того, этот век османской экспансии в Восточной Европе совпал с периодом упадка на Западе. С окончательной потерей Иерусалима в середине XIII века и вторжением монголов в Малую Азию феодальный христианский мир уже никогда больше не смог продвинуть свои границы на Восток. Порыв крестоносцев обернулся против них самих — латинские христиане ссорились и воевали друг с другом. Один за другим разорялись банковские дома Италии, наладившие прибыльную торговлю с Востоком и финансировавшие крестоносцев. Финансовый и экономический спад привел к всеобщему и продолжительному социальному кризису. Европейское общество, лишенное гибкости и жизнеспособности, достигло низшей точки в своем упадке. Крестьянские восстания против землевладельцев, как феодальных, так и монастырских, восстания ремесленников против торговцев стали обыденными явлениями.

Бубонная чума, Черная смерть, занесенная с Востока, опустошила Средиземноморье и всю Западную Европу. Открытие новых территорий направило энергию европейской молодежи в западном направлении, через Атлантику. Таким был этот критический период Средних веков, кризис, который пошел только на пользу новой империи турок-османов, вступившей в эпоху расцвета.

* * *

В 1360 году началось наступление Мурада в Европе, подготовленное еще до его восшествия на престол и руководимое компетентными военачальниками, и его первая стадия быстро завершилась. В течение пятнадцати месяцев турки установили действенный контроль над Фракией, ее основными крепостями и богатой равниной, простиравшейся до подножий Балканских гор. Резня гарнизона в Чорлу и обезглавливание его командира были использованы как средство запугивания турками населения Балкан. Свои ворота открыл перед ними Адрианополь, вскоре ставший столицей Османской империи вместо Бурсы. Далее турки двинулись на запад, обходя Константинополь. Иоанн Палеолог, превратившийся в бледную тень прежнего императора, подписал договор, который обязывал его отказаться от каких-либо попыток восполнить потери, понесенные во Фракии, или от любой поддержки сербов и болгар в сопротивлении продвижению турок. Более того, он был обязан поддерживать османов против их турецких соперников в Малой Азии. Спустя десять лет Палеолог стал не более чем простым вассалом Мурада, признав его своим сюзереном и перейдя на службу в османскую армию.

По мере того как турки проникали все дальше в Европу — в Болгарию, Македонию, Сербию, а затем и в Венгрию, оплот Римско-католической церкви, христианские державы под покровительством папы Урбана V предприняли ряд безуспешных попыток объединиться друг с другом и с греками в защите христианского мира. В 1363 году войско сербов и, впервые, венгров без поддержки греков переправилось через реку Марицу в направлении Адрианополя только для того, чтобы быть внезапно атакованным турками. Они были «пойманы, как дикие звери в их логове» (по словам турецкого летописца Сеадеддина) в момент, когда войско отсыпалось после ночного празднества по случаю беспрепятственной переправы через водную преграду. Затем войско было сброшено обратно в реку, «подобно языкам пламени, бегущим впереди ветра», и таким образом поголовно истреблено.

Дальнейшие попытки организации Крестовых походов такого рода были сильно осложнены конфликтом между Римско-католической и Греческой церквями, сущность которого отражена в письме Петрарки папе Урбану: «Османы являются просто врагами, но схизматики-греки — хуже, чем враги». Император Иоанн Палеолог мог найти союзников, только обещая подчинить Греческую церковь католической. Он сделал это во время секретного визита в Венгрию. На обратном пути Иоанн был заточен болгарами в крепость. Это спровоцировало вмешательство Амадео Савойского, который в 1366 году отправился в новый папский Крестовый поход. Он отбил у турок Галлиполи, но, вместо того чтобы остаться здесь и продолжить борьбу, отправился к Черному морю, чтобы сразиться с болгарскими христианами. Освободив императора, он потребовал, как это уже сделали венгры, подчинения Палеолога Римско-католической церкви. Встретившись на этот раз с отказом, Амедео направил оружие против греков.

В конце концов император подчинился и в 1369 году отправился в Рим, где отрекся от «заблуждений» ортодоксальной церкви в обмен на обещания помощи со стороны властителей западного католического христианского мира в борьбе против турок. Но никакой помощи не пришло, а по пути домой он был задержан в Венеции за долги. Когда его старший сын Андроник отказался дать деньги на выкуп, это сделал младший сын — Михаил. Но подчинение Иоанна Риму было абсолютно неприемлемо в Константинополе. Отсюда и его подчинение Мураду в качестве вассала после освобождения.

Османы имели возможность извлечь из этой ненависти балканских христиан к Римско-католической церкви, как и из их взаимной политической неприязни, очень многое. Это привело к официальному признанию ортодоксальной церкви в ущерб католической. Признание означало, что каждая народность, будь то греки или славяне, сербы или болгары, была готова предпочесть господство османов господству со стороны своих соседей и прежде всего господству венгров. Такой дух, сочетаясь с деморализацией, вызванной на Балканах эпидемией чумы, облегчал главную задачу, стоявшую перед Мурадом, как государственным деятелем. Османы-завоеватели были сравнительно малочисленны. В Европе им противостояли массы населения, значительно более многочисленные, чем в любой из покоренных стран Азии, да и более разнообразные и сложные по своему национальному, религиозному и политическому характеру. Как можно осуществить их ассимиляцию? Такова была проблема Мурада, требовавшая проявления высшего мастерства в искусстве государственного управления, по мере того как одна успешная военная кампания следовала за другой.

Христианское население Балкан, мало что или совсем ничего не зная об исламе, едва ли подходило для ассимиляции путем добровольного обращения, как это было с христианами в Азии. Не стоял и вопрос об истреблении этого населения завоевателями, хотя бы из-за отсутствия достаточного числа мусульман-поселенцев, чтобы заменить его. В равной мере Мураду, все еще продолжавшему вести войны, не хватало свободных воинских резервов, способных держать местное население в подчинении с помощью полицейского контроля. Это исключало всеобщую политику принудительного обращения в ислам, которая в любом случае могла бы только спровоцировать и еще больше усилить любую угрозу со стороны христиан. В результате Мурад предпочел проводить в отношении местных христиан в вассальных Балканских странах политику определенной терпимости. Принимая на службу членов военного класса, он использовал в войнах тысячи солдат христианского происхождения, нередко под командованием их собственных князей и правителей. В качестве платы за службу им гарантировались освобождение от налогов и право пожизненного пользования выделенными государственными землями и получаемым с них доходом.

Тем не менее проблема ассимиляции решалась в значительной степени с помощью политики порабощения в различных формах — нечто подобное турки сами испытали на себе на ранних этапах своей истории. Процесс обращения в рабство применялся к военнопленным и жителям захваченных территорий. Закон давал османскому солдату абсолютное право владения захваченными людьми, если они не соглашались открыто признать и исповедовать ислам. Он мог держать таких людей для работ по дому или для сельскохозяйственных работ. Он мог продать их на открытом рынке при условии соблюдения права государства на одну пятую часть рыночной стоимости всех захваченных в плен. Для греков рабство было невыносимым унижением. Императоры Византии продвинулись далеко вперед в деле освобождения рабов. Турецкий закон, таким образом, в определенной степени ускорял обращение в ислам среди христиан, которые предпочитали смену религии утрате своей свободы.

Но система сохраняла гибкость. Многие греки имели возможность купить свободу без обращения. Подобное могло бы произойти в городе, павшем в результате нападения, иногда в соответствии с оговоренными условиями капитуляции, и нередко наступающие армии Мурада предпочитали денежный выкуп обузе в виде рабов. В сельских районах угроза попасть в рабство была меньше. Можно было легко укрыться в горах, а в условиях наступления было мало времени на преследование. Отдельные земли оставались в руках своих покоренных владельцев в обмен на фиксированный налог. На других землях, завоеванных у противника, новые османские собственники нуждались в мужчинах для обработки их поместий, и среди этих людей многие так и оставались не обращенными в ислам.

Вместе с тем женщины, будь то вдовы воинов или молодые дочери греков, сербов и болгар, в основном обращались в рабынь и становились женами и наложницами завоевателей, которые, как правило, не возили за собой своих собственных женщин. Конечным результатом этого было развитие османской расы, сильной и богатой, благодаря смешению множества кровей. Восточная кровь — татар, монголов, черкесов, грузин, персов и арабов, — которая уже текла в жилах турок, смешивалась теперь с кровью балканских и других европейских народов за пределами Балкан, чтобы создать в пределах одного века цивилизацию столь же многонациональную, как и цивилизации греков, римлян и византийцев.

Наконец, в дополнение к этой общей системе кабалы, освобождение от которой могло быть достигнуто путем добровольного обращения в ислам или каким-то иным образом, Мурад набирал в свою армию из числа христиан особую, отборную пехоту, которая должна была служить лично султану. Это был корпус янычар, ени чери, или «новые войска». Введенные Орханом в качестве личной охраны, янычары были теперь преобразованы Мурадом в милицию, предназначенную главным образом для поддержания порядка и защиты завоеванных им территорий христиан в Европе. Основанное на практике принудительного обращения в ислам, это военное подразделение комплектовалось в каждом захваченном районе по одному принципу: привилегия освобождения от воинской обязанности, получаемая путем уплаты подушного налога, не распространяется на мальчиков-христиан определенного возраста. Османские власти могли выбирать из них подходящих рекрутов, которых забирали из семей и воспитывали в мусульманской вере. Функция этих рекрутов заключалась в служении султану: они лично зависели от него и оплачивались им по шкале более высокой, чем в других войсках. Специально отбираемые по силе характера, физическим данным и уму, воспитываемые в духе непреклонности, дисциплинированные и приученные к любого рода невзгодам, воины были, подобно монахам, лишены права жениться, владеть собственностью, заниматься каким-либо другим делом. Их жизнь была посвящена воинской службе под руководством султана.

Вместо христианства они воспитывались на отличавшихся определенной широтой взглядов неортодоксальных мусульманских заповедях ордена дервишей Бекташи, благоговейным патроном которого был Орхан, построивший для ордена монастыри с монашескими кельями в Бурсе. Их шейх, Хаджи Бекташ, благословлял новые войска и вручал им штандарт, украшенный полумесяцем и обоюдоострым мечом Османа. Накрыв рукавом своих одежд голову первого солдата, он давал войску имя и предсказывал его будущее: «Его лик будет ярким и сияющим, его рука сильной, его меч острым, его стрела будет иметь острый наконечник. Он будет побеждать в каждой битве и никогда не вернется иначе как с триумфом». После этого благословения к белой войлочной шапке янычар, своими очертаниями напоминавшей головной убор воителей пограничных областей — ахи, крепился хвост, изображавший рукав дервиша шейха, и украшение в виде деревянной ложки вместо помпона. Знаком отличия войска, символизирующим более высокий уровень жизни, чем у других, были горшок и ложка; офицерские звания были позаимствованы из лексикона полевой кухни — начиная с Первого делателя супа и до Первого повара и Первого водоноса. Священным предметом полка был котел, вокруг которого янычары собирались, чтобы не просто поесть, а держать совет между собой.

Народы Европы вполне могли выразить моральное негодование бесчеловечностью турок с Востока, подобным образом наложивших на христиан кровавый налог, порабощавших юных пленников, отрывавших их от родителей, силой навязывавших чуждую религию и диктовавших образ жизни, которого им отныне предстояло придерживаться. Но следует сделать скидку на нормы воинственного века, когда борьба с врагами безоговорочно воспринималась как составная часть жизни. В этот век христиане сами были столь же негуманны в отношении к другим, будь то христианин или иноверец. Более того, Балканы того времени — запутанный театр военных действий, на котором солдаты-христиане постоянно воевали на стороне турок. Ни разу мусульманские армии Мурада не оказывались без поддержки со стороны войск «неверных», сознательно сражавшихся под руководством командиров-христиан против других христиан. Своей численностью такие контингенты намного превосходили янычар, число которых, хотя и возросло за несколько веков в несколько раз, все равно составляло сравнительно небольшую часть турецких вооруженных сил. Во времена Мурада их было немногим более тысячи человек. Несомненно, с течением времени угроза вербовки сокращала их ряды, побуждая крестьянство скорее принимать ислам, чем жертвовать сыновьями, нужными для работы на земле.

Будучи призванными, эти юноши получали такие преимущества, как высокая степень физической подготовки и технического мастерства, образование, разумный баланс между дисциплиной в казармах и отдыхом в лагерях, надежда на пожизненную карьеру. Здесь был развит spirit de corps, дух, основанный на гордости собственным полком, преданности суверену и религиозном братстве. Янычары, таким образом, начинали жизнь, имея достаточно большие преимущества. По мере того как проходили века Османской империи, они получили даже больше, чем их справедливая доля власти.

Система военного рабства шокировала христианский мир. Но она была достаточно давно известна и распространена в исламском мире, особенно среди турок. Они на самом деле извлекли из нее пользу в период собственного порабощения на ранних стадиях истории. Во времена халифата Аббасидов турок похищали, брали в качестве дани или покупали как рабов в немусульманских степях Центральной Азии, воспитывали как обращенных мусульман, а затем в Багдаде их обучали солдатскому ремеслу или же готовили из них чиновников. «Поставка рабов этого вида, — отмечает Клод Каэн, — статус которых был, естественно, намного выше, чем у домашних рабов, принадлежавших частным лицам, похоже, никогда не была затруднительной, и само турецкое население, среди которого она осуществлялась, не имело против нее возражений. Тогда рабство не вызывало в людях чувств, какие стало вызывать позже». Тюрки, подобным образом превращенные в рабов, нередко имели возможность подняться, благодаря системе поощрений, до высоких военных и административных постов.

В государстве Саманидов, преемнике халифата, их власть показала себя сильным фактором сохранения династии, но турки в конце концов ее свергли, чтобы заменить собственной династией рабского происхождения. Схожие династии, основанные лицами рабского происхождения, правили в Египте — речь идет о династии Тулунидов и, позднее, Мамлюков, изначально рабов Саладина и Айюбидов. Последнюю они просто вытеснили, чтобы создать свою собственную династию, аналогичным образом основанную на рабстве, которая продолжалась и при османском режиме.

Османы сами столкнулись при Мураде I с вызовом, на который им пришлось реагировать. В этом случае, по словам Арнольда Тойнби, имел место «географический перенос исконного сообщества из его естественного степного окружения, в котором оно находилось в состоянии борьбы с физической природой, во враждебное окружение, в котором оно обнаружило себя свободным от физического давления десикации, но взамен столкнулось с новой проблемой осуществления господства над враждебными общинами человеческих существ».

Другие кочевые сообщества, вставшие перед той же проблемой, просто попытались «трансформироваться из пастухов овец в пастухов людей».

Но в этом они в целом не преуспели. Господство аваров над славянами длилось всего лишь пятьдесят лет; западные гунны правили венграми не дольше срока жизни самого Аттилы. Все сменявшие друг друга империи монголов просуществовали также недолго. Ошибочность этого принципа правления кочевников заключалась в том, что «человеческий скот», оставаясь работать на собственных землях, продолжал быть экономически продуктивным и довольно скоро начинал объединяться, чтобы изгнать или же ассимилировать своих «пастухов». Те, в этом оседлом окружении, являлись бесполезными паразитами, по сути «трутнями, эксплуатирующими рабочих пчел». Отсюда быстрый подъем, столь же быстрое угасание и падение большинства империй кочевников.

Османы должны были доказать, что представляют собой уникальное явление в истории, исключение из этого правила. Они создали практику «подбора и обучения людей — сторожевых псов, чтобы сохранять порядок среди человеческого стада падишаха и держать его человеческих соседей на расстоянии». Этими помощниками низшего звена были рабы-христиане. Султан Мурад со своими янычарами открыл дорогу институту управления Османской империей, основанному на рабстве, а значит, на верности султану, впоследствии распространив на гражданскую сферу, чтобы охватить все ответвления государственной службы. С этого времени подданные империи христианского происхождения должны были управляться людьми, которые по своему происхождению также почти полностью были христианами. Это было началом длинной череды мусульманских правителей, предпочитавших править своими подданными, христианами и мусульманами, через христианского посредника.

Тем временем небольшой компактный корпус янычар — регулярной пехоты, напоминавшей преторианскую гвардию римлян, не имевшей аналогов в армиях христианских государств того времени, играл активную роль в продолжавшейся на Балканах кампании Мурада и его военачальников, а также в последующем заселении захваченных земель. Янычары сражались, как отметил Гиббон, «с рвением новообращенных против собственных соплеменников-идолопоклонников».

Покорение Фракии открыло османским армиям путь в Болгарию, а оттуда — в Македонию. После необходимого для ассимиляции интервала Мурад вторгся в Болгарию. Он воспользовался тем, что страна после смерти царя была поделена между тремя соперничавшими братьями-наследниками. Этот раздел между старшим, князем Шишманом, и двумя его младшими братьями был настолько выраженным, что на протяжении жизни целого поколения страна была известна как «три Болгарии». К выгоде Мурада, случилось новое потрясение, вызванное вторжением в Западную Болгарию венгров. Это был Крестовый поход против христиан, который получил благословение папы, и его результатом стало насильственное обращение францисканскими миссионерами из ортодоксальной в католическую веру около двухсот тысяч болгар. Гонения были таковы, что многие приветствовали завоевание страны мусульманами как восстановление их права на свою веру.

На протяжении трех лет, начиная с 1366 года и далее, османы смогли овладеть всей долиной реки Марицы и тем самым аннексировать большую часть Южной Болгарии. Шишман, следуя примеру Иоанна Палеолога, стал вассалом Мурада. Его дочь присоединилась к гарему султана с обещанием, что она не будет обращена в мусульманскую веру. С помощью османских войск Шишман изгнал венгров, но не смог получить, хотя надеялся на это, часть территории, которая принадлежала его младшим братьям. В 1371 году с помощью сербов он повернул оружие против турок, начавших продвижение в западном направлении, но потерпел решающее поражение под городом Самоков, бежал в горы и оставил туркам открытые перевалы, ведущие в обширную долину, лежащую перед Софией.

Мурад, однако, не спешил захватывать Софию. Верный, как и подобает человеку, который занимается не набегами, а строительством империи, своему принципу не торопиться между стремительными, хорошо спланированными кампаниями, он предпочел сначала обезопасить свой левый фланг от сербов, заняв долины Струмы и Вардара. Таким образом, он дал команду на вторжение в Македонию до реки Вардар.

Македонию и Сербию, даже сильнее, чем Болгарию, раздирали внутренние противоречия. Смерть Стефана Душана в то время, когда он собирался двинуться на Константинополь в 1355 году, и наследование престола сыном, которого в народе презрительно называли неджаки, «слабаком», ввергли его бывшую «империю» в состояние анархии и гражданской войны. История повторилась, когда в 1371 году сербская армия снова выступила к реке Марице. Здесь, как и раньше, она потерпела от османов полное поражение под Черноменом, и трое из ее князей утонули или были убиты.

Восточная Македония была теперь завоевана, причем столь же быстро, как и Фракия десятью годами раньше. Ее города Драма и Серре были надежно заселены османами, а церкви переделаны в мечети. Города и деревни в долине Струмы и вокруг нее признали господство османов, тогда как в менее обжитых районах сербы правили в качестве их вассалов. В 1372 году армии турок достигли реки Вардар и форсировали ее. Они османизировали население восточной части долины, а в северной ее части низвели до положения вассала князя Лазаря, который был избран, чтобы править в качестве преемника королей Сербии, но теперь признавался таковым лишь немногими своими людьми. Таков был конец Македонской империи Стефана Душана.

После этой успешной кампании Мурад выдержал десятилетнюю паузу — период стабилизации, считая преждевременным предпринимать вторжение в Венгрию, и сосредоточил свое внимание на действиях в Анатолии. Но он был вынужден вернуться в Европу, когда его ненавистный сын Санджи вступил в нечестивый союз с Андроником, старшим сыном императора Иоанна, который был опозорен и вытеснен своим братом Мануилом, теперь соправителем отца. Санджи и Андроник подняли во Фракии восстания, каждый против своего отца. Осажденные в Димотике, они вскоре были вынуждены сдаться и столкнуться с жестоким возмездием Мурада. После того как греческие повстанцы были связаны друг с другом и сброшены с городских стен в воды Марицы, Мурад ослепил своего сына, а затем обезглавил его. Он приказал отцам молодых турок, участвовавших в восстании, последовать его примеру, ослепив и казнив своих собственных сыновей, и все выполнили этот приказ, кроме двух отцов, которых самих казнили вместо их детей. Мурад настаивал, чтобы император также ослепил своих сына и внука, что и было проделано с помощью кипящего уксуса, но неэффективно. И зрение у них восстановилось. Их выздоровление в общем отвечало интересам Мурада, который опасался соперничества со стороны своего сына, но стремился оставить в живых Андроника и его отца-императора и тем самым служить целям османов в отношении Константинополя.

Вскоре после этого настала очередь Мануила, младшего сына императора, опозорить свою репутацию. В качестве губернатора Салоник он оказался вовлеченным в заговор с целью сбросить власть Мурада в Серре. Когда заговор провалился и османы осадили Салоники, он бежал в Константинополь. Здесь его отец, опасаясь Мурада, отказался принять его. И он был вынужден просить милосердия Мурада в Бурсе. Султан проявил милость к Мануилу и восстановил его на императорском троне вместе с отцом.

В свое время брат Мануила, Андроник, бежал из башни, в которую заточил его отец. Он осадил Константинополь и вошел в город с генуэзскими и османскими войсками и короновался императором Андроником IV, предварительно отправив в ту же самую башню отца и брата Мануила. Спустя три года они тоже бежали и переправились через Босфор, чтобы вместе предстать перед султаном в качестве просителей. Мурад, теперь уже уверенно манипулировавший обеими партиями в византийской династической борьбе, настоял, чтобы Андроник был прощен и получил пост губернатора Салоник вместе с другими городами. Но он восстановил Иоанна и Мануила на императорском троне в обмен на большую ежегодную дань, обещание поставить значительный контингент византийских солдат для службы в османской армии и уступку османам Филадельфии — последнего крупного города Византии. Когда филадельфийцы выразили протест, Иоанн и Мануил стали сражаться в рядах османской армии за навязывание своим единоверцам мусульманского ига. Такой была последняя степень деградации, до которой опустился император Византии. Он мог продолжать править только благодаря милости и расположению турецкого султана.

Мураду все еще были нужны три города для полного укрепления своих позиций на Балканах: София — чтобы распространить свою власть на Северную Болгарию вплоть до Дуная; Ниш — ключ к Сербии; Монастир — чтобы установить османское господство над территориями к западу от Вардара, до тех пор подвергавшимися только набегам. В течение шести лет с момента возвращения Мурада после кампаний в Азии его военачальники достигли всех этих целей. Монастир вместе с Прилепом, что к северу от него, стал пограничной крепостью Османской империи в 1380 году. Хотя войска османов еще не предпринимали попыток завоевания прилегающих земель Албании и Эпира, они вошли туда по приглашению местных правителей, искавших защиты от собственных врагов.

Чтобы двинуться дальше в Сербию, необходимо было оккупировать Софийскую равнину. Она расположена в самом сердце Балкан, где сходятся три горных хребта, господствующие над долинами трех главных рек, текущих соответственно на север и на юг — к Дунаю и к Средиземному морю. Сама София, расположенная на реке Искыр, которая, изгибаясь, течет к Дунаю, пала без сопротивления в 1385 году. Командир ее гарнизона был предан, когда он находился вне города, а затем задушен молодым турецким беженцем, который ранее был его доверенным сокольничим. Теперь была открыта дорога на сербский город Ниш, что на Мораве. Он пал после борьбы в следующем году, и его правитель, Лазарь, был вынужден уплатить османам повышенную дань и выделить воинский контингент в их армию.

В Европе Мурад в качестве хозяина шести ключевых балканских городов теперь контролировал четыре пятых бывшей римской дороги из Константинополя в Белград и участок дороги от Белграда к Салоникам. Теперь практически весь путь от Босфора до Адриатики, за исключением однодневного перехода в конце, проходил по территории османов. С учетом отрезка, идущего через Малую Азию от Ангоры до Босфора, общее время в пути от восточных до западных границ Османской империи составляло сорок два дня. Во время восшествия Мурада на престол двадцатью семью годами ранее назад на путешествие от одной границы до другой требовалось всего три дня.

Еще в 1335 году Мурад получил подтверждение своего статуса наследника Византийской империи с берегов Адриатики, когда республика Рагуза предложила ему подписать торговый договор. Это был первый из многих договоров, которые заключались между Османской империей и другими державами в последующие века. В обмен на значительную ежегодную дань жители Рагузы получили право торговать в империи и плавать в открытом море без помех со стороны османов. Договор был скреплен Мурадом, который не умел писать, отпечатком большого пальца. Таково было происхождение тугры, которое в каллиграфической форме сохранялось при каждом последующем султане в качестве официальной печати Османской династии.

Двадцатью годами позже Венеция и Генуя подписали договора с императором Византии, намереваясь защитить его от любых врагов, но исключая «Морат Бея и его турок». Генуэзцы дополнили этот документ официальным договором о дружбе с «великолепным и могущественным повелителем повелителей Моратибеем». Это, однако, не помешало им год спустя присоединиться к наступательному союзу «против этого турка, сына нечестивости и зла, врага Святого Креста, Морат Бея и его секты, которые пытаются столь ужасно атаковать „христианскую расу“».

Мурад вел войну поочередно на двух фронтах, одном — в Европе и другом — в Азии. За наступлением на одном фронте, как правило, следовало продвижение на другом, с тем чтобы избежать опасности ведения войны одновременно на обоих фронтах. В Азии он хотел расширить и обезопасить свою власть за счет владений других турецких князей из внутренних районов страны. Решение этой задачи облегчалось по мере роста силы и престижа расширяющихся приграничных владений гази. После захвата Ангоры, что в центре Анатолии, на втором году правления Мурад сконцентрировал свои силы главным образом в Европе. Он здраво рассудил, что только при поддержке людских и материальных ресурсов Балкан и их ассимилированного христианского элемента он может быть уверенным в ассимиляции Малой Азии. Более того, он прекрасно осознавал, что угроза со стороны стоящего перед ним христианского мира остается большей, чем любая угроза со стороны мусульманских элементов у него в тылу. Но в данной обстановке перспектива любого Крестового похода на Балканах существенно уменьшилась. Южные славяне были в ссоре с венграми; в Сербии царила анархия; в Болгарии не хватало лидеров; а Византию раздирали на части династические распри. Кроме того, армия Мурада постоянно пополнялась за счет воинских контингентов, выделять которые султану были обязаны попавшие в вассальную зависимость христианские князья. И после покорения им Македонии (вслед за Фракией и Южной Болгарией) Мурад почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы перебросить силы из Европы в Азию.

В действительности он смог достичь своих предварительных целей в Малой Азии без военных действий. Большая часть анатолийского бейлика Гермиян, соседствующего с владениями османов, вместе со стратегически важным городом Кютахья была гарантирована ему женитьбой в Бурсе его сына Баязида на дочери эмира, за которой давали богатое территориальное приданое. Церемония бракосочетания отличалась великолепием, чуждым традициям более простых османских предков Мурада, но очень похожим на традиции византийского двора. После этого Мурад приобрел территорию в Хамиде, что между Гермияном и государством Карамания, купив ее у местного эмира, который считал, что османская оккупация Кютахьи угрожает его безопасности. За территорию Текке, расположенную южнее, Мураду пришлось воевать. Но он ограничился захватом нагорий вокруг озерной части региона, оставив местному эмиру южные долины и низины между Тавром и Средиземным морем.

Когда пришло время разобраться с более крупным и грозным государством Карамания, с которым теперь имелась общая граница, Мурад собрал в Кютахье армию, левое крыло которой под командованием его сына Баязида было составлено из греческих, сербских и болгарских войск, предоставленных в распоряжение турок, согласно договору, императором Иоанном и правителями соответствующих стран. Битва произошла в 1387 году на обширной равнине перед Коньей. Она ничего не решила — каждая из сторон заявляла о своей победе. Город Конья устоял. Мурад не приобрел ни территории, ни трофеев, ни обещания выплатить дань или оказать военную помощь — а всего лишь примирение с эмиром Карамании в форме смиренного целования им руки. Победоносный в сражениях с христианами Балкан, Мурад таким образом встретил равного себе соперника в лице могущественного мусульманского властителя и не смог расширить свои владения дальше в Азию.

Косвенным образом эта битва втянула его в другую крупную кампанию на Балканах. Чтобы избежать антагонизма со стороны мусульман Малой Азии, Мурад приказал своим войскам воздерживаться от грабежей и насилия. Этот приказ привел в ярость сербский контингент, считавший, что, согласно правилам войны, трофеи есть награда солдатам за их службу. Некоторые из них поэтому не подчинились приказу и были казнены на месте. Остальные вернулись в Сербию, все еще кипя от возмущения из-за такого обращения. Это дало Лазарю, князю Сербии, возможность усилить сопротивление сербов османскому вторжению, которое после захвата Ниша теперь угрожало остальной части Верхней Сербии и Боснии. Лазарь создал большой сербский союз и заручился поддержкой князя Боснии, власть которого простиралась до берегов Адриатики. Ответом османов было форсирование Вардара и вторжение в Боснию. Уступая в численности, они потерпели поражение под Плочником, потеряв четыре пятых своей армии. Этот перерыв в череде османских побед стал причиной небывалого подъема воинского духа у балканских славян. Сербы, боснийцы, албанцы, болгары, валахи и венгры из приграничных провинций — все, как никогда раньше, сплотились вокруг Лазаря в решимости изгнать турок из Европы.

Мурад в это время оставался в Малой Азии, не проявляя ненужной спешки с отмщением за поражение, нанесенное ему под Плочником. Он предпочел выждать, чтобы не только восполнить свои потери, но и посмотреть, как долго его враги после первого эмоционального всплеска решимости и надежды смогут сохранить свое единство. Руководствуясь опытом прошлых лет и острым политическим чутьем, Мурад хорошо знал, что солидарность среди славянских народов часто бывала эфемерной.

Поэтому, прежде чем вновь повернуть оружие против сербов, Мурад в 1388 году начал кампанию по полному завоеванию Болгарии. Князь Шишман уже в начале войны удалился в крепость на Дунае и запросил мира. После получения условий Мурада он передумал и решился на последнее, отчаянное сопротивление. Но он недооценил силу османов, которые вскоре нанесли ему поражение и взяли в плен. В результате османы утвердили свое господство в Северной и Центральной Болгарии вплоть до Дуная, заняв несколько крепостей на стратегических участках берега реки, чтобы контролировать перевалы через Балканские горы. Хотя князь Шишман остался вассалом султана, он едва ли находился в достаточно сильной позиции, чтобы помочь своим собратьям славянам из большого союза.

Разделавшись таким образом с Болгарией, Мурад, которому было уже семьдесят лет, лично повел свою могучую армию в заключительную кампанию против сербов. К нему присоединились войска болгар и двух сербских перебежчиков с перспективой поддержки от третьего. Решающая битва за судьбу независимой Сербии произошла на пустынной холмистой равнине «черных дроздов» под Косовом, в месте, где сходились границы Сербии, Боснии, Албании и Герцеговины. Уступая в численности, армия турок была чрезвычайно сильна своей верой в успех и моральными качествами. Мурад был настолько уверен в победе, что дальновидно приказал, чтобы в ходе сражения не пострадал ни один замок, город или деревня этого региона. Воюя за обладание богатой страной, не в интересах столь дальновидного и мудрого политика уничтожать ресурсы или без надобности ожесточать против себя население страны.

У сербов, с другой стороны, было предчувствие поражения, в основном из-за взаимного недоверия и подозрений относительно возможного предательства в собственных рядах. В обращении к войскам накануне битвы князь Лазарь, которому всегда не хватало авторитета и которому теперь не хватало еще и уверенности, открыто обвинил в измене своего зятя Милоша Обилича. Сам Мурад высказал опасение, что ветер, дующий со стороны врагов, может засыпать пылью глаза османов. На протяжении всей ночи, как указано в записях, он молил Небеса о защите и об оказании ему милости. Он желал умереть за истинную веру смертью мученика, ибо только она заслуживает вечного блаженства.

На следующее утро ветер стих. Османская армия развернулась для битвы в привычном порядке: в центре находился султан с янычарами и кавалерийской гвардией; на правом фланге — его старший сын Баязид, командовавший европейскими войсками (поскольку битва была в Европе); слева — его младший сын Якуб, командовавший азиатскими частями. Османы атаковали авангардом в две тысячи лучников. Сербы ответили атакой, прорвавшей левый фланг османов. Баязид с правого фланга пришел на выручку, нанеся массированный контрудар, доблестно сражаясь и лично поражая своих врагов массивной железной булавой. Исход дела оставался неясным — османы продолжали обороняться — когда другой зять Лазаря, Вук Бранкович, возможно благодаря вероломному предварительному сговору с Мурадом, вышел из боя с двенадцатью тысячами воинов. Его дезертирство настолько ослабило сербов, что они разбежались.

Мурад оказался прав в своей оценке отсутствия единства среди славян во время битвы. Но его вечерняя молитва, обращенная к Всевышнему, была услышана буквально во всем. И он сам пал на поле битвы. История этой трагедии была изложена различными источниками в нескольких противоречивых версиях. Наиболее правдоподобной представляется версия, согласно которой убийство было совершено во время или после битвы Милошем Обиличем. Уязвленный обвинениями в измене со стороны своего тестя Лазаря накануне вечером, он исполнился решимости доказать свою верность. Он притворился, что переходит на сторону турок, и, оказавшись в их лагере, потребовал аудиенции у Мурада. Когда аудиенция была дарована, Милош в притворном смирении опустился перед султаном на колени, а затем вонзил ему в грудь кинжал, «дважды», как утверждали позже, причем «кинжал пронзил его насквозь». Он не сумел бежать и был растерзан османскими солдатами. После покушения Мурад еще некоторое время оставался в живых и успел отдать приказ о введении в бой резерва, что принесло османам решающий успех. Последним деянием Мурада перед смертью был приказ «привести к нему Лазаря и приговорить его к казни».

Таким был внезапный конец этого первого великого султана Османской империи. Он имел место в момент победы в исторической битве, от которой побежденные уже не смогли оправиться. Мурад I возвысил Османское государство своих предков до уровня империи, которой было суждено стать могущественной мировой державой. Как султана его затмили в глазах истории два еще более могущественных суверена: Мехмед Завоеватель и Сулейман Законодатель. Его достижения заключались в том, что он, посредством завоевания и последующего управления обширными территориями, заложил основы империи, на которых они осуществляли дальнейшее строительство и расширение.

Мурад был не просто воином. Он преуспел в военном искусстве, стал мудрым стратегом, беспощадным, даже жестоким в бою, уверенным в своих военачальниках, которым он был всегда готов передать право командования. Но его сила в отнюдь не меньшей степени заключалась и в искусстве поддерживать мир. Он был правителем выдающегося политического ума. Как только битва была выиграна, он сразу же начинал заботиться о том, чтобы жизнь на завоеванных христианских территориях продолжалась под властью ислама с минимальными социальными и экономическими нарушениями. Ни одна из сложившихся османских традиций управления не соответствовала в точности обстановке на европейских землях. Должны были появиться новые системы административного управления, находившиеся в прагматическом соотношении с условиями времени, места и обычая. Это было достигнуто при Мураде — который доверял своим чиновникам не меньше, чем своим командирам, — на достаточно компетентной и справедливой сбалансированной основе.

В оценке характера своих подданных и врагов, будь то грек или славянин, Мурад проявлял удивительную психологическую интуицию. Истый мусульманин, он тем не менее управлял «неверными» христианами своей новой империи с терпимостью, поразительной в своей противоположности отношению со стороны их собственных единоверцев-христиан, принадлежащих к Римско-католической церкви. Он никогда не санкционировал преследований христиан и, за исключением янычар, не предпринимал никаких насильственных обращений в ислам. Патриарх ортодоксальной церкви лично свидетельствовал в письме папе римскому в 1385 году, что султан оставил его церкви полную свободу действий.

Таким процессом ассимиляции Мурад I сеял семена многонационального, многоконфессионального и многоязычного общества, которое должно было эффективно функционировать под управлением его преемников в предстоящие века. Этот процесс создал на больших пространствах Pax Ottomanica, который со временем заслужит сравнение с Pax Romana более ранних веков. По своей сути композитная Османская империя должна была стать, благодаря своей эклектичной политике, истинным преемником Римской империи. Ибо она позаимствовала римскую традицию предоставления иностранцам гражданства, натурализовала их по собственным образцам и поощряла использовать свои возможности как к собственной выгоде, так и к выгоде империи. Она предоставляла подданным султана христианского происхождения на равных с мусульманами от рождения возможность достигать высших официальных постов в государстве. Подобная практика, с точки зрения профессора Тойнби, «позволила римлянам первыми создать империю, а затем вновь и вновь оживлять ее». В оценке достоинств этой практики он заходит достаточно далеко и утверждает, что османы «смогли построить империю, которая действительно была пятым возрождением Римской империи на Ближнем и Среднем Востоке» и которая просуществовала в этом качестве вплоть до первой четверти XX века.

Глава 4

После убийства Мурада его старший сын был сразу — непосредственно на поле битвы под Косовом — провозглашен преемником, как Баязид I. В ответ на давление со стороны государственного совета, опасавшегося конфликта по поводу наследования престола, его первым актом в роли султана, совершенным над мертвым телом отца, был приказ умертвить его младшего брата путем удушения с помощью шнурка. Это был Якуб, его товарищ по командованию во время битвы, отличившийся на поле боя и завоевавший популярность в войсках. Баязид, таким образом, ввел в практику братоубийства на имперском уровне, которая основательно укоренилась в истории Османской династии. Она основывалась на доводе, что убийство предпочтительнее подстрекательства к мятежу, к чему нередко прибегали братья какого-либо султана, оправдываясь удобным текстом из Корана: «Столь же часто, сколько они возвращаются к подстрекательству, они должны быть сметены с лица земли на том же самом месте; и если они не отходят от тебя, и предлагают тебе мир, и удерживают свои руки от борьбы с тобой, возьми их и убей их, где бы ты ни обнаружил их».

В следующем веке эта бесчеловечная традиция была законодательно закреплена указом его потомка, Мехмеда II Завоевателя, ранее задушившего в ванной своего брата-инфанта. До этого лидеры османов проявляли гибкость в отношении законов престолонаследия. Отныне и впредь в начале каждого нового правления они должны были следовать этой отнюдь не гибкой практике, таким способом охраняя принципы своей безраздельной власти и помогая гарантировать непрерывное выживание своей династии на протяжении веков.

Вскоре стало очевидным, что Баязид обладал лишь немногими из добродетелей своего отца. Торопливый и импульсивный от природы, он был непредсказуем как государственный деятель, нарушая традиции более осмотрительного поведения своих османских предков. С другой стороны, он был лихим и очень способным военачальником, остро чувствовавшим дух сражения. За быстроту перемещений его армий по Европе и Азии и с одного континента на другой его прозвали Йылдырым, иначе Молниеносный, или Удар Молнии, вполне подходящее определение, как считает Гиббон, для «бешеной энергии его души и скорости его разрушительного марша».

В Европе, отомстив за смерть своего отца массовой резней, в которой была уничтожена большая часть сербской знати из числа находившейся на Косовом поле, он быстро пришел к соглашению с сыном Лазаря, Стефаном Вулковичем, наследовавшим своему отцу. Рассудив, что сербы больше не представляют для него угрозу и их войска необходимы — так же Мурад поступал во время кампаний в Малой Азии — для защиты долины Дуная от более грозных венгров, Баязид заключил со Стефаном дружественный союз, который действовал на протяжении всего срока его правления. Сербия не включалась в состав Османской империи, сохраняя статус автономного вассального государства. Стефану в обмен на уплату ежегодной дани, выделяемой из доходов от сербских серебряных рудников, были сохранены все привилегии его отца; он отдал свою сестру Деспину замуж за Баязида; он взялся командовать контингентом войск османской армии и поставлять сербские войска, когда бы и где бы Баязид ни потребовал их. Существовавшие ранее поводы для недовольства были ликвидированы справедливым разделением трофеев. Тем временем на части захваченных у Сербии территорий были основаны колонии мусульман. Косово было, таким образом, прощено — хотя никогда, согласно сербским легендам, не забыто.

Затем Баязид обратил свое внимание на Малую Азию. Здесь его страстные и не отличающиеся терпением планы завоеваний могли обернуться его гибелью и поставить под угрозу будущее всей его империи. Вначале ему сопутствовал успех. Он сделал своим вассалом эмира Айдына и нанес поражение в битве эмирам Сарухана и Ментеше, тем самым утвердив османское присутствие на Эгейском море, где до них селились только другие тюркские племена, и впервые достигнув Средиземного моря. Так постепенно начал формироваться образ Османской империи как морской державы. Тем временем, потерпев неудачу в попытке вырвать Смирну из рук крестоносцев рыцарского ордена госпитальеров, османы заявили о своем появлении на море, опустошив остров Хиос, совершая набеги на побережье Аттики и пытаясь организовать торговую блокаду других островов Эгейского моря. Но как мореплаватели они пока еще не могли сравниться с флотами итальянских торговых городов Венеции и Генуи.

Потом, имея выгоду от поддержки вассалов-христиан, в том числе Мануила Палеолога, будущего императора Византийской империи, который лично прибыл в лагерь османов, чтобы служить султану, Баязид вторгся в Караман и осадил Конью, как до него это сделал его отец. После двух кампаний — с нарушением жителями Карамана мирного урегулирования в промежутке между ними, сопровождавшимся стремительной переброской подкреплений из Европы, — Караман был разгромлен в битве при Акчае и занят османами. За этим актом последовала оккупация Кайсери и Сиваса, расположенных неподалеку, и Кастамону на севере. Это дало османам доступ к порту Синоп на Черном море. Теперь Баязид мог похвастаться, что стал хозяином большей части Анатолии.

Однако его господство было поверхностным. Нередко оно оставляло лишь царапину на поверхности завоеванных им земель. Мурад, проводивший дальновидную политику ассимиляции, привел под власть османов обширные районы христианской Европы, которые приняли его правление, и не всегда против своей воли. После молниеносных завоеваний в Азии Баязид не предпринял подобных систематических попыток ассимиляции. Он действительно осуществил оккупацию османами обширных районов Анатолии. Но, за некоторыми исключениями, они не находились в истинном смысле под управлением османов. Населявшие эти районы народы, по большей части, добивались возвращения из ссылки своих собственных прежних правителей. Баязид, обычно находившийся со своим двором в Европе, не решил ни одной из проблем, которые повлекли за собой эти завоевания. Между кампаниями он предпочитал предаваться чувственным наслаждениям двора, известного роскошью, напоминавшей Византию в дни ее величия, неограниченному обжорству, пьянству и разврату с женщинами и мальчиками своего гарема. При всех этих излишествах Баязид отличался глубокой религиозностью. Он соорудил для себя небольшую келью на крыше своей мечети в Бурсе и на долгое время удалялся в нее для мистического уединения, а также подолгу общался с богословами из своего исламского окружения.

После побед, одержанных им в Малой Азии, которую он оставил в руках губернаторов, Баязид вернулся в Европу. Здесь его больше всего занимал вопрос, связанный с Венгрией, король которой, Сигизмунд, стал его главным врагом. Действуя в провокационном духе, Баязид и раньше инициировал набеги на Венгрию и за ее пределы, где турок стали рассматривать как страшную угрозу Центральной Европе. Участники одного из набегов переправились через Дунай и провели первое сражение османов на Венгерской земле, приобретя союзника в лице воинственной Валахии, стремившейся освободиться от власти венгров. Сигизмунд, понимая серьезность османской угрозы, направил Баязиду послание, жалуясь на вмешательство Болгарии, находившейся под венгерским покровительством. Баязид высокомерно отказался отвечать, лишь обратив внимание королевского посла на оружие, висевшее в его шатре.

Ответом Сигизмунда стало вторжение в Болгарию. Он захватил крепость Никополь на Дунае, но был вынужден оставить ее, когда против него выступило большое османское войско. Мурад, разгромив правителя Шишмана, разрешил Болгарии сохранить определенную автономию в качестве вассального государства. Но теперь Баязид, не доверяя Шишману как союзнику в случае вторжения венгров, направил османскую армию против Болгарии и, казнив Шишмана, присоединил всю страну к Османской империи. Подобно Фракии и Македонии, Болгария стала составной частью империи и вместе с Валахией в качестве вассального государства создала на Дунае сильный заслон против Венгрии. Ликвидируя подобные местные династии, Баязид сделал большой шаг в направлении создания на Балканах централизованной имперской власти. В последующем процессе османизации и, в какой-то степени, исламизации Болгария утратила не только свою независимость, но и свою автокефальную ортодоксальную церковь, живой символ болгар как народа. Ранее частично латинизированная, она теперь оказалась под властью священников греческой ортодоксальной церкви, которых нередко было труднее выносить, чем мусульманских пашей.

Баязид тем временем готовился повернуть свои силы против Константинополя. В 1391 году скончался император Иоанн V Палеолог. Его преемник Мануил, послушный вассал султана, был низведен до крайней степени унижения — по сути, он вел полуголодное существование, удостоившись должности лишь немногим выше, чем презренный камердинер при дворе своего господина. Теперь он бежал в Константинополь, где обеспечил себе обладание императорским троном. Его покойный отец начал восстанавливать стены города и сносить церкви, чтобы перестроить их, искусно замаскировав орнаментом, фортификационные башни, которые закрывали с флангов вход в бухту Золотой Рог. Услышав об этом, Баязид приказал снести башни, угрожая, что иначе Мануил будет ослеплен. Последним актом императора Иоанна перед смертью было подчинение приказаниям султана.

Мануил, взойдя на престол, столкнулся теперь с ультиматумом Баязида, требовавшим не только продолжения вассальной зависимости и более крупной дани, но и учреждения в Константинополе должности кади, или судьи, для нужд мусульманского населения. За этим требованием последовал приход под стены Константинополя турецкой армии, по пути безжалостно убивавшей или обращавшей в рабство тех греков из Южной Фракии, которые еще оставались христианами. Так началась первая османская осада Константинополя.

Город был плотно окружен в течение семи месяцев. Затем Баязид снял осаду, но на еще более жестких условиях, чем раньше. Император Мануил был вынужден согласиться на учреждение в пределах городских стен исламского суда и выделение мусульманским поселенцам одного из кварталов города. Половина порта Галата на противоположном берегу Золотого Рога была отдана для размещения турецкого гарнизона численностью шесть тысяч человек. Помимо возросшей дани османы потребовали десятину с виноградников и участков для выращивания овощей, расположенных за городскими стенами. С этого времени призывы к молитве, звучавшие с минаретов двух мусульманских мечетей, стали слышны по всему городу, который османы стали именовать Стамбул — искаженное греческое is tin poli, «к городу».

Баязид продолжал блокировать город со стороны суши. Двумя годами позже он снова подвергся нападению, по наущению и при поддержке османских войск, молодого Иоанна Палеолога, племянника Мануила, который не без оснований объявил себя законным наследником трона. Но атака была отбита. В 1395 году Баязид позволил себе, как «наследнику Цезаря», провести в Сересе суд, на который он вызвал, среди других вассалов, императора, его брата и племянника и, повинуясь порыву, приказал умертвить всю семью Палеолог. Приговор был отменен, благодаря великому визирю Али-паше, который откладывал его исполнение до тех пор, пока султан не передумал и не согласился на компромисс — отрубить руки и выколоть глаза нескольким византийским сановникам. Мануил II, таким образом, продолжал править и проявил себя достаточно умелым правителем.

А тем временем внимание Баязида привлекла новая угроза со стороны короля венгров Сигизмунда. Раздраженный набегами османов и угрозами от их крепостей на Дунае, он начал добиваться поддержки от западных христианских держав нового Крестового похода, чтобы пойти «против турок, к их ущербу и разорению». Мурад всегда был крайне осторожен между кампаниями, чтобы избегать ненужного провоцирования христианского мира, силу которого он не приуменьшал. Баязид был менее осмотрительным в своей политике по отношению к христианам. Претенциозный от природы, он надменно объявил итальянским послам в начале своего правления, что после завоевания Венгрии он совершит поход на Рим и накормит своего коня овсом на алтаре собора Святого Петра. С той поры, представляясь главным защитником ислама, он продолжал открыто заявлять о своих агрессивных намерениях в отношении христианства.

Именно подобные угрозы только побудили Сигизмунда попытаться организовать Крестовый поход. Он не получил реальной поддержки пап — они только пожелали ему успеха. Венецианцы проявили уклончивость, не доверяя венграм еще больше, чем османам; генуэзцы лишь конкурировали с венецианцами за торговые льготы от Баязида, а Неаполь и Милан поддерживали с османами дружественные контакты. Таким образом, чтобы найти желающих участвовать в кампании «по изгнанию турок из Европы», Сигизмунд был вынужден направить своих эмиссаров во Францию, ко двору страдавшего приступами безумия короля Карла VI. Дядя короля, герцог Бургундский, заявил о готовности, хотя и по личным мотивам, поддержать смелое предприятие, обещая Сигизмунду вооруженный отряд рыцарей и наемников под командованием своего юного сына графа Неверского.

Призыв Сигизмунда нашел широкий отклик в феодальной Европе. Момент был исключительно благоприятным — окончилась Столетняя война, и в Священной Римской империи установился мир. Под знамена Сигизмунда встали не только французы, но и знатные рыцари из Англии, Шотландии, Фландрии, Ломбардии, Савойи и всех частей Германии, а также авантюристы из Польши, Богемии, Италии и Испании. В последний раз в истории вместе собралась элита европейского рыцарства, чтобы принять участие в Крестовом походе, столь же светском, сколь и религиозном, имевшем целью остановить молниеносное продвижение Баязида и раз и навсегда изгнать турок с Балкан. Так «интернациональная» армия, составленная из собственных войск Сигизмунда, контингентов рыцарей с их эскортом и отрядов наемников, общей численностью в несколько сотен тысяч человек, собралась в Буде в начале лета 1396 года. Это была крупнейшая армия христиан, когда-либо противостоявшая «неверным». К тому же она имела дополнительную поддержку со стороны флота, укомплектованного гос питальерами, венецианцами и генуэзцами, находившегося в Черном море в районе устья Дуная, который позже должен был подняться вверх по реке.

Начиная с мая Сигизмунд ожидал вторжения Баязида в Венгрию с другого берега Дуная. Когда оно не состоялось и его разведчики не смогли обнаружить никаких признаков врага, он отдал предпочтение оборонительной стратегии, рассчитанной на то, чтобы заманить турок в Венгрию и там атаковать их. Однако рыцари мечтали о большом и славном наступлении. Когда вторжение не состоялось, они поверили в своем незнании географии, что Баязид (которого они в любом случае путали с Амуратом, или Мурадом) рекрутировал войска «в Каире и Вавилонии», а сосредоточил их в Александрии и Дамаске. По их мнению, Баязид получил в свое распоряжение «под командованием и духовным напутствием халифа Багдада и Малой Азии» армию «сарацин и неверных», которая включала «людей из Татарии, Персии, Мидии, Сирии, Александрии и из многих других земель неверных». Если он не пришел, тогда они, как им мечталось, сами пройдут через владения турок вплоть до империи персов, «завоюют Сирию и Святую землю» и, по словам Фруассара, «освободят Иерусалим от султана и его врагов». Баязид же не пришел потому, что был занят осадой Константинополя.

Тем временем крестоносцы решили, что им «нет резона стоять без дела; они должны совершать боевые подвиги, поскольку именно в этом заключается цель их пребывания здесь». Итак, они отправились вниз по долине Дуная, достигли Оршовы, вблизи Железных ворот, и переправились через реку, на что ушло восемь дней. Венгры, не встречая сопротивления, рассеялись по Сербии, двигаясь вверх по долине Моравы, где они обнаружили хорошие вина, «налитые в бурдюки турками, которым по закону, под страхом смертной казни, запрещено пить их; и вместо этого они продавали их христианам». Они захватили Ниш с «великим убийством мужчин, женщин и детей. Христиане не жалели никого» — даже меньше, чем османы.

В Болгарии ворота Видина, первой крепости на Дунае, были открыты перед ними христианским командиром, и турецкий гарнизон был вырезан. Следуя далее вниз по реке, крестоносцы атаковали следующую крепость, Ряхово. В этом месте большой турецкий гарнизон, оказавшись лицом к лицу со всей христианской армией франков и венгров, сдался и основная масса населения, включая многих болгарских христиан, была предана мечу. Войска христиан соединились в общий лагерь перед ключевой крепостью Никополя, где все еще не было никаких признаков вторжения турецкой армии. Непредусмотрительные войска с Запада не привезли с собой осадных машин, а Сигизмунд подготовился только к оборонительной войне. Не обладая необходимой техникой, они расположились под стенами, надеясь голодом принудить город к сдаче.

Западные рыцари в отсутствие противника для схватки рассматривали всю операцию скорее как пикник. Они наслаждались женским обществом, винами и предметами роскоши, привезенными из дома, играли в азартные игры, перестав с присущим им высокомерием верить в то, что турки вообще когда-либо смогут быть для них опасным противником. Тем солдатам, которые осмеливались думать иначе, отрезали уши в наказание за пораженческие настроения. Одновременно все чаще стали возникать ссоры между различными контингентами, среди которых валахи и трансильванцы не считались надежными.

Никаких признаков появления Баязида не было еще шестнадцать дней. Но вот он внезапно, с привычной для него быстротой появился у стен города там, где дважды до этого одерживал победы, с армией, как сообщили Сигизмунду, из двухсот тысяч человек. Сигизмунд знал своего врага, был уверен, что с турецкой армией, прекрасно обученной, дисциплинированной и более подвижной, чем армия крестоносцев, нельзя шутить. Он настаивал на необходимости тщательно согласованного плана действий. Предварительная разведка была проведена опытным французским рыцарем де Курси, который наткнулся на подразделение турецкого авангарда в горном ущелье и нанес ему поражение, набросившись на врага с криками: «Дева Мария на стороне де Курси!» Этот успех вызвал всего лишь зависть других французских рыцарей, которые обвинили его в тщеславии. Сигизмунд пытался внушить им, что необходимо сохранять оборонительные порядки, дать возможность пехотинцам — венграм и валахам — сдержать первую атаку, в то время как кавалерия и наемники образуют вторую линию — для нападения или обороны. Это предложение привело французских шевалье в ярость, они посчитали, что венгерский король пытается присвоить себе «цветок славы дня и чести». Первыми в бой должны были вступить они.

Граф д’Элю при поддержке других французов отказался подчиниться Сигизмунду и крикнул своему знаменосцу: «Знамя вперед, во имя Господа Бога и святого Георгия, ибо они увидят сегодня, какой я славный рыцарь». И «под знаменем Божьей Матери» они бездумно ринулись в битву, уверенные в том, что разобьют презренных нечестивцев. «Рыцари Франции, — пишет Фруассар, — были великолепно вооружены… Но мне сказали, что… когда они двинулись вперед на турок, их было не более семисот человек. Подумайте о безрассудстве и печали этого поступка! Если бы только они подождали короля Венгрии, у которого было по меньшей мере шестнадцать тысяч человек, они могли бы совершить великие подвиги, но гордыня стала их гибелью».

Начав атаку от подножия вверх по склону холма, крестоносцы застали врасплох и перебили сторожевую охрану Баязида. Рассеяв его кавалерию, они спешились и продолжили атаку в пешем строю против его пехоты, замедлив шаг, проходя частокол, защищавший позиции пехоты, и вновь ускорив движение, которое разметало и эти войска. Мечи рыцарей были обагрены кровью. День, как они свято верили, был за ними. И лишь достигнув вершины холма, крестоносцы увидели главные силы султана численностью шестьдесят тысяч человек, основательно усиленные сербами, которые стояли в боевых порядках на противоположном склоне, готовые к сражению. Верный своей обычной тактике, с которой Сигизмунд был знаком, Баязид поставил в первые ряды своих необученных новобранцев, которых было не жалко потерять, но силы противника при этом истощались. Затем «всадники Баязида, его пехота и колесницы двинулись на них в боевом построении, как луна, когда она новая». Спешившиеся рыцари, которых тянули к земле тяжелые доспехи, оказались беспомощными. Они были разбиты наголову. Их лошади прискакали обратно в лагерь без наездников. Цвет европейского рыцарства был перебит и остался лежать на поле под Никополем или же оказался в руках турок в качестве пленных.

Согласно традиции того времени рыцари оставались, по сути, воинами-любителями, сражавшимися по старинке в романтическом духе. Они не имели ни профессионального мастерства в сфере военного дела, которое совершенствовалось из века в век, ни военных навыков турок, которые были более дисциплинированны, отлично обучены, знали тактику ведения боя и, главное, не имели мобильных легковооруженных сил и конных лучников. Эти уроки Сигизмунд с венграми начал получать на практике. Он со своим войском устремился вслед за крестоносцами, но знал, что, раз его советом пренебрегли, значит, битва проиграна. «Если бы они только поверили мне, — сказал он, — у нас было много сил, чтобы сразиться с врагом». Перед битвой он похвастался: «Если бы небо обрушилось на нашу армию, у нас хватило бы копий, чтобы подпереть его».

Теперь же Сигизмунду удалось спастись, и он сумел добраться до своих кораблей на Дунае вместе с Великим магистром госпитальеров, в то время как оставшиеся в живых солдаты его армии вместе с уцелевшими рыцарями бежали от османов. Некоторые из них добрались до кораблей, но тысячи других вынесли жестокие тяготы, совершив переход через Карпаты. На следующий день Баязид, осматривая поле битвы и оценивая свои потери, приказал убить всех пленных, пощадив только графа Неверского, его советников и несколько богатых рыцарей в надежде получить за них солидный выкуп. Пленников заставили встать за спиной султана, чтобы те видели, как обезглавили их товарищей по оружию, стоящих на коленях и связанных друг с другом.

В летописи сказано: «Число людей, убитых в тот день, оценивается в десять тысяч человек». Вот так последний из Крестовых походов закончился катастрофическим поражением от мусульман в самом сердце христианской Европы. Султан, удовлетворенный своей победой, не был склонен развивать успех. В прощальной речи, исполненной глубочайшего презрения, он пригласил рыцарей вернуться и рискнуть еще раз потерпеть поражение от его рук. Пока же он повел свою армию в Грецию, где захватал важные опорные пункты в Фессалии и женился на еще одной христианской невесте, дочери Елены Кантакузины. Он оставил своих военачальников для продолжения кампании в Морее, где мусульманские колонии заселялись турками из Анатолии. Но Афины оставались в руках христиан.

Хотя теперь византийское наследство определенно принадлежало ему, Баязид не стал сразу же пытаться завладеть им, немедленно перейдя от осады к штурму Константинополя. Его сдерживало отсутствие достаточных морских сил в то время, когда после поражения под Никополем две морские республики — Венеция и Генуя — были резко настроены против него. После открытого конфликта с генуэзцами в Пере он попытался в 1399 году войти в город с отрядом численностью десять тысяч человек, но отступил при появлении небольшой группы кораблей под командованием французского маршала Бусико. Этот человек — единственный из оставшихся в живых под Никополем, принявший вызов султана на поле боя. Он осуществил две последовательные экспедиции в поддержку генуэзцев и венецианцев, которые выходили в море навстречу ему, и вступил в первое зарегистрированное морское сражение с османами, нанеся поражение флоту Баязида в Дарданеллах и преследуя его галеры вплоть до азиатских берегов Босфора. Прежде чем повернуть назад, он оставил в городе французский гарнизон и утвердил, в качестве соправителя Мануила, его ненавистного племянника узурпатора Иоанна.

Сам Мануил совершил вместе с маршалом путешествие в Европу в качестве просителя — тени императора, — ищущего дополнительной помощи со стороны христиан. Принятый с соответствующими императорскому сану почестями в Италии, Франции и Англии, он лелеял большие надежды, но вернулся с пустыми руками. Больше не было Крестовых походов, о которых имело бы смысл упоминать. Тем временем столица империи, блокада которой продолжалась уже шесть лет, была близка к голодной смерти. Ее жители на веревках спускались со стен и сдавались в плен османам. Имперская казна была пуста, и сдача города была уже близкой. Везде — здесь, в Морее, в Албании, в Адриатике — Баязид был готов нанести смертельный удар Византийской империи.

В самый последний момент, весной 1402 года, его планы были нарушены страшной угрозой с востока. Все военные действия были приостановлены; все войска, имевшиеся в наличии на Балканском полуострове, мусульманские и христианские, были срочно переброшены в Малую Азию. Константинополь и остатки его империи получили отсрочку. На запад двигался новый, потрясший весь мир завоеватель, подобный Чингисхану с его монгольскими ордами, прокатившимися по евразийским степям почти два века назад. Это был его потомок Тамерлан, известный также как Тимур Татарин.

Глава 5

Когда татары впервые узнали железо и даже самый сильный из них не сумел его согнуть так, как гнули другие металлы, они предположили, что оно должно содержать внутри какую-то особую, неизвестную субстанцию. Они назвали ее тимур; это означало что-то наполненное или набитое. Стало обычаем присваивать это имя их великим предводителям, тем самым признавая наличие у них каких-либо необычных сил. Среди них Тимур Татарин значился как величайший из всех Людей Железа, поскольку его целью было не что иное, как покорение мира, поскольку «если на небесах есть только один Бог, то и на Земле должен быть только один правитель».

Тимур родился в небольшом татарском племени, вождем которого стал уже в юности, правя регионом между Самаркандом и горными границами Хиндустана. Он был наделен необычной храбростью, неукротимой энергией, уникальным даром руководителя и потрясающим военным талантом. Создавая мощную армию, Тимур всегда был впереди и вел ее от одной блестящей победы к другой, чтобы стать повелителем трех империй — Персии, Татарии (с Туркестаном) и Индии. За свою жизнь Тимур истребил девять династий, чтобы править из Самарканда во имя ислама большей частью Азии.

Личная власть Тимура была абсолютной. Он правил без министров. Мускулистого телосложения, с широкими плечами, массивной головой и большим высоким лбом, с очень выразительным лицом, обрамленным густой бородой, кожа под которой была светлой, он с раннего возраста был седым. Тимур прихрамывал, то ли из-за врожденного паралича, то ли вследствие несчастного случая или полученной в бою раны. Говорили, что ему в ногу попала стрела. Поэтому его звали Тимур Хромой (Тимурленк) — и действительно, временами его недомогание становилось настолько сильным, что, как во время наступления его армии на Багдад, он был не в состоянии сидеть на лошади, и слуги несли его в паланкине. Немногословный, рьяный приверженец своей веры, строгий в представлениях о справедливости, он был мастером расчета и планирования, и, нередко в одиночестве по ночам, Тимур часами просиживал за огромной шахматной доской. Он манипулировал фигурами, вырабатывая стратегию сложных кампаний, «которые он всегда выигрывал в борьбе с любым противником». В его победоносной армии количество лошадей исчислялось шестизначной цифрой. За войском следовали стада не только верблюдов, но и слонов, животных, оказавшихся очень полезными в бою, а также использовавшихся как тягловая сила при строительстве его легендарной новой столицы — Самарканда. Отсюда в конце XIV века Тимур правил империей, которая простиралась на восток до Великой Китайской стены, на север — до российских степей, на юг — до реки Ганг и Персидского залива. На западе она включала Персию, Армению и верховья Тигра и Евфрата, иными словами, достигала границ Малой Азии. Дальше простиралась лишь другая великая мусульманская империя — Османская, — чьи завоевания при Мураде и Баязиде совпали по времени с завоеваниями Тимура. Теперь интересы двух победоносных соперничающих императоров, Тимура и Баязида, татарина и османа, столкнулись на этой границе, в регионе, где (как представлялись их характеры Гиббону) «Тимур проявлял нетерпение равного, а Баязид не был осведомлен о превосходстве».

Здесь обозначился критический момент истории, когда интересы каждого, в их соответствующих сферах, взывали к молчаливому modus vivendi. Вызывает сомнение наличие у Тимура в то время каких-либо планов в отношении территории его османских соседей. Как солдат, он отдавал должное военной мощи турок. Как строитель империи, стремящийся приумножить свои владения, он все еще имел другие области для завоеваний; перед ним была открыта дорога на юг — в Сирию, Святую землю, Месопотамию и Египет. А Баязиду больше всего нужно было завершить завоевания на Балканах захватом Константинополя, который уже был близок. Тимур видел, в чем заключаются их обособленные интересы, Баязид — нет. С одной стороны, исполненный гордости и заблуждений относительно непобедимости своей армии после десяти лет побед без единого поражения, с другой стороны, вероятно, недооценивавший силы своего соперника, Баязид своими действиями спровоцировал Тимура выступить против него.

Баязид, заняв, но не сумев ассимилировать значительную часть Анатолии, превратил в изгнанников ненавидящих его бывших правителей, стремившихся вернуть свои земли из-под власти османов и снова править своими прежними подданными, все еще сохранявшими им верность. Многие бывшие правители жили при дворе Тимура. Однако Тимур не слишком интересовался их судьбой или действиями султана до захвата турками Сиваса. Прояви тогда Баязид осмотрительность, он бы сделал этот укрепленный город оборонительным аванпостом. Вместо этого он в 1399 году использовал его в качестве опорного пункта для наступления дальше на восток, к верховьям Евфрата. Армией командовал его сын Сулейман. Там османы вступили на находившиеся под защитой Тимура территории туркменского правителя Кара Юсуфа, который попал к ним в руки.

Так впервые гнев Тимура обрушился на Баязида, и он обратился к нему (снова находившемуся в Европе) с письмом, требуя вернуть пленника. Гиббон цитирует персидского историка Шерефеддина: «В чем причина твоего высокомерия и безрассудства? — спрашивал Тимур султана. — Ты провел несколько сражений в лесах Анатолии: ничтожные трофеи». Далее он, один из главных поборников ислама, обращающийся к другому, пишет: «Ты одержал несколько побед над христианами в Европе; твой меч был благословлен апостолом Бога; и твое следование заповеди Корана в войне против неверных есть единственное соображение, которое удерживает нас от разрушения твоей страны, границы и оплота мусульманского мира». В заключение Тимур предупреждает: «Вовремя прояви мудрость; подумай; раскайся и предотврати удар грома нашего возмездия, которое все еще висит над твоей головой. Ты не больше чем муравей; зачем ты дразнишь слонов? Увы, они растопчут тебя под ногами».

Баязид предпочел отнестись к этому и последующему посланиям с презрением: «Твои армии бесчисленны, пусть так; но что такое стрелы твоих стремительных татар против ятаганов и боевых топоров моих непоколебимых и непобедимых янычар? Я буду охранять князей, которые искали моего покровительства. Ищи их в моих шатрах. — Он закончил послание оскорблением, более интимным по своему характеру: — Если я побегу от твоего оружия, пусть мои жены будут трижды отрешены от моего ложа; но если у тебя не хватает мужества встретиться со мной на поле битвы, желаю тебе снова принять своих жен после того, как они трижды окажутся в объятиях чужестранца».

Послания Тимура Баязиду, каким бы ни было их содержание, по форме были дипломатическими. Татарин следовал общепринятому обращению между двумя равными по положению людьми, ставя их имена рядом. Теперь Баязид намеренно отбросил всякую дипломатию, написав свое имя большими золотыми буквами, а имя Тимура — под ним маленькими черными буквами. На это явное рассчитанное двойное оскорбление, одновременно личное и дипломатическое, мог быть только один ответ.

Тимур немедленно занял поле напротив Сиваса. Сулейман, который располагал только небольшим отрядом конников, направил отцу, находившемуся в Фессалии, просьбу о подкреплении, но не получил ответа. Тогда он предпринял смелую вылазку, но, обнаружив, что противник имеет большое численное преимущество, ушел из города. Тимуру потребовалось восемнадцать дней, чтобы подорвать укрепления города и осуществить его захват, после чего он похоронил в крепостных рвах несколько тысяч наиболее стойких его защитников, которыми были армянские христиане. Затем, вместо того чтобы продолжать движение в Малую Азию, он направился на юг, захватив один за другим Алеппо, Дамаск и Багдад, который разрушил до основания, соорудив пирамиды из отрезанных голов его защитников. Только осенью 1401 года Тимур вернулся к границам Малой Азии. Здесь он остановился на зимний период, намереваясь решить, стоит или нет возобновлять атаку на Османскую империю.

Удивительно, но тем временем Баязид ничего не сделал для того, чтобы надлежащим образом встретить такую угрозу. Потеря Сиваса была первым обрушившимся на него серьезным ударом после ряда легких побед над мелкими правителями в Европе и Азии, унизительным результатом первой схватки с действительно грозным противником. Впервые встретив равного себе, Баязид казался парализованным, ошеломленным поражением и медленно реагировал на кризис, с которым теперь столкнулся. Несомненно, его физическое состояние и умственные возможности были подорваны усиливавшейся тягой к пьянству и разгульной жизни. Тимур, отсутствовавший более года после захвата Сиваса — он вел кампанию в Сирии и Месопотамии, — оставил свой армянский штаб открытым для нападения, аналогичного тем, что принесли Баязиду имя Удар Молнии. Но только гром больше не гремел, да и молнии не сверкали. Баязид, не выказывая обычной быстроты решения или действия, не нанес Тимуру удара возмездия и даже не попытался умиротворить его. Куда делась решимость, военное и дипломатическое искусство, которые принесли ему победу в Европе?

Летом 1402 года Тимур наконец принял решение выступить на Баязида. Теперь союза с ним против османов искали генуэзцы и другие силы христианской Европы. После захвата Сирии он больше не был склонен поддерживать солидарность с другими исламскими державами. Поэтому он и двинул свою победоносную армию на запад, к Сивасу. Только теперь, почти два года спустя после первоначальной потери города, Баязид заставил себя отказаться от осады Константинополя и перебросить основную часть своей армии в Азию. В страшную жару середины лета он выступил из Бурсы, по выжженному солнцем, безводному Анатолийскому плато к крепости Ангора, расположенной в самом сердце страны.

Армия Баязида была закаленной и дисциплинированной, не уступавшей по мужеству и военному мастерству Тимуру и его татарам из Центральной Азии. Но только теперь она не была, как в прошлом, единой или довольной абсолютно всем. Четвертую часть ее солдат составляли татары по национальности, следовательно, их преданность представлялась сомнительной. Все воины были измучены изнуряющей жарой и длительными переходами, а Баязид не давал им времени отдохнуть или восстановить свои силы. Другим источником недовольства была скупость султана, его отказ открыть казну, в результате чего выплата жалованья воинам задерживалась.

Тем временем полководцы султана выразили несогласие с его планом кампании. Столкнувшись с более многочисленным противником, они желали, согласно традиционной военной тактике османов, чтобы Баязид сначала занял оборону, то есть позицию, дающую возможность выбора. Вместо того чтобы идти в наступление против Тимура, ему следовало на несколько дней укрыться в горах, дав войскам отдых и вынудив Тимура искать армию султана в изнуряющей жаре на плато. Но Баязид с упрямством, исключавшим всякое здравомыслие и самоконтроль, жаждал лобового столкновения. Поэтому его армия пошла на восток по дороге на Сивас и заняла передовую позицию в излучине реки Галис, откуда при появлении Тимура должен был начаться бой.

Прошло несколько дней, но разведчики Баязида не обнаружили никаких следов татар. Наконец пришла весть, что Тимур обошел турок и теперь шел на них с тыла. Из Сиваса, избегая труднопроходимой холмистой местности на западе, он направился к югу вдоль долины реки Кайсери, по дороге собирая для своих войск богатый урожай зерна. Далее его путь лежал на север, к точке у стен Ангоры, и турки оказались теперь к востоку от него. В это время Баязид, явно бравируя перед лицом врага, скорость которого он сравнивал со скоростью ползущей улитки, с презрением отверг все меры предосторожности, послав свои войска на большую охоту. Окружающая местность была практически безводной, и воины тысячами умирали от жажды и переутомления.

Тем временем Тимур, проведя разведку вокруг Ангоры, вышел к прежнему, ныне покинутому лагерю Баязида. Здесь, разграбив брошенное имущество и заняв оставленные турками шатры, армия татар устроила свой штаб, сначала перегородив плотиной и отведя для своих нужд воду речки, текшей к Ангоре. Тимур также приказал разрушить и отравить родник на пути турок, шедших сейчас с востока в погоне за ним. Здесь он подготовился к бою. Таким образом, Баязид с уставшей и измученной жаждой армией был вынужден встретиться с врагом, укрепившимся перед его собственным городом Ангора, на той самой позиции, где следовало находиться ему самому и встречать врага. Сражение завязалось на обширной равнине, начинавшейся сразу за городскими стенами, на поле боя, уже известном в истории.

Левым флангом армии Баязида, состоящим из анатолийских частей, известных своей лояльностью, командовал его старший сын Сулейман; арьергардом — его другой и самый любимый сын Мехмед. Правый фланг, где были отряды сербов и других лояльных европейских контингентов, возглавил его шурин — серб Стефан Лазаревич. Сам Баязид занял позицию в центре, расположив вокруг себя янычар. Но, составляя боевой порядок, султан, ослепленный гордыней, допустил последнюю роковую ошибку. Следуя обычному тактическому принципу постановки малоценных воинов под первый удар вражеской атаки, Баязид поставил в первую линию кавалерию анатолийских татар. Битва едва началась, когда те дезертировали и перешли к Тимуру, что вполне можно было предвидеть в отношении войск, мобилизованных для того, чтобы сражаться против собственных соплеменников. Султан таким образом в одночасье потерял четвертую часть своих сил.

Теперь Баязид мог атаковать только левым флангом. Повинуясь приказу, Сулейман бросил в кавалерийскую атаку анатолийских конников. Они мужественно сражались против града стрел и обжигающих языков «греческого огня». Но воины Сулеймана не смогли прорвать ряды татар и в конце концов в беспорядке отступили, потеряв примерно пятнадцать тысяч человек. После этого армия Тимура перешла в наступление, его кавалерия преследовала турок справа от него, пока не скрылись из вида. После ожесточенного сопротивления, разгромив сражавшихся, как львы, сербов, за что Тимур воздал им должное, его армия прорвала левый фланг. И наконец она обрушилась на центр турецкой позиции, где находился султан лишь со своими янычарами и остатками османской пехоты.

Превзойденного по всем статьям Баязида медленно, шаг за шагом, оттеснили на вершину небольшого холма. Здесь он еще несколько часов продолжал биться вместе со своей личной гвардией и остатками его разбежавшихся войск — до наступления темноты. Теперь, когда все было потеряно, Баязида поддерживало только его знаменитое упрямое мужество. «Удар Молнии, — писал турецкий историк, — продолжал размахивать своим тяжелым боевым топором. Подобно тому как голодный волк разгоняет отару овец, он разбрасывал врагов. Каждый удар его грозного топора наносился с такой силой, что во втором ударе уже не было необходимости». Таким, все еще отчаянно сражающимся, его обнаружили воины Тимура, вернувшиеся на поле сражения после окружения и полного разгрома турецких войск. Вскочив на коня, Баязид предпринял последнюю попытку скрыться на другой стороне холма, пробившись сквозь ряды татарских лучников. Но его настигли, стащили с лошади, связали, а затем привели в шатер Тимура, который спокойно играл в шахматы со своим сыном.

Баязид держался с достоинством в присутствии своего победителя, который сначала воздал ему почести как суверену, но затем решил унизить его как пленника. Во время перехода по Анатолии Баязида несли в паланкине с решеткой, похожем на клетку, сделав его таким образом объектом насмешек татарских воинов и его прежних подданных-азиатов. Легенд об обращении Тимура с Баязидом множество: утверждали, что по ночам его держали в цепях, что он служил Тимуру скамейкой для ног, что, завладев гаремом Баязида, Тимур унизил его жену — сербку Деспину, заставив ее прислуживать обнаженной за столом, где сидели ее прежний господин и его победитель. Страдания надломили дух Баязида и, в конце концов, его разум. Через восемь месяцев он скончался от апоплексического удара, но есть версия, что он покончил жизнь самоубийством.

Баязид пал, потому что перешел границы разумного. Он стремился выйти за пределы традиций гази, которых придерживались его предки в Малой Азии и Европе. Он, преждевременно и не имея соответствующих ресурсов, встал на путь расширения империи на мусульманском Востоке, желая следовать тем распространяющимся на весь мир торжествующим традициям ислама, столь дорогого богословам священного города Бурса. Так Баязид на свою погибель вступил в конфликт с мировой империей Тимура, который, пока его намеренно не спровоцировали, хотел лишь мирного сосуществования с Османским государством гази.

Тимур без промедления захватил Малую Азию. Его татарские орды быстро взяли Бурсу, увезли с собой молодых женщин, устроили в мечетях конюшни, разграбили и сожгли почти весь город, но не смогли взять в плен сына Баязида, Сулеймана, которому удалось скрыться, верхом прорвавшись через ворота города, и благополучно достичь Европы. Затем Тимур лично повел войска на Смирну, последний оплот христиан, и город был взят всего за две недели. Госпитальеры были оттеснены к галерам и морем отправились к Родосу, а те немногие, кто не добрались до галер, были обезглавлены, а их головы уложены в привычную пирамиду. Это была демонстрация против неверных, в традициях гази, рассчитанная на одобрение мусульманского мира.

Из Ангоры войска Тимура продолжали преследовать уцелевшие остатки османской армии, бежавшие десятками тысяч по плато или через горы в сторону Дарданелл. Здесь генуэзцы и венецианцы, которые раньше с готовностью переправляли их в Азию, теперь с той же готовностью переправляли их обратно в Европу. Такое проявление вероломства вызвало у Тимура приступ бешенства. Но это поведение было понятным. Венецианцы и генуэзцы предпочитали врага, которого успели изучить, врагу неизвестному. Это было показателем того, как сильно османы за два поколения сумели укорениться на Балканах. Христианское население их молчаливо приняло наследниками Византии. В Анатолии Тимур натравливал друг на друга четверых других сыновей Баязида, оставшихся в его руках в качестве вассалов. Он в каждом из них поддерживал надежду на признание единственным законным наследником османского трона. Он дал Сулейману полномочия татарского вассала на османских территориях в Европе.

Теперь, когда будущее Османской империи было в его руках, Тимур благосклонно отнесся к инициативам европейских держав. Но когда император Византии предложил признать его суверенитет и выплатить ему соответствующую дань, Тимур ответил приказом подготовить флот для переправы своих солдат через пролив в Европу. Это породило паническое предположение, что армия Тимура намерена осадить Константинополь. Но у него не было замыслов, направленных ни против Европы, ни против Анатолии, где он, согласно традициям гази, вернул местным правителям их земли. В данном случае Тимур рассматривал свою кампанию не более как рекламный рейд. Его имперские амбиции лежали на Востоке. Вскоре после смерти Баязида в 1403 году он уехал из Малой Азии в Самарканд, чтобы больше никогда не возвращаться. Он готовился покорить Китай, но умер по пути туда, на два года позже Баязида, заболев лихорадкой, осложненной общей усталостью и (по словам Гиббона) «опрометчивым употреблением ледяной воды». Татарские орды ушли, оставив после себя полный хаос.

Это сокрушительное поражение османов в Анатолии могло повлечь за собой распад недолговечной Османской империи — так же, как в свое время под ударами монголов в Малой Азии распалось государство сельджуков. Оно действительно привело к десятилетию дестабилизации, иногда переходящей в анархию, поскольку конфликтующие внутренние силы боролись за власть друг с другом. Возникла опасность, что в ходе этой борьбы центральная власть может оказаться в руках провинциальных беев, как это уже случилось в других мусульманских государствах. Четыре сына Баязида боролись за императорский трон, к ним позднее присоединился пятый претендент. Претензии каждого поддерживались его группой сторонников из числа местных династий, озабоченных своими привилегиями. Император Византии поощрял кандидата, наиболее способного удовлетворить его собственные интересы, а вассальные христианские государства Балкан предпринимали попытку вернуть себе часть ранее принадлежавших им земель.

Территория империи разделилась на две части — между Европой, с одной стороны, где старший сын Баязида Сулейман правил из Адрианополя, и Анатолией — с другой, которой из Бурсы управлял младший сын Мехмед. Понимая, что ни одна империя не переживет такого распада, каждый стремился распространить свою власть на территорию другого, ведя постоянно возобновлявшуюся гражданскую войну, к которой подключились два других сына, Иса и Муса. После того как Муса убил Сулеймана, он в свою очередь был подавлен Мехмедом, которого император призвал на помощь на другую сторону Босфора и который таким образом вышел окончательным победителем.

В 1413 году он был возведен на трон как султан Мехмед I. Он опирался на поддержку двух могущественных сил: анатолийских беев, которых его отец, Баязид, настроил против себя и власть которых восстановил Тимур, и янычар, оказавших влияние на внутренние дела впервые, но далеко не в последний раз в османской истории. Они поддержали Мехмеда I как «самого справедливого и самого добродетельного из османских принцев». Итак, после периода беспорядков и подрывающей единство децентрализации наиболее сильные элементы одержали верх. Опять была установлена центральная власть, и Османское государство обрело единство под властью Мехмеда I.

Благодаря его выдающимся качествам дальновидного государственного деятеля всего лишь за восемь лет Османская империя была поставлена на прочную основу, возродившись к былому единству и могуществу — к большому разочарованию христиан, — причем в тот момент, когда ее крах казался неизбежным. Византийская империя в этот период неумолимо двигалась к упадку, а династия Османа, больше не раздираемая внутренними противоречиями, доказала свою жизнестойкость. В ней появились новые правители крупного масштаба. Осталось только одно поколение до выхода на историческую арену величайшего из османских завоевателей, Мехмеда II.

Часть вторая. Новая Византия

Глава 6

Мехмед Завоеватель, которому было предначертано покорить Константинополь, был внуком Мехмеда I и сыном Мурада II. Его отец, Мурад, был просвещенным правителем, который за тридцатилетний период своего правления сумел завоевать привязанность и уважение османского народа. Он высоко чтил такие понятия, как честь и справедливость, искренность и простота, неустанно заботился о народном благосостоянии. Он был, по сути, мирным человеком. Но ему приходилось воевать из-за существования постоянных угроз войны. Мурад искал мира для своей страны, чтобы она смогла наконец обрести внутренний порядок и стабильность после десятилетия разброда, конец которому положил его отец. Он искал мира и для себя самого, страстно желая покоя, чтобы наслаждаться удовольствиями, не только чувственными, но также духовными. Стремясь реализовать эту сторону своей натуры, он дважды отказывался от трона в пользу своего юного сына. Но каждый раз его обязывали вернуться.

С самого начала правления Мурада его поискам мира мешали враги и в Европе, и в Азии, провоцируя султана на действия и пробуждая в нем наследственные инстинкты воинской доблести и мастерства. В то же время Мурад старался беречь своих солдат — когда это было возможно — и быть честным со своими врагами в переговорах и выполнении условий договоров.

Сначала с помощью янычар и при поддержке представителей улемы ему удалось подавить внутренний мятеж одного из претендентов на султанат, который еще во время правления его отца бежал к византийскому императору. Затем Мурад начал осаду Константинополя, впервые использовав пушки для обстрела городских стен, а также передвижные башни, из которых можно было их штурмовать. Однако греки защищали город с беспримерным героизмом, воодушевленным чудесным явлением Святой Девы, и Мурад из-за изменения обстановки в Азии был вынужден снять осаду, которая не возобновилась вплоть до восхождения на престол его сына. Тем временем после смерти Мануила Мурад подписал новый договор с его преемником, Иоанном VIII, в котором, по сути, содержался отказ от осады Константинополя, но при этом Византийская империя низводилась до крайней степени подчинения: за ней оставалась лишь небольшая территория, непосредственно примыкающая к стенам города.

Теперь Мурад был вынужден перебросить силы в Анатолию, где другой мятежник, его младший брат по имени Мустафа, выступил против него и где все вассальные князья подняли мятеж. Хотя за Мустафой стояли войска Карамана, он был стремительно разбит и повешен. Его восстание Мустафы было работой «Великого Карамана», мятежного вассала, захотевшего оспорить власть у «Великого Турка». Еще дважды Караман пытался добиться своего, но оба раза терпел поражение, причем каждый раз Мурад даровал ему договор, по которому Караман сохранял свой вассальный статус и не включался в состав Османской империи. Тем временем Мурад взял под контроль остальные государства Западной Анатолии.

В Европе османам теперь противостояли две державы — Венгрия и Венеция, оспаривавшие у них право на остатки Византийской империи: венгры мечтали о панславянской империи, которая включала бы Константинополь, венецианцы стремились окончательно закрепить свое господство на море. Мураду пришлось принять против них меры, когда император продал Венецианской республике важный порт Салоники, бывший на протяжении многих лет яблоком раздора между османами и греками. В 1430 году Мурад атаковал и вскоре захватил город, подчинив его вместе с окрестностями Османской империи — это была значимая потеря для венецианцев. Султан удержал своих солдат от убийств жителей города, а в мирном договоре предоставил венецианцам право свободного передвижения и ведения морской торговли во всех его владениях. Он также позволил им сохранить за собой те острова и замки на Пелопоннесе, над которыми тогда развивалось знамя святого Марка.

Дух венгерской агрессии на Балканах вновь возродился после смерти в 1437 году короля Сигизмунда, не имевшего наследника по мужской линии, в результате чего династия перестала существовать. Желая во что бы то ни стало закрепить владение территорией к югу от Дуная и тем самым усилить контроль османов над Сербией, Мурад в следующем году захватил мощную крепость Смедерево, которую ранее разрешил сербам построить на Дунае, и изгнал деспота Георгия Бранковича, усиливающемуся влиянию которого он не доверял. Деспот стремился к союзу с венграми и требовал их помощи. После нескольких месяцев осады Мурад так и не сумел захватить Белград. Однако смерть Сигизмунда позволила ему закрепить свой контроль над Валахией и возобновить набеги через Дунай в Венгрию. В это время Венгрия, раздираемая внутренней междоусобицей в условиях безвластия, выбрала переход под польскую корону, монарх которой, Владислав III, стал править двумя странами. Его поддержал национальный герой Венгрии Хуньяди, военный лидер, ставший кошмаром для турок на следующие двадцать лет.

Хуньяди, иначе Ян Корвин Гуниади, которого турки прозвали Янко, имел благородные румынские корни, хотя и не вполне ясную родословную. Янко начал управлять от имени благодарного короля Владислава большой областью в Трансильвании и в конечном счете стал править собственно Венгрией. Для венгров и сербов он был романтическим Белым рыцарем, возглавляющим стремительные кавалерийские атаки в сияющих серебряных доспехах. Его героические ратные подвиги породили в восточной части христианского мира надежду на освобождение Венгрии от турок и на восстановление ее единства. Обороняя около двухсот миль южной границы Венгрии, Янко одержал ряд значимых побед над турецкими войсками, которые понесли серьезные потери. Одновременно он стимулировал религиозное рвение христиан, украшая церкви захваченными османскими флагами и трофеями. Полагают, что Хуньяди вполне мог быть родным сыном короля Сигизмунда, зачатым во время его отступления на родину после битвы под Никополем. Как бы то ни было, теперь он стремился повторить историю, организовав новый Крестовый поход, наподобие похода Сигизмунда, с целью выбить турок из Европы.

Не получив на этой стадии истории никакой поддержки со стороны Запада, кроме благословения папского легата кардинала Юлиана и его личного присутствия в войсках, Крестовый поход черпал свои силы только в Венгрии и Польше, а также впоследствии в присоединившейся к ним Валахии. Некоторую помощь оказали балканские народы — сербы, болгары, боснийцы и албанцы. Тем не менее новому Крестовому походу сопутствовал успех. Переправившись в 1443 году через Дунай, крестоносцы захватили Ниш, нанеся большой урон его турецкому гарнизону, восстановили власть деспота Георгия Бранковича в его сербских владениях, заняли Софию. А затем, в условиях зимней стужи, совершили переход через покрытый снегом и скованный льдом Балканский горный хребет, чтобы выйти к лежащей за ним Фракийской равнине.

Продвижение крестоносцев через перевалы турки нередко блокировали обломками скал, а в одном месте склоны гор всю ночь поливали водой, превратившей тропы и стены в лед. Этот поход крестоносцев был военным подвигом, почти не имевшим параллелей в истории. Но в итоге после победы в день Рождества Христова они были сломлены непогодой, ставшей причиной проблем со снабжением, а также усилившимся давлением со стороны турок, так что Хуньяди приказал отступить в Буду. Его солдаты, измотанные холодом, исхудавшие до состояния скелетов из-за голода, в конце концов добрались туда и, ведомые королем Владиславом, прошли по городу в пешем строю, распевая христианские гимны и потрясая турецкими знаменами. Венгерский народ встретил их с восторгом, и в кафедральном соборе была проведена торжественная служба, чтобы возблагодарить Всевышнего за помощь в минуту крайней опасности.

Мурад, мирный человек, воздержался от преследования войск крестоносцев за Дунаем. В Сегеде он заключил десятилетнее перемирие, по которому Сербия и Валахия были, по существу, освобождены от зависимости от Османской империи, в то время как венгры согласились не переходить Дунай и не претендовать на Болгарию. Владислав и Мурад скрепили договор клятвой, христианин — на Евангелии, а мусульманин — на Коране.

В пределах границ империи Мурад, восстановив единство Османского государства, предпринял конструктивные шаги к созданию сильного централизованного правительства. Он увеличил численность и расширил сферу деятельности корпуса янычар, ставшего его главным инструментом. В этот корпус теперь набирались не только юноши, захваченные в бою, но молодые люди из местного христианского населения в различных провинциях страны. Достигнув численности семь тысяч человек, янычары теперь считались опорой государственности и поддерживались даже сипахами, личной кавалерией султана и корпусом военных чиновников — все они имели рабское происхождение. Стремясь возместить ущерб из-за поражения Баязида, Мурад старался заложить прочный фундамент, на котором династия Мурада II могла бы строить свое будущее.

Тогда султан впервые стал подумывать об уходе от государственных забот в уединение своего азиатского дворца в Магнесии. Готовясь к этому шагу, Мурад вызвал в Адрианополь своего двенадцатилетнего сына Мехмеда, чтобы тот служил в качестве губернатора под надзором великого визиря Халила Чандарлы-паши. Этот шаг вызвал опасения Халила и других визирей, полагавших, что мальчик, пусть смышленый и не по годам развитой, все же еще не созрел для управления государством.

Мехмед II, родившийся при недобрых предзнаменованиях — во время эпидемии чумы, которая унесла жизни двоих братьев его отца, имел несчастливое детство и отнюдь не лучшее воспитание. Он был третьим сыном отца, отдававшего предпочтение двоим его старшим сводным братьям — Али и Ахмеду — и не рассматривавшего его в качестве возможного наследника трона. Более того, матери каждого из братьев были женщинами достаточно благородного происхождения и положения в обществе, тогда как мать Мехмеда была девушкой-рабыней предположительно христианского происхождения. Таким образом, в жилах Мехмеда текла кровь, давшая ему черты совершенно отличные от черт характера его отца и деда.

Воспитывавшийся главным образом нянькой, он был увезен из Адрианополя в двухлетнем возрасте вместе с братом Али в Амасью, где губернатором был их четырнадцатилетний старший брат. Город был расположен в гористой провинции Северной Анатолии, между центральным плато и побережьем Черного моря. Это было место, населенное старинными и влиятельными османскими родами, на женщине одного из которых был женат отец Мурада. Амасья также являлась религиозным центром и для исламского истеблишмента, и для странствующих дервишей, еретиков из Персии. Это было место рождения самого Мурада, который ввел традицию, поддержанную некоторыми султанами последующих времен, посылать своих сыновей под присмотром доверенных чиновников в подобные азиатские провинции, далекие от столицы, тем самым обеспечивая их изоляцию от народных масс и мятежей в своем регионе. Это была своего рода страховка от подстрекательств к мятежу, более цивилизованная, чем практика братоубийства на имперском уровне, внедренная еще дедом Мурада Баязидом и позже получившая силу закона при его сыне.

Но старшие братья Мехмеда умерли преждевременно. Ахмед подростком внезапно скончался в Амасье. В возрасте шести лет Мехмед наследовал ему на посту губернатора провинции, а остававшийся в живых брат Али был назначен губернатором в Магнесию. Двумя годами позже они, по указанию Мурада, поменялись местами, а несколько лет спустя Али скончался. Он был задушен при невыясненных обстоятельствах в своей постели в Амасье, к большому горю отца, любимым сыном которого, как говорили, он был.

Мехмеда, в одиннадцатилетнем возрасте ставшего очевидным наследником, отец вызвал из Магнесии в Адрианополь. Мурад был совершенно шокирован отсутствием у сына образования. Учителя мальчика считали его трудным ребенком, не желавшим учиться и в особенности невосприимчивым к религиозным наставлениям. Поэтому отец выбрал в наставники Мехмеду для изучения Корана и истории религии прославленного муллу по имени Ахмед Курани. Курд по происхождению, он изучал законы ислама и теологию Корана в Каире, а теперь преподавал в знаменитой семинарии в Бурсе.

Имеется письменное упоминание, что султан вручил учителю розгу, разрешив ему, если необходимо, наказывать наследника. Говорят, мулла как-то занимался с ним, держа розгу в руке, а потом сказал: «Твой отец послал меня учить тебя, но также держать тебя в порядке, если ты откажешься подчиняться мне». Мехмед в ответ рассмеялся. Тогда мулла обрушил на него такой град ударов, что с того времени и впредь ученик относился к своему учителю с большим уважением, вскоре изучил с его помощью весь Коран. При наличии рядом таких просвещенных ученых и советников Мехмед вырос достаточно хорошо образованным.

Помимо этого при дворе Адрианополя Мехмед обучался ведению государственных дел. Этим с ним занимался отец, а после его возвращения в Азию — великий визирь и его окружение. Мехмед, высокомерный и развитой не по годам, в своих отношениях с Халилом довольно скоро проявил надменную решимость идти своим путем. Вскоре после отъезда Мурада сын вызвал в Адрианополе беспокойство своей явной поддержкой еретического религиозного движения в лице персидского миссионера, лидера секты дервишей, которая проповедовала, в числе других неортодоксальных взглядов, духовное родство ислама и христианства. Мехмеду пришлись по душе экзальтированные идеи проповедника. Он привечал его при своем дворе и тем самым существенно помог проповеднику найти восприимчивую аудиторию среди жителей города.

Это вызвало тревогу и негодование религиозной верхушки, возглавляемой великим муфтием, и великого визиря Халила, который был мусульманином старой школы. Застав перса в момент произнесения ересей, они задержали его. Но проповедник бежал и укрылся у Мехмеда во дворце султана. Мехмеду, однако, пришлось выдать своего протеже муфтию, который так яростно осудил еретика с кафедры мечети и настолько возбудил чувства толпы, что люди сожгли проповедника, привязанного к столбу, причем муфтий даже опалил свою бороду, слишком близко подойдя к костру. Последователи еретика тоже были уничтожены. Инцидент обнаружил у Мехмеда пристрастие к персам и к неортодоксальным взглядам, что было характерно для его пытливого ума, но чревато опасными последствиями в будущем. Плохое начало во взаимоотношениях юного наследника с османским религиозным и гражданским истеблишментом было ударом по самолюбию молодого человека, посеявшим в его душе семена горькой обиды. Халилу он этого так и не простил. У Мехмеда, с детства замкнутого по характеру, такие кризисы лишь усиливали чувство отчужденности от всех.

Скоро это обстоятельство стало фактором, способствовавшим началу восстания янычар. Преданные и исполненные уважения к своему признанному господину, Мураду, они с негодованием отнеслись к необходимости получения приказов от его неопытного, юного, но властного сына. Янычары потребовали прибавки к жалованью. Получив отказ, они поднялись против юного наследника, устроив поджог. Пожар распространился по Адрианополю, уничтожив кварталы в районе базара. За ним последовали грабежи и резня. Главным объектом их враждебности был личный советник Мехмеда, евнух Шихабеддин-паша, который был вынужден искать убежища во дворце. В конце концов, чтобы умиротворить янычар, прибавка к жалованью была разрешена.

Этот эпизод, однако, расширил брешь между Халилом и Мехмедом и стал симптомом появления нового источника конфликта, который быстро разрастался после проведенной Мурадом реорганизации системы вербовки янычар и распространения принципа набора христиан для выполнения не только военных, но и гражданских обязанностей. Это не могло не привести к развитию института управления, в котором христианские вероотступники, одним из которых был Шихабеддин, могли подниматься до высших государственных постов. Все чаще христиане возвышались за счет знатных правящих мусульманских родов, которые, как заявил Халил Чандарлы, обнаруживали себя исключенными из системы власти. Именно Халил мог поощрить это восстание янычар против Шихабеддина с целью утвердить собственную власть и преподать урок юному Мехмеду. Здесь мы видим суть конфликта между старым и новым, между традиционным мусульманином и ренегатом-христианином, который теперь стал разъединяющей силой в административном аппарате империи. Представляется, что он мог повлиять на решение Мурада уйти со сцены, предоставив Халилу решать проблему, в которую султан предпочел не вмешиваться лично.

Но его первый уход из власти длился всего лишь три месяца. Время для окончательного ухода еще не настало. Кампания Хуньяди вызвала за границей волну энтузиазма наряду с обещаниями поддержки христианского дела, которая включала отправку морских сил для защиты свободы плавания через проливы. Резко изменилось отношение к сохранению договора с Мурадом. Император Византии, мобилизуя силы на проведение кампании в Морее, писал Владиславу, убеждая его в том, что «защитник христианского мира» должен устоять. Владислав вместо ратификации договора заявил о решимости продолжить Крестовый поход, чтобы «отбросить за моря языческую секту Мухаммеда». В этом проявилось влияние на него папского легата кардинала Юлиана.

Воспользовавшись тем, что Мурад находился далеко — в Азии — и потому был безопасен и, более того, удерживался там благодаря контролю над Геллеспонтом со стороны христианской военной эскадры, Юлиан отпустил Владиславу грех нарушения «поспешной и святотатственной клятвы врагам Христа», подчеркнув, что никакое обещание, данное «неверным», нельзя считать имеющим силу. Договор, подписанный на Евангелии, был отменен во имя Святой Троицы, Девы Марии, святого Этьенна и святого Владислава, и цели крестоносцев были освящены как «следование дорогой славы и спасения». Против турок были выставлены войска, не включавшие сербский контингент, поскольку деспот Бранкович, получив по договору все, что ему хотелось, не одобрил его отмену и претендовал на нейтралитет. Зато крестоносцы получили значительные подкрепления из Валахии, составившие почти половину их общей численности. Все были в приподнятом настроении, надеясь на победу в отсутствие султана и его армии за рубежом.

Но в ноябре 1444 года Мурад внезапно появился в Варне. Он ускользнул от морского дозора, воспользовался попутными ветрами, подкупил жадных генуэзцев, чтобы обзавестись транспортом, и переправился через проливы при поддержке береговых батарей, чтобы противостоять христианам, причем его силы были втрое больше. В завязавшемся сражении первый эшелон янычар отразил главную атаку христиан и обеспечил победу с большими потерями с обеих сторон. Владислава сбили с лошади, и он принял смерть на поле боя; его голова в шлеме была поднята на копье, а позади него на другом копье несли пронзенную копию разорванного договора — это было уроком христианского вероломства, который должен был запомниться османским войскам. Кардинал Юлиан, инициировавший все это, спасся бегством, и его никогда больше не видели, ни живым, ни мертвым. Хуньяди исчез вместе с Владом Дракулой, вождем валахов, который отплатил ему за давнюю обиду, продержав некоторое время в Валахии в качестве узника. После сражения голова короля Владислава, сохраненная в меду, была отправлена в Бурсу, первоначальную столицу Османской империи, где ее вымыли в реке, затем вновь водрузили на копье и пронесли по улицам.

Победа позволила Мураду восстановить контроль над всей территорией до Дуная. И он почувствовал, что теперь может уйти. На этот раз в конце 1444 года он официально отказался от трона в пользу Мехмеда, который отныне должен был править не просто как губернатор в Европе, как раньше, но со всеми правами султана. Мурад взял себе в качестве личных владений, но под юрисдикцией сына территорию в трех районах Анатолии, вокруг Магнесии. Он обосновался в окружении великолепной природы, возведя новый дворец с прекрасными садами, обращенный фасадом к широкой долине. Здесь, в обществе поэтов, мистиков, богословов и ученых, он стремился вести идеальную жизнь религиозного братства, как это делали его предки гази — читать, писать, размышлять, слушать дервишей. Бывший султан стремился положить начало развитию турецкого языка — как средства выражения культуры, — отличного от персидского и арабского языка. Он поощрял новое движение в турецких исторических исследованиях, которое концентрировалось, в «романтическом» духе, на деяниях выдающихся предшественников Османов и истоков племени огузов. Иностранные дипломаты, время от времени наносившие визиты Мураду, отмечали, что он принимал их не в комнатах для официальных приемов, а в личных апартаментах.

К весне 1446 года он снова прибыл в Адрианополь, вызванный туда по настоянию Халила, отношения которого с юным Мехмедом быстро ухудшались, и был с восторгом встречен народом, запомнившим его простоту и справедливость. Причиной второго возвращения Мурада был политически неразумный и невыполнимый план его сына напасть на Константинополь в то время, когда армии османов были вовлечены в операции одновременно на границах Греции и Албании. Это опять являлось результатом конфликта в правящих кругах между Халилом, проводившим политику мира, и группой высокопоставленных военных, стремившихся к войне и которых поддерживал воинственный молодой наследник трона. Однако они не смогли свергнуть и сломить власть Халила, который пользовался поддержкой янычар, и не посмели пойти против самого Мурада, на этот раз не собиравшегося отказываться от власти. Теперь ушедшим оказался Мехмед, который удалился в Магнесию, чтобы там поразмыслить о своих заблуждениях и умерить амбиции. А его отец оставался на троне вплоть до своей кончины пять лет спустя.

Война снова потребовала внимания Мурада, менее всего ее желавшего. В Венгрии обстановка пока была спокойной. Но угроза нарастала из-за восстановления власти византийских деспотов над Мореей, что заставило Мурада начать поход в Грецию. Здесь он осуществил успешный штурм массивной и отлично укрепленной стены Гексамилиона, которая была возведена для защиты Коринфского перешейка, и послал свои войска разграбить страну, лежавшую за ней. Он низвел греческих деспотов до положения вассалов и восстановил власть своих латинских вассалов, изгнанных греками.

Другой конфликт возник в Албании, где появился новый борец за сопротивление туркам, сравнимый с Хуньяди в Венгрии. Это был Георгий Кастриоти, сын албанского вассального князя христианского происхождения, которого воспитывали и обучали, когда он был заложником при дворе султана. Там он был обращен в ислам и служил в турецкой армии. Там же он получил имя Искандер-бег, или господин Александр, в результате чего стал в конечном счете известен как Скандербег. Будучи храбрым и патриотично настроенным воином, он бежал из турецкой армии, чтобы сражаться за свою собственную веру и страну, возглавив сопротивление своих соотечественников, которое в целом совпадало с сопротивлением, организованным Хуньяди. В 1448 году оба лидера объединили силы в рамках наступления венгров на турок, поддержанного также сербами и боснийцами. Мурад быстро нанес им поражение на историческом поле битвы под Косовом, где шестьюдесятью годами раньше его предок Мурад I нашел свою смерть в момент победы над сербами и венграми. Это поражение означало конец независимости Сербии. На некоторое время была подорвана и военная мощь Венгрии. Босния стала вассальным государством османов. Однако в Албании Скандербег из своей неуязвимой крепости в Крое, ведя активную партизанскую войну, противостоял всем попыткам завоевания, тем самым унизив Мурада на склоне лет, а затем, на протяжении последующих двадцати лет, — аналогичным попыткам Мехмеда. В период пребывания в Магнесии Мехмед воспылал чувствами к девушке-невольнице по имени Гюльбахар, предположительно албанского или греческого христианского происхождения, которая родила ему сына, позже правившего под именем Баязида II. Мурад, руководствуясь династическими соображениями, посчитал ее недостойной невестой для своего сына и позже, когда юный наследник достиг семнадцати лет, устроил для него более подходящую партию, женив его с соответствующими торжествами на Ситт-ханум, дочери важного туркменского князя. Но Мехмед никогда не любил ее; она не родила ему детей; и когда он перевел свой двор в Константинополь, ее не взяли, оставив забытой в гареме дворца в Адрианополе. Впредь ни одна женщина не играла существенной роли в его чисто мужской жизни.

В последние годы своей жизни Мурад стал проявлять больше дружелюбия к сыну, который наносил визиты в Адрианополь и сопровождал отца в нескольких военных кампаниях. Мехмед принял свое боевое крещение, командуя анатолийскими войсками в битве под Косовом, и участвовал вместе с отцом в безуспешной осаде Крои в Албании в 1450 году. Когда годом позже Мурад скончался от апоплексического удара, Мехмед находился в Магнесии. Получив известие, он, как гласит история, немедленно вскочил на своего арабского коня и поскакал к северу, к Геллеспонту, со словами: «Всякий, кто любит меня, пусть следует за мной!»

Он остановился на два дня в Галлиполи, чтобы дождаться прибытия свиты, а затем отправился в Адрианополь. Там в присутствии множества людей он взошел на престол. Заметив, что Халил, ближайший друг его отца, и второй визирь Исхак-паша стоят немного в стороне, словно опасаясь за свое будущее, он через главного евнуха передал им приглашение занять привычные им места. Затем он подтвердил, что Халил сохраняет свой пост, Исхака назначил губернатором Анатолии с инструкцией доставить тело его отца в Бурсу.

Вдова Мурада, женщина из знатного османского рода, подошла к Мехмеду, чтобы выразить соболезнования по поводу смерти отца и поздравить с восхождением на трон. В это время ее малолетнего сына Ахмеда утопили в ванне по приказу Мехмеда — это братоубийство выражало страх сына рабыни лишиться трона. Лишенная всего вдова Мурада была отправлена в Анатолию в качестве принудительной невесты губернатора — Исхак-паши.

Позже, в Бурсе, Мехмед еще раз столкнулся с бунтом янычар. Он энергично подавил его, изгнав многих из корпуса, но в качестве разумной предосторожности повысил жалованье оставшимся янычарам. Это весьма дальновидный шаг, который тем не менее создал для последующих султанов достаточно затруднительный прецедент. Одновременно он сформировал несколько новых подразделений из дворцовых охотников и сокольничьих — сильный отряд, из которого он мог выбирать воинов на должность аги (начальника) и для службы в своей челяди. Реорганизованные янычары превратились в еще более мощное ядро османской армии, чем когда-либо ранее. Вскоре Мехмед был готов к началу великого предприятия, которое он задумал уже давно, — осаде Константинополя.

Глава 7

У христианских держав сложилось невысокое мнение о юном султане, теперь Мехмеде II. Оценивая его по провалам на заре карьеры, они все еще видели в Мехмеде неопытного юношу с сомнительным авторитетом, который едва ли мог что-либо добавить к завоеваниям своего отца. Однако Мехмед быстро превратился во влиятельное лицо. Коренастый, сильный и красивый, он держался с большим достоинством, неизменно был вежлив и сдержан с людьми. Он обладал орлиным профилем и проницательным взглядом, а характер имел холодный и скрытный. В результате окружавшие Мехмеда люди нередко испытывали неловкость, но его живой ум, неукротимая энергия и неослабевающее стремление к цели, желание достичь абсолютной власти неизменно вызывали уважение. В начале правления Мехмед пытался произвести впечатление человека миролюбивого.

«Мир был на его губах, — пишет Гиббон, — но война — в его сердце». Принимая иностранных посланников, он демонстрировал готовность подтвердить договоры своего отца — с венецианцами и генуэзцами, с Хуньяди, с Сербией, Валахией, Рагузой, островами Эгейского моря, рыцарями Родоса, даже с монашеской общиной горы Афон. Послы императора Константина сначала встретили со стороны султана дружественный прием и клятву уважать территорию Византии, а также обещание платить за содержание под арестом в Константинополе его родственника, претендента Орхана (который был внуком Баязида), из доходов некоторых греческих городов, расположенных в долине Струмы.

Однако следующие посланники в его лагерь в Малой Азии оказались недальновидными и заняли жесткую позицию, жалуясь, что обещанные деньги не были выплачены, и даже требуя увеличить сумму. Они позволяли себе при этом демонстрировать скрытую угрозу и намекнули султану, что претендента можно использовать. В ответ на это великий визирь Халил, знавший характер своего юного господина лучше, чем кто-либо другой, посчитал необходимым, как цитирует Гиббон, предупредить послов: «Вы, глупые и жалкие римляне, нам известны ваши замыслы, а вы даже не подозреваете о таящейся в них опасности для вас самих! Осторожного Амурата больше нет; его трон занят молодым завоевателем, которого не могут связать никакие законы и никакие препятствия не могут остановить… Зачем вы пытаетесь испугать нас тщетными и косвенными угрозами? Освободите беглеца Орхана, коронуйте его султаном Романии; позовите венгров из-за Дуная; восстановите против нас страны Запада; и будьте уверены, что вы только спровоцируете и ускорите свою гибель».

Султан успокоил посланников любезными словами. Но император дал повод султану не соблюдать его прежнюю клятву уважать территориальную целостность империи. В Адрианополе Мехмед приказал изгнать греков из городов Струмы и конфисковать их доходы. По возвращении в Малую Азию, переправившись через Босфор в его самом узком месте, напротив замка, построенного султаном Баязидом на азиатской стороне в Анадолу Хисары, он приказал построить новый замок на европейском берегу, расположив его напротив первого, что на территории Византии. Это гарантировало османам контроль над проливом и обеспечило базу для намеченной осады Константинополя.

Император немедленно направил своих послов с заявлением протеста против нарушения существующего договора, напомнив Мехмеду, что Баязид спросил разрешения императора, прежде чем построить собственный замок. Но султан презрительно отказался принять послов. Когда работа над крепостью началась, император направил других послов с дарами, продовольствием и напитками, чтобы просить защиты для греческих деревень на Босфоре. И снова султан проигнорировал их. Когда прибыло третье посольство, требуя гарантии, что строительство замка не является подготовкой к нападению на Константинополь, Мехмед бросил послов в тюрьму и отрубил им головы. Это было равносильно объявлению войны. С тех пор в Константинополе воцарился страх. «Это конец города, — жаловались люди, — конец нашего народа. Это дни Антихриста».

Зимой 1451 года Мехмед приказал собрать около пяти тысяч каменщиков и других рабочих из всех провинций империи. Люди султана повсюду реквизировали строительные материалы, а следующей весной были разрушены церкви и монастыри, чтобы расчистить территорию и окрестности, а также обеспечить каменщиков строительными материалами. Султан лично занимался планированием стен замка и весной прибыл на стройку, чтобы осуществлять надзор и ускорить строительные работы. За четыре с половиной месяца замок был возведен и назван Богаз Кесен, что означает «Разрезающий пролив» или «горло». Греки называли его Румели Хисары, или Замок Румской земли, в отличие от расположенного на противоположном берегу Анадолу Хисары — Анатолийского замка.

Строительные работы были завершены, и султан со своей армией подошел к стенам Константинополя, где провел три дня, осуществляя разведку оборонительных сооружений. Затем он вернулся на зиму ко двору в Адрианополь, оставив в замке гарнизон численностью пятьсот человек. Он приказал, чтобы каждое судно, следующее через пролив в любом направлении, спускало паруса и становилось перед замком на якорь для получения разрешения продолжать плавание и внесения платы за право прохода. В случае отказа судно следовало потопить замковой артиллерией, состоявшей из трех громадных пушек, установленных на башне у воды. Каждая пушка могла выстрелить каменным ядром весом 600 фунтов.

Эти орудия были работой венгерского инженера по имени Урбан, эксперта по литью металла. Сначала Урбан предложил свои услуги императору, но тот не смог оплатить его труд и материалы, в которых он нуждался. Поэтому инженер предложил свои услуги султану, заявив, что может изготовить пушку, способную сровнять с землей стены не только Византии, но и самого Вавилона. Мехмед, интересовавшийся каждым новым изобретением военной науки, был полон решимости оснастить свои войска наиболее современным из имеющегося оружия. Он постоянно изучал технические руководства по строительству современных крепостей и осадных машин, консультировался с иностранными экспертами по вооружению, которых приглашал к своему двору. Так что он немедленно нанял Урбана за самую высокую плату и в качестве первого испытания его мастерства приказал изготовить пушку для башни новой крепости Богаз Кесен, достаточно дальнобойную, чтобы контролировать Босфор. Готовое через три месяца орудие сразу подверглось проверке: венецианское судно, шедшее по проливу с грузом зерна по пути в Константинополь, отказалось остановиться и было — весьма эффектно! — потоплено прямым попаданием ядра.

Тогда Мехмед заказал Урбану изготовить в литейной Адрианополя другую пушку, в два раза большего размера. Когда она была готова к испытаниям, для ее обслуживания и транспортировки сформировали отряд в семьсот человек с пятнадцатью парами волов, которые с большим трудом смогли сдвинуть ее с места. Это гигантское орудие длиной более 26 футов и диаметром 8 дюймов было заряжено ядром весом 12 сотен фунтов. Окрестных жителей предупредили, чтобы они не пугались звука выстрела. Потом фитиль был подожжен, и орудие, установленное неподалеку от дворца султана, произвело выстрел. Его звук был слышен на 10 миль вокруг, а ядро пролетело около мили и зарылось в землю на глубину 6 футов.

Восхищенный успехом этих испытаний, султан приказал выровнять дорогу и укрепить мосты, чтобы весной пушку можно было перевезти к назначенному для нее месту у стен Константинополя. Тем временем в литейных султана шла отливка других пушек, но меньшего калибра. Таким образом он создавал артиллерию, стрелявшую с помощью черного пороха, какой еще не видел Восток, хотя на Западе она была известна уже на протяжении столетия. Против этих орудий каменные стены, построенные в раннее Средневековье, больше не могли служить надежным средством защиты.

На протяжении зимы 1452 года султан был полностью занят приготовлениями к осаде Константинополя. Не зная сна, он ночи напролет изучал чертежи оборонительных сооружений города, планируя направления атаки, позиции войск, места установки осадных машин, батарей, производства подкопов. Он мог за полночь, одетый как простой солдат, всего лишь с парой спутников, бродить по улицам Адрианополя, чтобы знать настроение народа и солдат. Если кто-либо осмеливался узнать султана и приветствовать его, Мехмед, безразличие которого к человеческой жизни уже давно вошло в поговорку, на месте убивал такого человека кинжалом. В одну из ночей, в предрассветные часы, Мехмед послал за великим визирем Халилом, который из предосторожности взял с собой блюдо с золотыми монетами. Когда его спросили, зачем он это сделал, Халил ответил, что в обычае слуг султана приносить с собой подарки, когда господин неожиданно вызывал их к себе. Мехмед отодвинул блюдо в сторону, сказав: «Я хочу только одного. Дай мне Константинополь». После этого он сообщил Халилу, что осада начнется в самое ближайшее время. Отпустив его, султан вновь вернулся к своим планам.

Армия, которую Мехмед собрал во Фракии из всех провинций своей империи, составила в конечном счете несколько сотен тысяч человек, включая двадцать тысяч нерегулярных войск. Ее ядро составляли двенадцать тысяч янычар. Султан лично позаботился о снаряжении армии, используя оружейные мастерские всей империи для изготовления нагрудных пластин, щитов и шлемов, дротиков, мечей и стрел, а его инженеры сооружали катапульты и стенобитные тараны. Против этой силы греки в Константинополе, население которого сократилось и составляло менее пятидесяти тысяч человек, могли выставить всего семь тысяч защитников. В это число входило около двух тысяч иностранцев, главным образом венецианцев и генуэзцев, которые объединились, чтобы помочь горожанам «ради чести Господа Бога и христианства», вместе с командами судов, находившихся в бухте Золотой Рог. С этим войском византийцам предстояло оборонять 14 миль городских стен. Более того, в их распоряжении были только легкие пушки.

Их воодушевило лишь своевременное прибытие генуэзского эксперта по обороне городов-крепостей Джованни Джустиниани, которого император назначил главнокомандующим и который немедленно при активной помощи населения приступил к работе по укреплению стен, расчистке рвов и улучшению обороны в целом. Были собраны все имеющиеся запасы оружия для его перераспределения туда, где оно требовалось больше всего. Испытывая нехватку не только в живой силе, но и в деньгах, император учредил фонд обороны, в который вносили пожертвования частные лица, монастыри и церкви. В церквях переплавляли серебряную утварь, чтобы чеканить монеты.

Султан прекрасно понимал причину неудач предшествующих осад Константинополя: город подвергался атакам только со стороны суши. Византийцам всегда приносило пользу господство на море, и они могли доставлять морем запасы воды. Турки же зависели от христианских судов для транспортировки своих войск из Азии. Поэтому, как отчетливо видел Мехмед, было жизненно необходимо собрать не только наземные, но и военно-морские силы. Этому вопросу он уделил самое пристальное внимание. И теперь осадный флот Мехмеда состоял не только из старых, но и из новых судов, быстро построенных на верфях Эгейских островов, и насчитывал около 125 кораблей различных размеров, наряду с различными вспомогательными судами.

Весной 1453 года эта армада под командованием болгарского адмирала вышла из Галлиполи в Мраморное море, и греки, к своему изумлению и ужасу, поняли, что турки обрели флот, который оказался в пять раз больше, чем их собственный. Султан собрал совет министров, чтобы обнародовать планы войны и получить санкцию на их реализацию, сумев убедить министров, что теперь османы господствуют на море. Он утверждал, что, несмотря на прошлые достижения, Османская империя никогда не будет в безопасности, пока не овладеет Константинополем. По ряду причин он был убежден, что город нельзя считать неприступным. Лично для него, заключил Мехмед, ясно одно: если он не сможет править империей, включающей Константинополь, то предпочел бы не править вовсе. Совет единогласно поддержал его.

Султан также получил поддержку духовенства. Армия султана верила, что сам Пророк Мухаммед отведет особое место в раю тому солдату, который первым ворвется в город. Разве Мухаммед не пророчил: «Они завоюют Константинию. Славой будут покрыты князь и армия, которые сделают это!» Султан сам часто заявлял, что будет именно этим князем, торжествующим над «неверными» во имя ислама.

Греки, со своей стороны, были очень встревожены дурными предзнаменованиями, преследовавшими их на протяжении всей долгой и суровой зимы: землетрясения, ливни, зарницы, кометы, наводнения. Все они, по их мнению, предвещали конец империи и приход Антихриста. В канун Рождества Христова в огромном храме Святой Софии прошла торжественная служба, на которой был провозглашен союз между греческой и латинской церковью, ранее согласованный во Флоренции. Но греческая конгрегация неохотно принимала этот факт, и лишь немногие греки были готовы войти в церковь, где служили только священники, поддержавшие союз.

С наступлением весны султан стал перебрасывать свою огромную армию через Фракию к стенам города, куда тяжелая артиллерия прибыла раньше, а он подошел с последним отрядом 2 апреля 1453 года, в понедельник Пасхальной недели. Мехмед поставил свой шатер, ставший штаб-квартирой, на возвышенности, напротив центральной части стен сухопутной стороны. Янычары стали лагерем вокруг него, и вблизи была оборудована огневая позиция с гигантским орудием и еще двумя — меньшего калибра. Император занял позицию прямо напротив позиции султана, у ворот Святого Романа, имея на флангах войска генуэзцев под командованием Джустиниани. Дабы продемонстрировать поддержку еще и христиан Венеции, он велел провести тысячу венецианских моряков, одетых в узнаваемую форму, по стенам, чтобы все турки могли их видеть.

Дипломатия не дала результата, и император написал султану: «Поскольку очевидно, что ты хочешь войны больше, чем мира, и я не могу удовлетворить тебя ни моими заверениями в искренности, ни моей готовностью клятвенно подтвердить лояльность, пусть будет так, как ты желаешь. Теперь я обращаюсь к Богу и взираю только на Него. Если Он пожелает, чтобы город стал твоим, кто сможет противиться этому? Если он дарует тебе желание мира, я буду только счастлив. Но я освобождаю тебя от всех твоих клятв и договоров со мной и закрываю ворота моей столицы. Я буду защищать свой народ до последней капли крови. Правь в согласии с Высшей Справедливостью, пока Бог не призовет нас обоих к Себе, чтобы рассудить».

Итак, ворота города были закрыты и мосты через рвы снесены. Для защиты стен с морской стороны под наблюдением генуэзцев была протянута цепь из деревянных понтонов через вход в бухту Золотой Рог. Она защищала двадцать шесть кораблей, стоящих в бухте. До этого семь кораблей — шесть критских и один венецианский — тайно отплыли, чтобы избежать осады, с семью сотнями итальянцев на борту. Но больше подобных дезертирств не было. Всю Святую неделю народ молился в церквях об избавлении. Когда она окончилась, султан в соответствии с законом ислама направил своих парламентеров с флагом перемирия и последним предложением мира. В обмен на добровольную сдачу он обещал сохранить жителям города жизнь и собственность под османским протекторатом. Горожане сдаться отказались. И 6 апреля начался обстрел. Неделю спустя он усилился и продолжался без перерыва в течение шести недель.

В стремлении проломить стены города султан полагался скорее на артиллерию, чем на людскую силу, причем не только на пушки и мортиры, но и на катапульты. Его войска, однако, не смогли добиться быстрого успеха. Хотя стены во многих местах были повреждены огромными ядрами, а несколько башен снесено, существенных проломов в стенах не было, и четырехчасовой штурм осман окончился неудачей. Греки под руководством Джустиниани быстро ликвидировали ущерб и укрепили ослабленные участки, используя для этого тюки шерсти и куски кожи, но там, где угроза была наибольшей, соорудили частокол из деревянных брусьев и бочек с землей.

Ничуть не успешнее оказалась и атака турок с моря, где корабли султана дважды пытались преодолеть понтонное заграждение на входе в бухту, и оба раза их постигла неудача. Более того, в середине апреля три генуэзские галеры, нагруженные оружием и боеприпасами и сопровождаемые греческим транспортом с Сицилии, смогли пройти через Дарданеллы и появились перед городом. Получив известие об их прибытии, султан лично отправился к адмиралу, чтобы отдать приказ. Он должен захватить и потопить суда и, если не сделает этого, пусть лучше не возвращается живым. В течение всего дня, на виду у жителей города, бушевало морское сражение. Корабли христиан, лучше вооруженные и управляемые опытными моряками, успешно миновали турок и благополучно вошли в убежище — бухту Золотой Рог. Султан, наблюдая за поражением своих кораблей с берега Босфора, настолько разгневался, что загнал своего коня в воду и, несмотря на свое невежество в морском деле, стал выкрикивать команды адмиралу и его экипажам, сопровождая их проклятиями. Но и это ничего не изменило. После сражения он излил на адмирала все свое негодование, подвергнув его порке и угрожая посадить на кол. Вместо этого он снял адмирала с должности и конфисковал всю его личную собственность, распределив ее между янычарами.

Мехмед ясно видел, что Константинополь не может быть взят одной лишь атакой с суши, а его морское наступление провалилось. Чтобы исправить ситуацию, Мехмед нашел остроумное решение, возможно подсказанное ему находившимся у него на службе итальянцем: перетащить свои корабли с Босфора в Золотой Рог, обойдя заграждения на входе. Инженеры Мехмеда построили с этой целью дорогу, идущую вверх по долине, через водораздел, лежащий на 200 футов выше уровня моря, а затем спускающуюся к гавани по другой долине. На всем протяжении дорогу выложили смазанными жиром бревнами, чтобы по ним могли двигаться металлические салазки. На них укрепили морские суда, поднятые из воды системой блоков, и по суше перевезли с помощью упряжек волов.

С поднятыми парусами, развевающимися флагами и гребцами, поднявшими весла в воздух, они создавали у изумленных христианских моряков и наблюдателей иллюзию морского флота, идущего вниз по холму в направлении гавани. Вскоре в водах Золотого Рога, в самом центре морской обороны греков, на плаву оказалось около семидесяти турецких кораблей. Попытка венецианцев и генуэзцев использовать против них легковооруженные корабли, за которыми шли две большие галеры, окончилась неудачей ввиду отсутствия элемента внезапности и действий турецких береговых батарей, потопивших два корабля. Греки таким образом потеряли контроль над Золотым Рогом, и турки теперь могли действовать в их тылу. Они смогли окружить и взять под контроль генуэзцев в Пере; построить понтонный мост через гавань, выше города, и тем самым укрепить свои коммуникации; поставить под угрозу стены с морской стороны и тем самым существенно ослабить оборону.

За этой морской победой турок не последовала немедленная атака по суше. Оба противника вели лишь незначительные военные действия. В городе закончилось продовольствие, а снабженческий флот из Венеции так и не пришел. Моральный дух защитников Константинополя упал. В отсутствие помощи от христианского Запада нашлись те, кто попытался убедить императора покинуть город и организовать сопротивление вне его стен. Он отказался со словами: «Для меня невозможно уйти: как могу я покинуть церкви нашего Господа, Его слуг — священников, и трон, и мой народ в столь трудном положении?.. Я умоляю вас, мои друзья, в будущем не говорить мне ничего другого, кроме: „Нет, Господин, не оставляйте нас. И я никогда вас не покину“». Он предпочел «последовать примеру Доброго Пастыря, который положил жизнь свою за овцы своя».

После почти семи недель осады с применением наиболее современных из имевшихся вооружений ни один турецкий солдат еще не вошел в пределы города. Попытки сделать подкопы под стены и перекинуть мосты через ров окончились неудачей. Операции в бухте Золотой Рог не принесли решающего успеха. В этот критический момент великий визирь Халил, который с самого начала не поддерживал идею осады, при поддержке своих молодых коллег стал убеждать султана предложить грекам мир. Через эмиссара он предложил императору выбор между выплатой крупной ежегодной дани и свободным уходом из города жителей со всем их имуществом и королевство в Пелопоннесе для него лично. Император отверг оба предложения. Султан заявил, что теперь у греков нет иного выбора, кроме сдачи в плен, смерти от меча или обращения в ислам.

Он объявил свои заключительные планы штурма, который был назначен на вторник, 29 мая. Накануне в воскресенье султан объехал всю армию, в сопровождении глашатаев, доводивших до всеобщего сведения, что, согласно обычаю ислама, солдатам будут даны три дня на разграбление города, богатства которого будут честно поделены между ними. Первый, кто взойдет на стены, будет награжден поместьем и высоким постом в администрации. Для самого султана остаются здания и стены Константинополя. Защитники города уже слышали радостные крики вражеских солдат, доносившиеся из-за стен, и их клич: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его». Всю ночь турки засыпали крепостные рвы и подносили оружие под звуки дудок и труб и свет многочисленных факелов, настолько яркий, что лагерь турок казался объятым огнем. Догадываясь, что их ждет, греки могли только преклонять колени и молиться.

Весь следующий день у городских стен царила полная и зловещая тишина, поскольку турецкие войска отдыхали перед штурмом. В городе тишину нарушал звон церковных колоколов и звуки гонгов: горожане с молитвами шли по улицам и вдоль стен, неся иконы и другие священные реликвии. Султан после последней проверки боевой готовности армии созвал министров и командующих войсками в свой шатер. На протяжении веков, напомнил он им, захват столицы христиан был священной обязанностью правоверного мусульманина. Завтра он пошлет своих людей, волна за волной, штурмовать город до тех пор, пока его защитники, измученные и отчаявшиеся, не сдадутся. Султан призвал своих офицеров проявлять мужество и поддерживать дисциплину.

Император, обращаясь к своим командирам, сказал, что мужчина всегда должен быть готов умереть за свою веру, свою страну, свою семью и своего монарха. Сейчас каждый должен быть готов умереть за все эти ценности сразу. Император говорил о славе и традициях великой столицы империи, о вероломстве султана-иноверца, который стремится разрушить истинную христианскую веру, заменив Христа «фальшивым» Пророком. Он призвал своих соратников быть достойными предков, древних героев Греции и Рима, быть храбрыми и непоколебимыми. С Божьей помощью они победят. Такой, по словам Гиббона, была «погребальная речь по Римской империи».

В предрассветные часы 29 мая 1453 года адская какофония звуков — пронзительные боевые кличи, грохот пушек, звон цимбал, рев труб, стоны флейт — возвестила о начале наступления мусульман. Эти звуки смешались со звоном церковных колоколов: когда часовые подали сигнал тревоги, на колокольнях зазвонили по всему городу, чтобы все узнали о начале сражения. Воины бросились на свои места, женщины поспешили им вслед, чтобы подносить камни и бревна, необходимые для укрепления стен, тогда как старики и дети толпами уходили из своих домов в церкви, чтобы исповедоваться и обратиться к Богу с последней мольбой о спасении города. Прихожане, не сомкнув глаз, молились до рассвета.

Атака султана на городские стены шла тремя последовательными волнами. Первую образовало многоязычное нерегулярное войско, башибузуки, подгоняемое вперед ударами плетей и железных прутьев шедшей за ним шеренги военной полиции. Выставленные против лучше вооруженных и обученных войск, башибузуки тем не менее сражались почти два часа и лишь потом, по приказу Мехмеда, отошли, выполнив свою задачу — измотать противника в начале сражения.

Затем последовала атака хорошо вооруженных и дисциплинированных полков анатолийских войск. Вновь тревожно зазвучали церковные колокола, но на этот раз их звуки потонули в реве выстрелов пушки-монстра и другой тяжелой артиллерии, начавшей разрушать стены, в то время как пехота бросилась на частокол, возведенный под руководством Джустиниани из деревянных брусьев и бочек с землей там, где стены были повреждены предшествующим обстрелом. Турки карабкались по спинам друг друга, устанавливали осадные лестницы, прокладывая себе путь наверх, и были встречены градом камней, а затем втянуты в рукопашный бой. Число атакующих оказалось слишком велико для столь узкого фронта, и они несли большие потери. Но за час до рассвета точным попаданием ядра из огромной пушки Урбана был разрушен значительный участок укреплений. Отряд турок в триста человек стремительно бросился в пролом, крича, что город в их руках. Однако подразделение греков под предводительством императора остановило турок, убив многих и заставив отступить в ров остальных.

Султан также лично участвовал в атаке — не выпуская из рук железной булавы, он то подбадривал своих людей, то угрожал им — и был возмущен этой неудачей. Тем не менее пришло время, согласно плану, ввести в бой янычар, находившихся в резерве для нанесения главного удара. Без промедления они двинулись к укреплениям, подбадриваемые военной музыкой и строго соблюдая боевой порядок под градом летевших им навстречу стрел и других снарядов. Мехмед сам вел их вперед до крепостного рва и остановился там, выкрикивая слова воодушевления, пока один ряд янычар сменял другой. После часа рукопашной схватки воины не смогли существенно продвинуться вперед. Христиане, бившиеся без передышки уже четыре часа, продолжали сражаться с отчаянием обреченных.

А затем защитников города постигли две роковые неудачи. Во-первых, после вылазки против турецкого фланга случайно осталась незакрытой потайная дверь, Керкопорта, в северном углу крепостных стен, и, прежде чем ее успели закрыть, отряд турок прорвался внутрь и начал взбираться на башню. С ними можно было бы справиться, если бы не второе несчастье. Джустиниани был тяжело ранен выстрелом в упор, пробившим его нагрудную пластину. Страдая от сильнейшей боли, он лишился мужества и попросил унести его с поля битвы. Напрасно пытался император уговорить его: «Не бросай меня в момент опасности. Только от тебя зависит спасение этого города». Были открыты внутренние ворота, и люди Джустиниани понесли его по улицам города к Золотому Рогу, где погрузили на генуэзское судно. Увидев это, многие генуэзцы последовали за ним, преждевременно придя к выводу, что сражение проиграно.

Воцарилась паника и смятение. Султан, постаравшись воспользоваться возникшим преимуществом, закричал: «Город взят!» — и отдал приказ янычарам начать последнюю атаку на ворота Святого Романа. Ее возглавил анатолийский гигант Хасан, оружием прокладывая себе путь, по которому шли другие, к вершине частокола. Поверженный на колени, он был убит защитниками города вместе с половиной его товарищей. Но оставшиеся в живых удержали позиции и вскоре были поддержаны другими янычарами, оттеснившими греков и начавшими обстреливать их сверху. Многим янычарам удалось достичь внутренней стены и подняться на нее, не встречая сопротивления. В то же самое время над башней, высившейся над Керкопортой, взвились турецкие флаги и разнесся торжествующий крик: «Город взят!»

Тем временем император мчался к потайным воротам. Но там смятение достигло такого уровня, что было слишком поздно стараться их закрыть. Турки рвались в город сплошным потоком, и им противостояло лишь небольшое число генуэзцев. Константин повернул коня, чтобы присоединиться к главной схватке у ворот Святого Романа, где турки теперь также шли плотной массой через бреши в укреплениях. Сделав последнюю попытку воодушевить греков, император понял, что бой проигран. Воскликнув: «Город взят, а я все еще жив!» — он спешился, сорвал с себя регалии и бросился в отчаянный рукопашный бой с янычарами, после чего его больше никто и никогда не видел, ни живым, ни мертвым. «Оправданное отчаяние Константина, — описывал эти мгновения Гиббон, — отбросило прочь императорский пурпур; и посреди сумятицы боя он был зарублен неизвестной рукой, и тело его было погребено под горой убитых».

После дисциплинированного входа войск в город через открытые ворота армия завоевателей сама нарушила боевой порядок, и солдаты толпами устремились по улицам города в безумной оргии убийств и грабежей, разрешенных им обычаем. Они грабили церкви, женские и мужские монастыри, разоряли дворцы и жилые дома, не только унося с собой содержимое, но и убивая обитателей. Тысячами бежали греки к великой церкви Святой Софии.

«Всего за час, — пишет историк Михаил Дука, — огромное помещение храма было заполнено мужчинами и женщинами… их было бесчисленное множество. И, закрыв вход, они стояли там, отчаянно надеясь на спасение ангелом. Затем, сражая все на своем пути, убивая и беря в плен, к церкви пришли турки — а ведь день еще только начался. Обнаружив двери закрытыми, они стали рубить их топорами, без угрызений совести».

В то время как священники продолжали возносить молитвы у алтаря, большинство молящихся связали попарно рубашками и шарфами и погнали по улицам к бивуакам, где солдаты свирепо ссорились друг с другом за право обладания миловидными девушками и юношами и богато одетыми сенаторами.

Султан Мехмед отложил свой триумфальный въезд в город, который покорил, до вечера того же дня. Затем, сопровождаемый своими телохранителями из янычар и министрами, он медленно проехал верхом по улицам города, прямо к церкви Святой Софии. Спешившись у дверей церкви, он нагнулся, в восточной традиции поднял пригоршню земли и посыпал голову в знак покорности своему Богу. Войдя в церковь, султан проследовал к алтарю. По пути он заметил турецкого солдата, пытающегося вырубить кусок мраморного пола. Султан повернулся к нему и спросил, почему тот разрушает пол. «Во имя веры», — ответил солдат. Тогда султан ударил его своим мечом и сказал: «Для тебя достаточно богатств и пленников. Здания города переходят ко мне». Турка выволокли за ноги и вышвырнули вон.

После того как султан объявил свободными нескольких греков, все еще таившихся по углам, и разрешил уйти священникам, он отдал распоряжение переделать церковь в мечеть. Мусульманский богослов поднялся на кафедру и произнес молитву. Затем султан сам взошел по ступенькам алтаря и почтительно поклонился Аллаху, единственному Богу, принесшему ему победу. Когда он вышел из церкви, на улицах царила тишина. Дисциплина в армии была восстановлена; однодневного грабежа оказалось достаточно для вознаграждения солдат. Султан проехал верхом через площадь к сильно разрушенному императорскому дворцу, где вспомнил строки персидского поэта: «Паук плетет свою паутину во дворце цезарей; сова окликает стражу на башнях Афрасиаба».

Глава 8

Падение Константинополя потрясло западный христианский мир, став знамением рока. Сетования по поводу случившегося раздавались во всех странах, которые почти ничего не сделали, чтобы спасти город. Даже предпринятая в последний момент попытка помочь оказалась безрезультатной. Направленная к городу папская армада венецианских галер не смогла продвинуться дальше берегов Эгейского моря. Слишком поздно христиане осознали, что утратили последний бастион, за которым Запад так долго прятался и ссорился из-за пустяков в ложном ощущении безопасности. Теперь же случилась беда, угрожавшая всей западной цивилизации. Таковы эмоции, вызванные падением города. На деле Константинополь был утрачен еще столетие назад, и в любом случае в последний момент вряд ли что-то могло надолго отсрочить его падение. Тем не менее шок от случившегося для народов Запада был велик. Занятые своими местными заботами, они не смогли предусмотреть эту трагическую возможность, оставаясь слепыми к военным реалиям. Гарнизон, окруженный многократно превосходящей его по численности и оснащению современной армией в стенах средневекового города, обречен. Османская оккупация Юго-Восточной Европы изолировала столицу в географическом, политическом, экономическом, военном отношении, превратив ее из оплота христианства в простой аванпост Запада, в христианский остров посреди исламского океана.

Дата падения Константинополя — 29 мая 1453 года — сохранилась в исторических мифах как поворотный момент между Средними веками и современностью. Это справедливо только в символическом смысле. В буквальном понимании падение Константинополя было лишь одним среди многих факторов переходного процесса постепенных изменений. Эта дата на самом деле означала конец Византийской империи и день смерти ее последнего императора. Между тем на протяжении предшествующих 150 лет образующийся вакуум постепенно заполнялся новой империей, развивавшейся, благодаря сражавшимся на ее передовых рубежах воинам-гази, из Османского племенного государства. Призванная господствовать над обширными территориями в течение последующих 450 лет, Османская империя отныне обладала ключевым пунктом между континентами Европы и Азии.

С момента своего восшествия на престол Мехмед II видел себя наследником классической Римской империи и ее христианского преемника. Теперь завоевание Константинополя утвердило его в этой роли. Перед ним была Византия, которую следовало возродить в новом облике. В процессе обучения и приобретения опыта государственного управления Мехмед постепенно превратился в молодого человека с большими имперскими идеями и широким кругозором. Хорошо знающий историю, абсолютно уверенный в своей способности достичь и удержать абсолютную власть, Мехмед стремился повторить и даже превзойти в качестве мирового завоевателя достижения Александра Великого и цезарей. Как заверял критский историк Георгий Трапезундский, позже призванный ко двору султана: «Никто не сомневается, что вы являетесь императором римлян. Тот, кто законно владеет столицей империи, и есть император, а Константинополь — столица Римской империи». Он одновременно был римским императором, наследовавшим Августу и Константину, и падишахом, что по-персидски означает «тень (наместник) Бога на земле».

Если говорить о собственно турецких традициях, достигнув этой верховной власти, Мехмед воплотил всегдашнюю мечту ислама о мировом господстве, игнорируя право Запада на то, чтобы стать «сувереном двух земель и двух морей» — Румелии и Анатолии, Средиземного и Черного морей. Захватив Константинополь, султан преуспел там, где прежние халифы терпели неудачу. Почитаемый как величайший мусульманский властитель со времен первых четырех халифов, Мехмед выполнил священную миссию как наследник династии, которую он соединил с династиями великого исламского прошлого. Видя себя ханом, гази и кесарем в одном лице, универсальным властелином, олицетворяющим турецкие, исламские и византийские традиции, Мехмед должен был превратить Константинополь в центр одного моря и одной империи.

Он сам поставил перед собой задачу не разрушить Византийскую империю, а возродить ее к новой жизни по османскому образцу, одновременно восстанавливая имперскую славу столицы, которая теперь должна была называться Стамбул. Это название должно было отражать, по словам Пауля Виттека, «истинный образ того, что должно было стать фундаментальной чертой государства: соединение местных культурных традиций старой Византии, пусть уже и с восточными влияниями, с традициями старого ислама».

Это должна была быть империя под светским и религиозным управлением ислама. Но одновременно она должна была оставаться и многонациональной, как византийская, где все народы и все верования будут сосуществовать в порядке и гармонии. После гибели последнего императора церковь и государство больше не были объединены. Христианская церковь была отныне подчинена исламскому государству и обязана платить дань. Но в обмен на это ее община по-прежнему пользовалась свободой вероисповедания, сохраняла свои обряды и обычаи.

Такова была разработанная и введенная во всех мусульманских владениях система, определяющая статус религиозных меньшинств. Они были райя, буквально «ученики», организованные в миллеты, или народности, самоуправляемые общины, имеющие свои законы и обычаи во главе с религиозным наставником, ответственным перед центральной властью за управление и хорошее поведение его людей. Прецеденты для подобной системы в форме разнообразных патриархий восточных христиан были знакомы и по опыту бывших империй Арабского халифата и самой Османской империи, где православный патриарх Константинополя долгое время нес ответственность за общины — в Азии или в Европе, — жившие под управлением мусульман. Теперь это должно было стать общим правилом для всех христианских общин бывшей Византийской империи. Являясь покоренным народом, они не имели больших привилегий и максимальных политических свобод. Но даже при наличии некоторых ограничений одна только перспектива наслаждаться всеми преимуществами мира и процветания дорогого стоила, а возможности заниматься коммерческой деятельностью даже увеличились. Для этого Мехмед потребовал, чтобы бок о бок с представителями улемы, исламской духовной власти, в стенах Стамбула имелись резиденции патриарха греческой ортодоксальной церкви, армянского патриарха и главного иудейского раввина.

Завоеватель показал себя человеком, достаточно хорошо расположенным к греческому населению города. Именно греки представляли собой самую большую, самую богатую и наиболее культурную немусульманскую общину. Он отчетливо видел, что они могут стать ценным приобретением для его империи, поскольку имели способности к промышленности, торговле и морскому делу, которых не хватало туркам. Более того, он с большим уважением относился к накопленным греками знаниям. Мехмед основательно занимался изучением греческой истории. Возможно, даже в его венах текла греческая кровь — по материнской линии. Он проявлял особое уважение и заботу о своей мачехе, вдове Мурада, наполовину сербке, наполовину гречанке, госпоже Маре, которую после смерти мужа рассматривали в качестве возможной невесты императора Константина.

Поэтому Мехмед не терял время при выборе нового патриарха. Последний обладатель патриаршего трона бежал в 1451 году в Италию и, таким образом, считался отрекшимся. Выбор султана пал на монаха Геннадия, иначе Георгия Схолария — известного ученого. Геннадий возглавлял оппозицию греков союзу греческой ортодоксальной и Римско-католической церкви, предложенному в качестве последней попытки получить западную помощь для города. А значит, представлялось маловероятным, что он может плести интриги с западными христианами. Когда султан вызвал к себе Геннадия, оказалось, что тот был выдворен из своей монашеской кельи и стал рабом богатого турка, на которого произвела впечатление его ученость. Выкупленный у своего хозяина монах Геннадий был доставлен к Завоевателю, который отнесся к нему с большим почтением, убедил принять патриарший престол, а также обсудил с ним условия конституции, по которой надлежало жить общине православных христиан. Согласно конституции грекам предоставлялись такие гарантии, которые давали им, по крайней мере, относительную свободу вести свои дела, как религиозные, так и, в некоторой степени, гражданские, без вмешательства и без угрозы преследований. Назначение Геннадия было узаконено, согласно установившейся практике, Священным синодом по рекомендации султана.

В январе 1454 года Геннадий был введен в сан греческого патриарха под покровительством султана, взявшего на себя функции византийских императоров и выполнившего большую часть их традиционного церемониала. Султан лично преподнес Геннадию регалии сана — мантии, посох и новый позолоченный нагрудный крест из серебра взамен исчезнувшего старого. Затем султан напутствовал Геннадия словами: «Будь патриархом со счастливой судьбой и будь уверен в нашей дружбе, сохраняя все привилегии, которые имели все патриархи до тебя». Патриарх получил полную власть над миллетом Рума, Восточно-Римской (Византийской) общиной и церемониальный ранг паши с тремя бунчуками, сохраняя свой гражданский суд и тюрьму в греческом квартале Фанар. Поскольку церковь Святой Софии была превращена в мечеть, последующая церемония его посвящения в сан и возведения на престол была проведена в церкви Святых Апостолов, защищенной приказом Мехмеда от разрушения, чтобы использовать ее как церковь патриарха. После получения от султана щедрого дара золотом новый патриарх во главе процессии объехал город на великолепном белом коне, также подарке султана, а затем занял свою резиденцию на территории церкви Святых Апостолов.

Церковь Святых Апостолов была одной из нескольких христианских церквей, которая после завоевания использовалась для христианских богослужений, некоторые из них — в обмен на подчинение султану соответствующих приходов, другие храмы были переделаны в мечети. Церковь Святой Софии, став мечетью, сохранила свое название: в исламской форме как большая мечеть Айя-София, однако крест, венчающий ее купол, был заменен полумесяцем, указывающим в сторону Мекки, — традиционной эмблемой турок, знакомой по их знаменам и восходящей к их ранней истории. Впоследствии к нему была присоединена звезда. С самого начала завоеватель относился к храму Святой Софии, к которому пристроил минарет, с почтением, сохранив его замысловатые мозаики, вопреки запрету ислама на любое изображение человека в искусстве.

Новый патриарх, таким образом, имел стимул взирать на султана как на благодетеля и защитника Греческой православной церкви — в отличие от папы. Его власть и престиж были большими, чем у любого из его предшественников во времена поздней Византии, придавая ему почти что статус «греческого папы» и оправдывая популярный в то время лозунг «Лучше турки, чем латиняне!». Мехмед установил с Геннадием тесные дружеские отношения, часто вел с ним долгие беседы на богословские темы, а также подчеркивал стремление пополнить знания и проявлял интерес к христианской религии. По просьбе султана Геннадий написал историю ортодоксальной веры, которая была переведена на турецкий язык.

Это породило на Западе благочестивые надежды на то, что султан может в перспективе обратиться в христианство. После падения Константинополя известный итальянский грекофил Франческо Филфельфо написал завоевателю письмо, с просьбой освободить его тещу, итальянку, вдову греческого философа, плененную при нападении на город. Он адресовал султану самые изысканные комплименты и выражал свое пылкое желание, чтобы тот перешел в христианскую веру. Утверждают, что папа Николай V молился за обращение султана в христианство после соответствующих напутствий — после якобы имевшего место обмена письмами, в которых Мехмед, говоря о себе как о преемнике и мстителе за Гектора, намекал на такую возможность.

Позже — и это представляется более правдоподобным — папа Пий II, опасавшийся, как бы султан не стал приверженцем ортодоксальных доктрин, написал ему, подробно изложив высшую мудрость и истину католических догм, и предложил крещение, так чтобы султан под покровительством папы мог бы стать величайшим из христианских государей. В самом Константинополе греческий философ, Георгий Амирутци, подготовил для султана исследование, указывающее на общие корни ислама и христианства, предлагая объединить их в одну религию или хотя бы признать их родство.

Все это, конечно, не могло повлиять на султана, считавшего себя инструментом Аллаха и наследником халифов, то есть духовно и политически связанным с исламом. Тем не менее Мехмед обеспечил выживание ортодоксальной христианской цивилизации. Он всегда оставался терпимым к христианам и продолжал, как и его отец, набирать новобранцев из христиан, демонстрируя предпочтение им по сравнению с мусульманами старой школы, и в первую очередь теми, кто разделял широту его взглядов.

Оставаясь терпимым в религиозных делах, Мехмед мог быть хладнокровно и часто жестоко беспощадным, каким он всегда показывал себя на поле боя, в политических и личных ситуациях. После завоевания города султан освободил из-под стражи несколько бывших министров императора, включая мегадука Луку Нотару, министра, по слухам якобы сказавшего в момент кульминации переговоров о союзе церквей, что он бы предпочел увидеть в Константинополе тюрбан, чем митру кардинала. Вначале султан обращался с ним уважительно и даже собирался назначить губернатором города, но отказался от этого намерения, поддавшись увещеваниям подозрительных советников. Чтобы проверить его, однажды вечером на банкете Мехмед, разгоряченный выпивкой (что было его частой привычкой) и известный своими разнообразными сексуальными вкусами, послал в дом Нотары евнуха с требованием прислать его миловидного четырнадцатилетнего сына для развлечения султана. Когда министр отказался, султан приказал немедленно отрубить голову Нотаре, а вместе с ним его сыну и зятю, и их три головы, как рассказывают, были помещены на банкетном столе перед султаном. Нотара попросил, чтобы сначала головы отрубили двоим юношам, дабы вид его собственной казни не лишил их мужества умереть как подобает христианам. Затем аналогичным образом были казнены другие представители греческой знати. Султан хладнокровно решил, что лучше устранить главных чиновников бывшего императора.

Нотара между тем успел намекнуть султану на соучастие вместе с греками в получении взяток великого визиря Халил-паши, которого Мехмед и сам давно подозревал в вероломстве после того, как тот всячески пытался навязать ему мирный договор, основанный на компромиссе. Халил был немедленно арестован, лишен всех постов и отправлен в Адрианополь. Говорят, здесь однажды султан увидел лису, привязанную у дверей его дворца, и с иронией сказал животному: «Бедная глупышка, почему ты не попросишь Халила предоставить тебе свободу». Халил, услышав об этом и опасаясь за свою жизнь, немедленно объявил о своем намерении совершить паломничество в Мекку. Но, успокоенный султаном, остался. А вскоре после этого был обезглавлен. Мехмед таким образом отдал старый долг, который беспокоил его с детства, освободившись от врага, которого так долго ненавидел.

Халил был четвертым представителем рода Чандарлы, служившим великим визирем при дворе султана. Мехмед уволил других министров старого режима, которые служили еще его отцу. И впредь он окружал себя только советниками, бывшими выходцами из растущего правящего класса вероотступников — христиан, обратившихся в ислам, карьеры которых напрямую зависели от расположения султана и на кого он мог рассчитывать в своих начинаниях. Новым великим визирем Мехмеда стал его полководец Заганос-паша, албанец по происхождению.

Самой неотложной задачей завоевателя было возрождение нормальной жизни Стамбула, города, которому было предначертано судьбой стать крупнейшей столицей мира. В частности, эта задача включала восстановление населения. Поскольку в условиях вынужденной изоляции значение города упало, его население сократилось до тридцати — пятидесяти тысяч обитателей. Многие районы остались безлюдными. Уже пришедший в упадок город ныне, в результате захвата, являл собой печальную картину разрушения и запустения. Дворцы и другие красивейшие здания лежали в руинах. Теперь улицы стали очищать от обломков, каменщики ремонтировали стены. Заработала новая администрация, созданная по османской модели. Всем, кто покинул город — в большинстве своем это были ортодоксальные христиане, — было предложено вернуться с обещаниями защиты собственности, свободы религии, освобождения от налогов, а также помощи правительства в восстановлении их домов и лавок. Пленные, захваченные турецкими войсками, были освобождены, расселены в районе Фанар и на какое-то время освобождены от налогов. Губернаторы провинций и в Румелии, и в Анатолии были обязаны послать в Стамбул четыре тысячи семей, либо христианских, либо мусульманских, чтобы занять пустующие дома. Около тридцати тысяч крестьян, захваченных во время военных кампаний, были доставлены для расселения на землях брошенных деревень вокруг Стамбула, чтобы снабжать город продовольствием.

По распоряжению султана состоятельные люди, торговцы и ремесленники из числа жителей захваченных городов были переведены в Стамбул, чтобы помочь его торговому и промышленному развитию. Среди иммигрантов из Салоник была большая еврейская община и немалое число евреев прибыло из Европы. В течение двадцати пяти лет евреи превратились в третью по численности группу населения столицы после мусульман и христиан. На следующем этапе его завоеваний в город прибыли пять тысяч семей из Трапезунда (Трабзона) и его окрестностей, а также из Анатолии, из Мореи и с Эгейских островов. Всех разместили в соответствующих городских кварталах, которым давали название мест происхождения его жителей, как Аксарай и Карамания. Помимо знатных семей, среди переселенцев были владельцы лавок и все больше ремесленников и строителей, которые способствовали ускорению процесса реконструкции города. С течением времени греки начали иммигрировать по своей воле, желая заработать, подобно армянам и евреям, на растущем благосостоянии Стамбула. Тем временем на другом берегу Золотого Рога оборонительные сооружения были снесены, вместе с портом Галата была восстановлена и стала, как и раньше, турецким городом, с генуэзцами и другими жителями-латинянами.

«Как интересен, — писал турецкий писатель вскоре после завоевания, — этот город Стамбул; за одну медную монету вас могут перевезти на лодке из Румелии во Франкистан». Задолго до конца правления завоевателя Стамбул вновь стал процветающим городом мастерских и базаров, кипящий промышленной активностью и смешанным населением, в три или четыре раза большим, чем оно было до завоевания. Всего за один век население города достигло полумиллиона человек, из которых лишь немногим более 50 процентов составляли турки.

Мехмед был особенно активен в продвижении экономики, для чего всячески старался развить традиционный исламский институт имарета, который был уже известен в прежних столицах — Бурсе и Адрианополе и теперь способствовал росту Стамбула. В реальности это был комбинированный институт религиозного, культурного и коммерческого характера, вакф, благотворительное начинание, финансируемое государствами или частными лицами, поддерживаемое или контролируемое государством. Вакф включал комплекс общественных зданий, группировавшихся вокруг мечети, с медресе (центром религиозного образования), больницей и постоялым двором для путников. Вместе с тем доходы гостиницы, рынка, караван-сарая, мельниц, бань, красилен, складов, скотобоен и суповых кухонь дополняли религиозные пожертвования и помогали финансированию.

Как часть материального обеспечения Айя-Софии, великой мечети Стамбула, Мехмед Завоеватель распорядился построить бедестан, большой базар или крытый рынок, с несколькими сотнями лавок и складов, наряду с еще тысячей лавок на окрестных улицах. По сути, это был торговый и деловой центр, где купцы могли без опасений хранить свой товар и вести дела. Когда Мехмед построил собственную Большую мечеть, вокруг нее разместились восемь медресе, в которых каждый день занимались шестьсот студентов, школа для детей, библиотека, две гостиницы для приезжих, столовая, кухни, где кормили бедняков, а также больница, где бесплатно лечили офтальмолог, хирург и фармацевт и работали повара, готовившие пищу по указаниям врача. Здесь располагался центр бесплатного обучения и медицинской помощи благополучного средневекового исламского государства.

Султан Мехмед требовал от ведущих деятелей своей империи создания имаретов в других частях города, где они становились центрами новых жилых кварталов. Такие комплексы зданий, построенные для общественного блага, стали возникать на караванных путях по всей стране, способствуя их расширению по мере роста торговли. И Стамбул сначала дополнил, а затем и превзошел Бурсу и Адрианополь в качестве крупнейшего торгового центра империи, заняв господствующее положение на торговых путях, проходивших через Черное море, Средиземноморье и Азиатский континент.

Другим традиционным институтом исламской экономической жизни, который Мехмед всячески поддерживал и держал под контролем, был институт ремесленных гильдий — профессиональных организаций, или союзов, к которым принадлежала значительная часть работающего населения. Зародившись, вероятнее всего, в корпорациях греко-римского мира, эти союзы были характерны для средневековой Европы, а при исламе обрели особый характер, объединив черты религиозного и социального братства. Они играли важную роль — под руководством аги — в раннем османском пограничном обществе, когда еще не существовало сильной централизованной власти, и обеспечивали политическую защиту ремесленников и рабочих. Гильдии были разделены по видам деятельности. Каждой руководил лидер, которого ремесленники избирали, согласно правилам гильдии, для гарантии своей автономии и поддержки своих интересов перед правительством. Хотя гильдии были, по крайней мере теоретически, независимы от государственного контроля, они по закону несли перед государством ответственность за соблюдение тех коммерческих правил, которые касались системы мер и весов, стоимости труда, прибыли, качества товара, недопущения мошенничества и спекуляции. Уважая традиционную структуру гильдий как источника порядка и стабильности, государство не вмешивалось в их внутренние дела, осуществляя только защиту интересов казны и широких масс.

Развитие системы гильдий, наряду с ростом урбанизации и увеличением возможностей рынка, характеризовало новый этап экономического развития Османской империи, теперь уже полностью развившейся. Имело место значительное расширение торговли с Западом, ставшей в последние десятилетия XV века кардинальным элементом в отношениях империи с европейскими державами. Теперь, когда Византии больше не существовало и любая угроза Востоку со стороны крестоносцев стала достоянием истории, Османская империя явила себя миру в качестве основного центра торговли, служащего жизненно важным торговым звеном между Азией и Европой и создающего более широкое поле для экономического обмена, что также влияло на общественные и культурные отношения между странами. В то время как Византия находилась под экономическим влиянием Венеции, Османская империя с ее процветающим многонациональным сообществом торговала одинаково со всеми державами на основе четко установленных защищающих таможенных тарифов. Ее купцы с течением времени проникли с востока в центр, а потом и на север Европы, основывая собственные торговые центры в ключевых городах и развивая свою кредитную систему, обменивая сельскохозяйственные продукты и товары Востока на оружие, минералы и другое сырье Запада. Развившись из ряда осевших кочевых сообществ в исламскую империю с базовой структурой традиционного восточного государства, она управлялась с помощью проверенных временем экономических институтов и принципов. Там, где функцией всех классов общества и всех источников его богатства было сохранение власти правителя, население делилось на два главных класса. Один из них представлял власть султана — чиновники, армия, служители культа; другой составляли райя — земледельцы и ремесленники, которые, собственно, и были единственными производителями и платили налоги. Их методы производства и прибыль строго контролировались государством в интересах общест венного и политического порядка. Он обеспечивался посредством жесткой логической установки, согласно которой человек должен был оставаться только в своем собственном классе.

Но теперь в обществе появился третий класс — класс купцов, который был свободен от юридических и социальных ограничений. Только составляющие его торговцы могли стать капиталистами. Это были крупные бизнесмены, в числе которых не было мелких торговцев и ремесленников, занятых в торговле между регионами и продаже товаров, ввозимых издалека. Забота правительства о коммерции в этот период XV века нашла отражение в отрывке из «Османского зеркала для принцев» Синан-паши: «Взирай с благосклонностью на купцов своей земли, всегда заботься о них; никому не позволяй помыкать ими, ибо благодаря их торговле земля становится процветающей, а благодаря их товарам дешевизна приходит в мир; благодаря им великолепная слава султана доходит до окружающих стран, и ими прирастает богатство внутри страны».

Мехмед начал перестраивать и укреплять стены города. Он решил создать город в архитектурном отношении столь же прекрасный, каким он всегда был в Византии, достойным отражением славы Османской империи, которая выросла из Сельджукского султаната Рума. По его указу была возведена большая мечеть, ставшая известной народу как мечеть Фатиха, Завоевателя. Он воспользовался услугами греческого архитектора и выбрал для нового здания место и материалы, оставшиеся от церкви Святых Апостолов, которая была снесена, а греческий патриарх перенес свою резиденцию в монастырь Паммакаристоса, что в греческом квартале Фанар, на берегу Золотого Рога. Мехмед любил хвалиться, что его мечеть со всеми внешними приделами превзошла размерами Айя-Софию. Венчая противоположный западный гребень холмистой гряды между Мраморным морем и бухтой Золотой Рог, новая мечеть стала первой из серии огромных мечетей с куполами, которые со временем придали Стамбулу новые очертания. Первоначально вдохновленные византийским стилем церкви Святой Софии, они отразили в исламской трактовке величественную имперскую манеру нового поколения архитекторов, создавших мусульманскую столицу, которая должна была превзойти христианскую.

Мехмед заложил также первый камень в фундамент мечети Айюба (Эйюба), спутника Пророка, который встретил свою смерть под стенами этого города — его могила была обнаружена во время осады. Затем, поскольку дворцы императора лежали в руинах, да и не устраивали Мехмеда своими размерами, он построил для себя дворец, расширив монастырь Пантократора, в который должен был переехать из Адрианополя и который он сделал более доступным, проложив к нему несколько новых мощеных улиц. Этим, как и другим строительным работам, султан уделял личное внимание, правда, по большей части в зимние месяцы между ежегодными военными кампаниями, которые ему приходилось вести на протяжении остававшихся двадцати пяти лет своего правления.

Глава 9

Военной задачей султана Мехмеда, после захвата столицы в качестве базы, обезопасившей его фланг и тыл, стала консолидация империи, а также расширение и окончательное установление ее границ. Со стороны моря он имел большую, хорошо укрепленную гавань с постоянно увеличивающимся флотом. На другом берегу Дарданелл, между Сестосом и Абидосом, была возведена новая крепость, чтобы контролировать пролив со стороны юга, подобно тому как Румели Хисары и Анадолу Хисары господствовали над ним с севера. Султан лично возглавлял свои армии, командовал военачальниками, не созывая военных советов, не доверяя никому планов использования своих отлично вымуштрованных армий, которые он каждый год собирал и из Азии, и из Европы. Как-то раз один из полководцев поинтересовался целью его следующей кампании, и султан ответил, что, если бы хоть один волос в его бороде знал о его намерениях, он вырвал бы его и бросил в огонь.

Мехмед унаследовал и врагов своего отца: Хуньяди в Венгрии, деспот Георгий Бранкович в Сербии, Скандербег — в Албании, венецианцы — в Греции и Эгейском море. Он методично поочередно выступил против каждого из них. Сразу после завоевания Константинополя, в 1454–1455 годах, его целью стала Сербия, буферное государство, за которое соперничали венгры и турки. Здесь он оккупировал большую часть княжества, которое его отец, Мурад, возродил после битвы под Варной, завладел его ценными серебряными рудниками и более тесно привязал к Османской империи. Но на пути к решительному наступлению османов в Венгрию все еще оставалось препятствие — город Белград на Дунае.

Полный решимости захватить город, чего не удалось сделать его отцу, Мехмед в 1456 году собрал хорошо вооруженную армию численностью около 150 тысяч человек и флотилию легких кораблей, которая поднялась вверх по Дунаю до Видина. На крупных кораблях доставляли тяжелую осадную артиллерию. Легкие орудия были отлиты в Сербии, главным образом мастерами, привезенными с Запада. Прочее вооружение, боеприпасы и продовольствие были доставлены сухопутным путем с помощью хорошо организованных караванов верблюдов и других вьючных животных. Стремясь заблокировать город со стороны Дуная, Мехмед разместил выше крепости по течению цепь из лодок, которая служила боновым заграждением. С берегов реки тяжелая артиллерия взяла под прицел западные стены крепости. Здесь в начале июня, когда начали созревать зерновые культуры, на вершине холма был поставлен шатер султана, вокруг и ниже которого разместились позиции янычар. Непоколебимо уверенный в себе после успешного захвата Константинополя, Мехмед не предвидел особых трудностей с Белградом.

В начале июля турецкая кавалерия разорила окрестности города и начался обстрел, продолжавшийся две недели и серьезно повредивший стены, но не нанесший заметных потерь обороняющимся. В это время ниже по течению Дуная неожиданно появилась эскадра речных судов Хуньяди, а его кавалерия расположилась вдоль берегов, чтобы не допустить подхода подкреплений и отрезать туркам путь к отступлению. Жестокая битва продолжалась пять часов. Турки оказали яростное сопротивление, и воды Дуная окрасились кровью. В конце концов венгры, имеющие более легкие и маневренные суда, прорвали цепь неповоротливых турецких кораблей с неопытными командами, рассеяли их, потопили две галеры вместе с командами и захватили четыре других со всем вооружением. Оставшиеся корабли турецкой флотилии, заваленные мертвыми и умирающими, попытались спастись бегством, но были сожжены по приказу султана, чтобы не допустить их попадания в руки врагов.

Победа венгров была полной. Теперь Хуньяди и пламенный монах-крестоносец Капистрано ввели войска в крепость, чтобы усилить и подбодрить осажденный гарнизон. Пробоины в стенах были спешно заделаны, орудия отремонтированы. Мехмед, взбешенный поражением на реке и вынужденный штурмовать крепость, лично повел янычар в решающую ночную атаку. В конце концов они пробились в нижнюю часть города, а отдельные группы пытались взобраться на стены, чтобы проникнуть внутрь цитадели. Хуньяди хитроумно увел свои войска от стен и приказал им спрятаться, пока янычары рыскали по пустынным улицам в поисках наживы. По заранее условленному сигналу боевые кличи венгров перекрыли их победные выкрики, и, прежде чем турки успели собраться вместе, они были окружены небольшими группами и по большей части истреблены.

Оставшиеся в живых бросились вон из крепости, но только для того, чтобы встретиться с еще более серьезной опасностью. Накануне ночью Хуньяди и Капистрано подготовили груды вязанок хвороста с ветками, пропитанными серой. Утром эти вязанки были подожжены и сброшены вниз, вслед отступающему врагу. Пламя занялось со всех сторон. Бесчисленное количество турок оказалось в ловушке без малейшего шанса спастись. Они сгорели во рвах, которые вскоре оказались заваленными грудами обуглившихся и изуродованных тел, а пытавшиеся спастись бегством все равно попадали в огонь. Отряды крестоносцев решительно бросились прямо на осадную артиллерию противника. Турки в беспорядке отступили, оставив орудия, и были отброшены вплоть до их третьей линии обороны, расположенной прямо перед лагерем султана. Мехмед, ослепленный яростью, устремился в гущу сражения. Он снес мечом голову одному крестоносцу, но получил ранение стрелой в бедро и был вынужден покинуть поле боя. Янычары в смятении разбежались. Взбешенный столь вопиющим отсутствием субординации, султан проклял их командира Хасан-агу, который лично бросился в бой и был убит на глазах у своего господина. С наступлением сумерек султан подал сигнал к отступлению, которое превратилось в беспорядочное бегство, и большое количество орудий, боеприпасов и провианта попало в руки противника.

Победа христиан вызвала ликование по всей Европе. Но вскоре после осады и Хуньяди, и Капистрано умерли от чумы, которая опустошила Белград и его окрестности. Пятью месяцами позже, в канун Рождества, скончался проживший долгую жизнь Георгий Бранкович. Сербия распалась на протурецкие и провенгерские части и погрузилась в династические и религиозные распри. Наконец после двух успешных кампаний туда вторгся Мехмед, и страна была присоединена к Османской империи, обеспечив туркам удобную базу для экспансии в северном направлении. Она оставалась в руках турок на протяжении следующих пяти веков.

На протяжении всего 1457 года Мехмед, лишившийся вооружений во время бесславного отступления от Белграда, никаких военных действий не предпринимал. Все это время он предпочитал находиться в своем дворце в Адрианополе, заново возведенном на острове посреди реки Марицы, поскольку его дворец в Стамбуле все еще строился. Здесь два его юных сына — Баязид из Амасьи и Мустафа из Магнесии — были подвергнуты обрезанию, сопровождавшемуся торжественной церемонией и шумными празднествами, в присутствии собрания иностранных послов и видных представителей религиозных, правовых и литературных кругов, собранных со всей империи.

В следующем, 1458 году Мехмед начал первую из кампаний по покорению Греции. Здесь, в разделенной на деспотии Морее, находившейся под бесплодным правлением двух оставшихся в живых представителей династии Палеологов — Димитрия и Фомы, нашли убежище многие представители правящего класса Византии. Братья последнего императора — Константина, — они правили, враждуя друг с другом, соответственно из Патраса (Патры) на западе и Мистры на востоке, с обязательством платить султану дань. Задолженности по выплате дани росли. И султан, перейдя Коринфский перешеек, повел свою армию через всю Западную Морею, встречая лишь незначительное сопротивление со стороны народа, который находился под столь неясным правлением, что еще не успел выработать национальное самосознание. Он оккупировал и разграбил большую часть Западной Мореи, но отложил штурм основной крепости — Коринфа — до возвращения из похода на север. Султан предложил жителям почетную капитуляцию без обращения в ислам. Встретившись с отказом, он осадил тройные стены крепости, стреляя из своей пушки мраморными ядрами, которые тесались тут же на месте, среди руин древнего классического города. После того как две первых стены были проломлены, гарнизон сдался, уступив место янычарам, а два Палеолога согласились на договор, по которому уступали значительную часть бывшей деспотии Константина. Они сохранили кое-какие остатки территории, но с прежним обязательством платить дань.

После этого султан посетил Афины, которые были захвачены турками двумя годами раньше у герцога Флоренции. Османам Афины были известны как «город мудрых», и на Мехмеда, «мудрого и великого проэллинского монарха», произвели большое впечатление реликвии классической Античности. Он особенно восхищался Акрополем. Султан великодушно обошелся с афинянами, подтвердив их гражданские свободы и освобождение от налогов, но особенно восхитил их тем, что после краха Римско-католической церкви даровал привилегии ортодоксальному клиру.

Братоубийственная вражда между двумя деспотами Палеологами вспыхнула снова вскоре после отъезда султана, причем Димитрий поддерживал турок и договор с ними, а Фома нарушил договор и призвал на помощь войска римского папы. В 1460 году Мехмед еще раз пришел со своей армией в Грецию. Димитрий сначала бежал от него, но в итоге сдал город Мистру и свою деспотию, за исключением Монемвазии, которая противостояла туркам с помощью папских войск. Затем Мехмед намеревался подавить силы деспота Фомы. Но тот вскоре бежал на Запад, оставив свой народ во власть турок.

Таким образом, османы установили господство над всем Греческим полуостровом, за исключением нескольких прибрежных аванпостов, которые могли снабжаться по морю и благодаря этому оставались в руках венецианцев. Отныне там утвердился Pax Ottomanica, сменивший феодальные отношения франков, причем с греческим народом обращались с разумной терпимостью, не перегружая чрезмерными налогами, не беря дань детьми. Грекам разрешалось свободно торговать и выбирать свою собственную местную власть. Вместе с тем христианский мир Запада предпочитал видеть греков народом, угнетенным иноверцами и жаждущим освобождения руками латинян. С течением времени именно Греция сменила Константинополь и Святую землю в качестве цели европейского крестового энтузиазма.

Мехмед II, стремясь возродить Византийскую империю под своим правлением, как свидетельствуют турецкие исторические источники, старался не оставить ни одного «из византийских греков, кого можно было бы назвать королем». Он избавился от Палеологов. Теперь наступила очередь Комнинов. Пришло время уничтожить империю Трапезунда. Великий Комнин, император Иоанн IV, уже фактически отказался от ее независимости, выплачивая султану значительную ежегодную дань. После смерти Иоанна его младший брат, император Давид, выбрал себе в союзники против султана не только его известных европейских врагов — Венецию, Геную и папство, но и его признанного врага в Азии, туркменского правителя Узун-Гасана из племенной конфедерации Белого барана (Ак-Коюнлу). Мусульманин с христианской кровью, связанный с Комнинами брачным союзом, Узун-Гасан создал в Восточной Анатолии мощную оппозицию османам, которая объединила также местных турецких правителей Синопа и Карамана и христианских князей Грузии.

Когда Давид потребовал от султана снять дань, наложенную на его отца, он сделал это через послов Узун-Гасана в Стамбуле, которые предъявили султану и ряд других экстравагантных требований. Султан решил, что пришло время разрушить этот нечестивый союз и наконец разрешить все анатолийские вопросы в османских интересах. В 1461 году Мехмед организовал морскую и сухопутную карательную экспедицию в Азию. Захватив сначала порт Амастри, последний торговый пункт генуэзцев на Черном море, он посредством переговоров забрал себе и город Синоп. Затем отправился походом на земли Узун-Гасана, который, не получив никакой поддержки от своих караманских союзников, отступил в восточном направлении. Его мать, принцесса Сара, христианка сирийского происхождения, прибыла к султану от его имени, нагруженная подарками, и согласилась на мирный договор, по которому Узун-Гасан обязался не помогать Комнинам из Трапезунда. Но когда принцесса Сара попыталась убедить Мехмеда не подвергать себя опасностям, связанным со штурмом города, он ответил: «Мать, в моей руке меч ислама».

Выступив в поход со своими войсками, Мехмед совершил трудный переход через Понтийский горный хребет, в то время как его флот осадил Трапезунд с моря, хотя и без особого успеха. После восемнадцатидневного перехода авангард турецкой армии под командованием Махмуд-паши, великого визиря султана, появился под стенами города. Турки не привезли с собой осадной артиллерии, у них почти не было кавалерии, и, более того, путь снабжения армии был крайне ненадежен. Но император Давид не был воином. Брошенный своим самым могущественным союзником, он не имел желания погибнуть среди развалин города и империи, как это сделал его героический соплеменник, император Константин. Предпочитая мир и выживание, Давид был вполне готов принять предложения, сделанные ему Махмудом через греческого сановника сомнительной лояльности, а султан, в свою очередь, оказался более восприимчивым к миролюбивым призывам принцессы Сары.

Итогом стал мирный договор, не делавший чести грекам, по которому османская армия вступала в Трапезунд без помех. Последний император с семьей и чиновниками двора вместе с их золотом и другим ценным личным имуществом по милости султана были доставлены специальным судном в Стамбул, а Сара была вознаграждена за посредничество подарком в виде горсти драгоценных камней. С населением города османы обошлись не столь лояльно. И мужчины и женщины были обращены в рабство и разделены между султаном и его сановниками, мальчики были зачислены в корпус янычар, а большое число семей было лишено собственности и депортировано в Стамбул для увеличения числа жителей города.

Дни Комнинов тем не менее были сочтены. Не прошло и двух лет, как император Давид снова стал тайно плести интриги против османов с Узун-Гасаном. Султан заключил его в новую тюрьму Семи башен, расположенную внутри городских стен Стамбула, и здесь несколько месяцев спустя Давид и остальные Комнины — его брат, семеро сыновей и племянник — были убиты. Более того, султан распорядился, чтобы их тела не предавались земле, а были брошены на съедение бродячим псам и хищным птицам.

Мехмед в ходе Трапезундской кампании включил в свою империю большую часть северного прибрежного района Малой Азии с тремя важными черноморскими портами. В последующей кампании, имевшей место после смерти в 1464 году Ибрагим-бея, великого эмира Карамана, и развала его династии семью недовольными сыновьями, он аннексировал путем захвата почти весь Караман, воинственного соперника турок на протяжении последних 150 лет. Это должно было привести к фактическому османскому контролю над Киликией и азиатским побережьем Средиземного моря.

Обезопасив таким образом на какое-то время тылы на востоке, Мехмед вновь обратил свой взор на запад. Здесь его целью было не что иное, как полное, неделимое османское господство над всем Балканским полуостровом. Дабы достичь этого, Мехмед теперь должен был «округлить» свою территорию на оконечностях, подобно тому как это было сделано на Греческом полуострове, и консолидировать ее в качестве базы для дальнейших завоеваний в Западной Европе. К северу за Дунаем лежала Валахия, которой правил уже упоминавшийся Влад Дракул, иначе Дракула, один из монстров мировой истории. Его жестокость намного превосходила все известные примеры, обычные для того века, и сделала его одним из чудовищных персонажей легенды.

Несмотря на все это, султан был склонен оставить Дракулу в покое, пока тот исправно выплачивал дань и не беспокоил турецких соседей. Но в 1461 году Дракул оформил союз против турок с королем Матиашем Корвином, который наследовал Хуньяди в качестве правителя Венгрии. Мехмед направил посла, чтобы заманить Дракулу с долгами по дани в Стамбул, вместе с контингентом валахов для османской армии. Командующему своими войсками на Дунае Мехмед приказал устроить засаду и взять Дракулу в плен еще по пути в Стамбул. Но ситуация коренным образом изменилась в ходе стычки, в которой личная гвардия Дракулы обратила турок в бегство, и по его приказанию посол и командующий были посажены на колья, причем самый большой кол достался старшему по рангу. Затем Влад Дракул переправился через Дунай и вторгся в Болгарию во главе армии, с которой он разграбил османскую территорию и убил большинство населения.

В ответ на это султан, движимый жаждой мести, повел в Валахию большую армию. В ходе кампании турки наткнулись на «лес трупов», в котором гнили останки двадцати тысяч болгар и турок, посаженных на колья и распятых на крестах. Это был один из мрачных примеров массовых казней и экзекуций, которые Дракул любил устраивать для собственного удовольствия и в назидание своим соседям. Армия султана, хотя и измотанная стремительными схватками в ходе непривычной для нее мобильной партизанской войны, в конце концов одолела противника и вынудила Влада Дракулу бежать в Молдавию, а османский командующий смог положить к ногам своего суверена две тысячи отрубленных голов валахов. На посту правителя Валахии Влада сменил его брат Раду, бывший заложником в Стамбуле — красивая внешность привлекла внимание султана и сделала одним из самых любимых его пажей. При Раду Валахия стала вассальным государством, но не считалась турецкой провинцией.

Однако двумя годами позже фаворит султана был изгнан из страны соседним правителем Штефаном Молдавским, правителем масштаба Хуньяди, который во главе бесстрашно действовавшей крестьянской армии дважды срывал попытки турок вновь вернуть к власти Раду. В конце концов Штефан был разбит лично Мехмедом с армией отрядов татар, набранных в Крыму после захвата там генуэзской колонии Черноморским флотом турок. Они были брошены на Молдавию с севера. Здесь, в дельте Дуная, возникла новая потенциальная османская угроза флангу Хуньяди. Но пока Мехмед был вынужден, считаясь с венгерской угрозой, уйти из Молдавии и оставить ее незанятой.

Тем временем в 1463 году Мехмед обратил внимание на северо-запад, на Боснию, еще одно государство-данника, которое граничило с Сербией и требовалось ему в качестве базы для новых агрессивных кампаний на западе. Босния находилась в уязвимом положении не только из-за династических, но и из-за религиозных распрей. Некогда ортодоксальная Босния присоединилась к Римско-католической церкви и опиралась на сильную поддержку папы, которая до некоторой степени была чисто внешней. Более того, в Боснии нашла себе убежище крупная секта еретиков, богомилов, которым папа пытался противостоять, направляя миссии францисканцев. Однако еретики состояли в дружбе с турками, которые обеспечивали им защиту в своих османских провинциях. Так что они были постоянно хорошо информированы о происходящем в Боснии и соблазняли местное крестьянство обещаниями свободы. Уже с 1461 года король Боснии Стефан ожидал вторжения султана, чья «неутолимая жажда господства», как он предупреждал папу, «не знает границ». Обращаясь к папе за поддержкой, Стефан указывал, что завоевание его королевства приведет к вторжению в Венгрию, а затем в Венецию и другие части Италии. Более того, «он часто говорит также о Риме, который тоже мечтает получить».

Ответом папы было прибытие легата, который, насколько это было возможно, увенчал Стефана славой и оказал давление на короля Венгрии, чтобы тот договорился с ним. Но король Венгрии был готов на это, только если Стефан откажется от выплаты дани османам. Султан пришел в бешенство и немедленно направил в Боснию армию, принял капитуляцию стратегически важной крепости Бобовац и, согласно обычаю, поделил ее жителей на три части: одну, которая останется в городе, вторую для дележа между его пашами и третью для отправки в Стамбул с целью пополнить городское население. Затем Мехмед послал своего великого визиря Махмуд-пашу с авангардом армии, чтобы захватить короля Стефана и крепость, в которую тот сбежал со своим войском. Стефан капитулировал при условии, с которым Махмуд согласился в письменной форме, что ему будет сохранена жизнь.

Однако это обещание не понравилось Мехмеду, проводившему политику умерщвления любого правителя завоеванных им стран. Поэтому султан посоветовался с находившимся в его свите святым персом, который услужливо заявил, что с точки зрения исламского закона обещание помилования, данное неверному его починенным, не является обязательным для властелина. И последний король Боснии был обезглавлен лично святым человеком в присутствии султана или, возможно, самим султаном. Османское правление Боснией было с этих пор принято, по крайней мере богомилами, которые в большом количестве стали обращаться в ислам. Соседняя горная территория Герцеговины какое-то время сохраняла относительную независимость, но в конце концов тоже была включена в империю сыном завоевателя Баязидом II.

Последним бастионом между вторгающимися турками и побережьем Далмации и итальянскими островами оставалась Албания. Здесь Скандербег, «защитник Христа», как называл его папа, все еще продолжал сражаться и править, поощряемый венграми, венецианцами и другими итальянскими государствами, как это делал еще со времен Мурада II более двадцати лет назад. С течением времени Скандербег стал почти легендарным героем христианского Запада. Своей независимостью Албания во многом была обязана как природным условиям — неприступности горных хребтов, так и боевому духу своего народа, тех закаленных жителей высокогорий, объединенных в кланы, которых Скандербег сплотил и по-прежнему твердо удерживал под своим руководством. Турки могли бы занять долины Албании, но они постоянно терпели бы неудачи, как это уже испытали на своем опыте полководцы Мехмеда, при штурме горных вершин.

В 1466 году султан лично повел в Албанию большое войско. После того как его авангард разграбил окрестности, Мехмед появился с основным ядром армии и осадил окаймленную скалами крепость Круя. Но только осада, благодаря прочности стен и мужеству гарнизона, продвигалась медленно, тогда как Скандербег с мобильными силами постоянно наносил ощутимые удары осаждавшим с тыла, перерезая их линии снабжения. В конце концов султан в гневе удалился в направлении Дураццо, оставив своего пашу продолжать осаду крепости. Довольно скоро осаждавшие были отброшены, причем их отступление превратилось в беспорядочное бегство из страны.

Мехмед, после сооружения под его контролем крепости в Эльбасапе, вернулся к наступлению на следующий год, исполненный решимости все же захватить Дураццо, из кото рого беженцы тысячами переправлялись в Италию. Но Круя держалась, и султан не смог добиться успеха. Положение изменилось только после кончины в 1467 году Скандербега и последовавшего за ней развала кланов, которые он объединял. Легенда гласит, что, узнав о смерти Скандербега, султан несколько преждевременно воскликнул: «Наконец-то Европа и Азия принадлежат мне! Несчастное христианство. Оно потеряло и свой меч, и свой щит».

К этому времени Османская империя уже находилась в состоянии войны с Венецианской республикой, которой Скандербег завещал свои владения. Война, причиной которой послужил спор из-за господства над различными морскими базами, все еще удерживаемыми Венецией, периодически возобновлялась на протяжении шестнадцати лет.

* * *

Передышка в ней наступала только во время летних кампаний, когда султан отправлялся в Азию. Здесь усиливалось давление со стороны альянса венецианцев и других итальянских папских сил, а также христианских держав, сохранявших дипломатические отношения с Узун-Гасаном и его племенем Белого барана. Запад натравливал одни восточные страны на другие, пытаясь остановить продвижение турок. Узун-Гасан был вполне готов откликнуться на подобные предложения. Он намеревался пройти по следам Тимура, осуществив вторжение в Центральную Анатолию при поддержке анатолийцев из Карамана и других мест, которых Мехмед лишил их земель, тем самым вынудив искать защиты Узун-Гасана в Персии. Ради этого он собирал внушительную армию в Эрзинджане, в то время как его союзники захватили и разрушили Токат. Они безуспешно атаковали Амасью, губернатором которой был сын султана Баязид, захватили Кайсери, разорили район Ангоры и проникли на запад вплоть до Акшехира.

Пришло время для масштабного возмездия турок. Этой конфронтации предшествовал обмен угрожающими письмами между двумя правителями — как это было между Тимуром и Баязидом. В ответ на высокомерное послание Узун-Гасана, хваставшего своими победами в Персии и заявлявшего, что он больше не боится никакого врага, Мехмед написал письмо, в котором надменно обращался к нему, как к рядовому персидскому хану. Султан упрекнул хана в гордыне и предупредил, что его власть вскоре может кануть в бездну.

Осенью 1472 года, после консультации астрологов, что было его привычкой перед принятием любого важного решения, Мехмед переправился в Азию с большой армией и двинулся на восток. Перезимовав в Амасье, султан весной пошел дальше на восток к Эрзинджану. Узун-Гасан, не удержавшийся от восклицания при виде приближающейся огромной армии султана, занял позицию так, чтобы его правый фланг прикрывался течением Верхнего Евфрата, а тыл — горным хребтом. Здесь, у Терджана, самый молодой и любимый военачальник султана, Хасс Мурад-паша — потомок Палеологов, который лишь недавно поднялся до поста губернатора Румелии, а здесь командовал колонной легкой кавалерии, — с юношеским безрассудством решил начать необдуманную атаку, которая завела его прямо в засаду, подготовленную противником. Его отряд был окружен и в основном истреблен, а сам Хасс Мурад утонул в водах Евфрата.

Султан, будучи в гневе от этого поражения, в котором он обвинил великого визиря Махмуд-пашу, и расстроенный смертью своего любимца, приказал отступить. Но говорят, что до этого он увидел сон, о котором поведал своим военачальникам, чтобы те придали мужества солдатам. Во сне Мехмед сражался врукопашную с Узун-Гасаном и сначала был повержен тем на колени, но затем, восстановив силы, нанес хану такой удар в грудь, что на землю упал кусок его сердца. В реальности же, когда Мехмед отводил свою армию через горы к северу от Эрзинджана, Узун-Гасан внезапно появился на склонах справа от него. Сражение завязалось у Башкента, и после восьмичасового боя вождь «белобаранных» был побежден и его войска обращены в бегство, понеся потери в десять раз большие, нежели противник. Лагерь Узун-Гасана со всем его имуществом попал в руки турок. Султан лично провел три дня на поле боя, наблюдая за казнями пленных, но, как и следует покровителю науки и искусства, сохранил жизнь группе ученых и ремесленников, которые были отправлены в Стамбул. Когда армия Мехмеда направилась на запад, ее сопровождали три тысячи пленных туркменов, которых казнили во время похода из расчета четыреста человек в день.

Узун-Гасан и его соплеменники, рассеявшиеся по обширной территории, не были окончательно уничтожены, и сразу после сражения Венеция возобновила с ними дипломатические отношения. Никто не сомневался, что Узун-Гасан снова поднимется и накопит силы. Но пока султан Мехмед не ожидал новых угроз с этого направления, и, действительно, Узун-Гасану было суждено умереть в 1478 году.

Стремясь извлечь пользу из смерти Скандербега, Мехмед снова направил свои войска на Албанию. Его многочисленная армия, ведомая боснийским евнухом по имени Сулейман-паша, разбила лагерь перед крепостью Скутари, расположенной на одинокой, нависающей над Адриатикой скале высотой 400 футов, которая была нужна султану, чтобы обезопасить тылы для операций через Адриатику. Вдоль всего побережья крейсировал венецианский флот, укрепленный рыболовными лодками на озере Скутари с целью обеспечения города продовольствием. Осада с помощью пушек, отлитых на месте, как это теперь практиковал султан, продолжалась шесть недель, после чего значительные участки стен были обращены в пыль. Затяжной заключительный штурм стоил туркам больших потерь, включая гибель около дюжины военачальников, при этом огромное число солдат погибло от жажды и лихорадки, свирепствовавшей на окрестных болотах. В конце концов Сулейман снял осаду, разбил свои пушки и погрузил металл на спины верблюдов. Радость жителей Скутари была безудержной. Ее сдерживала только мучительная жажда и множество смертей из-за употребления несвежей воды. Но ни у кого не было иллюзий относительно того, что битва за Албанию завершена. Люди понимали, что Великий Турок наверняка вернется. Он действительно сделал это тремя годами позже, еще раз осадив «орлиное гнездо» Круи. После блокады, которая длилась больше года, крепость сдалась, принужденная к этому голодом, заставившим ее обитателей питаться мясом кошек и собак. Несмотря на обещание предоставить возможность безопасно уйти из города в качестве альтернативы османской оккупации, большая часть жителей была обезглавлена по приказу султана.

После этого все внимание Мехмеда снова сосредоточилось на Скутари, последнем бастионе Запада. Из его крепости можно было видеть столбы дыма, поднимавшегося над албанскими деревнями, разрушенными бандами турецких поджигателей. Город внутри цитадели обстреливали горящими снарядами, изготовленными из тряпья, смоченного маслом и смолой, — они причиняли большой ущерб. Старики и дети прятались в подвалах своих домов, все остальные были обязаны сбивать огонь с крыш, которые иногда приходилось срывать, чтобы предотвратить дальнейшее распространение огня. Турки предприняли два решающих штурма, не возымевшие существенного успеха, и султан с основной массой войск решил отступить, оставив часть отрядов, чтобы продолжать блокаду крепости. Теперь она была практически полностью изолирована на оккупированной территории, и начало голода в ней было лишь вопросом времени. Жители питались хлебом и водой. Мяса не было никакого. В городе не осталось даже крыс и мышей.

На другом берегу Адриатики, итальянском, воцарились страх и уныние, поскольку последствия турецких набегов на побережье Далмации становились все более тяжелыми. Турки варварски выжигали близлежащие окрестности, и то и дело раздавался колокольный звон на колокольне собора Святого Марка в Венеции, возвещавший о пожаре. Налетчики из Боснии, разорившие горные провинции Венгрии, в 1477 году повернули на запад. Отряд турецкой кавалерии появился в районе Фриули, в самом начале Итальянского полуострова. Кавалеристы разграбили города и деревни в долинах рек Изонцо и Тальяменто и нанесли поражение венецианцам в сражении, развернувшемся на долине к северу от Венеции. Они достигли берегов Пьяве, откуда их лагерные костры и горящие деревни были видны охваченным тревогой венецианским сенаторам с колокольни собора Святого Марка. Осенью турки ушли, нагруженные трофеями и оставив после себя море огня, без разбора поглощавшего крестьянские дворы и виллы, замки и дворцы.

В следующем году набеги через Изонцо возобновились в еще больших масштабах, как раз во время созревания урожая. Десятки тысяч турок, относившихся к нерегулярным войскам, сеяли панику по всей стране. Воины Мехмеда уже кричали: «Мехмед, Мехмед, Рома, Рома!» Уже до английского королевского двора дошла тревога — люди понимали огромную опасность для христианского мира от турок, которые «стоят у ворот Италии и, как знает каждый, очень сильны».

Для венецианцев настало время искать мира, и условия договора были согласованы с султаном в 1479 году, подтвердив право турок на владение Скутари, Круей и островами Лемнос и Негропонт (Эвбея), наряду с Мани, гористым полуостровом на юге Мореи. Остальные территории, захваченные Венецией в ходе шестнадцатилетней войны, были возвращены туркам, но с правом венецианцев свободно вывести свои гарнизоны и вывезти оружие и снаряжение, тогда как турки вернут венецианцам места, оккупированные их собственными войсками в Морее, Албании и Далмации. На венецианцев была наложена большая ежегодная дань, в обмен на которую им вернули право свободной торговли и разрешили иметь консульство в Стамбуле для защиты своих гражданских прав. Так Мехмед принудил самую сильную морскую державу в Эгейском и Средиземном морях принять его условия. Он расчистил моря для вторжения в Италию турецкого флота с армией под командованием Гедика Ахмед-паши. Спустя несколько месяцев после подписания мирного договора султан захватил несколько островов в Ионическом море, ставших морской базой для дальнейшего нападения на берега Италии.

Оно состоялось в 1480 году на Отранто, расположенном в «пятке» полуострова. Цель была выбрана вместо Бриндизи — первого из запланированных объектов, ввиду отсутствия береговых укреплений. Городок Отранто был захвачен врасплох эскадроном кавалерии, при этом было много пожаров и крови. Восемь сотен его жителей были зверски убиты за отказ принять ислам и позже канонизированы римским папой. Окружающая территория была разграблена. Удары наносились в направлении Бриндизи, Лечче и Таранто, но были отражены отрядом, подошедшим из Неаполя. Султан надеялся использовать Отранто в качестве плацдарма для дальнейшего завоевания Италии. Но оставшиеся в живых горожане бежали и отказались вернуться в город и взять на себя снабжение войск оккупантов продовольствием, так что туркам пришлось вывести большую часть воинов, оставив только небольшой контингент, снабжавшийся по морю с берегов Адриатики, возможно с помощью венецианцев. Ходили слухи, что Мехмед собирался лично прийти в Италию с армией, и страх перед решающим вторжением турок был настолько велик, что папа римский подумывал о бегстве в Авиньон. Но вместо этого он мобилизовал помощь из самых разных источников, таких как Генуя, Испания и Португалия. Однако султан со своей армией так и не появились. Он переключил свое внимание на восток, в сторону острова Родос, покинув итальянские земли.

Островная крепость рыцарей ордена госпитальеров, иначе говоря, рыцарей святого Иоанна, иоаннитов, последних крестоносцев, остававшихся на Родосе, играла ключевую роль для обороны Анатолии и морского господства турок в восточной части Средиземного моря. Рыцари, руководимые неукротимым великим магистром Пьером д’Обюссоном, уже на протяжении нескольких лет ожидали нападения на остров и приложили все силы, чтобы сделать крепость неприступной, а также накопили запасы на три года осады. Они заключили договоры о союзе с мусульманскими правителями Египта и Туниса. Недооценив эти оборонительные меры, турки под командованием адмирала флота Месих-паши, потомка Палеологов, провели зимой 1479 года конную разведку в северозападной части острова, но обманулись в надежде захватить крепость врасплох. Войска Месиха были отброшены, и он вернулся в Психос (Мармарис), что на материковой части напротив острова, чтобы дождаться прибытия более крупных сил весной. Они прибыли в срок по суше из Геллеспонта. Турецкая армия насчитывала семьдесят тысяч человек, ее сопровождала армада из более пятидесяти морских судов, доставивших тяжелую артиллерию.

После многих недель обстрела, не сломившего стойкое сопротивление, на последней неделе июля был начат решительный штурм — в тот самый день в другом конце Средиземноморья турки высадились в Отранто. О приближении штурма турки сообщали весь предыдущий день, от рассвета до заката, непрерывным разрывающим ушные перепонки грохотом: звучали крики, звуки труб, звон цимбал и бой барабанов. Таков был военный обычай турок, хотя и лишавший их фактора внезапности, но существенно поднимающий их боевой дух, а также снижающий его у противника. На это рыцари отвечали фанфарами и перезвоном церковных колоколов. В крепость было переброшено множество обращений, в которых утверждалось, что паша поднял черный флаг, что город будет разграблен, а жители убиты или проданы в рабство. Затем на штурм пошли башибузуки. Они бурным потоком устремилась через разрушенные крепостные валы и вверх по развалинам Итальянской башни, на которой водрузили турецкое знамя. За ними стремительным шагом следовали сплошные ряды янычар.

Месих-паша, уверовав, что победа будет за ним, выбрал этот момент для сообщения войскам о запрете заниматься грабежами, поскольку сокровища Родоса принадлежат султану. Это в конечном счете сломило боевой дух османских войск. Теперь уже крестоносцы, сражавшиеся под знаменами Святого Спасителя, Девы Марии и святого Иоанна Крестителя, бросились блокировать путь к башне, сойдясь с захватчиками лоб в лоб на узком бастионе у подножия башни, убивая турок до тех пор, пока стены и рвы не заполнились трупами. В завершение отряд рыцарей силой пробился в башню, перебил засевших в ней турок и сбросил их знамя на землю. При виде этого остатки павших духом турецких солдат стали в беспорядке отступать и в итоге побежали, по свидетельству очевидца, «подобно свиньям», безжалостно преследуемые рыцарями.

Осада была снята. Турецкие войска вновь погрузились на суда и собрались вместе в Мармарисе, чтобы отправиться в обратный путь в Стамбул. Здесь великий адмирал был лишен звания и получил скромный пост в Галлиполи. Город Родос лежал в развалинах. Но над ним возвышался белый крест святого Иоанна на красном фоне знамени — торжествующий символ веры. Ему оставалось развеваться здесь еще половину века. Теперь, после того как на протяжении жизни целого поколения одна военная кампания следовала за другой, дни Мехмеда Завоевателя приближались к концу.

Глава 10

В стремлении создать новую мировую исламскую империю Мехмед Завоеватель был озабочен не только тем, чтобы сплотить и расширить территорию Византии, но и создать на ее основе качественно новое государство, с новыми институтами — административными, правовыми, экономическими и социальными. Квазинезависимые открытые общества приграничных беев-гази, которые объединились со всеми своими различиями, чтобы заложить его основы, теперь были окончательно интегрированы в общественную и политическую структуру централизованного имперского государства.

По существу, это была военная теократия, как и Византия, представлявшая принцип «правления Бога». Над ней при посредстве высокоорганизованной бюрократии султан должен был осуществлять абсолютную власть. Задача Мехмеда, как он себе ее представлял, заключалась в устранении или, по меньшей мере, трансформировании и подчинении своему контролю каждого элемента, который мог бы угрожать или соперничать с его личной властью. Как властитель, назначенный Богом, править мог он, и только он один. Чтобы гарантировать своей династии сохранение навсегда этого божественного полновластия, он узаконил практику братоубийства, которая и так уже преобладала в его империи: «Ради благополучия государства один из моих сыновей, которому Бог дарует султанат, может на законных основаниях предать своих братьев смерти. Это право одобряется большинством правоведов».

Великий визирь султана, в отличие от визирей предыдущих правителей, был его управляющим, послушным исполнителем приказов суверена. Хотя он не мог принимать решения по государственным делам, великий визирь в рамках своих полномочий пользовался более широкой властью, чем его предшественники. До сих пор султан всегда лично председательствовал на заседаниях Государственного совета — дивана, который был так назван по месту, на котором он сидел, как веками сидели в шатрах его предки-кочевники. Но Мехмед в ходе своего правления передал эту привилегию великому визирю, перестав часто посещать заседания дивана, но наблюдал за ними, оставаясь невидимым, из расположенного над залом заседаний зарешеченного помещения, называвшегося «Глаз султана». Так поступали и его преемники.

Говорят, что изменение системы явилось результатом случая, когда одетый в лохмотья туркоман случайно забрел на заседание дивана и спросил на грубом диалекте своего народа: «Ну и который из вас — счастливый император?» Султан был разъярен, и великий визирь убедил его, что в будущем, дабы избежать подобных оскорблений его священной особы, дела дивана должны находиться в руках одних только визирей. Так великий визирь фактически стал главой правительства, держателем государственной печати. Он обладал, как заместитель султана, большими светскими полномочиями, определяя ответственность для каждой ветви гражданской администрации, осуществляя контроль над назначением и работой чиновников.

Стройная система гражданской администрации, которой управлял великий визирь от имени своего господина, опиралась на четыре «столпа империи» — это понятие уходило корнями к четырем шестам шатров ранних османских правителей. Число «четыре», применительно к столпам, имело священный смысл, символизировавший также четырех ангелов, которые, согласно Корану, поддерживают трон; четырех соратников Пророка, которые стали четырьмя праведными халифами; четыре ветра небесных.

Первым столпом был сам великий визирь. Подобно другим высокопоставленным сановникам, он носил почетный титул паши, буквально означавший «нога султана» — примерно так же приближенные монарха среди древних персов именовались его глазами и руками. Великий визирь пользовался особым отличием — ему было разрешено демонстрировать в качестве регалий паши пять бунчуков, тогда как три других визиря, подчиненные ему, имели только три бунчука. Эта эмблема появилась еще во времена наездников-кочевников в турецких степях. В трех областях государственного управления эти министры, хотя и обладали автономией в пределах своих полномочий, касавшихся соответственно общих, правовых и финансовых вопросов, были подотчетны непосредственно султану.

Второй столп объединял ответственных за отправление правосудия — двух кадиаскеров, армейских судей, в обязанности которых входило назначение других судей, одного для Анатолии и другого для Румелии. Третий столп образовывали дефтердары — счетоводы или бухгалтеры, четыре казначея государственной казны, отвечавшие за финансовое и фискальное управление. Четвертым и последним столпом были нишанджи, канцлеры и государственные секретари, которые готовили эдикты султана и ставили на них оттиск его подписи, тугру или нишан, в качестве его печати. Наконец, имелись еще аги, командиры, или офицеры, разделенные на два класса — внешние, выполнявшие военную функцию, как ага янычар, и внутренние, относившиеся исключительно ко двору султана.

Эта система, модифицированная и дополненная Завоевателем, была кодифицирована в Канун-наме, книге, название которой произошло от греческого слова kanon и арабского kanun. Эта Книга законов была составлена к концу правления Мехмеда по его указанию. Она содержала описание иерархии государства, его обычаев и церемоний, обязанностей и институтов, доходов и штрафов, которые государство было уполномочено вводить.

Канун-наме отражала не мусульманские, а турецкие традиции государственности. Османская империя, как и другие мусульманские державы, традиционно управлялась согласно господствующему Корану, священному, или шариатскому, закону. Но по мере того как империя увеличивалась в размерах и становилась более сложной, возникла необходимость дополнить кораническое право государственным, расширив его положения и адаптируя их к меняющимся условиям. Мурад I положил начало этим изменениям, а Мурад II продолжил. Новое столетие, принесшее множество новых административных функций и проблем, сделало необходимой новую кодификацию Мехмеда II, которая в последующие века была расширена и, в свою очередь, заменена новыми сводами законов. Они включали постановления и распоряжения самого султана, которые он, согласно османской традиции, будучи падишахом, то есть сюзереном империи, имел абсолютное право принимать без вмешательства высших лиц исламского правового истеблишмента. Но за рамками положений этого государственного закона, известного как урфи, то есть дополнительный, султан продолжал придерживаться обязательных ограничений закона шариата, основанного на первичных исламских источниках — Коране, записанном слове Бога; Сунне, или мусульманском священном предании; и откровениях первых четырех великих халифов. Его имперские эдикты, или хатти-шерифы, считались второстепенными (нижестоящими), и любой важный политический акт султана предполагал предварительное одобрение фетвой (правовым мнением) главного муфтия, ведущего авторитета в области исламского права.

Канун-наме описывала также обычаи и формальности двора султана, которые в своей жесткой иерархичности, помпезности, роскоши и замысловатом церемониале во многом повторяли византийскую модель — особенно это касалось «порядка церемоний», заложенного в X веке Константином Порфирогенетом (Багрянородным). В первую очередь, речь шла об изъявлениях покорности, которых султан, как и византийские императоры, требовал от иностранных послов. Традиционный возглас приветствия султану напоминал приветствие базилевсу (василевсу). Этот титул имели византийские императоры, и подданные считались их рабами. Византийские хроники действительно все еще называли султана базилевсом — исламским базилевсом.

Как и в Византии, такие вопросы, как дворцовая церемония, одежда и этикет, были изложены в мельчайших подробностях. Мехмед, со своей стороны, определил, что ранг и обязанности каждого дворцового чиновника должны быть узнаваемы по цветам одежды. Визири, например, носили зеленые одежды, камергеры — ярко-красные. Что касается исламской иерархии, муфтии носили белые одежды, представители улемы — лиловые, муллы — небесно-голубые. Цвет обуви также имел значение. У государственных служащих она была зеленого цвета, у дворцовых чиновников — светло-красная. Помимо цвета, важным был и стиль костюма — покрой рукавов, применявшийся для отделки мех, но главное — форма тюрбана и бороды его обладателя. В исламском обществе головной убор имел особое символическое значение. Тюрбан был предназначен исключительно для мусульман. Предполагалось, что немусульмане, франки или греки, будут носить шапочки красного, черного или желтого цвета, а их обувь должна отличаться по цвету от обуви мусульман — туфли и сапоги греков, армян и евреев должны были быть черного, фиолетового и голубого цвета соответственно.

Лишь в одном случае Мехмед II отошел от традиций своих османских предков, отдав предпочтение примеру Византии. Раньше султаны были доступны для своих подданных и могли общаться с ними в относительно неформальной обстановке. Но с завоеваниями в Европе и под влиянием Византии пришла забота о священном характере личности суверена наряду с обычаем изоляции, уместным для величия, применительно не только к его гарему, который стал надежно охраняться евнухами, но и к самому султану. Мехмед уже отошел от практики своих предков, которые свободно делили стол со своими подданными, и даже от практики своего отца, Мурада II, который ограничил до десяти человек число тех, кто мог обслуживаться с ним за одним столом. Мехмед питался в одиночестве, издав декрет, «отлучивший» от монаршего стола всех визирей и других чиновников: «Это не моя воля, чтобы кому-то подавали на стол пищу вместе с моим императорским величеством, исключая тех, в ком течет королевская кровь».

В своем первом дворце, выстроенном на третьем холме, Мехмед не смог достичь достаточной изоляции, поскольку дворец был расположен за не вполне подходящими стенами, в квартале города, слишком населенном, чтобы можно было претендовать на должную отчужденность. Этот фактор повлиял на выбор места для нового дворца, Великого сераля, или Дворца Пушечных ворот. Его он начал строить в 1465 году в центре бывшего византийского Акрополя — на мысе, господствующем над местом слияния трех морей — Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, который стал известен как мыс Сераль. Планы строительства дворца, разработку которых доверили персидским, арабским и греческим архитекторам, были настолько грандиозны, что его завершение, как изначально предполагалось, потребовало бы двадцати пяти лет. Но благодаря исключительно высокому уровню оплаты труда, щедрому бакшишу, раздаваемому рабочим, и большой движущей силе личного контроля Мехмеда дворец был закончен в течение одной четвертой части намечавшегося срока. Внутри его высоких крепостных стен с тремя воротами и двумя внутренними дворами располагались бесчисленные здания, спроектированные большей частью в форме элегантных беседок. С каждой стороны (об этом пишет современник султана, греческий биограф Критовул) были «обширные и очень красивые сады, в которых росли все вообразимые растения и фрукты. Вода, свежая, чистая и пригодная к питью, лилась в изобилии с каждой стороны; стаи птиц, съедобных и певчих, гоготали и щебетали; везде бродили стада и домашних и диких животных». Тут в зимнее время между кампаниями султан скрывался от взглядов публики, появляясь на улицах города только в случае возникновения государственных дел и в сопровождении усиленной охраны.

Планируя этот новый Сераль, Мехмед намеревался создать новую модель придворной жизни турок на многие века вперед. Дворец был разделен на две основные секции — внешний двор, отведенный для официальных служб и кабинетов султана, включая помещение дивана, и внутренний двор, с тронным залом и апартаментами султана, помещениями для евнухов и пажей. Веком позже он превратился в Дом блаженства, отведенный под апартаменты женщин султана и, соответственно, включивший его гарем. Сам Мехмед предпочел расположить гарем в другом месте, в его прежнем дворце на третьем холме, который вместе с 370 евнухами остался таким образом центром его частного домохозяйства.

В Сераль вели трое последовательно расположенных ворот. Первые ворота, связывающие Сераль непосредственно с городом, назывались Имперскими воротами, или Баб-и-Хумайн. На них сохранилась надпись, сделанная в память его основателя: «Султан Мехмед. Тень и дух Бога среди людей, монарх этой земли, господин двух континентов и двух морей, востока и запада, покоритель города Константинополя». С ранних времен турки использовали дворцовые ворота для отправления закона и справедливости, и, возможно, именно эти ворота, традиционно повторяющие очертания величественного главного входа (портала) султанского шатра с четырьмя шестами, передали турецкому правительству название Порта, или, как впоследствии его стали именовать европейцы, Высокая (Блистательная) Порта.

Ага, или привратник, регулировавший сообщение между Сералем султана и внешним миром, был главой белых евнухов, контролировавших официальную часть дворца и персонал. Он, по сути, был церемониймейстером, а также доверенным лицом султана. Ему подчинялась целая иерархия других белых евнухов, выполнявших разные функции камергеров двора. Параллельно ему существовал начальник черных евнухов, ага, контролировавший тех, кто служил в помещениях для женщин, впоследствии переведенных внутрь Сераля. Использование евнухов, неизвестных ранним османским султанам, было обычаем, заимствованным у Византийской империи, которая в свою очередь позаимствовала его на Востоке. Поскольку ислам запрещал кастрацию, османы ввозили евнухов из христианских стран, в то время главным образом с Кавказа, при посредстве торговли, которая, как и торговля рабами, в основном находилась в руках евреев.

Главный белый евнух контролировал весь персонал двора султана, в то время состоявший примерно из 350 человек. Все они были бывшими христианами, как и все гражданские и большинство военных чиновников Османского государства, от великого визиря и его коллег-визирей до провинциальных губернаторов, владельцев фьефов, сборщиков налогов и исполнительных чиновников различных рангов. Все они входили в «Рабскую челядь» султана, прототипом которой был Сераль. Они были личными рабами своего хозяина и оставались таковыми на протяжении всей жизни, независимо от любого продвижения по службе и властных полномочий, которых они могли достичь. Это был продукт синтеза двух институтов, военного и гражданского. Он изначально произошел от девширме, или закона о наборе, который европейцы назвали «законом внесения дани детьми». На основании его был создан корпус янычар, после чего он развился и при Мураде II стал инструментом не только военного, но и гражданского управления. Мурад создал новый более эффективный правящий аппарат взамен старого, который унаследовал и, в свою очередь, усовершенствовал его сын.

Сила и значимость этой системы заключалась главным образом в том факте, что она не была наследственной, а значит, исключала формирование потомственной аристократии и знати, такой как старинные османские роды. Она предохраняла от политического соперничества абсолютную власть султана. Имелись основания утверждать, что, если бы рабами султана были мусульмане, они стали бы злоупотреблять этой привилегией. Их родственники в провинциях угнетали бы крестьянство, отказывались платить налоги, восставали против местных властей. «Но если христианские дети принимают ислам, они становятся ревностными в вере и врагами своих родственников». Иноземный гость Стамбула, барон Венцеслав Вратислав, позже выразился следующим образом: «Никогда… я не слышал, чтобы о каком-нибудь паше говорили, и не видел ни в Константинополе, ни во всей Турции, чтобы какой-либо паша был турком по рождению; напротив, паша всегда был похищенный, или захваченный в плен, или обращенный в турка».

Источником этой системы была дворцовая школа для пажей султана, расположенная в стенах Сераля. Ее целью были отбор и продвижение под контролем наследственного султана членов этого ненаследственного правящего класса с равными для всех возможностями, элиты, набранной единственно по принципу достоинств. Она действительно была призвана создать для Османского государства меритократию, уникальную для аристократического мира того времени. Стремлением султана Мехмеда было расширение и развитие этой школы, и последующая необходимость в больших площадях, возможно, повлияла на выбор им Сераля в качестве места для его нового дворца. Школа неизменно поддерживалась высоким уважением Мехмеда к образованию и использованию интеллекта и его пониманием потребности в просвещенных чиновниках, как гражданских, так и военных, по мере расширения империи. И под руководством султана она превратилась в крупную школу государственного управления, прекрасно организованную и функционирующую без перебоев.

На идею создания подобного инструмента для подготовки правящей элиты из его подданных — христиан по происхождению с самого начала повлияло осознание удивительной личной преданности его пажей, иными словами, их потенциальной ценности как силы, которая могла бы противостоять янычарам с их бунтарскими наклонностями. Она была нацелена на создание типа османского государственного служащего, который был бы одновременно воином, государственным чиновником и верным мусульманином и который должен был также стать, выражаясь словами итальянского автора XVI века, «литератором и джентльменом отточенной речи, глубокой учтивости и честной морали». Отныне и впредь, располагая таким многообещающим материалом, дворцовые школы готовили из среды своих питомцев четырех из каждых пяти великих визирей. Преуспевая на протяжении трех с половиной столетий на основе общих принципов, установленных Мехмедом, и еще полтора века на несколько измененной основе, они вносили жизненно важный и постоянный вклад в османскую историю.

Под административным контролем главного белого евнуха, при содействии Имперского казначейства, с одной стороны, и хозяйственной службы султанского двора, с другой, школа формировалась, в соответствии с возрастом учеников, из двух подготовительных школ и двух школ профессиональной подготовки. На раннем этапе ученики разделялись на тех, кто имеет высокий интеллект, и тех, кто склонен к работе руками. На всю подготовку отводилось четырнадцать лет, причем период ученичества длился семь-восемь лет. Большинство пажей после периода ученичества не становились личными слугами султана, а после предварительной подготовки назначались на младшие военные и правительственные посты. В более поздние годы своего правления Мехмед учредил третью школу профессионального обучения, Зал султанской опочивальни, в которой занимались примерно сорок пажей под началом четырех чиновников — оруженосца, конюшего, смотрителя гардероба и мастера тюрбанов. В каждой школе был свой первый чиновник, ответственный за порядок и дисциплину, и второй чиновник, управлявший хозяйством, наряду с библиотекарем, регистратором, казначеем и имамом, а также тремя муэдзинами. Много внимания уделялось индивидуальным способностям учеников, выявлению их инициативности и лидерских качеств. Ученики поощрялись к изучению выбранных ими предметов. Поощрения внутри дворцовой школы, как и в государственных учреждениях, опирались на жесткую систему, при которой пажи «награждались за малейшую услугу своему господину и наказывались за малейшую провинность».

Целью дворцовой школы, после создания возможностей для изучения Корана и ознакомления с принципами исламской теологии и права, было, по сути, гражданское образование, с акцентом скорее на мастерство государственного управления и военную науку, чем на религию. Ничего подобного не было в исламе. Несмотря на это, преподавательский состав привлекался в первую очередь из улемы, мусульманских «священников» и профессоров священного права. Но к ним Мехмед добавил учителей, ученых и писателей, взятых из лиц, принадлежавших к его двору. Благодаря им имелась возможность вести обучение по греческой и латинской модели, так что Османское государство даже сравнивали с Республикой Платона. В эту «республику» вскоре начали возвращаться византийские греки, бежавшие в Италию во время захвата Константинополя.

Учебный план дворцовой школы, идея которого принадлежала Мехмеду, сочетал в себе в равной мере гуманитарное образование, физическое воспитание, подготовку к физическому труду и профессиональное обучение. Гуманитарное образование включало изучение турецкого, арабского и персидского языков с акцентом на турецкий язык, которым при всех его сложностях нужно было досконально и быстро овладевать. Также велось глубокое изучение арабского алфавита, грамматики и синтаксиса, персидской литературы с ее поэзией и вниманием к рыцарству и романтизму. Преподавали историю Турции и математику — арифметику и, вероятно, геометрию. Ученики применяли на практике те искусства, ремесла и науки, к которым, по наблюдениям специалистов, имели наибольшие способности. Среди этих предметов была турецкая музыка, как военная, так и вокальная. Хор дворца устраивал для султана регулярные концерты, а также приветствовал его песней за полчаса до рассвета и через полтора часа после захода солнца и обращался к нему с музыкальными приветствиями по всем торжественным случаям.

Физическая подготовка состояла из гимнастических упражнений, помогающих пажам поддерживать отличное здоровье, силу и ловкость. Они занимались практически всеми видами спорта: стрельбой из лука, борьбой, фехтованием, метанием дротиков и ранней формой поло, с мячом, прикрепленным к шнуру. Большую важность имело искусство верховой езды, так как многие из пажей направлялись на службу в кавалерию, и, чтобы лучше соответствовать армии, они становились искусными не только в верховой езде, но и в других видах ратного мастерства.

Наконец, все, кроме янычар, осваивали на практике избранный ими вид деятельности или ремесла из числа преподававшихся в различных школах профессиональной подготовки. Сами султаны поступали так же. Мехмед II стал искусным садовником, посвящавшим значительную часть своего досуга уходу за дворцовыми садами, где он любил выращивать не только цветы и деревья, но и овощи. Существует предание, что он однажды вырастил гигантский огурец, которым особенно гордился, но тот исчез. В бешенстве он вспорол живот одному из садовников и обнаружил остатки огурца в его желудке. Селим I и Сулейман I были искусными ювелирами, Абдул-Хамид II — столяром-мебельщиком, умевшим изготавливать сложные инкрустации. Другие представители правящей династии занимались такими ремеслами, как вышивка, изготовление луков, заточка ножей и мечей. Пажи учились готовить напитки и любимые блюда султана, стирать льняные изделия, изготавливать тюрбаны, стричь волосы, брить, делать маникюр и исполнять различные функции в турецкой бане.

За пределами столицы и Блистательной Порты администрация Османской империи была тесно связана с организацией и развитием армии, руководителями которой были внешние, или военные начальники — аги, в отличие от внутренних аги султанского двора. Они представляли собой исполнительную власть султана, подобно тому как кади (судьи), привлеченные из улемы, представляли его судебную власть. Деление османской территории на провинции под усиливающимся централизованным контролем было обусловлено военными факторами. Империя была поделена на две половины — Анатолию и Румелию, каждая под контролем генерал-губернатора, или бейлербея — паши с двумя бунчуками. Каждая подразделялась и напрямую управлялась через санджаки, или районы, контролируемые военными губернаторами, санджак-беями, каждый из которых получал знамя (штандарт), или санджак, как символ власти султана. Санджак-бей был пашой с одним бунчуком, в задачу которого входил сбор и руководство войсками султана в пределах его территории, поддержание порядка в интересах общественной безопасности и обеспечение регулярной уплаты налогов. Во время правления Мехмеда Завоевателя в Азии насчитывалось двадцать санджаков, а в Европе — двадцать восемь.

Каждая из этих провинций, в свою очередь, подразделялась на ряд фьефов, больших и маленьких феодальных владений — зеаметов и тимаров — как повелось со времен первых султанов. Они жаловались, с определенными правами на крестьян, живущих на этой земле, кавалеристам турецкого происхождения — сипахам. Отряды таких кавалеристов являли собой основную массу вооруженных сил империи. Они должны были быть готовы в любую минуту призвать своих людей к оружию в количествах, указанных санджак-беем. В случае неспособности сделать это сипах лишался своего фьефа, который в любом случае не передавался по наследству, как на Западе. В случае смерти сипаха только небольшая часть фьефа переходила бы к его сыну, который был обязан заслужить право на владение поместьем больших размеров своими военными подвигами.

Так что основная часть сельскохозяйственных земель на территориях империи теперь принадлежала государству и контролировалась центральным правительством, которому не мешало право частной собственности. Мехмед превратил в тимары большие поместья землевладельцев-христиан, имевших право собственности на землю, и земли монастырей. Теперь султан продолжил этот процесс с помощью присвоения, как «земель короны», прочих владений, и частных и коллективных. Некоторые из них были выделены в качестве фьефов его визирям и другим чиновникам с такими же ограничениями принципа наследования. Но основную массу он предназначил для увеличения численности кавалерии.

Широко распространенная и расширившаяся система тимаров, порожденная необходимостью содержать большую имперскую армию на основе средневековой экономики, стала главным рычагом администрации, воздействующим на финансовую, социальную и аграрную политику для удовлетворения военных потребностей империи. Это была система «фрагментарного владения», при которой государство, сипах и крестьянин делили права и обязанности в отношении земли. Государство владело землей. Сипах был уполномочен государством собирать с крестьян определенные оговоренные доходы в обмен на его военную службу и военную службу его всадников. Крестьянин — райя — обрабатывал землю, пользуясь ее плодами в обмен на налог и свой труд, ради поддержания собственной семьи. Земля переходила к его сыновьям после его смерти. В этом, в общих чертах, выражалась суть мудро организованной, тщательно проработанной и строго соблюдавшейся при правлении султана Мехмеда государственной феодальной организации, которая соединила к взаимной выгоде его производящие классы и вооруженные силы.

Этих владевших тимарами сипахов и их конников, вооруженных традиционными средневековыми видами оружия — лук, меч, щит, копье и булава, к концу правления Мехмеда насчитывалось около сорока тысяч человек. Они отличались от сипахов Порты, собственных дворцовых войск султана. В случае войны их силы дополнялись, как и во времена Османа, нерегулярной кавалерией, или акынджи — эти воины набирались из масс населения, жившего за счет права грабить земли, которые они оккупировали, а также пешей милицией, введенной Орханом, — азабами.

Но главную силу армии по-прежнему составляли янычары, пехотные части, состоявшие из безземельных рабов христианского происхождения, численность которых во времена Мехмеда возросла до десяти тысяч человек. Они имели более высокое денежное содержание и современное огнестрельное оружие. Янычары составляли ядро пехоты, в то время уникального войска на Востоке, где всегда преобладала кавалерия, и не имели себе равных на Западе, ни в одной стране, с которой турки вступали в конфликт. В столице они были единственным регулярным войском, которое могло стоять там гарнизоном, под началом своего аги, во дворце султана. Во время военных действий только они могли составлять гарнизоны вновь захваченных крепостей и их ответственность распространялась за пределы крепостных стен. Янычары не подчинялись юрисдикции провинциальных властей, получая распоряжения непосредственно от султана, который лично назначал их командиров. Таким образом, янычары служили центральному правительству в качестве эффективного противовеса любой местной оппозиции, которая могла возникнуть на территории империи. Они играли свою роль преданных слуг династической линии сильных османских султанов, со времен Орхана твердо решивших обуздать рост такой независимой феодальной знати, как существовала в средневековой Европе.

По всей империи с уничтожением Мехмедом старого правящего класса и его замещением министрами, которые были его личными рабами, остались только служебные ранги, которые давали свободную возможность для дальнейшего продвижения по службе. Это было гибкое общество, в котором слуга мог превзойти своего господина, а господин — своего вышестоящего начальника, где ремесленник мог возвыситься до уровня великого визиря, а великий визирь — опуститься до уровня ремесленника. И все это принималось как естест венные личные проблемы, не ведущие к утрате положения в обществе. Таким, основанным на имперских милостях и наградах за заслуги был социальный и административный организм этой исламской империи, отличавшийся от любой империи на христианском Западе. В общей социальной структуре Османской империи этого времени привилегии рождения как таковой не существовало. Все, находившиеся ниже уровня абсолютного суверена, были равны в глазах закона и своих соотечественников. Государство османов было меритократией, в котором привилегии нужно было заработать.

Доходы государства в первую очередь поступали от подушной подати, которую платили только покоренные немусульмане, райя. Они составляли большинство крестьянского населения и значительную часть городского населения, особенно в европейской части Турции. Сами турки-мусульмане и обращенные в ислам, так же как и в прошлом, были освобождены от этого налога, но были обязаны, в случае ведения в их районах военных действий, выплачивать десятину со своего имущества, включая стада, зерновые, урожаи риса и ульи. Когда же в ходе сражения место, расположенное на берегу моря, у входа в ущелье, на перевал или в лес, приобретало стратегическое значение, жители данного района, райя или нет, освобождались от налогов в обмен на трудовую повинность, выполняемую в интересах общества или в порядке помощи войскам. Другие налоговые источники включали дань, выплачиваемую такими государствами, как Валахия, Молдавия и Республика Рагуза.

Однако основная часть дохода империи поступала от различных государственных учреждений и предприятий — таможни и портовых сборов, сборов за помол зерна, паромных переправ, сборов за взвешивание грузов, монополии на такие товары, как соль, мыло и воск для свечей. Все они, вместе с некоторыми промышленными предприятиями и природными ресурсами, включая рудники по добыче серебра, меди и свинца, часто передавались государством концессионерам. Это было выгодно обеим сторонам, но могло приводить к общественным и финансовым злоупотреблениям и чрезмерной эксплуатации средств производства. Другие средства, используемые султаном для увеличения доходов в те моменты, когда он нуждался в крупных суммах денег, чтобы поддерживать на должном уровне вооруженные силы (которым приходилось постоянно находиться в боевой готовности), включали периодические девальвации денег путем чеканки новых монет и скупки старых по заниженному курсу. Эта мера, равнозначная по эффекту налогу на серебряные деньги, вызывала недовольство народа, особенно когда чиновники, известные как «искатели серебра», направлялись в провинции для досмотра домов и конфискации припрятанных монет.

Более конструктивным, однако, оказался придуманный Мехмедом способ финансировать свои кампании с помощью торгово-экономического развития и последующего увеличения доходов государства. Предшественники Мехмеда, стремясь положить конец привилегированному политическому положению франков в Леванте, отменили их право на беспошлинную торговлю, начиная с последних лет существования Византии, и наложили на них налог в размере 10 процентов от стоимости товаров. Теперь же Мехмед удвоил его, что вызвало бурное недовольство франкских купцов. Но в действительности их торговля должна была увеличиться благодаря развитию после завоевания Константинополя большей степени политической стабильности во всех владениях султана и открытию безопасных путей сообщения между удаленными районами. Повысилась, следовательно, возможность преуспевания посредством более тесной и более общей экономической интеграции. Но внутри империи другие немусульмане, особенно греки, армяне и евреи, с этого времени стали стремиться вытеснить итальянских купцов.

Не только Стамбул с его быстрым развитием, но и другие города, такие как Бурса, Адрианополь и порт Галлиполи, извлекли пользу из энергичного роста торговли. В Западной Анатолии начало быстро развиваться хлопчатобумажное производство, в Ангоре и вокруг нее — производство шерстяных тканей, в Стамбуле и Бурсе производили шелк, откуда его экспортировали на западные рынки. Бурса, последний пункт на пути шелковых караванов из Персии, стал международным торговым центром. В числе прочих товаров здесь торговали специями, доставляемыми через Дамаск из Индии и Аравии. Подобного рода товары поступали или по старым сухопутным торговым путям, пересекавшим Анатолию, через Адану и Конью, или по морю из египетских и сирийских портов в Адалью и Аланью, в то время как железная руда и другие товары экспортировались из Анатолии в Египет. И в этом — обратном — направлении Бурса также стала центром экспорта европейских шерстяных изделий на Восток.

Мехмед Завоеватель, поставивший себе цель обеспечить полное использование ресурсов своей страны, значительную часть своей неуемной энергии уделил, по рекомендациям западных советников, вопросам развития торговли и финансов. Кроме того, с самого начала своего правления Мехмед посвятил себя делу реорганизации административных управлений, и в особенности казначейства, методы сбора налогов которым были перестроены на эффективных и деловых началах. В подобных практических делах Мехмед превзошел своего отца. В интеллектуальном аспекте он был обязан поблагодарить своего отца за первоклассное образование, правда после не вполне удачного начала. Мехмед свободно владел шестью языками — турецким, греческим, арабским, латынью, персидским и еврейским — и имел, благодаря своим многочисленным наставникам, основательную подготовку в области исламской и греческой литературы, философии и, в меньшей степени, в науках.

Он развил в себе интерес и глубокое уважение к западной культуре — как и к восточной. После захвата Константинополя султан привлек к своему двору многих итальянцев, включая представителей латинской гуманистической школы и специалистов в других областях знаний. Разумеется, его цель была, по крайней мере частично, политической — ему необходимо было обладать знаниями о мире, который он мечтал покорить, по истории и географии Запада, в особенности Апеннинского полуострова, его системах управления, религиозных верованиях, его внутренних противоречиях и дипломатических интригах, вооруженных силах и военной стратегии. Мехмед полагался и на опытных иностранных советников, специалистов в вопросах коммерческой и финансовой политики. С помощью ученых он собрал для своей библиотеки в Серале ряд классических рукописей, на которых основывались его научные занятия, а также работы греков по христианской религии, которые для его удобства были переведены на турецкий язык.

На более поздних этапах своего правления, будучи всегда свободным от запретов ислама на изображения человека, он распространил свое покровительство на западную живопись и скульптуру, и некоторые итальянские художники посетили его двор. Главным среди них был венецианец Джентиле Беллини, который прибыл в 1479 году в ответ на обращенную к дожу просьбу султана прислать ему «хорошего художника». Беллини провел в Стамбуле пятнадцать месяцев, и его принимали с особой благосклонностью. Он написал портреты султана и других важных персон двора. Существует рассказ о том, как Беллини однажды показал султану картину, изображавшую обезглавливание Иоанна Крестителя. Мехмед долгое время размышлял над увиденным, а затем раскритиковал изображение, объяснив на основании личного опыта, что человеческая шея, после того как отрубят голову, выглядит короче и более сморщенной, чем это передал художник. Беллини украсил внутренние апартаменты Сераля рядом фресок и других живописных произведений. Все эти работы Ренессанса были убраны, как «непристойные», после смерти Мехмеда его сыном-иконоборцем Баязидом II, продавшим все картины на открытом рынке. Большинство работ пропало, кроме портрета султана, приобретенного венецианским купцом и спустя века оказавшегося в Национальной галерее в Лондоне. Помимо просьбы прислать из Венеции хорошего художника, Мехмед попросил также прислать и хорошего скульптора, специалиста по бронзе. Точно неизвестно, кто был послан в ответ на его просьбу. Хотя одним из гостей при дворе султана был Констанцо де Феррара, который изготовил для султана медальон.

Но сам Мехмед Завоеватель не был выдающимся деятелем Ренессанса. Он был сувереном средневековой империи, непоколебимо верившим в те традиции ислама, посредством которых он стремился, как святой воин, сохранить Pax Ottomanica на всей территории бывшей ортодоксальной христианской империи. В культурном плане ему был несравненно ближе Восток, чем Запад. Мехмеда всегда привлекала Персия. Его притягивал шиизм, неортодоксальный ислам Персии с его братствами дервишей. Но на практике он был не способен примирить его ереси с более жесткими суннитскими принципами своего собственного ортодоксального исламского государства. Ведь, согласно турецкой пословице, «тот, кто читает персидское, теряет половину своей веры».

Тем не менее Мехмед читал и особое расположение, которое он оказывал персам сначала в интеллектуальной, а затем и в управленческой сфере, вызывало зависть турок. Число персов, живших и писавших в Османской империи под его покровительством, было большим, чем в любое время до или после него. Помимо юристов, большинство из них были поэты, и османские поэты пользовались персидским стихом в качестве модели, преобразовывали его, придавали турецкую форму — особенно великие эпические творения Фирдоуси и лирику Хафиза. Сам Мехмед написал около восьмидесяти поэм на турецком языке — ни одна из них не отличалась особыми достоинствами — и приобрел известность как «рифмующий султан». Он поощрял занятия литературой, ежемесячно выплачивая пособия поэтам и другим мастерам литературного жанра. В то же время он многое делал для продвижения карьеры своих бывших профессоров, людей интеллектуальных и других профессий. Он любил беседы в своем дворце в окружении известных ученых и богословов.

Но в этой обстановке науки прогрессировали сравнительно медленно. Сам Мехмед интересовался астрономией, но главным образом как фоном для астрологии. Он никогда не предпринимал важных шагов, особенно в военном деле, не проконсультировавшись сначала у любимых астрологов при дворе. Дата и даже час события должны были быть точно определены положением планет. Все еще малоразвитой у турок оставалась медицинская наука, и личные медицинские советники султана были по большей части евреями из Италии. Известной личностью среди них был Джакопо де Гаете, который под именем Якуб-паши достиг должности визиря и на протяжении более чем тридцати лет пользовался большим влиянием при дворе султана не только в медицинских, но и в финансовых вопросах и сопровождал султана во всех его военных походах. Венецианцы, постоянно стремившиеся убить Мехмеда, за двадцать лет предприняли через своих агентов не менее четырнадцати попыток отравить его и с этой целью пытались заручиться поддержкой Джакопо, но безуспешно.

Здоровье Мехмеда не было крепким. Повод для тревоги появился в тридцать лет, когда он стал сильно полнеть, результатом чего явились острые проявления наследственного артрита, которые временами делали слишком болезненным пребывание в седле, что было для него привычно во время военных кампаний. Очень любивший хорошо поесть и — в этом отношении он был плохим мусульманином — выпить, султан с годами становился все более тучным. Он страдал от острых приступов подагры и колик, зачастую в течение долгого времени не мог покинуть свой дворец. В последующих поколениях средняя продолжительность жизни османских правителей сократилась. За полтора века только одному из них удалось прожить чуть больше пятидесяти лет. В 1479 году, когда Мехмеду было за сорок, у него появилась опухоль на ноге, озадачившая врачей. К концу следующего года, когда Беллини писал его портрет, султан был явно больным человеком.

Весной 1481 года Мехмед переправился со своей армией в Азию и начал продвижение на юг, ведя кампанию, назначение которой, в соответствии с его привычкой, держалось в секрете. Возможно, он планировал лично возглавить еще один поход на Родос. Или у него имелись планы относительно владений мамлюкского султана в Египте. Но по пути у Мехмеда началось сильное обострение колита, усилившее проявления подагры и артрита, от которых он мучительно страдал. Личный врач султана — перс по национальности — дал ему лекарство, оказавшееся неэффективным и которое, как заявили его недруги, было чрезмерной дозой опиума, предписанной по указанию его сына Баязида. Когда Якуб-паша наконец добрался до постели своего господина, он объявил, что эта доза была фатальной. Ничего нельзя было сделать. Мехмед Завоеватель скончался 4 мая 1481 года, в час полуденной молитвы, в возрасте сорока девяти лет.

«Великий Орел мертв». Так посыльный передал эту новость в Венецианскую республику. Запад мог снова вздохнуть, освобожденный от страха перед Востоком. Он оставался свободным от угроз с этой стороны еще сорок лет. На деле султан Мехмед II, несмотря на большое число военных кампаний, не слишком расширил границы империи. Он потерпел неудачу под Белградом, на Родосе и под Отранто. Тем не менее он утверждал, что стал хозяином двух морей и двух континентов. Как завоеватель, султан Мехмед окончательно закрепил основы великой исламской империи; как государственный деятель, он создал внутри империи структуру нового и прочного исламского государства со своими институтами, традициями и политикой, достойными того, чтобы наследовать имперским цивилизациям классического Рима и христианской Греции. Мехмед на деле был ревностным защитником ортодоксального христианства и уже только за это главное достижение может оцениваться в исторической перспективе как выдающийся монарх Средних веков.

Часть третья. Зенит империи

Глава 11

XVI веку было суждено увидеть величайшего из всех османских султанов, Сулеймана I, известного миру как Сулейман Великолепный, а его собственным подданным как Сулейман Законодатель. Правнуку Мехмеда II предстояло расширить Османскую империю и поднять ее выше, чем помышлял сам Завоеватель. Но пока еще порок братоубийства, присущий Османской династии, после смерти Мехмеда вырвался на свободу, положив начало продолжительному периоду борьбы между двумя его сыновьями, Баязидом II и его младшим братом принцем Джемом.

Султан Баязид, полная противоположность своему отцу, был миролюбивым человеком, вдумчивым ученым, мистиком в убеждениях, строгим в привычках и терпимым во взглядах, не стремившимся к завоеваниям. Современные писатели называли его «соблюдающим законы». Он был первым османским султаном, отказавшимся от практики обязательного личного руководства армиями на поле боя. Джем, напротив, будучи на двенадцать лет моложе, был человеком действия, увлекающимся и романтичным, сильным и храбрым, имеющим вкус к наслаждениям прелестями жизни. Он любил искусство и, живя среди поэтов, сам стал незаурядным поэтом. «В его руке, — писал биограф, — чаша Джамшида заменила печать Соломона, и с ним вместо барабана победы был слышен голос менестрелей».

После смерти Завоевателя Джем немедленно взялся за оружие и заявил свои претензии на трон, к чему благосклонно относился его отец. Однако порядок престолонаследия у османов постепенно стал зависеть от власти янычар, а они предпочли Баязида, как более явно выражающего традиции гази. Пользуясь поддержкой некоторых чиновников и народа, янычары резко выступили против последнего великого визиря Завоевателя, Караманлы Мехмед-паши, и его политики. Джем, который поддерживал его, был губернатором Карамана со столицей в Конье, расположенной ближе к Стамбулу, чем Амасья, где губернатором был Баязид. Но Баязид, при поддержке оппозиции, сумел первым достичь столицы. Здесь он обещал янычарам требуемые ими дары и уступки и таким образом гарантировал свое восхождение на трон.

Янычары, ожидая прибытия Баязида, захватили контроль над столицей и, сговорившись с некоторыми придворными, умертвили великого визиря, после чего пронесли его голову на копье по улицам города. Затем они перехватили и посадили на колья эмиссаров, которых визирь направил к Джему. В благодарность Баязид дал обещание отказаться от непопулярной практики девальвации денег, проводимой его отцом, и вернуть земли, которые тот отделил под фьефы, их частным владельцам и религиозным учреждениям. В общем, Баязид был склонен изменить политику отца и вернуться к политике деда — Мурада II.

Однако Джем был боец и не хотел сдаваться. Подняв знамя восстания против Баязида, при поддержке войска Карамана и туркоманских племен Тавра, он захватил Бурсу, где провозгласил себя султаном. В Бурсе Джем отчеканил собственные монеты, заставил читать публичную молитву в свою честь и правил восемнадцать дней. Он предложил своему брату разделить империю между ними, так чтобы Баязид правил в Европе, а Джем — в Азии. Но войска Баязида выступили против Джема под командованием Гедика Ахмед-паши, лучшего командира его отца и героя янычар, который ради этой цели отменил возобновление своей кампании против Италии из Албании.

Он нанес поражение Джему в двух последовательных кампаниях, всякий раз упуская возможность взять его в плен, но все же вынудил его удалиться в изгнание. Сначала Джем бежал от османов на территорию мамлюков, через Алеппо, Дамаск и Иерусалим в Каир, где его гостеприимно встретил и оказал покровительство Каитбай, мамлюкский султан Египта. Оттуда Джем совершил паломничество к святым местам Мекки и Медины. Вернувшись с помощью своего покровителя в Анатолию, он опять собрал вокруг себя сторонников в Карамане, но был вновь разбит, когда армия покинула его перед Ангорой. Ему пришлось бежать в Киликию.

Баязид, заняв примиренческую позицию, предложил Джему значительные доходы государства Караман, которым тот управлял, если брат добровольно удалится в Иерусалим. «Империя, — утверждал Баязид, — это невеста, которая не может быть поделена между соперниками». Но Джем предпочел искать покровительства у рыцарей ордена святого Иоанна Иерусалимского, госпитальеров на Родосе, где его принял с императорскими почестями Великий магистр д’Обюссон. Позднее был подписан договор, согласно которому Баязид выплачивал рыцарям ордена ежегодную сумму сорок пять тысяч золотых монет, столь долго, сколько его брат будет находиться под их опекой.

Хотя Джем вначале не полностью осознавал это, забота рыцарей о нем по существу была политической по своим мотивам. В руках христианского мира он был драгоценным заложником против османской агрессии. Его покровители, сначала во Франции, а затем в Ватикане и Риме, были на самом деле его тюремщиками, желавшими его использовать, выжидающими подходящего момента, чтобы спустить этого «брата Турка» с цепи на своего, теперь уже общего страшного врага. Он явился, чтобы быть использованным в качестве пешки в дипломатических интригах соперничавших христианских правителей. В конце концов он внезапно скончался в Неаполе, возможно отравленный, во что многие не без основания верили, папой Борджиа, назло королю франков и с молчаливого согласия его брата султана, который мог при необходимости сослаться на закон о братоубийстве как на правовое обоснование любого подобного преступления.

При всех своих миролюбивых намерениях Баязид, как до, так и после смерти Джема, оказался втянутым в маневры европейской дипломатии. В практику европейских государств вошло использование друг против друга в Италии угрозы османской поддержки. Османская империя была теперь фактором, с которым следовало считаться не только на суше, но и на Средиземном море. Баязид, исполненный решимости положить конец всем авантюрам крестоносцев, продолжал наращивать турецкий флот, как это вначале делал его отец. Стремясь с помощью программы массового строительства кораблей достичь господства своего флота на Средиземном море, он использовал флот для возобновления войны с Венецией, когда его наземные и морские силы последовательно овладели Лепанто, Модоном, Короном и Наварино в Греции. Баязид предложил помощь Милану и Неаполю, от монарха которых надеялся добиться уступки Отранто. Но пока Баязид не решился пересечь Адриатику, поскольку Венеция могла рассчитывать на военно-морскую поддержку французов, испанцев и португальцев.

В 1503 году между султаном, венецианцами и этими различными союзниками был подписан мирный договор, который главным образом подтвердил существующий статус-кво. Но война снизила морскую мощь Венеции к выгоде турецкого флота, который после этого стал осуществлять активные рейды не только на восточные, но и на западные берега Средиземноморья. Здесь их приветствовали, как «морских гази», мусульмане Испании и Северной Африки. В то же время Баязид в больших масштабах поощрял торговую и экономическую экспансию своей империи, выгодно торгуя с купцами итальянских государств и поощряя иммиграцию в свои владения новых групп евреев, которых в конце XV века изгоняли из Испании.

В это времен у турок возникли проблемы в Азии с туркоманскими кочевниками — беспокойными племенами, которые с незапамятных времен скитались по пограничным областям Анатолии. Теперь они, благодаря подстрекательству из-за сирийской и персидской границ, постоянно бунтовали против центральной власти. В ходе шести последовательных ежегодных военных операций османы сражались за господство над ними против сил мамлюкского султана в Сирии, и мир был достигнут только ценой османских пограничных уступок мамлюкам.

Недовольство туркоманов возникло из-за введения по мере развития империи власти централизованной администрации, которая стремилась установить над ними контроль и обложить налогом, ограничив их прежнюю племенную автономию и защищая оседлое сельскохозяйственное население от их разрушительных набегов. Носившие красные шапки и известные с тех пор как кызылбаши, или «красноголовые», они были религиозными еретиками. В пограничных регионах Персии их всячески поддерживало духовное и политическое руководство Исмаила, нового правителя, который в 1502 году провозгласил себя персидским шахом. Унаследовав амбиции Узун-Гасана и племенные связи «белобаранных», Исмаил последовал его примеру, ища союза с Венецией, и сам возглавлял набеги на османскую территорию. Тем временем мятежные силы кызылбашей, действуя от его имени, дошли до стен Бурсы, где в сражении погиб великий визирь Баязида Али-паша. Исмаил утверждал, что является прямым потомком Пророка по линии зятя Мухаммеда — Али, и провозгласил официальной религией государства шиизм — ветвь ислама, которая поддерживала законность претензий Али на халифат и к которой (с ее мистицизмом и созерцательностью) народ Персии был особенно привязан. В отличие от шиизма суннитский ислам, который поддерживал претензии рода Омейядов и который был господствующей верой исламского общества, с тех пор стал именоваться ортодоксальным.

Исмаил приобрел известность как великий суфи, а его неортодоксальные верования завоевали широкую поддержку во всей Восточной и Южной Анатолии. Сам Баязид, склонный к мистике, продемонстрировал некоторую симпатию к философским доктринам суфизма. Но ему пришлось отказаться от него, когда суфизм стал использоваться иностранным монархом в качестве инструмента политической подрывной деятельности в его собственных границах. Османские армии выступили против Исмаила, хотя и не вынудили его принять сражение. Но его приход к власти не мог не стать причиной нового конфликта в Османской династии, на этот раз имеющего религиозный характер. Из троих остававшихся в живых сыновей султана — все они управляли провинциями — младший, Селим, был самым энергичным и воинственным, не похожим на отца, но напоминающим деда, Завоевателя. Любимцем Баязида был его второй сын, Ахмед, таланты которого лежали скорее в области управления.

Селим, знавший, что здоровье Баязида слабое, и исполненный решимости претендовать на трон, нанес визит в Стамбул, где заручился поддержкой янычар, ныне недовольных военной бездеятельностью Баязида и вытекающей из этого невозможностью для них пользоваться материальными плодами завоеваний. Однако пока еще Баязид оказался в состоянии помешать младшему сыну и продолжал при поддержке чиновников действовать в пользу Ахмеда. Селим бежал в Крым, где губернатором был его сын Сулейман, будущий великий султан. Здесь он собрал новую армию, обошел с севера Черное море и захватил Адрианополь. Тем временем Ахмед в Анатолии стал еретиком, облачился в красную шапку кызылбашей и собрал войско, чтобы взять Бурсу. Тем самым он пожертвовал поддержкой отца. Селим, договорившись с янычарами, направился с отрядом к Стамбулу, и там Баязид согласился отречься от престола в его пользу. После передачи младшему сыну имперского скипетра смещенный султан попросил разрешения удалиться на родину, в Димотику, но скончался по пути, возможно, был отравлен по приказу сына.

Так началось правление Селима I, Селима Явуза, или Беспощадного, как его стали называть. Его первым действием после восшествия на трон было удушение с помощью шнурка двоих его братьев. Он расширил принцип братоубийства, распространив его также на пятерых своих племянников-сирот, мальчиков пяти лет от роду и старше. Они все были задушены с помощью шнурка, а Селим слушал их крики, находясь в соседней комнате. Обеспечив таким чудовищным методом себе полную власть дома, Селим направил вооруженные силы на восток — в Азию, на какое-то время оставив Европу в покое.

Религиозный и фанатичный в своих побуждениях, новый султан стал делать все возможное для искоренения в своей империи ереси шиизма. Его главным врагом был ее носитель, персидский шах Исмаил. Прежде чем начать против него священную войну, Селим отдал приказ уничтожить около сорока тысяч религиозных последователей Исмаила в Анатолии — деяние сравнимое с современной ему резней в Варфоломеевскую ночь в христианской Европе. За такую борьбу с шиизмом он получил имя Справедливого.

Объявляя свою грядущую кампанию борьбой гази с еретиками, Селим адресовал шаху ряд провокационных и язвительных посланий. Исмаил не поддался на провокацию, предложив поддерживать мирные отношения. Когда Селим и его войска выступили на врага, Исмаил отошел за свои границы, проводя политику выжженной земли, но в конце концов был вынужден дать бой в долине Чалдырана, в котором успех был на стороне Селима. Султан захватил Тебриз, перебил пленных, но отправил в Стамбул несколько тысяч ремесленников и мастеров, которыми город славился, чтобы там они могли заниматься своим ремеслом и обогащать архитектуру османов. В последующих кампаниях Селим оккупировал различные города и территории и в итоге аннексировал высокогорное плато Восточной Анатолии, обеспечив Османскую империю природным стратегическим бастионом против любых вторжений с востока и тем самым кардинально изменив баланс сил в Азии.

В качестве экономического оружия против Персии Селим запретил торговлю шелком, главным экспортным товаром страны, дававшим основную часть выручки серебром и золотом, и выслал на Балканы персидских торговцев шелком в Бурсе. Действуя в том же духе экономической войны, он позже попытался приостановить мамлюкскую торговлю черкесскими рабами с Кавказа.

Одержав победу над Персией, Селим в 1516 году бросил свои силы на мамлюков. До этого времени мамлюки полагались на поддержку османов, с одной стороны, против угрозы со стороны Исмаила, а с другой стороны, на море, против угрозы португальцев в их тылу, возникшей после африканских и индийских плаваний Васко да Гамы. Чтобы достойно ответить на угрозу со стороны португальцев, мамлюкам нужен был от турок лес и другие материалы для строительства кораблей, а также черный порох и оружие.

Но теперь, когда войска Селима приближались к пограничным районам Сирии, престарелый султан мамлюков Кансух аль-Гаури больше не мог позволить себе оставаться нейтральным и направил войско из Египта на север. Это спровоцировало Селима возглавить наступление на Алеппо и наголову разбить войско мамлюков перед городом — при этом султан аль-Гаури был убит. После этого он захватил Дамаск, Бейрут и Газу, в Палестине. Здесь он совершил паломничество к могилам Пророков и к скале Авраама в Иерусалиме.

Во всех завоеванных городах были назначены османские губернаторы. Они обращались с правителями Ливана как с ничтожными вассалами, вели себя более или менее терпимо с евреями и христианами и снизили платы и сборы для паломников в Иерусалим. Селим был более терпимым к христианам, чем к мусульманским еретикам.

На границах Египта султан сделал остановку. В его руках теперь находился ортодоксальный аббасидский халиф Аль-Мутаваккил, который сопровождал армию потерпевшего поражение султана мамлюков. С ним Селим обращался с бдительным почтением. Он написал Туман-бею, преемнику Аль-Гаури в Каире, послание, заявив, что халиф и его судьи поклялись ему, османскому султану, в верности, следовательно, теперь он является законным султаном всех владений мамлюков. Однако он был готов к тому, чтобы оставить мамлюка губернатором в Каире, вассалом, уплачивающим Стамбулу дань.

Когда Туман-бей отказался сдаться и демонстративно провозгласил султаном мамлюков себя, Селим со своей армией пересек Синайскую пустыню. После успешной пробы сил он направил халифа с армией в Каир, обещая, в отличие от его правителей, доброжелательно обращаться с народом Египта и надеясь таким путем успокоить его страхи. На следующий день в честь Селима была прочитана пятничная молитва, что означало конец режима мамлюков. После нескольких дней борьбы в Каире и окрестностях Туман-бей был разбит в сражении вблизи пирамид и повешен на городских воротах, традиционно служивших виселицей.

Селим провел в Каире около шести месяцев, планируя будущее Египта в качестве государства-данника. Осенью 1517 года, оставив генерал-губернатора, он начал вывод армии обратно в Стамбул. Тем временем халиф был заранее выслан вперед, чтобы находиться при дворе, и, в общем, управление халифатом теперь передавалось турецким султанам. Более реальное значение имели перемещение в Стамбул знамени и плаща Пророка, реликвий, обладание которыми символизировало статус султанов как защитников святых мест Мекки и Медины и путей пилигримов в Хиджасе, а следовательно, и ислама в целом. Сулим теперь мог претендовать на роль главы исламского мира, как это делали до него султаны-мамлюки. Поскольку он был самым могущественным сувереном мусульманского мира, все остальные правители теперь, по крайней мере теоретически, считались подчиненными его неоспоримой власти.

Двумя годами позже Селим скончался в муках от рака, в деревне, расположенной по дороге в Адрианополь, заметив чуть раньше, что больше он никуда поехать не сможет. Крупный мужчина со свирепым выражением лица, неистовый по характеру, горящими глазами и холерическим темпераментом, Селим не обладал уважением к человеческой жизни. Рассказов о его импульсивной жестокости великое множество. Говорят, что одним из его самых ранних публичных деяний было убийство ударом меча провинциального губернатора, который вслед за уступками, сделанными султаном янычарам, поторопился потребовать увеличить свой доход. Селим всегда был готов отдать приказ своим немым слугам убить на месте любого человека, осмелившегося возразить или как-то иначе вызвать его неудовольствие.

По этой причине жизни и карьеры его великих визирей были недолгими. Семеро из них были обезглавлены по его приказу вместе с другими чиновниками и военачальниками. Фраза «Чтоб тебе быть визирем Селима» вошла в обиход на турецком жаргоне как проклятие: «Порази тебя смерть!» В качестве меры предосторожности визири выработали разумную привычку брать с собой, когда их вызывали к султану, свои завещания. Один из них рискнул игриво попросить своего господина о неком предварительном уведомлении — когда ему следует ожидать смерти, чтобы успеть привести в порядок свои дела. На это Селим ответил, громко смеясь: «Я уже некоторое время думал, чтобы убить тебя, но у меня сейчас нет никого подходящего на твое место; в противном случае я бы тут же сделал это».

Несмотря на подобные опасности, в желающих занять высшие посты недостатка не было. Ибо вознаграждения были столь же велики, как и риск. Более того, жизнь при дворе Селима была полна событий и возбуждала множеством возможностей для безрассудства и безудержного веселья. Жестокости султана, типичные для духа того времени, компенсировались грубыми удовольствиями, контрастируя с холодной, расчетливой жестокостью его деда Завоевателя. Ибо, несмотря на свое варварство, Селим был также человеком парадоксально высокой культуры, влюбленным в литературу и наделенным талантом к поэзии. Он написал книгу од на персидском языке и щедро покровительствовал ученым людям, беря с собой в военные кампании бардов и историков, чтобы записывать происходящие события и воспевать подвиги османов.

Сверх всего, он был великим воином. Уравняв своими имперскими захватами в исламской Азии завоевания своего деда и его предшественников в христианской Европе, Селим менее чем спустя десятилетие удвоил размеры Османской империи. Ко времени его смерти она простиралась от берегов Дуная до берегов Нила, от Адриатики до Индийского океана. Таким, раскинувшимся далеко на два континента, было теперь имперское наследие его сына Сулеймана.

Глава 12

Появление в 1520 году у Османского султаната нового главы — Сулеймана совпало с поворотным моментом в истории европейской цивилизации. Мрак позднего Средневековья с его отмиравшими феодальными институтами уступал место золотому свету Ренессанса. Зрелые, цивилизованные государства набирали силу под властью молодых суверенов, обладавших выдающимися способностями. XVI век был веком Карла V и империи Габсбургов; Франциска I и дома Валуа во Франции; Генриха VIII и Тюдоров в Англии. Этим трем могущественным монархам теперь противостоял «второй Соломон», двадцатишестилетний султан Сулейман.

На Западе ему предстояло стать составной частью христианского баланса сил. На исламском Востоке Сулейману были предсказаны великие свершения. Десятый османский султан, правивший в начале X века хиджры, он был в глазах мусульман живым олицетворением благословенного числа десять — числа пальцев на руках и ногах человека; десяти чувств и десяти частей Корана и его вариантов; десяти заповедей Пятикнижия; десяти учеников Пророка, десяти небес исламского рая и десяти духов-хранителей, живущих в них. Восточная традиция утверждает, что в начале каждого века появляется великий человек, предназначенный для того, чтобы «взять его за рога», управлять им и стать его воплощением. Такой человек явился в лице Сулеймана — «самого совершенного из числа совершенных», следовательно, ангела небес.

После падения Константинополя и последующих завоеваний Мехмеда западные державы были вынуждены сделать серьезные выводы из продвижения турок-османов. Видя в нем постоянный источник для беспокойства, они готовились противостоять этому наступлению не только военными средствами, но и дипломатическими действиями. Угроза турецкой интервенции, слух о секретном альянсе турок служили полезным орудием дипломатии среди итальянских государств. В этот период религиозного брожения встречались люди, верившие, что турецкое вторжение станет Божьим наказанием за грехи Европы; существовали места, где «турецкие колокола» призывали верующих каждый день к покаянию и молитве. Легенды крестоносцев гласили, что турки-завоеватели дойдут до священного города Кельна, но здесь их вторжение будет отражено великой победой христианского императора — не папы — и их армии будут отброшены за Иерусалим. Когда Карл V стал императором Священной Римской империи, он был всенародно провозглашен, в этом контексте, защитником христианства.

Имперские владения Карла, благодаря сочетанию благоразумных браков и удачных смертей, простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов, через Германию и Австрию, до Испании. Они включали также королевства Неаполя и Сицилии и плацдармы в Мексике и Перу. На унаследованных им австрийских землях за Альпами Карл столкнулся с реальной угрозой со стороны турок-османов, которая теперь, при Сулеймане, еще более возросла.

Хотя он понимал эту опасность, в это время ближайшим и самым активным врагом Карла был Франциск I из Франции, его соперник, потерпевший поражение в выборах претендента на мантию императора Священной Римской империи, с которым он вступил в войну вскоре после восхождения Сулеймана на престол. Честолюбивой мечтой Карла было объединение в Священную Римскую империю всего западного христианского мира под властью Габсбургов. Но Франция оставалась препятствием на пути осуществления мечты о европейских завоеваниях. Она разделяла его германские и испанские владения от его владений в Испании, мешала его замыслам в Северной Италии, где два монарха вели непрекращающиеся пограничные споры, и угрожала морским коммуникациям, от которых зависели его военная безопасность и процветание торговли. Таков был конфликт, разделявший две главные христианские державы, который часто превращал «неверных» из общего врага в потенциального и желанного союзника.

Это и предстояло обнаружить Франциску. Изначально проповедуя великий папский Крестовый поход против турок, он довольно скоро начал искать их поддержки, поскольку они имели общего врага в лице империи Габсбургов. Франциск делал это тайно и двулично, выковывая на основе их соответствующих политических интересов «святотатственный союз Лилии и Полумесяца», который он сначала скрывал от христианского мира, но который в конечном итоге просуществовал, с перерывами и превратностями, почти три сотни лет. Сулейман в нескольких случаях субсидировал Франциска. В 1533 году он послал ему сто тысяч золотых, чтобы помочь создать коалицию с участием английских и германских правителей против Карла. Двумя годами позже Франциск потребовал сумму в миллион дукатов. Венецианскому послу он признался, что видит в Османской империи единственную силу, гарантирующую общее существование европейских государств в противовес императору Габсбургу.

Когда Карл обвинил Франциска в промусульманских симпатиях, тот открыто пообещал присоединиться к Крестовому походу и сразу попытался оправдаться перед султаном через своего посланника в Стамбуле. Пояснения удовлетворили проницательного султана, который отлично понимал потребность французов в союзе с османами, да и сам стал полагаться на этот союз, как существенный элемент структуры своей внешней политики.

Таким образом, Сулейману в Европе XVI века была отведена уравновешивающая роль, которая усиливала в дипломатическом и военном отношении могущество и престиж Османской империи.

Как следовало растущей мировой державе, османы создали службу разведки для постоянного информирования властей о событиях и тенденциях в Западной Европе. Их главными информаторами были венецианцы, которые, несмотря на упадок как великой державы, на протяжении века постоянно участвовали в основных событиях и имели дипломатического представителя при дворе султана. Аналогичным образом они сообщали Западу о характере и деятельности Сулеймана.

Раннее описание нового султана дал венецианский посланник Бартоломео Контарини через несколько недель после его восхождения на трон: «Ему двадцать пять лет, он высокий, но жилистый, с приятным цветом лица. Его шея немного длиннее, чем обычно, лицо тонкое, нос орлиный. У него пробиваются усы и небольшая бородка; тем не менее у него приятная наружность, хотя кожа несколько бледна. Говорят, что он мудрый повелитель, любящий учиться, и все люди ждут хорошего от его правления».

Получивший образование в дворцовой школе в Стамбуле, Сулейман большую часть своей юности был знаком с цивилизованными принципами и занятиями двора, жители Стамбула и Эдирне (Адрианополя) относились к нему с уважением и приязнью.

Сулейман получил также хорошую подготовку в административных делах, будучи юным бейлербеем, или губернатором, трех разных провинций. Он, таким образом, стал государственным деятелем, сочетавшим в себе знания с практическим опытом, человеком действия, остававшимся человеком культурным и тактичным, достойным эпохи Ренессанса, в которой он был рожден. И наконец, Сулейман имел искренние религиозные убеждения, которые сформировали в нем дух доброты и терпимости, без следа отцовского фанатизма. Его вдохновляла собственная роль Предводителя правоверных. Следуя традициям своих предков-гази, он был воином Аллаха, обязанным с самого начала своего правления доказать свою военную мощь по сравнению с силой христиан. Он стремился с помощью имперских завоеваний достичь на Западе того же, что его отцу, Селиму, удалось добиться на Востоке.

В западном направлении его экспансионистские горизонты раскинулись шире, чем даже у Мехмеда Завоевателя. Тщательно изучив историю Александра Великого, Сулейман стал вынашивать честолюбивую идею объединить, как это хотел сделать Искандер, земли и народы Востока и Запада. Причем в стремлении к аналогичной мировой империи он продвинулся гораздо дальше современной османской окраины в Восточной Европе, прямо в имперское сердце самой Центральной Европы.

Здесь он был полон решимости встретиться лицом к лицу с императором Карлом, нанести ему поражение, оккупировать территории и даже затмить его как Повелителя века. Двумя предварительными оперативными территориями, соответственно на суше и на море, стали для него королевство Венгрия, щит центральных владений Габсбургов, и Средиземное море с его христианскими островами и берегами Испании и Северной Африки. Его ближайшими целями были те, которых не смог достичь Мехмед Завоеватель, — город Белград и остров Родос.

В погоне за первой целью он мог воспользоваться преимуществом нынешней слабости Венгрии как звена в цепи оборонительных позиций Габсбургов. В короткой и решительной кампании он окружил Белград, затем обстрелял его из тяжелой артиллерии с острова на Дунае. «Враги, — записал он в дневнике, — отказались от обороны города и подожгли его; они отступили в цитадель». Взрывы мин, подведенных под стены, предопределили сдачу гарнизона, который не получил никакой помощи от венгерского правительства. Оставив в Белграде гарнизон янычар, Сулейман с триумфом вернулся в Стамбул, уверенный, что венгерские равнины и бассейн верховьев Дуная теперь открыты для османских войск. Тем не менее, занятый множеством других дел, султан смог возобновить вторжение только спустя четыре года.

Его внимание в это время переключилось с Центральной Европы на Восточное Средиземноморье. Здесь, на морских путях между Стамбулом и новыми турецкими территориями Египта и Сирии, лежал надежно укрепленный аванпост христианства, остров Родос. Рыцари-госпитальеры из ордена святого Иоанна Иерусалимского, умелые и грозные мореходы и воины, известные туркам как «профессиональные головорезы и пираты», теперь постоянно угрожали османской торговле с Александрией. Они перехватывали турецкие грузовые суда, везущие лесоматериалы и другие товары в Египет, и паломников по пути в Мекку через Суэц, препятствовали операциям собственных корсаров султана, поддерживали восстание против османских властей в Сирии.

И Сулейман решил во что бы то ни стало захватить Родос. С этой целью он направил на юг армаду из почти четырехсот кораблей, а сам повел армию в сто тысяч человек по суше через Малую Азию к месту на побережье напротив острова.

У рыцарей был новый Великий магистр, Вильер де Л’Иль-Адам, человек действия, решительный и мужественный, полностью преданный — в воинственном духе — христианской вере. На ультиматум султана, содержавший привычное предложение мира, которое согласно коранической традиции должно было предшествовать атаке, Великий магистр ответил только активизацией планов укрепления обороны крепости, стены которой были дополнительно усилены после предыдущей осады Мехмедом Завоевателем.

Гарнизон крепости в последнее время получил подкрепление отрядами от разных командиров ордена в Европе и теперь насчитывал по меньшей мере семьсот рыцарей. Это был самый крупный гарнизон из когда-либо собиравшихся на Родосе. Дополнительно Великий магистр сумел, вопреки нейтралитету Венеции, доставить с Крита пятьсот лучников, которые высадились на берег под видом носильщиков и палубных матросов с судов, нагруженных бочонками критского вина и другим нужным провиантом.

Но поскольку это была осада, решающим видом оружия была артиллерия. Турки славились своим мастерством в инженерном деле, и их артиллерия считалась одной из лучших в мире. Они особенно преуспели в искусстве организации и поддержания непрерывного планомерного наступления против укрепленных позиций. Более того, на Родосе Сулейман намеревался дополнить обстрел массовой установкой мин из дымного пороха. Скорее это, чем артиллерийский огонь, должно было стать основным тактическим оружием.

Турки, когда был собран их флот, высадили на остров инженеров, которые в течение месяца разведывали подходящие места для батарей. В конце июля 1522 года подошли главные силы султана, состоявшие из пяти армейских корпусов, которые заняли заранее подготовленные позиции под стенами крепости, образуя полумесяц вокруг пяти бастионов рыцарей из Франции и Германии, Оверни, Кастилии и Арагона, Англии, Прованса и Италии. Так они окружили крепость от моря до моря. На следующий день начался сильный обстрел. Он продолжался в течение месяца в условиях встречного артобстрела, который вскоре рассеял все надежды султана на быстрый захват крепости штурмом.

Однако это, в сущности, было лишь прелюдией к главной операции по минированию крепости. Она включала рытье саперами невидимых сверху подкопов в каменистой почве, по которым батареи можно было продвинуть ближе к стенам, и расстановку мин в стенах и под ними. Это был постепенный подземный подход, редко применявшийся в осадных войнах до этого времени. Наиболее неблагодарная и опасная работа по рытью подкопов пала на «расходную» часть войск султана, состоявшую в основном из крестьян христианского происхождения из таких подвластных ему провинций, как Босния, Болгария и Валахия.

Только в начале сентября удалось продвинуть необходимые силы вплотную к стенам, чтобы начать вести подкопы. Вскоре большая часть крепостной ограды вала была пронизана почти пятьюдесятью подкопами, идущими в разных направлениях. Однако рыцари заручились содействием итальянского специалиста по минам из венецианцев по имени Мартинегро, и он также вел подкопы. Вскоре Мартинегро создал собственный подземный лабиринт тоннелей, перекрещивавшихся с турецкими и контактировавших с ними в разных точках. При этом часто расстояние между ними было немногим больше, чем толщина доски. Он имел свою сеть подслушивания, оборудованную миноискателями собственного изобретения — барабанами из пергамента, которые отражали звуки и сигнализировали о любом ударе вражеской кирки, и команду родосцев, которых обучил пользоваться ими. Также Мартинегро устанавливал контрмины и «вентилировал» обнаруженные мины путем бурения спиральных отдушин, чтобы погасить силу взрыва.

Серия атак, дорого обходившихся туркам, достигла наивысшего накала на рассвете 24 сентября, во время решающего общего штурма, которому накануне вечером предшествовало несколько взрывов вновь установленных мин. Возглавили штурм четырех бастионов, под прикрытием завесы черного дыма от артобстрела, янычары, водрузившие в нескольких местах свои знамена. Но после шести часов сражения, столь же фанатичного, как и любая другая схватка в истории войн между христианами и мусульманами, наступавшие были отброшены, потеряв несколько тысяч человек. В следующие два месяца султан не стал рисковать и устраивать новые штурмы, а ограничился операциями по минированию, которые все глубже проникали под город и сопровождались, если достигали успеха, менее успешными местными атаками. Моральный дух турецких войск был низким, к тому же приближалась зима.

Но и рыцари пребывали в унынии. Их потери, хотя и вдесятеро меньше, чем у турок, были достаточно тяжелыми в соотношении к их численности. Сокращалось количество боеприпасов и запасы продовольствия. Более того, среди защитников нашлись и те, кто предпочел бы сдаться. Они вполне обоснованно доказывали, что Родосу повезло продержаться так долго после падения Константинополя, что христианские державы Европы теперь уже никогда не разрешат свои противоречия и не объединятся, чтобы прийти на помощь Родосу. Также они вели речь о том, что Османская империя после завоевания Египта стала единственной полновластной исламской державой в Восточном Средиземноморье, равной которой нет и не предвидится; ее морская мощь быстро растет, а современная артиллерия настолько сильна, что ей невозможно противостоять. Учитывая вышеизложенное, почетное перемирие с османами дало бы рыцарям надежду на жизнь для выполнения их миссии — поиска новых миров для завоеваний и обращения в христианскую веру. Но де Л’Иль-Адам был крестоносцем-романтиком старой школы святого Людовика, готовым пожертвовать всем, сопротивляясь до смерти, которая озарила бы светом путь всему христианскому миру к триумфальному последнему Крестовому походу против «неверных» — турок.

После возобновления общего штурма, который провалился, султан 10 декабря поднял белый флаг на башне церкви, располагавшейся вне городских стен, приглашая обсудить условия почетной сдачи. Но Великий магистр созвал совет: рыцари, в свою очередь, тоже подняли белый флаг, и было объявлено трехдневное перемирие. Переданные рыцарям предложения Сулеймана включали: разрешение рыцарям и желающим того жителям крепости покинуть ее с имуществом, которое они смогут унести. Тем, кто предпочел бы остаться, гарантировалось сохранение их домов и имущества без каких-либо посягательств, полная религиозная свобода и пятилетнее освобождение от дани. После горячих дебатов большинство совета согласилось, что «Богу было бы более угодно просить о мире и сохранить жизни простых людей, женщин и детей». Великий магистр все-таки настаивал на продолжении сопротивления. Но гарнизон был на пределе сил, и жители угрожали восстанием.

И на Рождество, после осады, длившейся 145 дней, капитуляция Родоса была подписана, султан подтвердил свои обещания и в дополнение предложил корабли для отплытия жителей. Был произведен обмен заложниками, и небольшой отряд в высшей степени дисциплинированных янычар был послан в город. Султан скрупулезно соблюдал согласованные условия, которые были нарушены лишь однажды, без его ведома. Небольшой отряд наемников вышел из повиновения, вырвался на улицы и совершил ряд зверств, прежде чем их удалось вновь призвать к порядку.

После церемониального вступления турецких войск в город Великий магистр исполнил формальности официальной сдачи султану, который отнесся к нему с большим почтением. 1 января 1523 года де Л’Иль-Адам навсегда покинул Родос, выйдя из города вместе со своими сторонниками со знаменами в руках. Потерпев кораблекрушение во время шторма вблизи Крита, они потеряли многое из оставшегося имущества, но смогли продолжать свое путешествие до Сицилии и Рима. На протяжении пяти лет у рыцарей не было пристанища. Наконец им дали приют на Мальте, где им снова пришлось сразиться с турками. Их уход с Родоса стал ударом для христианского мира. Он ликвидировал последнюю серьезную угрозу для турецких военно-морских сил в Эгейском море и Восточном Средиземноморье.

Глава 13

Утвердив превосходство своего оружия в двух успешных кампаниях, юный Сулейман предпочел почивать на лаврах в течение трех летних сезонов, прежде чем приступить к третьей. Он занялся усовершенствованиями внутренней организации правительства: впервые после восхождения на престол посетил Адрианополь, где предался охотничьим забавам, затем озаботился египетским кризисом, где восстание турецкого губернатора Ахмед-паши, отказавшегося от своей верности султану, следовало подавить силой оружия. Командование войсками он доверил своему великому визирю Ибрагим-паше, который отбыл в Каир, чтобы восстановить порядок и реорганизовать администрацию провинции.

Но по возвращении из Эдирне в Стамбул султан столкнулся с бунтом янычар. Эти воинственные привилегированные пехотинцы рассчитывали на ежегодные военные кампании, чтобы не только удовлетворить свою жажду боя, но и обеспечить себе традиционные доходы от грабежей. Они негодовали по поводу затянувшегося бездействия султана. Янычары явно становились ощутимо более могущественными и отлично понимали это, поскольку теперь они составляли уже четверть постоянной армии султана. В военное время они были, как правило, преданными и верными слугами господина, хотя могли и не подчиниться его приказам, запрещающим разграбление захваченных городов, и при случае ограничивали его завоевания, протестуя против чрезмерно напряженных кампаний. Но в мирное время, изнывая от бездействия, не ощущая жесткой дисциплины, а наоборот, пребывая в относительной праздности, янычары становились по-настоящему опасными, особенно в периоды между смертью одного султана и восшествием на трон другого, которые они считали временем вольницы.

Весной 1525 года они начали мятеж, грабя таможни, еврейский квартал, дома высших чиновников и знати. Группа янычар даже ворвалась в апартаменты султана, который, говорят, убил троих собственной рукой, но был вынужден удалиться, когда остальные стали угрожать его жизни, наставив на него луки. Мятеж был подавлен с помощью казни их аги и нескольких офицеров, подозревавшихся в соучастии, а другие офицеры были уволены со своих постов. Солдаты были успокоены денежными выплатами, изрядно опустошившими османскую казну, и перспективой кампании в следующем году. Ибрагим-паша был отозван из Египта и назначен главнокомандующим вооруженными силами империи, став в армии вторым после султана. Армия собиралась для второго вторжения в Венгрию. Захват Белграда открывал для этого путь вверх по Дунаю.

Ибрагим-паша — одна из самых блестящих и могущественных фигур правления Сулеймана. Ему как раз исполнился тридцать один год. По происхождению он был греком из христиан, сыном моряка из Парги, что в Ионическом море. Он родился в том же году — и даже, по его утверждению, на той же неделе, — что и Сулейман. Захваченный еще ребенком турецкими корсарами, Ибрагим был продан в рабство вдове в Магнесии, которая дала ему хорошее образование и научила игре на музыкальных инструментах. В какой-то момент, в пору своей юности, он встретил Сулеймана, в то время наследника трона и губернатора Магнесии, который был очарован им и его талантами и сделал его своей собственностью. Ибрагим стал одним из личных пажей Сулеймана, затем его доверенным лицом и фаворитом.

После восхождения Сулеймана на трон молодой человек был назначен сначала на пост старшего сокольничего, затем последовательно занимал ряд постов при императорском дворе. Ибрагим сумел установить со своим хозяином необычайно тесные дружественные отношения, он ночевал в покоях Сулеймана, обедал с ним за одним столом, делил с ним досуг, обменивался записками через немых слуг. Сулейман, человек замкнутый по натуре, необщительный, молчаливый и склонный к проявлениям меланхолии, нуждался именно в таком доверительном друге, который сумел бы «выманить» его из внутреннего мира и с пониманием отнестись к его планам и идеям как суверена.

Под его покровительством Ибрагима женили, с подчеркнутой помпой и великолепием, на девушке, которую считали одной из сестер султана. Восхождение Ибрагима к власти было настолько стремительным, что вызвало даже у него самого некоторую тревогу. Будучи прекрасно осведомленным о причудливых судьбах чиновников при османском дворе, Ибрагим однажды зашел так далеко, что стал умолять Сулеймана не ставить его на слишком высокий пост, поскольку падение будет для него крахом. Говорят, в ответ Сулейман похвалил своего фаворита за скромность и поклялся, что Ибрагим не будет предан смерти, пока он правит, независимо от того, какие обвинения могут быть выдвинуты против него. Но, как заметил историк следующего века в свете дальнейших событий: «Положение властителей, которые являются людьми и подвержены переменам, и положение фаворитов, которые горды и неблагодарны, заставит Сулеймана не выполнить свое обещание, а Ибрагима — потерять веру и лояльность».

Мятеж янычар, возможно, ускорил решение Сулеймана начать поход в Венгрию. Но также на него оказало влияние поражение и пленение Франциска I императором — Габсбургом — в битве при Павии в 1525 году. Франциск из тюрьмы в Мадриде направил в Стамбул тайное письмо, спрятанное в подошве ботинка его посланника, прося султана об освобождении, путем кампании против Карла, который в ином случае станет «хозяином мира». Обращение совпадало с личными планами Сулеймана в момент, когда Венгрия, страна без патриотизма и фактически без друзей, более, чем когда-либо ранее, пребывала в беспорядке. Там царил раскол между «дворцовой партией» слабого короля Людовика II с его знатью, поддерживавшей императора, но получавшей небольшую поддержку от него и еще меньшую от Запада; и «национальной партией» Яноша Запольяи, губернатора и фактического правителя Трансильвании, с группой менее значительных магнатов; и притесняемым крестьянством, которое рассматривало турок как освободителей. Сулейман, таким образом, смог войти в страну как враг ее короля и императора и друг магнатов и крестьян.

После падения Белграда пограничные стычки турок и венгров продолжались непрерывно с переменным успехом. 23 апреля 1526 года султан, предварительно отдав приказ построить два моста через Саву и Драву — два притока Дуная, выступил в поход на запад с армией, насчитывавшей около ста тысяч человек. Из них приблизительно половину составляло ядро из регулярных войск, включавших пехоту (янычар), кавалерию (сипахов) — из наемных солдат либо владельцев фьефов — и артиллерию. Вторая половина — нерегулярное войско, также включавшее пехоту (азапов) и кавалерию (акынджи). Эти солдаты не получали жалованья, но жили за счет военной добычи. По большей части их использовали либо как «расходный материал» и располагали в первых рядах в начале наступления, либо отпускали в набеги, чтобы опустошить земли, в которые вторгались, и терроризировать их жителей. Все — регулярные, феодальные или нерегулярные войска, в лагере, или на марше, или в бою — были объединены под надзором и властью лично султана, высшего военачальника и правителя, которого можно было видеть в гуще своих сражающихся подданных, всегда вместе с министрами правительства вокруг него.

Погода, сопровождавшая кампанию, была суровой, с проливными дождями, грозами и градом, продолжавшимися большую часть лета. Реки часто становились непреодолимыми препятствиями из-за наводнений, потоки воды смывали дороги, мосты и шатры в лагерях. Поэтому движение было медленным, и прошло почти три месяца, прежде чем войска Сулеймана вошли в прямой контакт с силами противника. Их поддерживала Дунайская флотилия из нескольких сотен небольших кораблей, которую сдерживало сильное течение, из-за чего ей было трудно продвигаться параллельно с наземными войсками. Дисциплина, как обычно, была жесткой. В дневнике султана об этом походе 1526 года говорится: «10 мая. Солдат обезглавлен за то, что вытоптал посевы около деревни Кемаль. …11 мая. Двум солдатам, обвиненным в краже лошадей, отрублены головы». И далее: «5 июня. Два силяхдара (оруженосца) обезглавлены за то, что пустили своих лошадей пастись на неубранных полях». На протяжении всего похода Сулейман с полным доверием относился к Ибрагиму, который, какие бы трудности ни встретились, отправлялся вперед, чтобы разведать и подготовить путь. Так, по прибытии армии в Белград обнаружилось, что мосты через Саву уже наведены. Противник отступил на северный берег Дуная, оставив гарнизон на южном берегу в крепости Петервардейн. Сулейман приказал Ибрагиму захватить город и его цитадель, заверив, что «это будет всего лишь легкая закуска, чтобы он смог продержаться до завтрака в Вене». Ибрагим добился успеха после нескольких атак с решившей дело помощью двух мин, проделавших брешь в стенах цитадели. «Великий визирь, — записал в дневнике султан, — обезглавил 500 солдат гарнизона; еще 300 уведены в рабство».

Затем Сулейман и его армия двинулись в западном направлении вдоль реки к сильной стратегической линии реке Драве, где они ожидали обнаружить первые позиции венгров. Но турки были удивлены, увидев северный берег реки незащищенным. Нерешительные и медлительные с организацией снабжения войск в условиях, когда пограничные крепости одна за другой попадали в руки турок, венгры не смогли побороть взаимные подозрения и договориться о согласованном едином плане кампании. Поэтому жители Эссека, забытые на южном берегу, добровольно сдались султану, который после этого распорядился навести через реку понтонный мост. Эксперты, так утверждает Кемаль-паша-заде, турецкий историк этой кампании, оценили, что такая работа должна занять по крайней мере три месяца. Но «благодаря умелым приготовлениям и разумному энтузиазму великого визиря» она была закончена за три дня. Затем, когда армия перешла на другой берег, мост по приказу султана был разрушен, так что «при всех других перекрытых путях к отступлению его солдаты стояли твердо и непоколебимо на поле битвы, не имея помыслов о бегстве, возможность отступления не проявится даже в зеркале воображения, объятого страхом».

К этому моменту венгры сосредоточили свои войска на равнине Мохача, примерно в 30 милях к северу. Молодой король Людовик прибыл с армией всего лишь в четыре тысячи человек. Но к нему стало прибывать весьма разнородное подкрепление, и в конце концов общая численность его войск, включая поляков, германцев и богемцев, достигла двадцати пяти тысяч человек. Император, когда дело дошло до выделения войск для войны с турками, оказался в зависимости от ряда протестантских сеймов. Они не спешили выделять войска, даже противились этому, поскольку среди них были пацифистские элементы, которые видели принципиального врага не в султане, а в папе. В то же самое время они отличались удивительной быстротой, в собственных религиозных целях, извечного светского конфликта между Габсбургами и османами. В результате в 1521 году Вормский сейм отказался выделить помощь на оборону Белграда, а теперь, в 1526 году, Шпейерский сейм, после долгих размышлений, слишком поздно проголосовал за подкрепления для армии у Мохача.

На поле битвы наиболее проницательные из венгерских военачальников подняли вопрос о стратегическом отступлении в направлении Буды, приглашая тем самым турок последовать за ними и растянуть свои коммуникации, а также выигрывая по ходу дела за счет пополнения от армии Запольяи, в тот момент находившейся всего в нескольких днях пути, и от контингента богемцев, уже появившихся на западной границе. Но большинство венгров, самоуверенных и нетерпеливых, грезило о немедленной боевой славе. Ведомые воинственной мадьярской знатью, которая одновременно не верила королю и завидовала Запольяи, они шумно потребовали немедленного сражения — заняв наступательные позиции на месте. Их оказалось большинство, и сражение произошло на болотистой равнине, растянувшейся на 6 миль, к западу от Дуная — на месте, выбранном так, чтобы могла развернуться венгерская кавалерия, но дающем такие же преимущества более профессиональной и многочисленной кавалерии турок. Узнав об этом безрассудном решении, дальновидный и умный прелат предсказал, что «венгерская нация в день сражения будет иметь двадцать тысяч мучеников и было бы хорошо, чтобы папа их канонизировал».

Нетерпеливые как в тактике, так и в стратегии венгры начали сражение ненужной фронтальной атакой тяжеловооруженной кавалерии, ведомой лично королем Людовиком и нацеленной прямо в центр турецкой линии. При первых признаках успеха за ней последовало общее наступление всех венгерских войск. Однако турки, рассчитывая ввести противника в заблуждение и разгромить, спланировали свою оборону в глубину, разместив главную линию дальше к тылу, у склона холма, прикрывавшего ее сзади. В результате венгерская кавалерия, мчавшаяся вперед, столкнулась с основным ядром турецкой армии — янычарами, собравшимися вокруг султана и его знамени. Последовали яростные рукопашные схватки, и в один из моментов даже султан оказался в опасности, когда стрелы и копья ударили в его доспехи. Исход дела решила турецкая артиллерия, превосходившая противника и, как обычно, умело размещенная. Она тысячами косила венгров и дала туркам возможность окружить и разбить врага в центре, уничтожая и рассеивая противника до тех пор, пока оставшиеся в живых не бросились бежать в полном беспорядке на север и на восток. Битва была выиграна за полтора часа.

Король Венгрии погиб на поле боя, пытаясь бежать, раненный в голову. Его тело, опознанное по драгоценным камням на шлеме, было обнаружено в болоте, где под тяжестью собственных доспехов он утонул вместе со своей упавшей лошадью. Его королевство умерло вместе с ним, поскольку у него не было наследника. Погибла и большая часть мадьярской знати, а также восемь епископов. Утверждают, что Сулейман по-рыцарски выразил сожаление из-за смерти короля: «Пусть Аллах будет снисходителен к нему и накажет тех, кто обманул его неопытность: в мои желания не входило, чтобы он так окончил свой путь, едва познав сладость жизни и власти».

Скорее прагматичным, чем рыцарским был приказ султана не брать пленных. Перед его ярко-красным императорским шатром вскоре была сооружена пирамида из тысячи голов венгерской знати. 31 августа 1526 года, на следующий день после битвы, он записал в своем дневнике: «Султан, восседающий на золотом троне, принимает выражения почтения от своих визирей и беев; массовое убийство 2 тысяч пленных; льет проливной дождь». 2 сентября: «Убитые при Мохаче 2 тысячи венгерских пехотинцев и 4 тысячи кавалеристов преданы земле». После этого Мохач был сожжен, а окрестности опустошены отрядами акынджи. Не без основания «развалины Мохача», как до сих пор называют это место, считают «могилой венгерской нации». До сих пор, когда случается несчастье, венгр говорит: «Не важно, в Мохаче было потеряно больше».

* * *

После битвы при Мохаче, утвердившей превосходство Турции в сердце Европы на два столетия, организованное сопротивление венгров фактически сошло на нет. Янош Запольяи и его войска, которые могли повлиять на исход сражения, достигли Дуная на следующий день, но поспешили ретироваться, едва получив известие о поражении соотечественников. 10 сентября султан и его армия вошли в Буду. По пути туда султан записал: «4 сентября. Приказал убить всех крестьян в лагере. Исключение для женщин. Акынджи запрещено заниматься грабежами». Этот запрет они постоянно игнорировали, а султан не слишком на нем настаивал.

Город Буда был сожжен дотла. Сохранился только королевский дворец, где Сулейман устроил свою резиденцию. Здесь, в компании Ибрагима, он собрал коллекцию из дворцовых ценностей, которая была доставлена в Белград, а оттуда далее — в Стамбул. Эти богатства включали большую, известную всей Европе библиотеку Матиаша Корвина, вместе с тремя бронзовыми скульптурами из Италии, изображавшими Геркулеса, Диану и Аполлона. Однако наиболее ценными трофеями были две громадные пушки, которые Мехмед Завоеватель был вынужден бросить после неудавшейся осады Белграда и которые венгры с тех пор гордо демонстрировали как доказательство своего героизма.

Султан, погруженный теперь в удовольствия охоты — обычной и соколиной, музыки и дворцовых балов, тем временем размышлял, что же он будет делать с этой страной, которую покорил со столь неожиданной легкостью. Предполагалось, что он оккупирует Венгрию, оставит там свои гарнизоны и добавит ее к своей империи, как поступил с Белградом и Родосом. Но он пока предпочел довольствоваться плодами ограниченной победы. Его армия, по существу пригодная к ведению боевых действий только в летнее время, страдала от суровой, дождливой погоды долины Дуная. К тому же приближалась зима, и имевшиеся в его распоряжении людские ресурсы не были способны контролировать всю страну. Более того, присутствие султана требовалось в столице, чтобы разобраться с беспорядками в Анатолии, где надо было подавить восстания в Киликии и Карамане. Расстояние между Будой и Стамбулом было огромным. По словам историка Кемаль-паши-заде, «время, когда эта провинция будет присо единена к владениям ислама, еще не пришло. …И дело было отложено до более подходящего случая».

Поэтому Сулейман соорудил мост из лодок через Дунай к Пешту и после предания города огню повел свои войска домой вдоль левого берега реки.

Его уход оставил в Венгрии политический и династический вакуум. Два соперничающих претендента стремились заполнить его, оспаривая корону умершего короля Людовика. Первым был эрцгерцог Фердинанд Габсбург, брат императора Карла V и шурин бездетного короля Людовика, на трон которого он имел законные претензии. Его соперником-претендентом был Янош Запольяи, правящий князь Трансильвании, который, как венгр, мог обратиться к закону, исключающему иностранцев из борьбы за трон его страны, и который, располагая по-прежнему свежей, не измотанной в боях армией, практически контролировал большую часть королевства. Сейм, состоявший в основном из венгерской знати, избрал Запольяи, и тот вошел в Будапешт, чтобы быть увенчанным короной. Это устроило Сулеймана, который мог рассчитывать на то, что Запольяи пойдет у него на поводу, тогда как сам Запольяи получил материальную поддержку от Франциска I и его антигабсбургских союзников. Однако несколько недель спустя соперничающий сейм, поддерживаемый прогерманской частью знати, предпочел Фердинанда, который уже был избран королем Богемии, сделав его королем Венгрии. Это привело к гражданской войне, в которой Фердинанд на свой страх и риск двинулся походом на Запольяи, нанес ему поражение и отправил в изгнание в Польшу. Фердинанд был коронован как король Венгрии, оккупировал Буду и начал строить планы создания центральноевропейского государства Габсбургов из Австрии, Богемии и Венгрии.

Однако подобные планы не могли не зависеть от турок, дипломатия которых отныне и впредь влияла на курс европейской истории. Из Польши Запольяи направил в Стамбул посла, желая союза с султаном. Сначала он встретил со стороны Ибрагима и его коллег-визирей высокомерный прием. Но в конце концов султан согласился дать Запольяи титул короля, фактически даруя ему земли, которые завоевали его армии, и обещая защиту от Фердинанда и всех его врагов.

Был подписан договор, по которому Запольяи обязался выплачивать султану ежегодную дань, выделять в его распоряжение каждые десять лет десятую часть населения Венгрии обоих полов и навечно предоставить право свободного прохода через свою территорию вооруженным силам турок. Это превратило Яноша Запольяи в вассала султана, а его часть Венгрии — в королевство-сателлит под османским протекторатом.

Фердинанд в свою очередь направил в Стамбул послов в надежде достичь перемирия. Их высокомерные требования были встречены враждебно, и султан приказал бросить послов в тюрьму.

Теперь Сулейман готовил планы третьей кампании в долине Дуная, целью которой была защита Запольяи от Фердинанда и вызов самому императору Карлу V. Как мрачно предупреждала о турках германская народная песня:

Из Венгрии он скоро уйдет,

В Австрии будет к рассвету дня,

Бавария уже почти в руках.

Оттуда он достигнет другой земли,

Скоро, пожалуй, он придет на Рейн.

10 мая 1529 года Сулейман покинул Стамбул с армией, еще большей, чем раньше, вновь под командованием Ибрагим-паши. Дожди лили еще сильнее, чем раньше, и экспедиция достигла предместий Вены на месяц позже, чем планировалось. Тем временем Запольяи вышел приветствовать своего господина на поле Мохача с шестью тысячами человек. Султан принял его с подобающей церемонией, увенчал священной короной святого Стефана. Захватив после осады Буду, Запольяи еще раз въехал в город, чтобы быть коронованным как король Иоанн. 27 сентября султан, впервые ослабив ограничения, наложенные на акынджи, прибыл к стенам Вены. Жители города уже и раньше видели ночное небо, окрашенное на горизонте заревом пожаров горящих деревень. Сейчас же, насколько хватало глаз, окрестности вдоль городских стен были усеяны десятками тысяч белых мусульманских шатров.

Фердинанду было трудно мобилизовать силы, достаточные для обороны Вены. Император, по-прежнему поглощенный войной на Западе, настойчиво убеждал своего брата прийти к временному соглашению с Запольяи, пока его войска не освободятся, чтобы принять участие в решительном наступлении против турок на востоке. Вместо этого Фердинанд самостоятельно продолжал кампанию по набору в армию во всех своих владениях. Все обещали свою помощь, и в Австрии был призван каждый десятый мужчина. Но всего этого было недостаточно. Он также получил поддержку от принцев императорской семьи в Германии. Вначале они колебались, но в конце концов проголосовали за выделение квоты войск для обороны империи.

Фердинанд направил просьбу о помощи в общих интересах сейму Шпейера, делая особый акцент на самоуверенность Сулеймана, заявившего, что не сложит оружия, пока не воздвигнет монумент в честь своей победы на берегу Рейна. Это произвело определенное впечатление, и наконец, приняв во внимание несколько прохладный призыв Лютера выступить против турок, протестанты и католики объединились и проголосовали за выделение войск для обороны империи. На мобилизацию потребовалось какое-то время, и, не задержи дожди Сулеймана на целый месяц, войска не смогли бы прибыть вовремя, чтобы оказать поддержку в спасении города. На деле подкрепления подошли за три дня до появления турок, увеличив численность венского гарнизона с двенадцати до почти двадцати тысяч человек. Более того, это были не просто новобранцы феодалов, а в основном хорошо обученная профессиональная пехота, ветераны кампаний императора в Италии, и ими командовал храбрый и опытный генерал, имевший за плечами полвека воинской службы, граф Николас фон Сальм.

Оборонительные рубежи Вены были на скорую руку, но предприимчиво укреплены. Задача обороняющихся заключалась в превращении в надежную крепость наполовину разрушенного города, окруженного средневековыми стенами едва ли 6 футов толщиной и хрупким внешним частоколом, удачно названным «изгородью города». Дома, расположенные слишком близко к стенам, сровняли с землей. Позже, чтобы нейтрализовать все возможные преимущества атакующих турок, было решено пожертвовать всеми зданиями, расположенными вне городских стен на расстоянии пушечного выстрела. Для этого пришлось предать огню все пригороды, всего восемьсот зданий, включая городскую больницу, несколько церквей и монастырей, а также замок на вершине холма, который мог бы стать для турок укрепленным пунктом. Внутри города были возведены новые земляные укрепления с траншеями и новая стена высотой 20 футов с новым рвом. Берег Дуная укрепили и перегородили частоколом. В окрестностях собрали все продовольствие, чтобы создать запасы. Были приняты меры пожарной безопасности, на случай использования зажигательных снарядов, и с домов сняли легко воспламеняющиеся крыши. Наконец, все городские ворота, кроме одних, служивших проходом для вылазок, заложили кирпичом. Стариков, женщин и детей, а также священников эвакуировали из города, чтобы осталось меньше ртов, которые следовало кормить. Однако многие из покинувших город попали в руки акынджи. Тем временем, когда началась осада, сам Фердинанд находился вне Вены, в Линце, все еще добиваясь помощи от германских принцев.

К счастью для защитников, Сулейман был вынужден из-за дождей оставить позади основную часть своей тяжелой осадной артиллерии, столь эффективной на Родосе. Он имел только легкие пушки, способные нанести лишь незначительные повреждения укрепленным стенам, и поэтому мог полагаться главным образом на минирование. Тем не менее султан недооценил стоящую перед ним задачу и предложил гарнизону сдаться на согласованных условиях, заявляя, что он стремился только преследовать и обнаружить короля Фердинанда. Он похвастался, что в случае продолжения сопротивления позавтракает в Вене через три дня, в День святого Михаила, и так разрушит город, что тот никогда больше не возродится, и не оставит в живых ни одного человека. Но прошли две недели, а венцы все еще держались. День святого Михаила принес только новые, не по сезону, дожди, от которых турки в своих легких шатрах сильно страдали. Отпущенный на свободу пленный доставил султану записку, где говорилось, что его завтрак уже остыл и ему придется довольствоваться той пищей, которую могут доставить ему пушки с городских стен.

Мушкетный огонь турок был настолько метким и постоянным, что делал невозможным появление любого защитника на этих стенах без риска получить рану или быть убитым. Турецкие лучники, прятавшиеся среди руин пригородов, выпускали бесконечный град стрел, причем настолько точный, что они попадали в бойницы и амбразуры в стенах, и выход горожан на улицы стал делом опасным. Стрелы летели по всем направлениям, и венцы брали некоторые из них, обернутые в дорогие ткани и даже украшенные жемчугом — видимо, выпущенные знатными турками, — в качестве сувениров на память. Турецкие саперы взрывали мины, и, несмотря на активное контрминирование через городские подвалы, в стенах города стали появляться бреши. Непрекращающиеся атаки турок отражались мужественными защитниками, которые отмечали свой успех громкими звуками труб и военной музыкой. Они сами периодически совершали вылазки, возвращаясь иногда с пленными и трофеями. В одном случае они привели с собой восемьдесят человек и пять верблюдов.

Сулейман наблюдал за военными действиями из покры того коврами шатра, увешанного изнутри тонкими дорогими тканями и обставленного украшенными драгоценными камнями диванами. Многочисленные остроконечные башенки шатра венчались головками из чистого золота. Он, казалось, парил над турецким лагерем. Здесь султан допрашивал взятых в плен христиан и отправлял их обратно в город с угрозами и обещаниями, нагруженных дарами — одеждой и турецкими дукатами. Но только на защитников это не производило никакого впечатления. Они, как говорилось в популярной песне, для султана были «не людьми, а дьяволами». Ибрагим-паша, руководя осадой, стремился вдохновить атакующих, раздавая пригоршни золота в награду за голову врага или за захват важного пленного. Но поскольку моральный дух войск падал, их приходилось заставлять идти в бой ударами палок и плетей или угрожая саблями.

Вечером 12 октября в ставке султана был созван диван — военный совет, чтобы решить, продолжать или нет осаду. Ибрагим, выражая взгляды большинства, выступил за ее снятие; моральный дух армии был низок, приближалась зима, припасы подходили к концу; янычары проявляли недовольство, противник ожидал скорого подкрепления. После обсуждения было решено попытаться предпринять четвертый и последний главный штурм с предложением войскам исключительных денежных вознаграждений за успех. 14 октября штурм был начат янычарами и отборными частями армии султана. Турки столкнулись с отчаянным неослабевающим сопротивлением. Атакующим не удалось проникнуть в брешь в стене шириной 150 футов. Потери турок были очень тяжелыми, и среди солдат распространилось разочарование.

Армия султана была, по сути, силой, способной воевать только в летнее время, и ее наступательная мощь ограничивалась тем, что феодальная кавалерия не могла выдержать зимней кампании, не потеряв своих лошадей. Следовательно, продолжительность сезона боевых действий для нее ограничивалась шестью месяцами или немногим больше. Да и сам султан, как и сопровождавшие его министры, не мог так долго отсутствовать в Стамбуле. Учитывая, что шла уже середина октября и последняя атака окончилась неудачей, Сулейман снял осаду и отдал приказ отступить. Турецкие войска сожгли свой лагерь, убили или сожгли заживо пленных, захваченных в австрийской сельской местности, за исключением тех лиц обоего пола, которые были молоды и могли быть проданы на невольничьих рынках. Армия начала долгий обратный путь до Стамбула, одолеваемая стычками с вражеской кавалерией и изматываемая погодой, которая стала еще хуже. Молчавшие во все время осады колокола Вены теперь триумфально звонили, и этот звон не мог заглушить грохот орудийных залпов, а в кафедральном соборе Святого Стефана звучал Те Deum («Тебя, Бога, славим») — благодарность за великую победу. Мейстерзингер Ганс Сакс сочинил благодарственную балладу со словами «Если Бог не хранит город, тщетны все усилия караула».

Сердце христианской Европы было избавлено от турок. Сулейман потерпел первое поражение, будучи отброшенным от стен великой столицы силой, которую его собственная сила превосходила в три раза. В Буде вассал султана Запольяи встретил его поздравлениями по поводу «успешной кампании». Таковой султан пытался представить ее своим подданным, отмечавшим его возвращение народными гуляньями во время пышного праздника обрезания его пяти сыновей. Султан стремился сохранить лицо, представляя дело так, будто он и не собирался овладевать Веной, а лишь хотел сразиться с эрцгерцогом Фердинандом, который так и не осмелился выступить против него, а значит, как впоследствии выразился Ибрагим, он и не король вовсе, а маленький венский обыватель, недостойный серьезного внимания.

В глазах всего мира авторитет султана был спасен прибытием в Стамбул второго посольства от Фердинанда, предложившего перемирие и ежегодный пансион султану и великому визирю, если они признают его королем Венгрии, уступят Буду и откажут в поддержке Запольяи. В ответ на это Ибрагим распахнул окно и с гордостью указал на знаменитый Едикуле — замок Семи башен, где хранились несметные богатства Сулеймана. И никакая личная взятка, добавил он, не заставит визиря предать своего господина. Несмотря на все его высокомерие, сознательное упоминание эрцгерцога просто как Фердинанда и отказ называть Карла императором — титул, который он оставлял только для одного султана, — атмосфера встречи была более дружественной, чем раньше. Тем не менее послам дали понять, что мир может быть заключен только на условиях, которые изложит сам султан.

Султан по-прежнему выражал решимость скрестить оружие с императором Карлом, которого предпочитал пренебрежительно именовать «королем Испании». И 26 апреля 1532 года он еще раз двинулся вверх по Дунаю со своей армией и речным флотом. Еще не достигнув Белграда, Сулейман был встречен новыми послами Фердинанда, который теперь предлагал мир на еще более привлекательных усло виях, увеличив размеры предложенного пансиона и выразив готовность признать отдельные претензии Запольяи. Но султан, приняв послов Фердинанда в обстановке роскоши и одновременно унизив их тем, что разместил ниже посланника короля Франции, подчеркнул, что его враг не Фердинанд, а Карл. «Король Испании, — с вызовом сказал он, — на протяжении длительного времени заявлял о своем желании пойти против турок; но я, милостью Божьей, иду с моей армией против него. Если у него храброе сердце, пусть он подождет меня на поле боя, и тогда пусть на все будет воля Божья. Если, однако, он не захочет подождать меня, пусть пришлет дань моему императорскому величеству».

На этот раз император, вернувшийся в свои германские владения и временно находившийся в мире с Францией, полностью осознал серьезность турецкой угрозы и свою обязанность защитить от нее Европу. Он собрал самую многочисленную и наиболее сильную императорскую армию из всех, когда-либо противостоявших туркам. Вдохновленные сознанием того, что наступил решающий поворотный момент в борьбе между христианством и исламом, солдаты толпами стекались к театру военных действий из всех уголков его владений. Из-за Альп пришли итальянские и испанские контингенты. Никогда раньше в Западной Европе не собиралась такая крупная армия.

Для этого Карлу пришлось договориться с лютеранами, которые прежде делали напрасными все усилия по обороне империи своим нежеланием выделить для этой цели соответствующие денежные средства, военное снаряжение и припасы. Теперь, в июне 1532 года, в Нюрнберге было согласовано перемирие, по которому католический император в обмен на поддержку пошел на важные уступки протестантам и на неопределенное время отложил окончательное решение религиозного вопроса. Так Османская империя парадоксальным образом стала, по сути, «союзником Реформации». Более того, союз оказался таковым, что напрямую повлек за собой на завоеванных христианских территориях поддержку турками протестантов в противовес католическим общинам; он даже принес некоторое одобрение турками веры реформаторов, не просто в политическом, но в религиозном плане, с точки зрения запрета на поклонение образам, свойственного также исламу.

Теперь Сулейман, вместо того чтобы, как и раньше, следовать по долине Дуная прямо на Вену, выслал вперед нерегулярную кавалерию, чтобы продемонстрировать свое присутствие перед городом и разорить его окрестности. Сам он вел главные силы армии несколько южнее, на открытую местность, возможно с намерением выманить врага из города и дать ему сражение на местности более благоприятной для регулярной кавалерии. В 60 милях к югу от города он был остановлен перед небольшой крепостью Гюнс, последним венгерским городом перед австрийской границей. Здесь султан столкнулся с неожиданным героическим сопротивлением небольшого гарнизона, который под руководством хорватского аристократа по имени Николай Юрисич стойко держался, задержав продвижение Сулеймана почти на весь август.

Турки расположили свою артиллерию для ведения огня по городу в деревянном укрытии, выстроенном напротив наиболее уязвимого места в городских стенах. Они пробили в нескольких местах бреши в оборонительных сооружениях. Однако двенадцать следовавших друг за другом атак были удачно отбиты. Многочисленные мины, заложенные в стены города, обнаружили и взорвали воины гарнизона. Из-за дождей траншеи турок превратились в болота. Требования сдаться с презрением отвергались. В конце концов Ибрагим придумал компромисс. Защитникам объявили, что султан, учитывая их храбрость, решил даровать им пощаду. Военачальника с почетом принял Ибрагим, и тот согласился на условия сдачи «на бумаге», передав ключи от города в знак номинального турецкого владения. После этого лишь небольшому количеству турецких солдат было разрешено пройти внутрь города, чтобы встать на часах у пробоин в стенах и не допустить массового убийства и разграбления остальными.

Ценное для турок время было потрачено впустую, а погода все ухудшалась. Тем не менее Сулейман еще мог пойти походом на Вену. Вместо этого он, возможно в последней надежде выманить врагов из города на открытую местность, дал знать, что жаждет не города. Ему нужен император, который, как он надеялся, выйдет со своей армией, чтобы противостоять ему на поле битвы. На самом же деле Карл находился в 200 милях оттуда вверх по Дунаю, в Ратисбоне, и не имел намерения втягиваться в какое-либо решительное противостояние туркам. И султан, испытывая нехватку тяжелой артиллерии и зная, что гарнизон Вены теперь сильнее, чем тот, который нанес ему поражение прежде, повернул прочь от города на юг. Он начал обратный путь домой, ограничившись широкомасштабными разрушительными набегами по долинам и горам Штирии, где, избегая главных крепостей, разрушал деревни, разорял крестьян и превращал в пустыни большие участки сельской местности Нижней Австрии.

Двумя месяцами позже в Стамбуле султан записал в дневнике: «Пять дней празднеств и иллюминаций… Базары открыты всю ночь, и Сулейман посещает их инкогнито…» Несомненно, он хотел выяснить, рассматривают его подданные эту вторую кампанию против Вены как поражение или как победу. Как и в первом случае, официальная версия, предназначенная для общественного мнения, заключалась в том, что султан вновь хотел дать бой своему врагу, императору христиан, но тот не посмел показаться ему на глаза и предпочел спрятаться. Чтобы как-то возместить утрату престижа, Сулейман мог, по крайней мере, утверждать, что не произошло решающего испытания сил, — но таков был выбор противника. Главные силы турецкой армии вернулись в Стамбул невредимыми и готовы в любой момент сражаться.

Пришло время для мирных переговоров, к которым Габсбурги были готовы, так же как и османы. Соглашение было достигнуто с Фердинандом, который в формулировке, продиктованной Ибрагимом, обращался к султану, как сын к отцу, тем самым удовлетворив османскую гордость и престиж. Со своей стороны, Сулейман обещал отнестись к Фердинанду как к сыну и даровал ему мир «не на семь лет, не на двадцать пять лет, не на сто лет, а на два века, три века, в действительности навсегда, если Фердинанд сам не нарушит его». Венгрию следовало расчленить и ее крепости поделить между двумя суверенами, Фердинандом и Запольяи.

В действительности достичь соглашения оказалось трудно. Сулейман, с одной стороны, натравливал Запольяи, «моего раба», на Фердинанда и настаивал, что «Венгрия моя»; Ибрагим, с другой стороны, предпочитал соглашение на базе того, что каждый должен иметь то, что занимает. В конце концов, к полному замешательству Сулеймана, вдобавок еще и за его спиной, Фердинанд и Запольяи заключили самостоятельное соглашение, оговорившись, что каждый из них будет править как король в своей части страны до смерти Запольяи, после чего всей страной будет править Фердинанд. Тем временем так и не было мирного договора между султаном и императором, которые никак не могли согласовать имперские претензии в части титулов и званий.

Таким образом, получалось, что на одном из поворотных этапов истории Сулейман был остановлен перед Веной и не смог проникнуть в сердце Европы, так же как мусульмане из Испании восьмью веками раньше потерпели неудачу в битве под Туром. Его провал частично объяснялся героическим сопротивлением хорошо подготовленных и умело управляемых европейских войск, опытных бойцов, дисциплина и профессиональный опыт которых превосходили уровень воинов феодальных армий, до того времени противостоявших туркам на Балканах и в Венгрии. В этом случае Сулейман встретил равного себе противника.

Но его неудача в равной мере объяснялась географией и климатом регионов: растянутыми на более чем 700 миль между Босфором и Центральной Европой линиями коммуникаций, тяжелыми климатическими условиями долины Дуная с затяжными дождями, бурями и наводнениями. Эти факторы значительно сокращали продолжительность кампаний, и без того сокращенную — для армии, которая не везла с собой собственных припасов, — необходимостью заготавливать фураж для лошадей кавалеристов, что невозможно в зимнее время и в разоренных местностях. Сулейман теперь признал, что в Центральной Европе есть город, дальше которого вести военные кампании невыгодно. Вена в контексте военных событий века была, по сути, недосягаема для султана в Стамбуле.

Однако страх Европы перед турецкой угрозой был усилен, благодаря полученному опыту, уважением к турецкой армии. Здесь были не варварские орды из азиатских степей, а высокоорганизованная, современная армия, с которой Запад в этом веке еще не сталкивался. О ее солдатах итальянский наблюдатель отмечал: «Их военная дисциплина настолько справедлива и строга, что легко превосходит дисциплину древних греков и римлян. Турки превосходят наших солдат по трем причинам: они быстро подчиняются своим командирам; в сражении они никогда не проявляют ни малейшего страха за свою жизнь; они длительное время могут обходиться без хлеба и вина, ограничиваясь ячменем и водой».

Бесконечное множество европейцев подтверждало боевые качества османов, их боевой энтузиазм, самообладание, единое чувство цели.

Имея за собой такую сплоченную силу, Османская империя приобрела большое влияние в делах Запада. Сулейман сделал из этого обстоятельства долговременный политический фактор, который позднее получил название европейского согласия.

Глава 14

Когда Сулейман в юности унаследовал османский трон, кардинал Уолси сказал о нем послу Венеции при дворе короля Генриха VIII: «Этому султану Сулейману двадцать шесть лет, и он не лишен и здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать как его отец». Дож написал своему послу: «Султан молод, очень силен и исключительно враждебен к христианству». Великий Турок, Синьор Турко для венецианцев, внушал правителям Западной Европы только страх и недоверие к себе, как «сильный и грозный враг» христианского мира.

За исключением подобных воинственных определений, поначалу мало что свидетельствовало о будущем величии Сулеймана. Но вскоре его военные кампании стали все более и более уравновешиваться дипломатическими сражениями. До этого иностранные представительства при дворе султана ограничивались главным образом венецианцами, которые со времени поражения, нанесенного им турками на море в начале века, и последовавшей за этим утратой превосходства в Средиземном море, «научились целовать руку, которую не удалось отрубить». Венеция, таким образом, развивала тесные дипломатические отношения с Портой, что считала крайне важным. Она часто направляла в Стамбул миссии и имела там постоянную ре зиденцию байло, министра, который обычно был человеком высшего круга. Венецианские дипломаты постоянно направляли дожу и его правительству донесения и тем самым косвенно помогали держать Европу в целом хорошо информированной относительно развития событий при дворе султана. Король Франциск I однажды сказал о них: «Из Константинополя не поступает ничего правдивого, кроме как через Венецию».

Но теперь зарубежные контакты и, таким образом, присутствие в городе влиятельных иностранцев возросли с прибытием новых миссий других держав — французов, венгров, хорватов и, главное, сопровождаемых свитами представителей короля Фердинанда и императора Карла V. Благодаря им, а также растущему числу иностранных путешественников и писателей христианский мир Запада постоянно открывал для себя новые подробности о Великом Турке, образе его жизни, институтах, с помощью которых он правил. Европейцы узнавали больше о характере его двора с изощренным церемониалом, о жизни его подданных с диковинными, но далеко не варварскими традициями, манерами и обычаями. Образ Сулеймана, который теперь увидел Запад, был, в сравнении с его османскими предками, образом цивилизованного монарха. Пусть пока еще в восточном, а не западном понимании. Было очевидно, что он поднял восточную цивилизацию, вышедшую из племенных, кочевых и религиозных истоков, на самую вершину. Он обогатил ее новыми пышными чертами и отнюдь не случайно получил на Западе прозвище Великолепный.

Повседневная жизнь Сулеймана во дворце, с утра до вечера, следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале. Когда султан утром вставал с кушетки, избранные из числа слуг должны были одеть его в кафтан, который он надевал лишь один раз, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и тысячей серебряных монет в другом. И кафтан, и неизрасходованные монеты в конце дня становились «чаевыми» постельничего. Еду для трех его ежедневных трапез подносила ему длинная процессия пажей. Он съедал ее в одиночестве из превосходных фарфоровых и серебряных блюд, поставленных на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления.

Ночью султан спал на трех бархатных матрацах малинового цвета, одном из пуха и двух из хлопка, летом под простыней из тончайшей дорогой ткани, а зимой — завернувшись в мягчайший мех соболя или черной лисицы, а голова его покоилась на двух подушках с зелеными кисточками. Над его ложем возвышался золоченый балдахин, а вокруг было поставлено четыре высоких восковых свечи в серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он спал в разных комнатах, по своему выбору, которые его постельничий должен был успеть приготовить. Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний дивана, он мог посвятить время досугу, возможно читая «Книгу Александра» — легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя — или изучая религиозные и философские трактаты. Также он мог слушать музыку или веселиться, наблюдая за ужимками карликов и поединками борцов, а еще развлекаться остротами придворных шутов. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах: одном — парчовом, шитом серебром, и другом — шитом золотом, он нередко переправлялся с избранным спутником через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть там в садах. Дворец мог тоже предложить ему отдых и восстановление сил. Для этого существовал сад у третьего двора, где росли пальмы, кипарисы и лавровые деревья и стоял павильон со стеклянным куполом, по крыше которого в жаркое время струились каскады сверкающей воды.

Его развлечения на публике оправдывали репутацию поклонника великолепия. Когда, желая отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года устроил торжество обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели. Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним возвышался балдахин из золота, инкрустированный драгоценными камнями, всю землю вокруг покрывали мягкие дорогие ковры. Здесь же располагались шатры самых разнообразных расцветок, но всех превосходили яркостью захваченные павильоны властителей, потерпевших поражение от оружия османов. Помимо официальных церемоний с пышными процессиями и роскошными банкетами, ипподром предлагал множество развлечений для народа. Здесь проходили игры, турниры, учебные бои и показательные выступления конников. Еще людям предлагались танцы, концерты, театр теней, постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представления с клоунами, фокусниками, обилием акробатов. Не обходилось без шипения, взрывов и каскадов фейерверков в ночном небе — и все это с размахом, доселе невиданным в городе.

Когда торжества закончились, Сулейман с гордостью спросил Ибрагима, чей праздник был лучше — этот, в честь его сыновей, или свадьба великого визиря. Ибрагим смутил султана, ответив: «Никогда не было праздника равного моей свадьбе». А затем продолжал: «О мой падишах, моя свадьба была удостоена чести присутствия Сулеймана, господина века, оплота ислама, владельца Мекки и Медины, господина Дамаска и Египта, халифа высоких врат и господина жилища Плеяд. Но на твой праздник кто мог прийти, равный тебе по положению?»

Четыре венецианских посланника, единственные представители Запада, как всегда, оказались усердными и старательными в наблюдениях и описаниях происходящего во время празднества. Самого Сулеймана описал один из них, Пьетро Брагадино, венецианский посланник: «Ему тридцать два года, у него смертельно бледное лицо с орлиным носом, длинная шея; нет внешних признаков физической силы, но его рука очень сильна, что я заметил, когда целовал ее. Говорят, он способен согнуть более жесткий лук, чем кто-либо другой. По натуре он меланхолик, большой любитель женщин, либерал, горд, вспыльчив и все же временами очень благодушен».

Со временем двор Сулеймана приобретал все большее дипломатическое значение, и венецианцев дополнили представители других держав, которые вели, ради Запада, записи своих наблюдений об Османской Турции и ее султане. Выдающимся среди них был Ожье Джиселин де Бусбек, выходец из фламандской знати, видный ученый и человек, имеющий богатый опыт, широкий и открытый кругозор, который начиная с 1554 года с небольшими перерывами был послом императора Карла V в Стамбуле. В серии подробных и ярких писем другу он дал Западу уникальную возможность получить свежий, объективный и личный взгляд на Сулеймана, его двор и народ. С самого начала Бусбек, человек Запада, доказал свою способность быстро оценить более цивилизованные аспекты незнакомого мира Востока. Вскоре после прибытия в Стамбул для занятия должности посла он писал о зале приемов султана в Амасье: «Иди со мной и брось взгляд над необъятной толпой голов в тюрбанах, свернутых в бесчисленные складки белейшего шелка, и ярких одеждах любого вида и оттенка, и везде блеск золота, серебра, пурпура, шелка и сатина… Более красивого зрелища моему взору еще никогда не представлялось. И даже посреди всей этой роскоши большая простота и экономия. Одежда на всех была одного покроя, каким бы ни был ранг одетого в нее; и никакой особой вышивки или бесполезной отделки, как это принято у нас… Что поразило меня как особенно заслуживающее похвалы в этом огромном скоплении людей, так это тишина и хорошая дисциплина. Не было никаких криков и говора, которые обычно исходят от скопления разных людей, никто не толпился. Каждый человек занимал отведенное ему место и вел себя самым спокойным образом».

Бусбек быстро различил принципы, присущие обществу, которое составляло двор Сулеймана, обществу, где высокая степень демократического равенства преобладала под правлением абсолютной автократии.

«Во всем этом огромном собрании ни один человек не обрел достоинства иначе, чем с помощью своих личных заслуг и храбрости; ни один не выделен из массы остальных своим происхождением, и почет оказывается каждому человеку соответственно характеру должности и обязанностей, которые он исполняет. Никакой борьбы за старшинство, каждый занимает место, предписанное ему, согласно особенностям функции, которую он выполняет. Султан лично назначает на все должности и места и, делая это, не обращает внимания на богатство или пустые претензии высшего общества и не принимает во внимание влияние или популярность, которыми может обладать кандидат. Он учитывает только заслуги и тщательно изучает характер, прирожденные способности и наклонности каждого. Таким образом, каждый человек вознаграждается соответственно своим заслугам и должности занимают люди, способные выполнять требуемые функции».

Султан дал Бусбеку аудиенцию, «сидя на низкой софе, не выше одного фута от пола, покрытой многими покрывалами и усыпанной диванными подушечками, расшитыми изысканными орнаментами. Рядом с ним лежали его лук и стрелы. Выражение его лица… было каким угодно, только не улыбчивым, и отличалось суровостью, хотя и мрачной, но исполненной величия. По прибытии нас привел к нему его камергер… После церемониального целования руки султана нас подвели к стене, находившейся позади него, так чтобы мы не могли повернуться к нему спиной».

Далее Бусбек излагает цель своей миссии, заключавшейся в том, чтобы убедить турок прекратить набеги на Венгрию. Это вежливое требование и сопровождавшие его аргументы не отвечали политике султана, лицо которого «приняло презрительное выражение». Он только коротко молвил «Ну, ну», отпустив посланников императора к месту их пребывания. Бусбек не был удивлен прохладным отношением султана к его петиции. Такова была обычная практика Сулеймана — принимая иностранных послов, проводить четкое разграничение между представителями дружественных стран, таких как Венеция или Франция, и теми, кто представлял страну, считающуюся враждебной.

Прибытие Бусбека ко двору султана совпало с приездом пользовавшегося большим расположением посла Персии, привезшего великолепные подарки, просьба которого о мире была немедленно удовлетворена. «Ни одна из возможных почестей в отношении перса не была пропущена, — писал Бусбек, — так что у нас не могло возникнуть ни малейших сомнений относительно подлинности мира, заключенного с ним… Во всех делах… турки отличаются привычкой к крайностям, будь то воздаяние должного друзьям или демонстрация презрения и унижения врагов». Мир с Персией был ратифицирован, а Бусбек смог добиться всего лишь перемирия сроком на шесть месяцев. Поэтому он предпочел отправиться домой в Вену с письмом от султана и, возможно, вернуться с ответом. Вновь удостоенный чести быть принятым султаном, Бусбек писал: «Я был облачен в два богато расшитых халата, доходивших мне до лодыжек, — я должен был их надеть. Мои помощники также получили в подарок шелковые халаты разных расцветок и, облачившись в них, сопровождали меня. Я, таким образом, прошествовал в величавой процессии, как если бы собирался сыграть роль Агамемнона или похожего на него героя в трагедии, и попрощался с султаном после получения его послания, завернутого в шитую золотом ткань».

Он и его свита отбыли без официального завтрака, обычно предлагаемого отъезжающим послам, потому что «это делается, только если они дружественные, а наши отношения еще не были поставлены на мирную основу».

Стиль дипломатии Сулеймана менялся в тесном согласии с Ибрагим-пашой, который оставался его великим визирем вплоть до отлучения от власти в 1536 году. Этим назначением султан подготовил новую почву, выбрав своим главным министром не какого-нибудь армейского судью или провинциального губернатора из официальной иерархии, как это в основном делали его предшественники, а фаворита из своего собственного двора, о деловых качествах которого мог судить на основании личного опыта общения. Тем самым Сулейман создал важный прецедент, хороший или плохой — как посмотреть, для своих преемников в султанате. Статус и влияние Ибрагима среди иностранных правителей и их послов, несомненно усиленные изначально его греческим христианским происхождением, были таковы, что и Франциск, и Фердинанд писали письма ему лично и всем без исключения послам, едущим в Константинополь, неизменно рекомендовалось прежде всего встретиться с Ибрагим-пашой.

Венецианцы, давшие ему прозвище Ибрагим Великолепный, были склонны принимать за истину похвальбу Ибрагима, что он якобы может заставить султана делать то, что хочет он, его хвастливое утверждение, что «это я, кто правит». Сарказм и презрение, запугивание и бахвальство, напыщенность и неприступность — все это было просто уловками в дипломатическом арсенале Ибрагима, предназначенными произвести впечатление, выбить почву из-под ног и запугать послов враждебных государств. Искусство манипулирования ими в контексте османской победы и европейских мирных инициатив требовало скорее сурового, чем мягкого подхода. Сулейман вроде бы никогда и не возражал против наглых претензий своего визиря. Высокомерие Ибрагима соответствовало собственной надменности султана, вынужденного в силу занимаемого положения скрывать это за маской сдержанности и отстраненности. Эти двое, Сулейман и Ибрагим, по сути удачно дополняли один другого. Внешняя политика Сулеймана в долгосрочной перспективе была направлена на расширение своей власти в Европе за счет Габсбургов и в союзе с Францией. Ибрагим дополнял ее тактическими приемами решения более срочных проблем, а главное — своим собственным пониманием Европы, идеи которой, находящиеся вне сферы его хозяина, он открывал для него. Так в этот важный момент османской истории он способствовал установлению дипломатических отношений с Западом и, следовательно, развитию нового отношения европейцев к Османской империи.

Заключительным достижением Ибрагима было проведение переговоров, составление и подписание в 1535 году договора с его «добрым другом» Франциском I. Это позволило французам торговать на всей территории Османской империи, уплачивая султану такие же пошлины, какие уплачивали сами турки. Турки, в свою очередь, могли пользоваться аналогичными привилегиями во Франции. Договор признавал действующей в империи юрисдикцию французских консульских судов с обязательством для турок исполнять предписания консульств, в случае необходимости даже силой. Он предоставлял французам в Османской империи полную религиозную свободу с правом держать охрану в святых местах и на деле был равнозначен протекторату французов над всеми католиками Леванта. Он положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье и обязал все корабли христиан, за исключением кораблей венецианцев, нести французский флаг в качестве гарантии защиты.

Этот договор имел важное значение, поскольку положил начало системе привилегий иностранным державам, известной как капитуляция. Умело оговоренный французами и допускающий обмен постоянными послами между двумя странами, договор позволил Франции стать и долгое время оставаться страной преобладающего иностранного влияния в Блистательной Порте. Франко-турецкий союз действительно мог под прикрытием торгового сотрудничества стабилизировать в пользу султана европейский баланс политических и военных сил между королем и императором, ось которого теперь смещалась в Средиземноморье. Но, предоставляя иностранной державе признанный статус, как таковой, в пределах границ империи, этот союз создал прецедент, чреватый проблемами на века вперед. Между тем это был последний дипломатический акт Ибрагима. Его падение было уже близко.

«Великолепный» для Запада, султан Сулейман для своих османских подданных стал Законодателем. Ибо он был не только великим полководцем и воином, как его отец и дед. Он существенно отличался от них тем, что был также человеком пера. Сулейман был великим законодателем, ставшим в глазах своего народа великодушным сувереном и благородным выразителем правосудия, которое он на деле осуществлял лично, сидя верхом на лошади во время проведения военных кампаний. Благочестивый мусульманин, с годами ставший строже, он был более, чем когда-либо, приверженным идеям и институтам ислама. В этом духе султан показал себя мудрым и гуманным отправителем правосудия.

Ранним законодателем империи был Мехмед Завоеватель. На заложенном им фундаменте развернул свою деятельность Сулейман. В консервативной стране, уже обладавшей обширным сводом законов и с течением времени принимавшей новые письменные и устные постановления султанов-предшественников, он не должен был стать радикальным реформатором или новатором. Сулейман стремился не создать новую правовую структуру, а осовременить старую, приводя законы в целом в соответствие с условиями новых времен и необъятно разросшейся империи. Он одновременно уточнял, кодифицировал и упрощал запутанную систему обычаев и практики. Он делал это, опираясь на два главных устоя османского правления: институт государственного управления — светское и исполнительное учреждение; и на мусульманский институт — религиозное и законодательное учреждение. Объединенные под абсолютной властью султана, они представляли, с точки зрения их различных функций, приблизительный эквивалент западного разграничения между церковью и государством.

Институт управления состоял наряду с султаном и его семьей из чиновников его двора, должностных лиц правительства, постоянной армии и большого числа молодых людей, которых готовили к службе в одном или другом из вышеупомянутых мест. Они были почти исключительно людьми или сыновьями людей, рожденных христианами и, таким образом, рабами султана. Как писал венецианский байло Морозини, они «очень гордились тем, что могли сказать: „Я раб Великого господина“, потому что знали, что это есть власть или республика рабов, где именно им предстоит командовать». Как замечает другой байло, Барбаро: «Это действительно заслуживающий отдельного рассмотрения факт, что богатые слои, вооруженные силы, правительство, короче, все государство Османской империи основано и передано в руки лиц, рожденных в вере Христа».

Параллельно этой управленческой структуре существовал мусульманский институт, состоявший только из лиц, рожденных мусульманами. Судьи и юристы, богословы, священники, профессора, они составляли в качестве хранителей традиции и исполнителей священного закона ислама улему, сословие ученых мужей, ответственных за поддержание структуры просвещения, религии и закона на всей территории империи.

У султана не было власти изменить или игнорировать принципы шариата, священного закона, данного от Бога и посланного людям через Пророка, который служил ограничением его Божественной суверенной власти. Не то чтобы у него, благочестивого мусульманина, возникали подобные намерения. Но чтобы его подданные оставались добрыми мусульманами в быстро меняющемся мире, он видел необходимость вносить изменения в порядок применения закона. Начать с того, что Османская империя, захваченные территории которой в начале века были преимущественно христианскими, с тех пор необычайно расширила свои границы благодаря обширным завоеваниям в Азии, включив такие города бывшего исламского халифата, как Дамаск, Багдад, Каир, а также протекторат над священными городами Меккой и Мединой. Четыре пятых всего населения империи, которое к концу правления Сулеймана насчитывало около пятнадцати миллионов человек двадцати одной национальности, находившихся под управлением двадцати одного правительства, теперь были жителями Азии. Поскольку это давало ему права султана-халифа, Сулейман одновременно был покровителем ислама, защитником его веры, а также защитником, истолкователем и исполнителем его священного закона. Весь мусульманский мир взирал на него как на вождя священной войны. В любом случае империя подошла к обретению более широкого мусульманского характера, что требовало нового свода законов для дополнения предыдущего.

Сулейман поручил эту работу ученому судье мулле Ибрагиму из Алеппо. Получившийся кодекс, причудливо названный им из-за гигантских размеров Multeka-ul-uther, «Слияние морей», реально действовал до правовых реформ XIX столетия. Одновременно новый кодекс законов, по сути равнозначный новой конституции, был составлен для администрации Египта. Все работы по созданию нового законодательства Сулейман скрупулезно выполнял в тесном взаимодействии с правоведами и богословами улемы, которые советовали ему, насколько он может отклониться, не нарушая изначальный священный закон. Они классифицировали его положения для султана, уточняли различные степени обязанности им подчиняться и делали все возможное, чтобы обеспечить наиболее гибкие толкования.

В отличие от священного закона каноническое право (kanun) было инструментом только воли султана. Здесь сознательно и с пристальным вниманием к деталям он трудился на благо своих христианских подданных, с начала своего правления наставляя губернаторов провинций считать своей главной целью беспристрастное отправление правосудия в отношениях между мусульманами и райя, независимо от вероисповедания. В законодательстве имели место пробелы, которые два его предшественника за сорок лет так и не заполнили. Восполнение этих пробелов было равнозначно реформе и усовершенствованию государственной феодальной системы в аспектах землевладения и налогообложения, установленной законами Мехмеда Завоевателя.

В случае более крупных фьефов, зеаметов, Сулейман намеревался устранить злоупотребления, благодаря которым наследственная передача земли, теоретически, как при первых султанах, выделявшейся только на срок жизни, стала превращаться в общепринятую практику. Аналогичным образом обстояло дело с отчуждением фьефов провинциальными губернаторами и визирями, обязательства по которым прекращались из-за отсутствия мужчины, способного их выполнять, вассалам по их собственному выбору. Это привело к злоупотреблениям в форме частых и безответственных смен владельцев земли. Это же, в свою очередь, посягало на прерогативу султана, который, теоретически, как представитель Бога, был владельцем всей земли.

Сулейман подтвердил этот принцип указом, согласно которому губернаторы в будущем могли жаловать только тимары, или мелкие фьефы, передача зеаметов, крупных наделов, должна была одобряться центральным правительством в Стамбуле, иначе самим султаном. Указ, таким образом, имел целью снова поставить под контроль «мелкопоместное дворянство» и помешать образованию крупных земельных владений. Также султан гарантировал регулярную и эффективную службу вооруженных сил, для которых предоставлялись его земли. В это же время в интересах беспристрастного правосудия была проведена общая чистка губернаторов и чиновников, признанных виновными в жестокостях, вымогательстве, несправедливостях, взяточничестве и некомпетентности.

В ходе реформ Сулейман особенно интересовался условиями райя, христианских подданных, которые обрабатывали земли сипахов. Его Kanune Raya, или Кодекс райя, регулировал сбор их десятин и подушный налог, делая их обременительными и более продуктивными, поднимая людей с уровня рабства и крепостной зависимости до статуса, приближавшегося, в османских условиях, к статусу европейского арендатора — копигольдера.

В действительности судьба многих райя под «турецким игом» оказалась настолько лучше по сравнению с положением крепостных в христианском мире под властью некоторых христианских господ, что жители соседних стран зачастую предпочитали, как писал современный автор, бежать за границу: «Я видел множество венгерских крестьян, предававших огню свои жилища и бежавших со своими женами и детьми, скотом и орудиями труда на турецкие территории, где, как было известно, кроме уплаты десятин, они не подвергнутся никаким другим налогам или притеснениям». Такая же тенденция преобладала среди жителей Мореи, которые предпочитали османское правление венецианскому.

В кануны Сулеймана также было включено новое полицейское и уголовное законодательство, охватывавшее преступления против морали, насилие, увечья, воровство и разбой. В целом наказания стали более мягкими, чем раньше. Система штрафов, предусматривавшая тариф за каждое нарушение, была призвана заменить телесные наказания. Наказания в виде смертной казни и нанесение увечий стали менее частыми, хотя лжесвидетельства, подделка документов и изготовление фальшивых денег по-прежнему карались отсечением кисти правой руки. Более цивилизованными стали формы наказания за клевету и доносы: теперь можно было компенсировать нанесенный ущерб. Процент по займам ограничивался максимальным уровнем — 11 процентов. Также предписывалось доброе обращение с вьючными животными.

Введенная Сулейманом система налогообложения, помимо традиционных для ислама налогов на землю и личности, как предписывает священный закон, была разноплановой и широкомасштабной. Что касалось домашних дел, вводился налог как на холостяков, так и на вступление в брак. В придворном мире имели место скрупулезно расписанные изменения в церемониале. В коммерческой области Сулейман издал ряд эдиктов, призванных регулировать рынки и гильдии, цены и вознаграждения, промышленность и розничную торговлю. При этом он зашел довольно далеко, в деталях прописав, как именно должны изготавливаться и продаваться продукты питания.

Налоги вводились на многие виды продукции, на животных, рудники, торговую прибыль, а также существовали в форме экспортных и импортных пошлин. Помимо налогообложения, весомым источником доходов для государства была конфискация имущества попавших в немилость высокопоставленных чиновников и других состоятельных частных лиц. Военные кампании Сулеймана с избытком оправдывали первоначальные затраты на них, пополняя императорскую казну за счет военной добычи из покоренных провинций и дани христианских вассальных государств.

В финансовом отношении Османская империя становилась все более процветающей. Доходы Сулеймана, собираемые главным образом с собственных владений султана и в виде налогов на земли подданных, вероятно, превышали доходы любого из современных христианских правителей. Более того, эти доходы во время правления Сулеймана быстро росли, требуя пропорционального расширения бюрократии, необходимой для их сборов.

Реформы Сулеймана при всех либеральных намерениях и принципах были неизбежно ограничены тем, что он вводил законы сверху, на основе советов очень узкого круга высокопоставленных чиновников и правоведов. Находясь в столице, вдали от основной массы своих разбросанных по обширным пространствам подданных, без непосредственных связей с ними и четкого представления об их нуждах и обстоятельствах жизни, султан не имел возможности посоветоваться с ними относительно вероятных последствий его законодательства для них. Не мог он и следить за его справедливым внедрением. Поэтому неизбежная децентрализация в ее различных формах привела в провинциях к вымогательствам и взяткам, доходившим до уровня официальной коррупции, чреватой опасными последствиями для будущего. Но пока, благодаря преданности Сулеймана делу справедливости, честности и порядка, проводимых в жизнь сильным центральным правительством, законодательство в целом несколько облегчило условия жизни подданных.

По всей стране Сулейман укреплял государственную власть, особенно в части института мусульманства. Он подтвердил и расширил полномочия и привилегии главы улемы, великого муфтия, Sheikh-ul-Islam, сделав его фактически равным великому визирю и тем самым установив баланс между полномочиями законодательной и исполнительной ветвей власти в государстве. В то же время он реорганизовал и усилил остальную улему, которая включала в свою иерархию других муфтиев и судей. Всем были даны особые привилегии и, главное, иммунитет от налогообложения и конфискации собственности. Их наследство могло таким образом переходить от отца к сыну, развивая в империи наследственный класс, складывающийся из представителей образовательных и юридических профессий, «аристократии ума», а не земли. Эти привилегии тем не менее с течением времени породили проблемы.

Сулейман развил образовательную систему улемы, школы которой по-прежнему финансировались религиозными учреждениями и работали при мечетях. Они давали мальчикам-мусульманам образование, которое в основном было свободным и, сверх того, значительно более обширным, чем доступное в то время в христианских странах. Расширяя систему образования, созданную Мехмедом Завоевателем, Сулейман явил себя щедрым основателем школ и колледжей. Во время его правления число начальных школ, или мектебов, в столице увеличилось до четырнадцати. Они обучали детей чтению, письму и фундаментальным принципам ислама. Когда обучение заканчивалось, детей проводили по улицам города в веселых процессиях, как и в дни обрезания.

Если дети желали и имели к этому способности, они могли продолжить учебу в одном из восьми колледжей (медресе), построенных в приделах восьми главных мечетей и известных как «восемь храмов знаний». Колледжи предлагали курсы из десяти предметов, основанных на гуманитарных науках Запада — грамматике, синтаксисе, логике, метафизике, философии, географии, стилистике, геометрии, астрономии и астрологии. Существовали также высшие медресе, правовые школы университетского уровня, большинство выпускников которых становились имамами (ведущими молитвы) или учителями. Эти академии, как и раньше, были частью комплексов зданий, окружающих и примыкающих к внутренним дворам мечетей. Их приделы по-прежнему включали также казначейства, банки, приюты для путешественников, трапезные, библиотеки, бани, фонтаны и такие благотворительные прелести Османского государства благоденствия, как суповые кухни, больницы и дома для душевнобольных.

Сулейман, окруженный великолепием золотого века, был одновременно султаном-халифом и великим сеньором в традициях европейского Ренессанса. Умело соединяя в себе священное величие Востока и княжескую роскошь Запада, султан стремился превратить Стамбул в столицу, достойную в своем архитектурном великолепии лучших городов цветущей цивилизации XVI века. По мере того как множились завоевания Сулеймана и росли доходы, шла постепенная архитектурная эволюция очертаний округлых куполов и остроконечных минаретов, уникальный силуэт которых до сих пор — через четыре века после него — украшает Мраморное море. При Сулеймане произошел полный расцвет того архитектурного стиля, который развил из византийской школы Мехмед Завоеватель. Этот стиль в материальной форме восславил религию ислама и распространение его цивилизации по миру, где до этого безраздельно царило христианство.

Явившись связующим звеном между двумя отличными друг от друга цивилизациями, этот новый восточный архитектурный стиль достиг вершины в работах одного из выдающихся архитекторов своего времени. Это Мирмар Синан, сын христианского каменщика из Анатолии, который в юности был завербован в янычары и во время военных кампаний султана служил военным инженером, став экспертом по строительству фортификационных сооружений и арсеналов, мостов и акведуков. В возрасте пятидесяти лет он стал главным архитектором Сулеймана, используя свои великолепные технические знания военного инженера для возведения прекрасных религиозных зданий. Он обогатил архитектурное наследство XVI века многими сотнями мечетей и надгробных памятников, построенных одновременно в сдержанном и, в то же время, нарядном стиле, соединяя простоту с грацией и мощь с легкостью в манере, что является особенностью османской турецкой архитектуры. Среди этих творений выделяется Сулеймание, личная имперская мечеть султана Сулеймана, и мавзолей. Синан попытался превзойти великий храм Хагия-София (сейчас мечеть Айя-София). Синан изучал архитектурные особенности храма и адаптировал его наземную часть к нуждам исламской паствы. Благодаря своему имперскому патрону Синан смог довести до совершенства в Константинополе стиль, бывший синтезом восточной и западной культур.

Во внутреннее убранство религиозных и гражданских зданий проектировщики этого периода привлекали больше восточного, чем западного. Возводимые ими стены украшались керамической плиткой с ярким цветочным орнаментом, пришедшей из Персии ранних веков, но теперь плитка изготавливалась в мастерских Изника (Древняя Никея) и Стамбула мастеровыми-персами, доставленными из Тебриза специально с этой целью. Культурное влияние Персии все еще преобладало в литературе, как это было со времен Мехмеда Завоевателя. При Сулеймане, особенно поощрявшем поэзию, литература достигла значительного развития. Под его активным покровительством классическая османская поэзия в персидских традициях стала настолько совершенной, как никогда ранее. Сулейман ввел высокий официальный пост имперского ритмического хроникера, вид османского придворного поэта, обязанностью которого было отражать текущие события в стихотворной форме в подражание манере Фирдоуси и других аналогичных персидских хронистов исторических событий.

Глава 15

Теперь султану Сулейману предстояло изменить сферу своей оперативной стратегии. До предела растянув свои ресурсы под стенами Вены, он больше не замышлял территориальной экспансии в Центральную Европу. Сулейман ограничился стабильными владениями империи в Юго-Восточной Европе, которые ныне простирались далеко на север от Дуная, включая значительную часть Венгрии, но немного не доходили до границ Австрии. В своих сухопутных операциях султан отвернулся от Европы, чтобы продолжить экспансию в Азии, где ему предстояло провести три продолжительные кампании против Персии. Его военные действия против Габсбургов, все еще имевшие целью противостояние «королю Испании», продолжались столь же целеустремленно, как и раньше, но в другой стихии, а именно в Средиземном море, на котором флот османов, построенный на фундаменте, ранее заложенном Мехмедом Завоевателем, скоро начал господствовать.

До сих пор император не осмеливался входить в Восточное Средиземноморье, а султан не пытался проникнуть в Западное. Но теперь Сулейман намеревался встретить императора в его территориальных водах — в районе Италии, Сицилии и Испании. Благодаря великим мореплавателям и их недавним открытиям океан в мире XVI века шел на смену степям в качестве главного средства мировых сообщений. В коммерции турки, насколько это было возможно, все еще придерживались традиционных наземных маршрутов, сходившихся из далеких уголков Османской империи к неуязвимой гавани Стамбула. Но теперь, когда морские пути сменили или дополнили их, туркам пришлось адаптироваться к этой перемене. Гази Азиатского континента превратились в гази Средиземного моря.

Время для этого было самым подходящим. За падением халифа Фатимидов последовал упадок зависимых от него мусульманских династий. В результате берберское побережье Северной Африки попало в руки не контролировавшихся ими мелких племенных вождей, использовавших гавани как базы для пиратства. Их активно поддерживали мавры, которые бежали в Северную Африку, после того как мусульманское королевство Гранады пало в 1492 году под ударами испанских христиан. Эти мусульмане, охваченные жаждой мести, вдохновляли широко распространившуюся враждебность к христианам и осуществляли настойчивые пиратские рейды к южным берегам Испании. Испанцы при королеве Изабелле были вынуждены принимать ответные меры возмездия, перенеся войну в Северную Африку и установив контроль над рядом ее портов. Мавры нашли действенных лидеров в лице двоих братьев-мореплавателей, Аруджа и Хайреддина Барбароссы.

Отважные рыжебородые сыновья гончара, христианского вероотступника, ушедшего в отставку из корпуса янычар и женатого на вдове греческого священника, они были турецкими подданными с острова Лесбос, известного центра христианского пиратства, господствовавшего над входом в Дарданеллы. Став одновременно корсарами и торговцами, они устроили свою штаб-квартиру на острове Джерба, что между Тунисом и Триполи, удобном трамплине, с которого можно было нападать на судоходные пути и совершать налеты на побережья христианских государств. Имея гарантии защиты со стороны правителя Туниса, Арудж подчинил себе многих местных вождей племен и наряду с другими портами освободил от испанцев Алжир. Однако, попытавшись утвердить свое присутствие в глубине материка, в Тлемсене, он потерпел поражение и погиб от рук испанцев, сражаясь, как сказано в хронике, «до последнего вздоха, подобно льву».

После его гибели в 1518 году Хайреддин Барбаросса, подтверждая, что он был наиболее способным из двоих братьев-корсаров, стал крупным флотоводцем на службе у турок в Средиземном море. Сначала он укрепил свои гарнизоны, расположенные вдоль побережья, и заключил союзы с арабскими племенами внутренних территорий. Затем он установил контакты с султаном Селимом, который завершил завоевание Сирии и Египта. Его правый фланг мог быть с выгодой для него прикрыт силами соотечественников-османов на побережье Северной Африки. Барбаросса, как гласит запись, направил в Стамбул корабль с богатыми подарками султану, сделавшему его бейлербеем Африки, выслав в Алжир традиционные атрибуты должности — лошадь, турецкую саблю и знамя с двумя бунчуками, — а также оружие, отряд солдат и разрешение облагать налогами других. Еще Барбаросса получил привилегии янычар.

Только в 1533 году преемник Селима Сулейман, до того времени занятый сухопутными кампаниями в Европе, вступил в контакт с Барбароссой, подвиги которого в столкновениях с силами императора в Западном Средиземноморье не остались без внимания. Но сейчас султана беспокоило проникновение годом раньше морских сил христиан из западной части Средиземноморья в восточную. Ими командовал опытный генуэзский адмирал Андреа Дориа, который сменил лояльность королю Франции на верность Габсбургу. Пройдя Мессинский пролив, Дориа вошел в турецкие территориальные воды для захвата Корона, что на северо-западной оконечности Греции. Он надеялся таким путем создать тактический отвлекающий маневр в то время, когда султан вел осаду Гюнса, что недалеко от Вены. Султан направил сухопутные войска и флот, которые, несмотря на численное превосходство, не смогли отбить Корон. Хотя позже христиане были вынуждены оставить порт, Сулейман был озадачен этой неудачей, осознав, что, пока он укреплял сухопутные силы, состояние его военно-морского флота ухудшилось до такого уровня, когда он перестал быть равным морским силам Запада. Требовались решительные и, главное, неотложные меры по реорганизации, поскольку султан был накануне начала кампании против Персии и нуждался в обеспечении защиты морских рубежей империи в его отсутствие.

И Сулейман направил посла в Алжир, приказав Барбароссе явиться к нему в Стамбул. Не проявляя спешки, как и приличествовало его статусу правителя, Барбаросса в надлежащее время провел в величественном церемониальном строю сорок ярко расцвеченных судов своего берберского флота через Дарданеллы, вокруг мыса Сераль в бухту Золотой Рог. Он привез царские подарки султану — золото, бриллианты, драгоценные ткани, бродячий зверинец львов и других африканских животных, также большую группу молодых христианских женщин для гарема султана, каждая из которых несла подарок из золота или серебра. Барбаросса, с побелевшей бородой, свирепыми кустистыми бровями, но все еще здоровый и сильный физически, засвидетельствовал почтение султану на аудиенции в диване, сопровождаемый капитанами восемнадцати галер, закаленными морскими волками, которым были пожалованы почетные одежды и денежные пособия. Сам Барбаросса был назначен капудан-пашой, или главным адмиралом. Получив задание султана «показать свое умение в строительстве кораблей», они направились на имперские верфи, чтобы осуществить надзор, ускорить и внести улучшения в ведущиеся работы по строительству. Благодаря их усилиям в ходе зимы морская мощь султана вскоре распространилась по водам всего Средиземного моря и на большую часть североафриканского побережья.

Барбаросса был убежденным сторонником активного сотрудничества Турции с Францией в Средиземноморье. Он видел в этом союзе эффективный противовес морской мощи Испании. Это отвечало и планам султана, который теперь намеревался продолжить борьбу против императора Карла скорее на море, чем на суше, и также планам короля Франциска, которому это обещало помощь на море против итальянских государств императора, причем напрямую здесь, в Средиземноморье, а не косвенно — в отдаленном бассейне Дуная. Такая политика привела к подписанию турецко-французского договора 1536 года, содержащего секретные статьи о взаимной обороне.

Тем временем летом 1534 года, незадолго до отъезда султана в Персию, Барбаросса направился со своим отремонтированным флотом через Дарданеллы в Средиземное море. Флоты этого времени, типичным представителем которых был флот Барбароссы, состояли главным образом из больших галер, «броненосцев» своего времени, приводимых в движение гребцами, в основном рабами, захваченными в плен в сражениях или каким-либо иным способом. Также в них входили компактные галеоны, «эсминцы» XVI века, меньшие по размерам и более быстроходные. Гребцами на них были по большей части свободные люди, имеющие профессиональные навыки. Еще в них были галеоны, «линейные корабли», приводимые в движение только парусами; и галеасы, приводимые в движение частично парусами и частично гребцами.

Барбаросса решил продвигаться в западном направлении, чтобы разорить побережья и порты Италии вдоль Мессинского пролива и к северу от него, во владениях Неаполитанского королевства. Но его главной целью был Тунис — королевство, ослабленное кровопролитными распрями в местной династии Хавсидов, которое он обещал султану. Барбаросса стал подумывать о создании османской территории под собственным эффективным управлением, которая простиралась бы вдоль всего побережья Северной Африки, от Гибралтарского пролива до Триполи, включив в себя цепь удобных портов и гаваней. Под предлогом восстановления власти беглого принца династии он высадил своих янычар в Ла-Голетте, в самом узком месте канала, который вел к озерной гавани Туниса. Здесь, будучи свободными пиратами, он и его брат Арудж в прошлом укрывали свои галеры. Барбаросса был готов начать атаку. Но его репутация и сила были ныне таковы, что правитель Туниса Мулей-Хасан бежал из города, претендент на его трон отрекся, и Тунис был аннексирован Османской империей. Это дало туркам стратегический плацдарм, господствовавший с южной стороны над узким проливом, соединявшим восточную и западную часть Средиземноморского бассейна, в пределах досягаемости для галеры до Мальты, где теперь базировались бывшие рыцари Родоса (рыцари святого Иоанна), и до Сицилии. Остров Сицилия был когда-то завоеван именно с этого плацдарма сначала Карфагеном, а позднее — сарацинами, и теперь он, определенно, стал ближайшей целью османов в Средиземноморье.

Император Карл сразу осознал опасность — вероятно, Сицилию будет невозможно удержать. Сначала он попытался противостоять ей с помощью интриги. Он направил генуэзского посла, хорошо знавшего Северную Африку, лазутчиком в Тунис, поручив ему поднять мятеж против турок при поддержке свергнутого правителя Мулей-Хасана. На случай, если мятеж не удастся, он должен был либо путем подкупа склонить Барбароссу к измене султану ради императора, либо организовать его убийство. Однако Барбаросса раскрыл заговор, и генуэзца-лазутчика приговорили к смерти.

В результате император, вынужденный принимать меры, собрал с помощью Испании и Италии внушительный флот из четырехсот кораблей под командованием Андреа Дориа, а также императорскую армию из испанцев, германцев и итальянцев. Летом 1535 года она высадилась вблизи руин Карфагена. Прежде чем добраться до Туниса, войскам надо было захватить башни-близнецы крепости Ла-Голетта, которые охра няли «горловину потока», ведущего к городу через закрытую бухту. Войска осаждали крепость в течение двадцати четырех дней, неся огромные потери при яростном сопротивлении турок. Крепость хорошо защищалась под руководством способного командира, корсара из Смирны, еврея по национальности, с помощью артиллерии, снятой с находившихся в озерной гавани кораблей. Но в конце концов крепость пала, в основном из-за проломов в стенах, проделанных пушками корабля рыцарей святого Иоанна — восьмипалубного галеона необычайных размеров, который был боевым кораблем, лучше всех вооруженным в то время.

Таким образом, путь к Тунису для императорских войск был открыт. Войдя в озеро, они захватили основную часть флота Барбароссы. Однако пират в качестве гарантии против возможного поражения направил эскадру своих самых больших и хорошо вооруженных галер в Бон, что между Тунисом и Алжиром, — в резерв. Теперь он готовился встретить су хопутную армию императора, которая, в условиях страшной жары, продвигалась по берегу озера. После неудачной попытки блокировать ей доступ к колодцам по пути следования Барбаросса отошел под стены Туниса, где приготовился дать бой на следующий день во главе своей армии из турок и берберов.

Но в это время в городе несколько тысяч плененных христиан, поддержанные перебежчиками и ведомые одним из рыцарей святого Иоанна, при приближении своих единоверцев вырвались на свободу, захватили арсенал и, вооружившись, обрушились на турок, за которых отказались сражаться берберы. Император вошел в город, встретив лишь незначительное сопротивление, и после трех дней массовых убийств, грабежей и насилий, устроенных его христианскими солдатами, — что было столь же отвратительно, как и любое подобное деяние из анналов варварства мусульман, — восстановил на троне Мулей-Хасана в качестве своего вассала, оставив испанский гарнизон в Ла-Голетте. По всему христианскому миру Карла провозгласили завоевателем, был создан новый орден рыцарей крестоносцев, Тунисский крест, с девизом «Барбария». Ганс Сакс, мейстерзингер из Нюрнберга, отметил победу пышным зрелищем, представив шутливую осаду игрушечной крепости, обороняемой турецкими марионетками, чей рыжебородый капитан сгорел в пламени под громкие аплодисменты зрителей.

Но не такая судьба ждала Барбароссу. Убедившись, что город потерян и предан разграблению, он в неразберихе бежал с несколькими тысячами турок в Бон, где, благодаря его прозорливости, ждал резервный флот. Император с армией, предавшейся грабежам, его не преследовал. Андреа Дориа, который ранее, несмотря на приказы императора принять меры предосторожности, оккупировал Бон, не сделал этого и теперь уже никак не успевал перехватить беглеца. Барбаросса зря времени не терял. Поднаторевший в мастерстве стратегии и тактики, он немедленно отплыл из Бона, уводя галеры и войска, но не в порядке отступления и не для защиты Алжира, как могли бы предположить его противники, а для того, чтобы, пополнив флот, направиться к Балеарским островам и нанести ответный удар на территории императора.

Здесь он достиг эффекта полной внезапности. Его эскадра, появившаяся внезапно под испанскими и итальянскими флагами, развевавшимися на мачтах, поначалу была встречена с радостью, как часть возвращавшейся армады победоносного императора. Затем, после захвата крупного португальского торгового судна, она вошла в порт Маго (ныне Махон), что на Минорке. Обратив поражение в победу, войска Барбароссы разграбили город, взяв в плен и рабство тысячи христиан, разрушили оборонительные сооружения порта и увезли в Алжир богатства и запасы испанцев. Захват Туниса — совершенно независимо от создания внутренних политических проблем — мало что давал императору до тех пор, пока Барбаросса имел свободу действий на море, готовый дать бой кому угодно в той стихии, где он по праву господствовал.

В 1536 году Барбаросса вновь прибыл в Стамбул, где «коснулся лицом королевского стремени» (так называлось в хронике выражение беспрекословного подчинения и преданности своему господину). Султан, недавно вернувшийся после повторного захвата Багдада, приказал бывшему пирату построить новый флот из двухсот кораблей для решающего похода против Италии. Ожили верфи и арсеналы города. Андреа Дориа спровоцировал султана, совершив набег на торговые пути из Мессины, во время которого захватил десять турецких торговых судов; затем перебрался восточнее, пересек Ионическое море и нанес поражение турецкой морской эскадре у берегов острова Паксос. Все это полностью оправдывало совет Барбароссы султану: утвердив свое присутствие в западной и центральной части Средиземноморского бассейна, следует укрепить его, поставив на более прочную основу и ближе к дому, в восточной части.

В 1537 году Барбаросса со своим новым флотом отплыл из бухты Золотой Рог для нападения на юго-восточный берег Италии, за которым должна была последовать быстрая кампания в Адриатике. Операция планировалась комбинированной, при поддержке крупной турецкой наземной армии под командованием султана, которая должна была переправиться морем из Албании и направиться по Италии в северном направлении. План предполагал вторжение с севера короля Франциска I при поддержке турецких галер, присутствие которых на протяжении всей зимы в порту Марселя открыто демонстрировало франко-турецкое сотрудничество. Барбаросса высадился в Отранто и «опустошил побережье Апулии, словно чума», настолько устрашив Андреа Дориа размерами своей армады, что тот не рискнул вмешаться из Мессины. Но сухопутная кампания так и не осуществилась, частично потому, что Франциск с привычной для него двуличностью договорился с императором о перемирии.

В результате султан, находясь в Албании, решил перебросить свои войска против Венеции. Венецианские острова в Ионическом море давно уже являлись источником разногласий между двумя державами; более того, позже, завидуя коммерческим преимуществам, которые турки давали французам, венецианцы совершили ряд враждебных актов против турецкого судоходства. Близ Корфу они захватили корабль, везший губернатора Галлиполи, и убили всех, находившихся на борту, кроме одного юноши, которому удалось спастись. Держась за доску, он доплыл до берега и доложил об этом вопиющем действе великому визирю. Сулейман немедленно приказал осадить Корфу. Его армия высадилась на остров по понтонному мосту, составленному из лодок от албанского берега, и разграбила близлежащие деревни. Однако крепость стойко держалась, и с приближением зимы осада была снята.

Переполненные жаждой мести за это поражение, Барбаросса и его команда спустились вниз по Ионическому морю и поднялись в Эгейское море, безжалостно грабя и разоряя венецианские острова, которые издавна вносили большой вклад в процветание республики. Турки взяли в рабство множество местных жителей, захватили их корабли и под угрозой новых набегов заставили выплачивать Порте ежегодную грабительскую дань. Затем Барбаросса с триумфом вернулся в Стамбул, привезя с собой, согласно турецкому историку Хаджи Халифу, «одежды, деньгами, тысячу девушек и пятнадцать сотен мальчиков — добычей, равнявшейся стоимости четырехсот тысяч золотых монет: таким был, по крайней мере, подсчет его богатства». На следующий день, выражая уважение султану и преподнося ему дары, «паша нарядил в пурпур две сотни мальчиков, которые несли в руках фляги и кубки из золота и серебра. За ними следовали тридцать других, каждый нес на плечах мешок золота; после них пришли две сотни мужчин, каждый с мешком денег; и, наконец, две сотни неверных в ошейниках, каждый нес на спине рулон одежд». В ответ Барбаросса получил щедрое вознаграждение, «ибо никогда во все времена ни один капудан не оказал такой выдающейся услуги». Испанский историк назвал его «создателем турецкого флота, его адмиралом и его душой».

Теперь турецкий флот представлял угрозу христианскому миру, для противодействия которой в кои-то веки объединились христианские государства, папство и император в союзе с Венецией. Каждый отправил военно-морские контингенты, которые под командованием Андреа Дориа составили армаду общей численностью около двух сотен кораблей. Также было собрано шестьдесят тысяч человек и большое количество артиллерии. Этот флот, превосходивший флот Барбароссы, включал пятьдесят больших галеонов современного типа, под квадратными парусами, которые уже преобладали в Новом Свете, но еще не были известны на Средиземном море. Дориа был уверен, что массированная огневая мощь легко подавит менее крупные галеры корсаров и сломит морское господство турок раз и навсегда.

Пока корабли христиан собирались у острова Корфу, Барбаросса, находясь у материковой части Греции, смог занять стратегическую позицию к югу, пройдя укрепленный пролив Превезы (Превезе), вокруг исторического мыса Акциум (Акций) и зашел в удобное укрытие залива Арты, почти со всех сторон окруженного сушей. Адмирал в точности повторил курс, которым за пятнадцать веков до него прошел Октавиан, будущий цезарь Август, готовившийся к разгрому Антония вместе с Клеопатрой в битве при Акциуме. На этой сильной позиции он поджидал Дориа и его армаду, которая в надлежащее время снялась с якоря у Превезы, в устье залива.

У Барбароссы не было намерения выходить со своей безопасной якорной стоянки. Но и Дориа не мог войти в залив дальше мыса Акциум, где его ждал огонь турецких галер. Единственным шансом Дориа войти в контакт с противником было высадить на берег войска и орудия, захватить крепость Превезы и заблокировать устье гавани. Он мог таким образом поймать турецкий флот в ловушку в его собственных водах и обстрелять его с прибрежных высот. Такая операция действительно обсуждалась, но была отвергнута Дориа, который побоялся, что в это время года — уже наступил сентябрь — могли начаться штормовые ветра, которые вынудят флот уйти и оставить сухопутные войска на милость янычар Барбароссы.

В результате, Дориа пытался выманить Барбароссу в открытое море, а Барбаросса — заманить Дориа в залив, и решительного столкновения между ними так и не произошло. Все, что смог сделать каждый из них, — послать символическую эскадру к устью залива, где имела место ничего не решавшая стычка. Тогда Андреа Дориа и его флот отошли от Превезы в южном направлении, имитируя отступление, в надежде, что Барбаросса выйдет из залива, чтобы преследовать его. Барбаросса действительно начал движение и обнаружил корабли христиан, вытянувшиеся в длинную линию вдоль побережья.

Теперь настало время Дориа, имевшего превосходящие силы и огневую мощь, перегруппировать свой флот и двинуть его на север, используя попутный ветер, и дать бой туркам. Только он по неизвестным причинам этого не сделал. Да и Барбаросса не искал масштабного столкновения с флотом, превосходившим численностью его собственный. Его галеры приблизились к гигантскому галеону из Венеции, плавучей крепости, пользовавшейся репутацией, как и рыцари, одного из самых мощных боевых кораблей того времени. Громоздкий и тихоходный, приводимый в движение только парусами, галеон тянулся позади остального флота Дориа и в данный момент был почти неподвижен из-за штиля.

Барбаросса осторожно атаковал гиганта серией ударов, наносимых на протяжении всего дня одной эскадрой за другой. Встречаясь с бортовым залпом, они несли потери, но и сами добились прямого попадания в грот-мачту, которая рухнула в море. Капитан венецианцев потребовал от Дориа, чтобы тот направил галеры для вступления в бой с турками. Но ни одна галера не подошла. Дориа предпочел либо стоять на якоре в удалении, либо маневрировать вдоль берега. Барбаросса продолжал беспокоить противника, нападая на галеон, преследуя отставших вдоль побережья, и в итоге захватил две галеры и пять парусных судов, не потеряв при этом ни одного своего. Наконец на исходе дня Дориа приказал своему флоту идти на север, не в направлении турок, а в открытое море, возможно надеясь, что противник станет его преследовать. На следующее утро армаду видели отступавшей к Корфу, откуда корабли разошлись по портам своих стран.

Это бездействие в 1538 году было равносильно для христиан масштабному поражению. Оно объяснялось, по крайней мере частично, проблемами управления необычно большим смешанным флотом, состоящим как из гребных, так и парусных судов, галер и галеонов. В их решении Андреа Дориа явно не преуспел. Также имелись политические трудности. Было очень трудно, почти невозможно, согласовать между собой интересы разных командиров и разных стран. К примеру, венецианцы всегда предпочитали атаку, а испанцев прежде всего интересовало, как избежать потерь. Сам император Карл, интересы которого лежали в Западном Средиземноморье, мало что мог приобрести в войне в восточных водах. Накануне кампании он попытался подкупить Барбароссу и убедить его оставить службу у султана, но безуспешно. Он вновь повторил попытку после окончания кампании. Результатом, как и в предыдущих сухопутных кампаниях, была победа сплоченных турок и последующее превращение Средиземного моря в Османское озеро. Благодаря достижениям Барбароссы, «короля моря», оно оставалось таковым на протяжении жизни следующего поколения.

Венеция после этого расторгла союз с империей и при поддержке французской дипломатии заключила сепаратный мир с турками. Теперь ничто не могло помешать османской армаде перенести военные операции из восточной части Средиземноморского бассейна в западную. Османский флот триумфально прошел Сицилийским проливом вплоть до Геркулесовых столбов и произвел жестокое нападение на Гибралтар из Алжира. Осенью 1541 года, воспользовавшись отсутствием Барбароссы в Стамбуле, император Карл V со своими христианскими союзниками предпринял несвоевременную и неудачную попытку захватить Алжир, используя для этого крупный флот и армию. Из-за урагана предприятие закончилось полной катастрофой, и императору пришлось испытать унижение его первого решающего поражения.

Море таким образом было очищено для полномасштабного сотрудничества врагов Карла — «нечестивого» франко-турецкого союза, разорвать который стремилась его Алжирская экспедиция. В 1543 году султан еще раз послал Барбароссу на запад командующим флотом из ста галер, с французским посланником на борту. Вновь бывший корсар разорил побережья Неаполя и Сицилии, разграбив Реджо-ди-Калабрию, где взял в плен восемнадцатилетнюю жену губернатора и в качестве платы за разрешение жениться на ней освободил обоих ее родителей. В Риме воцарилась паника, по ночам улицы города патрулировали офицеры с факелами, предотвращая бегство охваченных ужасом горожан. Турецкий флот достиг берегов Французской Ривьеры. Высадившийся в Марселе Барбаросса был принят юным Бурбоном, герцогом Энгиенским. Для размещения военно-морского штаба турок выделили порт Тулон, откуда была эвакуирована часть жителей и который французы уже называли вторым Константинополем, полным «Сан-Якобеев» (иначе санджак-беев).

Порт действительно являл собой любопытное зрелище, унизительное для французских католиков: увенчанные тюрбанами мусульмане прогуливаются по палубам, а христиане-рабы — итальянцы, германцы и даже французы — были прикованы цепями к скамьям галер. Чтобы пополнить команды после смертей от эпидемии лихорадки, турки принялись совершать набеги на французские деревни, похищая там крестьян для службы на галерах, а пленных христиан открыто продавали на рынке. Словно в мусульманском городе, муэдзины свободно распевали призывы к молитве, а имамы цитировали Коран.

Франциск I, попросивший турецкой поддержки, был встревожен их откровенными действиями и недовольством, вызываемым их присутствием среди его подданных. Как всегда уклончивый, он не хотел связывать себя большим выступлением на море с таким союзником против императора, для которого в любом случае военно-морских ресурсов было недостаточно. Вместо этого, к большому раздражению Барбароссы, который жаждал больших и амбициозных авантюр, он остановился на ограниченной цели — нападении на порт Ниццы, ворота Италии, который удерживался союзником императора, герцогом Савойским.

Хотя замок Ниццы под руководством грозного рыцаря ордена Святого Иоанна выстоял, город был вскоре взят, когда турецкая артиллерия пробила в стенах большую брешь и губернатор официально сдался. Город был разграблен и сожжен дотла, что стало нарушением условий капитуляции, в чем французы обвинили турок, а турки — французов. Весной 1554 года Франциск I избавился от неудобного союзника с помощью подкупа, произведя значительные платежи турецким войскам и сделав дорогие подарки самому адмиралу. Он вновь был готов к согласию с Карлом V. Барбаросса и его флот отплыли обратно в Стамбул.

Это была его последняя кампания. Два года спустя Хайреддин Барбаросса умер от лихорадки в преклонном возрасте в своем дворце в Стамбуле, и весь исламский мир оплакивал его: «Правитель моря мертв!»

Глава 16

Сулейман постоянно вел войну на два фронта. Повернув свои сухопутные войска в Азию, тогда как его военно-морские силы укрепляли свои позиции в Средиземном море, он лично провел в 1534–1535 годах три последовательные кампании против Персии. Персия была традиционным врагом, не только в национальном, но и в религиозном смысле, поскольку турки были ортодоксальными суннитами, а персы — неортодоксальными шиитами. Но со времен победы под Чалдыраном, одержанной его отцом, султаном Селимом, над шахом Исмаилом, отношения между странами были относительно спокойными, хотя мир между ними не был подписан и Сулейман продолжал вести себя угрожающе. Когда шах Исмаил умер, его десятилетний сын и наследник, Тахмасп, также подвергся угрозам вторжения. Но минуло десять лет, прежде чем эта угроза была исполнена. Тем временем Тахмасп, воспользовавшись преимуществом отсутствия турок, с помощью подкупа переманил к себе на службу губернатора Битлиса, что в турецком пограничном районе, в то время как губернатор Багдада, обещавший хранить верность Сулейману, был убит и заменен сторонником шаха. Прелюдией мести стал приказ Сулеймана казнить ряд персидских пленных, все еще содержавшихся в Галлиполи. Затем он выслал вперед великого визиря Ибрагима, чтобы подготовить почву для Азиатской кампании.

Ибрагим — эта кампания волею судьбы должна была стать последней в его карьере — преуспел в обеспечении сдачи турецкой стороне нескольких пограничных крепостей персов. Затем, летом 1534 года, он вступил в Тебриз, из которого шах предпочел уйти, чтобы не ввязываться в оборонительное сражение за город, что так опрометчиво сделал его отец. После четырех месяцев похода по засушливой и гористой местности войско султана соединилось с войском великого визиря под Тебризом, и в октябре их объединенные силы начали трудный поход на юг, к Багдаду, борясь с исключительно тяжелыми зимними условиями в горной местности.

В конце концов в последних числах ноября 1534 года Сулейман осуществил свой гордый въезд в священный город Багдад, освободив его, будучи вождем правоверных, от шиитского господства персов. С населявшими город еретиками обошлись с подчеркнутой терпимостью, так же как Ибрагим обошелся с жителями Тебриза и как христианский император Карл V не смог обойтись с мусульманами Туниса. Сулейман произвел впечатление на своих ортодоксальных последователей, ухитрившись обнаружить останки великого суннитского имама Абу Ханифа, признанного юриста и богослова во времена Пророка, которые, как утверждалось, неортодоксальные персы уничтожили, но они были опознаны по выделению ими запаха мускуса. Для святого человека немедленно была оборудована новая могила, которая с тех пор стала местом паломничества. Таким образом, после освобождения Багдада от мусульманских еретиков имело место чудесное открытие, сравнимое в глазах Аллаха с обретением мощей Айюба (Эюба), соратника Пророка, произошедшее при захвате Константинополя у «неверных».

Весной 1535 года Сулейман покинул Багдад, следуя более легким, чем раньше, путем в Тебриз, где он пробыл несколько месяцев, утверждая османскую власть и престиж, но разграбив город перед отъездом. Он сознавал, что Тебриз так далеко от его столицы, что он не сможет его контролировать. На долгом пути домой отряды персов неоднократно и небезуспешно нападали на его арьергард, прежде чем он в январе 1536 года добрался до Стамбула и совершил триумфальный въезд в город.

Эта первая кампания в Персии была началом конца Ибрагима, который служил султану в качестве великого визиря на протяжении тринадцати лет и теперь был командующим его действующими армиями. За эти годы Ибрагим не мог не приобрести врагов среди тех, кто ненавидел его за быстрое вхождение к власти, за чрезмерное влияние и, как следствие, феноменальное богатство. Были и те, кто ненавидел его за христианские склонности и неуважение к чувствительности мусульман. В Персии он, очевидно, превысил свои полномочия. После захвата Тебриза у персов перед прибытием Сулеймана он присвоил себе титул султана, добавив его к титулу сераскера, главнокомандующего. Ему нравилось называться султаном Ибрагимом. В этих местах такое обращение было достаточно привычным стилем, обычно применяемым в обращении к мелким племенным вождям курдов. Но османский султан едва ли отнесся к этому так же, тем более если такая форма обращения к Ибрагиму была преподнесена Сулейману как акт проявления непочтительности. Случилось так, что Ибрагима во время этой кампании сопровождал его старинный и непримиримый враг, Искандер Челеби, дефтердар, или главный казначей, который возражал против использования Ибрагимом данного титула и пытался убедить его отказаться от него.

Результатом стала ссора между двумя мужами, превратившаяся в войну не на жизнь, а на смерть. Она закончилась унижением Искандера, обвиненного в интригах против султана и злоупотреблении общественными деньгами, и его смертью на виселице. Перед смертью Искандер попросил дать ему перо и бумагу и в письме обвинил самого Ибрагима в заговоре против своего господина. Поскольку это было его предсмертное слово, а значит, священное для мусульман свидетельство, султан поверил в виновность Ибрагима. Его убежденность была подкреплена, согласно турецким хроникам, сновидением, в котором султану явился мертвец с нимбом вокруг головы и попытался задушить его. На мнение султана оказывала влияние и его новая амбициозная наложница русско-украинского происхождения, известная под именем Роксолана. Она ревновала султана к Ибрагиму и к влиянию великого визиря, которым ей самой хотелось бы обладать.

В любом случае Сулейман решил действовать быстро и скрытно. Однажды вечером весной 1536 года Ибрагим-паша был приглашен поужинать с султаном в его апартаментах в Большом серале и остаться после ужина, как это было заведено, ночевать. На следующее утро его труп был обнаружен у ворот Сераля со следами удушения. Было очевидно, что он отчаянно боролся за жизнь. Лошадь под черной попоной увезла тело прочь, и оно было сразу же захоронено в монастыре дервишей в Галате, без какого-либо камня, отмечавшего могилу. Огромное богатство, как было принято в случае смерти великого визиря, было конфисковано и отошло к короне. Так сбылись предчувствия, которые Ибрагим когда-то высказал султану: в начале своей карьеры он умолял Сулеймана не возносить его очень уж высоко, чтобы падение оказалось не слишком болезненным.

Прошло больше десяти лет, прежде чем султан решился во второй раз подвергнуть себя тяготам военной кампании против Персии. События в Венгрии снова привлекли его внимание к Западу. В 1540 году неожиданно скончался Янош Запольяи, совместно с Фердинандом правивший Венгрией после заключения между ними тайного договора о разделе территории. Согласно этому договору, если Запольяи умрет бездетным, его часть страны отходила к Габсбургам. В то время он не был женат, следовательно, не имел детей. Но вскоре после этого, вероятно по подсказке лукавого советника, монаха Мартинуцци, ярого венгерского националиста и противника Габсбургов, он женился на Изабелле, дочери короля Польши. На смертном одре в Буде он получил известие о рождении сына, который, согласно его предсмертной воле, наряду с повелением обратиться за поддержкой к султану провозглашался королем Венгрии под именем Стефан.

Немедленной реакцией Фердинанда стал поход на Буду с теми войсками и средствами, которые он смог собрать. Как король Венгрии он мог теперь считать Буду своей законной столицей. Однако его сил оказалось недостаточно, чтобы осадить город, и он отступил, оставив гарнизон в Пеште, а также удерживая несколько других небольших городов. На это Мартинуцци и его группировка противников Габсбургов обратились от имени младенца короля к Сулейману, который, будучи в гневе по поводу тайного договора и последовавших за ним хитроумных маневров, заметил: «Эти два короля недостойны носить короны; они вероломны». Султан принял венгерских послов с почетом. Они попросили его поддержки короля Стефана. Сулейман гарантировал признание в целом, в обмен на уплату ежегодной дани. Но сначала он пожелал убедиться, что Изабелла действительно родила сына, и направил к ней высокопоставленного чиновника, чтобы тот подтвердил его существование. Изабелла приняла турка с младенцем на руках. Затем она грациозно обнажила грудь и покормила младенца в его присутствии. Турок пал на колени и поцеловал ноги новорожденного, как сына короля Яноша.

На протяжении зимы султан готовился к еще одной кампании против Венгрии. Летом 1541 года он вошел в Буду, которую вновь атаковали войска Фердинанда и которую Мартинуцци, надев латы поверх церковных одеяний, энергично и успешно оборонял. Здесь после переправы через Дунай, чтобы занять Пешт и тем самым разогнать дезертиров противника, султан принял Мартинуцци с его националистическими сторонниками. Затем, сославшись на то, что мусульманский закон якобы не позволяет ему лично принять Изабеллу, он послал за ребенком, которого принесли в его шатер в золотой колыбели в сопровождении трех нянек и главных советников королевы. Внимательно рассмотрев ребенка, Сулейман приказал своему сыну Баязиду взять его на руки и поцеловать. После этого ребенка отослали обратно к матери.

Позже ее заверили, что сын, которому теперь дали имена его предков, Янош Сигизмунд, должен будет править Венгрией по достижении им соответствующего возраста. Но пока ей предложили удалиться вместе с ним в Липпу, что в Трансильвании. Теоретически юный король должен был иметь статус данника — вассала султана. Но на практике скоро появились все признаки постоянной османской оккупации страны. Буда и прилегающая территория были преобразованы в турецкую провинцию под началом паши, с турецкой администрацией, а церкви начали переделываться в мечети.

Это обеспокоило австрийцев, у которых вновь появились опасения относительно безопасности Вены. Фердинанд направил в лагерь султана послов с мирными предложениями. Среди их подарков были большие часы искусной работы, которые показывали не только время, но также дни и месяцы календаря, а еще движение Солнца, Луны и планет. Таким образом, они должны были понравиться Сулейману, интересовавшемуся астрономией, космосом и движением небесных тел. Тем не менее подарок не убедил султана принять чрезмерные требования послов, господин которых все еще стремился стать королем всей Венгрии. Спросив своего визиря: «Что они говорят? Чего они хотят?», он прервал их вступительную речь приказом: «Если им больше нечего сказать, отпусти их». Визирь в свою очередь упрекнул их: «Вы считаете, что падишах не в своем уме и должен оставить то, что в третий раз завоевал своим мечом?»

Фердинанд снова начал действовать и предпринял попытку отвоевать Пешт. Но его осада потерпела неудачу, и войска разбежались. Затем весной 1543 года Сулейман еще раз совершил поход в Венгрию. Захватив после непродолжительной осады Гран и превратив его кафедральный собор в мечеть, он приписал город турецкому пашалыку Буды и укрепил его, как свой северо-западный аванпост против Европы. После этого его армии приступили с помощью серии осад и полевых сражений к отвоеванию у австрийцев нескольких важных опорных пунктов. Захваченная османами территория оказалась настолько обширной, что султан смог разделить его на двенадцать санджаков. Тем самым основная часть Венгрии, связанная воедино упорядоченной системой турецкого правления — одновременно военного, гражданского и финансового, — была, по сути, включена в состав Османской империи. Ей предстояло оставаться в этом состоянии на протяжении следующих полутора веков.

Такова была кульминация побед Сулеймана на Дунае. В интересах всех соперничавших сторон наступило время мирных переговоров. Император сам желал этого, чтобы развязать руки для разрешения своих дел с протестантами. По этому случаю братья Габсбург — Карл и Фердинанд — объединились в попытке прийти к договоренности с султаном если не на море, то на суше. После перемирия, достигнутого с пашой Буды, они направили в Стамбул несколько совместных посольств. Прошло три года, прежде чем их работа принесла плоды. В 1547 году было подписано Адрианопольское перемирие, основанное на статус-кво. По его условиям, Сулейман сохранил за собой все завоевания, за исключением небольшой части Венгрии, которую продолжал удерживать Фердинанд и с которой он теперь согласился уплачивать дань Порте. Не только император, который поставил свою подпись в Аугсбурге, но и король Франции, Венецианская республика и папа Павел III — хотя он находился в плохих отношениях с императором из-за его неприятия протестантизма — стали участниками соглашения.

Перемирие оказалось весьма своевременным для Сулеймана, который весной 1548 года уже был готов ко второй кампании в Персии. Однако эта кампания ничего не решила, если не считать захвата города Ван, который остался в руках турок.

После нее имело место уже ставшее привычным колебание маятника между востоком и западом, и Сулейман оказался вновь вовлеченным в события в Венгрии. Адрианопольское перемирие не выдержало предусмотренного в нем пятилетнего срока. Фердинанд недолго довольствовался своей долей того, что по сути было одной третью частью Венгрии. Турецкий пашалык Буды отделил его земли от Трансильвании. Здесь, в Липпе, вдовствующая королева Изабелла готовила своего сына к наследованию этого маленького, но процветающего государства. Внутри его доминирующим влиянием пользовался амбициозный монах Мартинуцци. Изабелла пожаловалась на него Сулейману, который потребовал, чтобы монах был отстранен от власти и доставлен в оковах в Порту.

Строя теперь тайные планы против султана в интересах Фердинанда — и в своих собственных, — Мартинуцци в 1551 году тайно убедил Изабеллу уступить Трансильванию Фердинанду в обмен на земли в других местах, таким образом превратив ее в часть австрийских владений. За это он был вознагражден шапкой кардинала. Но султан, получив это известие, немедленно заключил австрийского посла в Черную башню крепости Анадолу Хисар, печально известную тюрьму на берегу Босфора, где он томился в течение двух лет и в конце концов вышел оттуда едва живым. Затем по приказу Сулеймана доверенный командир, будущий великий визирь Мехмед Соколлу в конце сезона совершил поход в Трансильванию, где захватил Липпу и ушел, оставив гарнизон.

Хотя Мартинуцци объединился с Фердинандом, чтобы осадить и освободить Липпу, он втайне стремился умиротворить турок, относясь с необычной снисходительностью к попавшему под жесткое давление турецкому гарнизону в надежде заслужить прощение и соответствующее вознаграждение от султана. Предупрежденный о вероломстве монаха, Фердинанд приказал своим военачальникам предать Мартинуцци смерти. Они выполнили приказ, подкупив его секретаря, чтобы тот ударил хозяина кинжалом, когда тот сидел за столом. Затем генералы Фердинанда вошли с отрядом вооруженных испанцев и итальянцев, которые расстреляли его, кричавшего «Святая Мария!». Они оставили в его теле шестьдесят три раны.

В 1552 году турецкие войска вновь вторглись в Венгрию. Они захватили ряд крепостей, существенно расширив венгерскую территорию, находившуюся под контролем турок. Также турки разгромили армию, которую Фердинанд выставил на поле боя, захватив половину ее солдат в плен и отправив пленников в Буду, где те были проданы по самым низким ценам на переполненном «товаром» рынке. Однако осенью турки были остановлены героической обороной Эгера, что к северо-востоку от Буды, и после долгой осады были вынуждены отступить.

Проведя переговоры о перемирии, султан в 1553 году начал третью и последнюю кампанию в Персии. Пользуясь занятостью Сулеймана в Венгрии, персидский шах, возможно по наущению императора, начал активные действия против турок. Его сын, назначенный главнокомандующим персидской армией, захватил Эрзурум, паша которого был обманом завлечен в западню и потерпел полное поражение. Персы добились и других успехов, чем вызвали распространение в Европе ликующих сообщений о захвате перевалов через Тавр и угрозе всей Сирии. Теперь султан жаждал возмездия.

После зимы в Алеппо султан и его армия весной выступили в поход, вернули Эрзурум, затем переправились у Карса через Верхний Евфрат, чтобы опустошить территорию персов с применением тактики выжженной земли, самой варварской из всего, что применялось во время предыдущих кампаний. Стычки с противником приносили успех то персам, то туркам. Превосходство армии султана было в конечном счете доказано тем, что персы не смогли ни противостоять его силам в открытом бою, ни вернуть завоеванные турками земли. Турки, с другой стороны, не могли бесконечно долго удерживать эти отдаленные земли, защищая их от врага, которого они не могли игнорировать, но с которым они никак не могли сойтись в решающем сражении. Результатом стал тупик, не выгодный ни одной из сторон. Наконец, с прибытием осенью 1554 года в Эрзурум персидского посла, было заключено перемирие, которое в следующем году следовало подтвердить мирным договором.

Таковы были азиатские кампании султана. В целом они вовсе не были неприбыльными. Отказавшись по договору от всех притязаний на Тебриз и прилегающую территорию, Сулейман признал несостоятельность попыток совершать постоянные вторжения в глубинные районы собственно Персии, как, по сути, и в Центральную Европу. Но он расширил границы своей империи на восток, включив на прочной основе Багдад, Нижнюю Месопотамию, устье Тигра и Евфрата и плацдарм на Персидском заливе — немалое расширение для владений, которые теперь простирались от Индийского океана до Атлантического.

Первая из этих трех кампаний была омрачена последовавшей казнью фаворита султана Ибрагима. Начало третьей кампании спровоцировало действо еще более отвратительное — и наверняка более роковое, — чем многие другие в анналах Османской династии.

На протяжении двух промежуточных десятилетий Сулейман более, чем когда-либо, попал под влияние чар своей славянской фаворитки, которую европейцы знали как Ла Росса, или Роксолана. Изначально пленница из Галиции, дочь украинского священника, она получила у турок прозвище Хюррем, или Веселая, за свою радостную улыбку и веселый нрав. Она вытеснила из сердца султана его прежнюю фаворитку Гюльбахар, или Весеннюю Розу. А в качестве советника она заменила ему Ибрагима, судьбу которого вполне могла предопределить. Тонкая и изящная Роксолана пленяла больше своей живостью, чем красотой. Она смягчала и утешала очарованием своих манер и возбуждала живостью ума. Быстро схватывающая и тонко чувствующая Роксолана быстро научилась читать мысли Сулеймана и направлять их в русла, способствовавшие удовлетворению ее жажды власти. В первую очередь она избавилась от своей предшественницы Гюльбахар, которая была «первой леди» гарема Сулеймана после его матери, султанши Валиде, и теперь отправилась практически в ссылку на часть года в Магнесию.

Родив султану ребенка, Роксолана ухитрилась стать его признанной законной женой, с соответствующим приданым, чего не удалось добиться ни одной из наложниц османских султанов за два века. Когда примерно в 1541 году внутренние покои Старого дворца, где размещался гарем султана, были повреждены сильным пожаром, Роксолана создала важный прецедент, перебравшись в Большой сераль, где жил султан и занимался государственными делами. Сюда она перевезла свои вещи и большую свиту, которая включала сто фрейлин, а также ее личного портного и поставщика, у которого было тридцать собственных рабов. По традиции до этого ни одной женщине не разрешалось ночевать в Большом серале. Но Роксолана оставалась там до конца своей жизни, и со временем здесь же был построен новый гарем, внутри его закрытого двора, чтобы занять место старого.

Наконец, через семь лет после казни Ибрагима, Роксолана обрела над султаном наивысшую власть, добившись назначения великим визирем Рустем-паши, женатого на ее дочери от султана Михримах и, следовательно, приходившегося Сулейману зятем, подобно тому как Ибрагим был свояком Сулеймана. Мрачный и трудолюбивый Рустем-паша был исключительно способным управленцем, особенно в вопросах финансов. По мере того как султан все больше доверял Рустему бразды правления, Роксолана приближалась к зениту своей власти.

Сулейман при всей выдержке, неподкупности и привязанности обладал скрытой жестокостью, порожденной приверженностью к абсолютной власти и маниакальной подозрительностью в отношении любого потенциального соперника. Роксолана хорошо знала, как пользоваться этими его качествами. Она родила султану трех наследников — Селима, Баязида и Джихангира, старшего из которых собиралась посадить на трон. Но Сулейман видел своим преемником первенца — Мустафу, матерью которого была Гюльбахар. Это был красивый молодой человек, многообещающий, «прекрасно образованный и рассудительный и в возрасте, когда можно править», который готовился отцом на ряд ответственных постов в правительстве и пока был губернатором Амасьи, что по пути в Персию. Щедрый духом и храбрый в бою, Мустафа завоевал преданность янычар, которые видели в нем достойного преемника своего отца.

В канун Третьей Персидской кампании Сулейман, которому уже было шестьдесят, впервые не захотел лично возглавить армии и передал верховное командование Рустем-паше. Но вскоре через гонца Рустема стали приходить сообщения, что янычары проявляют беспокойство и требуют, учитывая возраст султана, чтобы их возглавил Мустафа. Они говорят, сообщил гонец, что султан слишком стар, чтобы лично идти походом против врага, и только великий визирь противится возвышению Мустафы на его место. Гонец также сообщил, что Мустафа благосклонно прислушивается к подобным подстрекательским слухам и что Рустем умоляет султана, ради спасения своего трона, немедленно прибыть и взять командование армией в свои руки. Это был шанс для Роксоланы. Ей было легко сыграть на подозрительности Сулеймана, посеять в нем скрытую зависть к амбициям Мустафы, внушить ему мысли о том, что его сын имеет виды на султанат, сравнимые с теми, которые побудили его отца Селима сместить собственного отца Баязида II.

Решая, идти в поход или нет, Сулейман медлил, терзаемый сомнениями и угрызениями совести из-за действий, которые ему предстояло предпринять в отношении собственного сына. В конце концов, придав делу обезличенный и теоретический характер, он попытался получить беспристрастный вердикт муфтия, шейха ислама. Султан сказал ему, как свидетельствует Бусбек, что в Константинополе жил торговец, чье имя произносилось с уважением. Когда ему потребовалось на некоторое время покинуть дом, он поручил присматривать за своей собственностью и хозяйством рабу, пользовавшемуся его наибольшим расположением, и доверил его верности своих жену и детей. Не успел хозяин уехать, как этот раб начал растаскивать собственность своего хозяина и замышлять нехорошее против жизни его жены и детей: мало того, замыслил гибель своего господина. Вопрос, на который он (султан) попросил муфтия дать ответ, был следующим: «Какой приговор мог бы быть на законных основаниях вынесен этому рабу?» Муфтий ответил, что, по его мнению, он заслуживал быть замученным до смерти.

Таким образом, религиозные чувства султана были успокоены. Он выступил на восток, в сентябре добрался до своего полевого штаба в Эрегли и вызвал Мустафу из Амасьи. Друзья молодого наследника, осведомленные о судьбе, которая могла ожидать его, умоляли Мустафу не подчиняться. Но он ответил, что, если ему суждено потерять жизнь, нет возможности поступить лучше, чем вернуть ее обратно в источник, из которого вышел. «Мустафа, — пишет Бусбек, — стоял перед трудным выбором: если он предстанет перед своим разгневанным и оскорбленным отцом, то подвергнется нешуточному риску; если откажется, то признает, что замышлял акт предательства. Сын избрал более смелый и опасный путь». Он отправился в лагерь отца.

Там его прибытие вызвало сильное волнение. Юноша смело поставил свои шатры позади шатров отца. После того как визири выразили Мустафе свое почтение, он поехал на богато украшенном боевом коне, в сопровождении визирей и окруженный янычарами, к шатру султана, где должна была состояться аудиенция. Внутри все казалось мирным: не было солдат, телохранителей или сопровождающих лиц. Присутствовало, однако, несколько немых (категория слуг, особенно ценившаяся турками), сильных, здоровых мужчин — его будущих убийц. Как только Мустафа вошел во внутренний шатер, они ринулись на него, пытаясь набросить петлю. Будучи человеком крепкого телосложения, Мустафа отважно защищался и боролся не только за свою жизнь, но и за трон, ибо не было места сомнению, что, сумей он вырваться и соединиться с янычарами, они были бы настолько возмущены и тронуты чувством жалости по отношению к своему фавориту, что могли бы не только защитить, но и провозгласить его султаном. Опасаясь этого, Сулейман, который был отгорожен от происходившего лишь льняными занавесями шатра, высунул голову, бросил на немых свирепый и грозный взгляд и угрожающими жестами пресек их колебания. После этого, в страхе удвоив усилия, слуги опрокинули несчастного Мустафу на землю и, набросив шнурок на шею, удушили его.

Тело Мустафы, положенное перед шатром на ковре, было выставлено на обозрение всей армии. Скорбь и причитания были общими, а янычар охватили ужас и гнев. Но после смерти избранного ими лидера, лежащего бездыханным, они были бессильны что-либо предпринять.

Стремясь успокоить солдат, султан лишил Рустема — несомненно, не без согласия последнего — поста командующего и других чинов и отослал его обратно в Стамбул. Но уже через два года после казни его преемника, Ахмеда-паши, он вновь был у власти как великий визирь, бесспорно по настоянию Роксоланы.

Три года спустя скончалась сама Роксолана, горько оплакиваемая султаном. Она была похоронена в усыпальнице, которую Сулейман построил для нее позади своей огромной новой мечети Сулеймание. Она добилась осуществления своих подлых целей — обеспечила наследование султаната одним или другим из двоих ее старших сыновей. Селим, старший сын и ее любимец, был некомпетентным пьяницей; Баязид, средний сын, представлялся намного более достойным преемником. Более того, Баязид был фаворитом янычар, которым он напоминал своего отца и от которого унаследовал лучшие качества. Самый младший из сыновей, Джихангир, горбун, не отличавшийся ни здравым умом, ни крепким телом, но преданный поклонник Мустафы, заболел и умер, пораженный горем и страхом за свою дальнейшую судьбу, после убийства единокровного брата.

Два оставшихся брата ненавидели друг друга, и, чтобы разделить их, Сулейман дал каждому пост в разных частях империи. Но уже через несколько лет между ними началась гражданская война, в которой каждого поддерживали местные вооруженные силы. Селим с помощью войск отца в 1559 году нанес Баязиду поражение при Конье, заставив его с четырьмя сыновьями и небольшой, но действенной армией искать убежища при дворе персидского шаха Тахмаспа. Здесь Баязид был сначала принят с королевскими почестями и дарами, полагающимися османскому принцу. На это Баязид ответил шаху подарками, которые включали пятьдесят туркоманских скакунов в богатой сбруе. Также он восхитил персов демонстрацией его кавалеристами искусства верховой езды. Затем последовал обмен дипломатическими письмами между послами султана, требовавшими выдачи или казни его сына, и шахом, который сопротивлялся и тому и другому, исходя из законов мусульманского гостеприимства. Сначала шах надеялся использовать ценного заложника для того, чтобы поторговаться относительно возвращения земель в Месопотамии, которые султан захватил во время первой кампании. Но это была пустая надежда. Баязид томился в плену.

В конце концов шах был вынужден склониться перед превосходством османских вооруженных сил и согласился на компромисс. По договоренности принц должен был быть казнен на Персидской земле, но людьми султана. Таким образом, в обмен на большую сумму золотом, шах передал Баязида официальному палачу из Стамбула. Когда Баязид попросил дать ему возможность увидеть и обнять перед смертью четверых своих сыновей, ему отказали. После этого на шею принцу набросили шнурок, и он был удушен.

После Баязида были задушены четыре его сына. Пятый сын, которому было всего три года, принял, по приказу Сулеймана, ту же судьбу в Бурсе, от рук доверенного евнуха.

Таким образом, путь к трону Сулеймана был открыт для пьяницы Селима. Это стало началом упадка Османской империи.

Глава 17

Восточные завоевания Сулеймана на суше расширили возможную сферу экспансии на море за пределы вод Средиземного моря. Летом 1538 года, пока Барбаросса со своим флотом из бухты Золотой Рог сражался против сил Карла V в Средиземном море, был открыт второй военно-морской фронт с выходом из Суэца в Красное море другого османского флота. Командующим этим флотом был Сулейман-евнух, паша Египта. Флот направлялся в Индийский океан, в водах которого португальцы добились угрожающей степени господства. В их планы входил поворот торговли Востока со старых путей Красного моря и Персидского залива на новый маршрут вокруг мыса Доброй Надежды.

Это тревожило султана, как и, в свое время, его отца, и он был готов принять меры в ответ на обращение своего собрата по вере, шаха Бахадура — правителя Гуджарата, что на Малабарском побережье к северу от Бомбея. Бахадур оказался в руках португальцев под давлением со стороны войск императора Великих Моголов Хумаюна, вторгшегося в его земли, а также в земли султана Дели. Он разрешил им построить крепость на острове Диу, откуда теперь стремился их изгнать.

Сулейман доброжелательно отнесся к обращению шаха. В качестве главы правоверных, как ему представлялось, его долгом было помогать Полумесяцу везде, где бы он ни вступал в конфликт с Крестом. А значит, христианские враги должны быть изгнаны из Индийского океана. К тому же португальцы возбудили враждебность султана, поскольку препятствовали османской торговле. Они захватили остров Ормуз, господствующий над входом в Персидский залив, и так же хотели захватить Аден, господствующий над Красным морем. Более того, они направили отряд кораблей на помощь христианскому императору во время захвата им Туниса. Все это послужило султану поводом для экспедиции в Азию, которую он задумал уже несколько лет назад.

Евнух Сулейман-паша, который командовал ею, был человеком преклонного возраста и столь тучным, что с трудом мог вставать даже при помощи четырех человек. Но его флот состоял из почти семидесяти судов, хорошо вооруженных и оснащенных, и имел на борту значительное сухопутное войско, ядро которого составляли янычары. Теперь Сулейман-паша следовал вниз по Красному морю, арабские берега которого, удерживаемые неуправляемыми шейхами, были еще раньше опустошены корсаром в ходе умиротворения султаном Египта. Достигнув Адена, адмирал повесил местного шейха на нок-рее своего флагманского корабля, разграбил город и превратил его территорию в турецкий санджак. Таким образом, вход в Красное море оказался в руках турок. Поскольку их мусульманский союзник Бахадур умер, Сулейман-паша отправил в Стамбул в качестве подарка султану большой груз золота и серебра, которые Бахадур оставил на хранение в священном городе Мекке.

Затем, вместо того чтобы искать флот португальцев в Индийском океане, как приказал султан, для морского сражения, в котором, благодаря превосходству в огневой мощи, можно было ожидать успеха, Сулейман-паша предпочел воспользоваться попутным ветром и поплыл через океан, к западному побережью Индии. Там он высадил войска на остров Диу и, вооруженный большими пушками, перетащенными волоком через Суэцкий перешеек, осадил португальскую крепость. Солдаты гарнизона, которым помогали местные женщины, мужественно защищались. В Гуджарате преемник Бахадура, помня о судьбе шейха Адена, был склонен рассматривать турок как более серьезную угрозу, чем португальцев. Поэтому он отказался подняться на борт флагманского корабля Сулеймана и не обеспечил его обещанными припасами.

Потом до турок дошли слухи о том, что португальцы собирают большой флот в Гоа — для помощи Диу. Узнав об этом, Сулейман, от греха подальше, ретировался, пересек океан в обратном направлении и зашел в Красное море. Здесь он убил правителя Йемена, так же как ранее — правителя Адена, и подчинил его территорию османскому губернатору. Наконец, рассчитывая, несмотря на индийское поражение, подтвердить в глазах султана свой статус «воина Аллаха», он совершил паломничество в Мекку, после чего проследовал через Каир в Стамбул. Здесь паша действительно был вознагражден за преданность местом в диване среди визирей султана. Но турки больше не пытались распространить господство так далеко на восток — до самой Индии.

Султан, однако, продолжал бросать вызов португальцам в Индийском океане. Хотя турки господствовали на Красном море, они сталкивались с препятствиями в Персидском заливе, откуда португальцы, контролировавшие Ормузский пролив, не выпускали турок. Это, по сути, свело на нет (для военно-морских целей) факт его владения Багдадом и портом Басра в дельте Тигра и Евфрата. В 1551 году султан направил адмирала Пири Рейса, командовавшего его военно-морскими силами в Египте, с флотом из тридцати кораблей вниз по Красному морю и вокруг Арабского полуострова с целью выбить португальцев из Ормуза. Пири Рейс был выдающимся мореходом, родившимся в Галлиполи, то есть в портовом городе, дети которого (по словам турецкого историка) «росли в воде, как аллигаторы. Их колыбелями были лодки. Днем и ночью их укачивали песни моря и кораблей». Используя опыт юности, проведенной в пиратских рейдах, Пири Рейс стал выдающимся географом, написавшим полезные книги по морскому делу, в том числе по навигации в Эгейском и Средиземном морях. Также он составил одну из первых карт мира, которая включила часть Америки. Теперь адмирал захватил Маскат (Мускат), что в заливе Омана, который лежал напротив враждебного пролива, и разорил земли вокруг Ормуза. Но он не смог захватить крепость, которая защищала гавань. Вместо этого адмирал отплыл на северо-запад, вверх по Персидскому заливу, нагруженный богатствами, от которых избавил местных жителей, затем поднялся выше по эстуарию до Басры, где его корабли бросили якорь. Португальцы последовали за ним, надеясь закупорить его флот в гавани.

В ответ на это продвижение «низких неверных» Пири Рейс весьма неблагородно бежал с тремя богато нагруженными галерами, избегая встречи с португальцами, чтобы проскользнуть через пролив. При этом он отдал свой флот врагу. Адмирал прибыл в Египет, потеряв одну галеру, и был немедленно брошен в тюрьму османскими властями, а по получении приказа султана обезглавлен в Каире. Его богатства, в том числе большие фарфоровые сосуды, полные золота, были отправлены в Стамбул султану.

Преемник Пири, корсар Мурад-бей, получил от Сулеймана распоряжение прорваться через Ормузский пролив из Басры и привести остатки флота обратно в Египет. После того как он потерпел неудачу, то же задание было поручено опытному моряку по имени Сиди Али Рейс, предки которого были управляющими военно-морским арсеналом в Стамбуле. Он прославился как писатель под вымышленным именем Катиби Руми, причем его труды были посвящены не только математике, навигации и астрономии, но также теологии. Помимо этого, он также был поэтом, имевшим некоторую известность. После переоснащения пятнадцати судов в Басре Сиди Али Рейс вышел в море, чтобы почти сразу столкнуться с португальским флотом, численностью превосходящим его собственный. В ходе двух столкновений в районе Ормуза, более жестоких, как он впоследствии писал, чем любое сражение между Барбароссой и Андреа Дориа в Средиземном море, он потерял треть кораблей, но все же прорвался с остальными в Индийский океан.

Здесь на его корабли обрушился шторм, в сравнении с которым «шторм в Средиземном море столь же незначителен, как песчинка; день невозможно было отличить от ночи, и волны поднимались, как высокие горы». В конце концов он дрейфовал до побережья Гуджарата. Здесь, беззащитный против португальцев, Али Рейс сдался местному султану, на службу которого перешли некоторые его соратники. Он сам с группой товарищей направился в глубь материка, откуда начал долгий путь домой через Индию, Узбекистан, Трансоксиану и Персию, написав рассказ, наполовину в стихах, наполовину в прозе, о своих путешествиях. Моряк был вознагражден султаном повышением жалованья и значительными выплатами для него самого и его соратников. Он также должен был написать полезный труд о морях Индии, основываясь на собственном опыте и на арабских и персидских источниках.

Однако снова плавать по этим морям султану Сулейману не довелось. Его морские операции в этой области служили цели сохранения турецкого господства на Красном море и сдерживания постоянных португальских сил на входе в Персидский залив. Но он сверх меры растянул свои ресурсы и больше не мог поддерживать военные действия на двух столь удаленных морских фронтах. Точно так же император Карл V, хотя он и удерживал Оран, как Сулейман — Аден, не смог из-за противоречивых обязательств сохранить свои позиции на западе Средиземноморского бассейна.

Еще одна короткая кампания была навязана Сулейману к востоку от Суэца. Она сосредоточилась вокруг изолированного горного королевства Абиссиния. Со времени покорения османами Египта его христианские правители добивались от португальцев помощи против угрозы со стороны турок. Результатом стал рост османской поддержки мусульманских вождей на побережье Красного моря и в глубине материка, которые периодически возобновляли военные действия против христиан и в конце концов отобрали у них всю Восточную Абиссинию. На это в 1540 году португальцы ответили вторжением в страну вооруженного отряда под командованием сына Васко да Гамы. Его прибытие совпало с восхождением на абиссинский трон энергичного молодого правителя (или негуса) по имени Клавдий, иначе известного как Гэлаудеуос. Он немедленно перешел в наступление и во взаимодействии с португальцами на протяжении пятнадцати лет держал турок в состоянии постоянной боевой готовности. Склонив на свою сторону племенных вождей, которые раньше поддерживали их, султан в конце концов предпринял активные действия по захвату Нубии, чтобы угрожать Абиссинии с севера. В 1557 году султан захватил порт Массауа на Красном море, который служил базой для всех португальских операций внутри страны, и Клавдию пришлось воевать в изоляции. Два года спустя он был убит. После этого сопротивление Абиссинии сошло на нет, и эта горная христианская страна, хотя и сохранила независимость, больше не представляла угрозы для мусульманских соседей.

В Средиземноморье после смерти Барбароссы мантия главы корсаров легла на плечи его протеже Драгута (или Торгута). Анатолиец с образованием, полученным в Египте, он служил мамлюкам в качестве артиллериста, став в этой области специалистом, после чего ушел в море в поисках приключений и удачи.

Его доблестные дела привлекли внимание Сулеймана, который назначил Драгута командующим галерами султана. С тех пор корсар действовал официально под флагом султана в составе османского флота под командованием его главного адмирала. Противником, против которого они выступили в 1551 году, был орден рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, изгнанный с Родоса, но утвердившийся на острове Мальта. Драгут первым делом отвоевал у рыцарей Триполи и был назначен его официальным губернатором.

В 1558 году умер император Карл V. Его сын и наследник Филипп II в 1560 году собрал в Мессине большой христианский флот для возвращения Триполи. Но сначала был занят и укреплен наземными силами остров Джерба, бывший когда-то одним из первых оплотов Барбароссы. Но тут его ожидало внезапное нападение османского флота из бухты Золотой Рог. Оно вызвало панику среди христиан, заставив их броситься обратно на суда, многие из которых были потоплены, а уцелевшие отправились обратно в Италию. После этого гарнизон крепости был доведен голодом до подчинения. В значительной мере это произошло благодаря хитроумному решению Драгута, который установил местонахождение и захватил все колодцы. Масштабы поражения стали для христианского мира катастрофой, большей, чем любая другая в этих водах со времен провала попытки императора Карла захватить Алжир. Турецкие корсары развили успех, установив контроль над большей частью североафриканского побережья, за исключением Орана, который оставался в руках испанцев. Осуществив это, они вышли в Атлантику через Гибралтарский пролив, достигли Канарских островов и стали нападать на караваны больших испанских торговых судов из Нового Света, которые везли сокровища.

В результате был открыт путь к последнему крупному оплоту христиан — островной крепости Мальта. Эта стратегическая база рыцарей, к югу от Сицилии, господствовала над проливами между востоком и западом и, таким образом, представляла собой главное препятствие на пути к установлению султаном полного контроля над Средиземным морем. Как хорошо понимал Сулейман, наступило время, по словам Драгута, «выкурить гадюк из гнезда». Дочь султана Михримах, дитя Роксоланы и вдова Рустема, которая утешала и оказывала на него влияние в последние годы жизни, уговаривала Сулеймана начать кампанию, которая является его священной обязанностью в войне против «неверных». Ее голос звучным эхом отзывался по всему Сералю, в особенности после захвата рыцарями большого торгового судна, шедшего из Венеции в Стамбул. Судно принадлежало главе черных евнухов и везло ценный груз предметов роскоши, в котором главные дамы гарема имели свои доли.

Семидесятилетний Сулейман не предполагал лично возглавить экспедицию против Мальты, как он это сделал в годы юности против Родоса. Он разделил командование поровну между своим юным главным адмиралом, Пиале-пашой, возглавившим военно-морские силы, и старым генералом, Мустафа-пашой, возглавившим сухопутные войска. Вместе они сражались под личным знаменем султана — привычным диском с золотым шаром и полумесяцем, увенчанным конскими хвостами. Зная о неприязненном отношении командующих друг к другу, Сулейман потребовал от них сотрудничества, обязав Пиале относиться к Мустафе как к уважаемому отцу, а Мустафу — обращаться с Пиале как с любимым сыном. Его великий визирь Али-паша, сопровождая двоих командующих на борт корабля, весело заметил: «Здесь мы имеем двух джентльменов с чувством юмора, всегда готовых насладиться кофе и опиумом, собираясь отправиться в приятное путешествие на острова. Бьюсь об заклад, что их суда хорошо загружены арабским кофе и экстрактом белены». Но в плане ведения войны в Средиземноморье султан с особым уважением относился к мастерству и опыту Драгута, а также корсара Улуджа Али, в тот момент находившегося вместе с ним в Триполи. Он использовал их в качестве консультантов экспедиции, поручив обоим командующим доверять им и не предпринимать ничего без их согласия и одобрения.

Их враг, Великий магистр рыцарей Жан де ла Валет, был суровым, фанатичным борцом за христианскую веру. Родившийся в том же году, что и Сулейман, он сражался против него во время осады Родоса и с той поры посвятил всю свою жизнь служению ордену. Ла Валет сочетал в себе мастерство закаленного воина с преданностью религиозного лидера. Когда осада стала неминуемой, он обратился к своим рыцарям с заключительной проповедью: «Сегодня на карту поставлена наша вера. Решается вопрос, должно ли Евангелие уступить Корану. Бог просит наши жизни, которые мы обещали ему согласно избранной профессии. Счастливы те, кто может пожертвовать своей жизнью».

Город-крепость Мальта, расположенный на Большой гавани, Марсе, с флангов прикрывался каменистыми холмами. Скалы уходили в воду на южном фланге, где между ними имелись маленькие бухты. Самые сильные места обороны располагались в центре — два соседних мыса, Иль-Бурго и Сенглия, защищались соответственно фортами Святого Анджело и Святого Михаила. В ожидании решающего штурма турок, прелюдией которого был короткий налет Драгута, эти оборонительные сооружения были дополнены постройкой нового форта — Сент-Эльма. Расположенный на противоположной стороне, у северной оконечности гавани, он предназначался для защиты входа как в Большую гавань, так и в параллельный узкий залив, Среднюю гавань, или Марса-Мускет, что к северу от нее.

Основные силы врага появились на мальтийском горизонте в предрассветной дымке 18 мая 1565 года. С самого начала, в отсутствие султана в качестве Верховного главнокомандующего, возникли разногласия между морской и сухопутной частями армии — между Мустафой, «отцом», и Пиале, «сыном». Генерал хотел сначала занять Гоцо и северную часть острова с его центральной столицей в Мдине и тем самым обезопасить свой тыл. Затем он бы обогнул Сент-Эльм, чтобы нанести удар непосредственно по двум оплотам гавани Иль-Бурго и Сенглии. Адмирал протестовал, считая, что до любой наземной операции следует найти безопасную якорную стоянку для его флота. Ни одной подходящей стоянки, за исключением Средней гавани, Марса-Мускета, не было. Чтобы обеспечить ее, надо было в первую очередь захватить форт Сент-Эльм. Подчиняясь требованиям флота, Мустафа высадил свои войска и начал осаду форта. Драгут прибыл со своим флотом на две недели позже обещанного. Но уже в день прибытия он удвоил, благодаря новым и усиленным батареям, силу обстрела форта Сент-Эльм, и огневая мощь постепенно нарастала с разных направлений по мере продолжения осады.

Рыцари, которых было всего несколько сотен, бились насмерть за форт против следовавших одна за другой волн атакующего противника, многократно превосходящего их численностью. Угроза захвата нависла над фортом, когда в руки турок попал равелин, или внешнее укрепление, после чего последовал штурм самого форта, первый в череде последующих кровавых схваток. Янычары волна за волной продвигались вперед под призывы фанатичных дервишей и столпились на мосту через ров, ведя обстрел через решетку крепостных ворот или карабкаясь на стены форта по осадным лестницам. В своих просторных летящих одеждах они были в буквальном смысле превращены в факелы, когда христиане обрушили сверху на их головы «греческий огонь».

Их тяжелые потери тем не менее компенсировались захватом равелина, который турки спешили сделать неприступным, доминирующим не только над стенами, которые они собирались вскоре превратить в руины, но и над внутренней частью самого форта. Теперь им казалось, что падение Сент-Эльма вопрос всего лишь нескольких дней. В действительности форт продержался больше месяца: турки, исполненные фанатизма и готовые умереть за дело ислама, недооценили такой же дух фанатизма в христианских рыцарях, тоже «святых воинах» и так же готовых умереть, подчиняясь своим рыцарским клятвам, за Иисуса Христа. Как предписал им Великий магистр, они должны сражаться вместе с ним до последнего человека и до последнего камня своего города. Обстрелы стали настолько сильными, что сотрясали Сент-Эльм «подобно кораблю в шторм». Но благодаря умелому и постоянному ответному огню рыцарей атаки отбивались одна за другой с тяжелыми потерями для турок.

Драгут, правильно оценив причину своей неудачи, разработал вместе с Мустафой план дополнительных осадных работ. Когда он наблюдал за ними, стоя во весь рост и отчетливо выделяясь в зоне досягаемости огня христиан, орудийное ядро, пролетевшее со стороны форта Святого Анджело, раскололось рядом с ним, разметав вокруг зазубренные осколки камня. Один из них ударил Драгута в голову, и он упал, очевидно замертво. Опасаясь, как бы весть о смертельной ране их предводителя не подорвала моральный дух людей, Мустафа накрыл Драгута плащом и велел отнести его в штаб-квартиру. На самом деле Драгут прожил, находясь в состоянии постоянного бреда, еще достаточно долго, чтобы услышать, накануне Дня святого Иоанна, весть о падении Сент-Эльма после самой последней кровопролитной схватки. После этого он, так гласит летопись, «знаками показал свою радость и, подняв глаза к небесам как бы в благодарность за милость, тотчас испустил дух».

Только девять рыцарей Святого Иоанна было найдено в крепости живыми. Турки потеряли много тысяч своих людей. Подсчитывая, во что обошлось падение крепости, Мустафа смотрел с ее разрушенных стен на все еще невредимые бастионы форта Святого Анджело, которые грозно возвышались на противоположном берегу Большой гавани. Взывая к своему Богу, он воскликнул: «Если этот маленький сын стоит так дорого, сколько же мы заплатим за отца?»

И Мустафа, помня о прецеденте со сдачей Родоса, предложил рыцарям свои условия. Презрительный ответ Великого магистра заключал предложение ему рва у подножия укреплений Иль-Бурго, если он заполнит его телами янычар. Взбешенный оскорблением Мустафа, подобно Мехмеду Завоевателю в Стамбуле, перебросил по суше из Средней гавани в Большую флот из восьмидесяти галер. Там во взаимодействии со своей армией со стороны суши он подготовился одновременно осадить две твердыни — Иль-Бурго и Сенглию — соответственно с фортами Святого Анджело и Святого Михаила.

В качестве защиты со стороны моря небольшая бухта между двумя укрепленными мысами была перекрыта рыцарями с помощью бонового заграждения. Турки послали туда саперов с топорами, чтобы разрушить его. Погрузившись в воду, те оказались втянутыми в рукопашные схватки с «боевыми пловцами» — мальтийцами, вооруженными в буквальном смысле до зубов — кинжалы и ножи они держали зажатыми в зубах. Эти сыны моря, находящиеся в естественной для себя среде, вступили в неистовую схватку с врагом и сохранили бон в целости.

Тогда турки предприняли серию штурмов, нацеленных на различные укрепленные пункты Большой гавани Мальты, которые с небольшими перерывами продолжались почти два месяца. Они применяли изощренную тактику и проявляли непреклонную решимость, но по-прежнему без решающего успеха и все так же несли потери, намного превосходившие потери христиан. Рыцари в смертельной схватке оставались несгибаемыми. Их гарнизон, хотя его моральный дух оставался высоким, тем не менее испытывал сильное давление. Но то же самое можно было отнести, хотя, быть может, и в меньшей степени, и к осаждавшим, корабли поддержки которых перехватывали христианские корсары. У них началась нехватка продовольствия и боеприпасов. К тому же они, не имея такой медицинской службы, как у рыцарей-госпитальеров, страдали от лихорадки и дизентерии, страшась вспышки чумы. Моральный дух турецкой армии стал падать, горевший в их сердцах огонь затухал. Кроме того, шел уже сентябрь, погода ухудшалась. Эта перспектива послужила новым источником конфликта между сухопутными и морскими командующими.

Мустафа-паша был готов при необходимости провести на острове всю зиму, надеясь взять гарнизоны христиан измором и занять старую столицу Мдину в качестве базы для своих войск. Но Пиале-паша, доказывая, как и раньше, что флот значит больше, чем армия, настаивал, что не будет подвергать свои корабли риску пребывания в этих отдаленных мальтийских водах без надлежащей якорной стоянки, средств поддержки и ремонта, дольше чем до середины сентября. Теперь с ними не было Драгута, чтобы уладить разногласия.

Ситуация неожиданно разрешилась, к большой радости рыцарей, прибытием христианского флота с Сицилии с вооруженным отрядом численностью около десяти тысяч человек под командованием дона Гарсии де Толедо, преемника Андреа Дориа в качестве имперского командующего на Средиземноморье. Флот проследовал мимо форта Святого Анджело, произведя трехзалповый салют. Пиале-паша, который не сделал попытки перехватить его, теперь был полон готовности уйти и не предпринял никаких шагов, чтобы атаковать. Христианская армия, таким образом, высадилась на берег без помех в северной части острова. Мустафа немедленно снял осаду и отдал приказ об эвакуации с Мальты. Его лагерь был уничтожен, орудия сняты с позиций и переправлены на корабли, войска погружены.

Затем он понял, что прибывшее подкрепление было намного меньше, чем его заставили поверить (ловким маневром Великого магистра). Он немедленно высадил войска на берег, чтобы вновь вернуться к боевым действиям. Но только солдаты были уже деморализованы и не хотели больше сражаться на Мальтийской земле. Атакованные отрядом внушавшей страх, хорошо обученной испанской пехоты, турки дрогнули и побежали. После отчаянных рукопашных схваток на берегу войска турок снова погрузились, понеся потери, на корабли, которые отошли к северу, чтобы ожидать войска в укрытии залива Святого Павла.

Вскоре турецкая армада уже плыла прочь на восток, начав тысячемильный переход к Босфору. Уцелело не больше четверти ее общего состава. Опасаясь приема, который им окажет султан, оба турецких командира приняли меры предосторожности, выслав впереди себя с депешами быстроходную галеру, чтобы сообщить новости и дать гневу султана время остыть. Достигнув территориальных вод, они получили приказ, чтобы флот ни в коем случае не заходил в гавань Стамбула до наступления темноты. Сулейман действительно был взбешен новостью о втором бесславном поражении от рук христиан. В свое время после отступления из Вены он нашел способ сохранить лицо. Но в случае с Мальтой унизительный факт, что турки получили решительный отпор, невозможно было скрыть. Это стало началом конца попыток султана установить османское господство над Средиземноморьем.

Об этой неудаче Сулейман горько заметил: «Только со мной мои армии добиваются триумфа!» И это не было пустым бахвальством. Мальта действительно была утрачена из-за отсутствия такого же сильного единого командования, какое завоевало для него во времена его юности остров Родос у того же самого непримиримого христианского врага. Только сам султан, держащий в руках неоспоримую личную власть над своими войсками, мог добиться такой цели. Только Сулейман, решительный и непреклонный, достигал целей на протяжении сорока пяти лет почти непрерывных османских побед. Но Сулейман уже подошел к концу своего жизненного пути.

* * *

Одинокий после смерти Роксоланы, султан замкнулся в себе, становясь все более молчаливым, меланхоличным, отдаленным от контактов с людьми. Даже успех и всенародная любовь перестали трогать его. Когда при более благоприятных обстоятельствах Пиале-паша вернулся с флотом в Стамбул после своих исторических побед на Джербе и в Триполи, которые утвердили исламское господство над Центральным Средиземноморьем, пишет Бусбек, «те, кто видел лицо Сулеймана в этот час триумфа, не могли обнаружить на нем и малейших следов радости. …Выражение его лица оставалось неизменным, его жесткие черты не утратили привычной мрачности… все торжества и восхваления этого дня не вызвали у него ни единого признака удовлетворения». Уже давно Бусбек отмечал необычайную бледность султана, «возможно, из-за некой скрытой болезни», и тот факт, что, когда приезжали послы, он скрывал ее «под слоем румян, полагая, что иностранные державы будут больше бояться его, если станут думать, что он силен и здоров».

«Его величество на протяжении многих месяцев года был очень слаб телом и близок к смерти, — сообщает Бусбек, — страдая водянкой, отеками ног, отсутствием аппетита и отечным лицом очень нехорошего цвета. В прошлом месяце, марте, с ним случилось четыре или пять обмороков и после этого еще один, во время которого ухаживающие за ним сомневались, жив он или мертв, и едва ли ожидали, что он сможет поправиться. Согласно общему мнению, его смерть близка».

Старея, Сулейман становился в высшей степени подозрительным. «Он любил, — пишет Бусбек, — наслаждаться, слушая хор мальчиков, которые пели и играли для него; но этому положило конец вмешательство некой пророчицы (старухи, известной своей благочестивой жизнью), которая заявила, что в будущей жизни его ждет кара, если он не откажется от этого развлечения». В результате инструменты были сломаны и преданы огню. В ответ на схожие аскетические сомнения он стал есть из фаянсовой посуды вместо серебряной, более того, запретил ввоз в город любого вина, потребление которого было запрещено Пророком. «Когда немусульманские общины стали возражать, доказывая, что столь резкая перемена диеты вызовет болезни или даже смерть среди них, диван смягчился и позволил им получать недельный запас, выгружаемый для них на берег у Морских ворот».

Но унижение султана в морской операции на Мальте вряд ли могло быть смягчено подобными жестами умерщвления плоти. Сулейман, всю жизнь воевавший, мог успокоить свою уязвленную гордость, невзирая на возраст и плохое здоровье, только еще одной, заключительной победоносной кампанией, чтобы доказать несокрушимость османского оружия. Вначале он поклялся лично повторить попытку захватить Мальту следующей весной. Но потом решил вернуться в привычную для себя стихию — на сушу. Он хотел еще раз выступить против Венгрии и Австрии, где преемник Фердинанда из Габсбургов, Максимилиан II, не только отказался выплачивать причитающуюся с него дань, но и предпринимал набеги на Венгрию, в ущерб туркам. Более того, здесь султан горел желанием отомстить за имевший место ранее отпор его войскам перед Сигетом (Сигетваром) и Эгером.

И 1 мая 1566 года Сулейман в последний раз выступил из Стамбула во главе самого крупного войска, которым он когда-либо командовал, на свою тринадцатую кампанию — и седьмую в Венгрии. Его императорский шатер был разрушен под Белградом во время одного из наводнений, обычных в бассейне Дуная, и султан был вынужден перебраться в шатер своего великого визиря. Он больше не мог сидеть на коне (за исключением редких торжественных случаев) и путешествовал в закрытом паланкине. У Семлина султан церемонно принял юного Иоанна Сигизмунда Запольяи, законные претензии которого на венгерский трон Сулейман признал, когда тот был еще грудным младенцем. Как лояльный вассал, Сигизмунд трижды преклонил колени перед своим господином, каждый раз получая приглашение встать, и при целовании руки султана приветствовался им, как горячо любимый сын. Предлагая свою помощь в качестве союзника, Сулейман продемонстрировал юному Сигизмунду свою готовность согласиться с его весьма скромными территориальными претензиями.

Из Семлина султан повернул к крепости Сигетвар, желая отомстить ее хорватскому коменданту графу Миклошу Зриньи (Николаю Зринскому). Злейший враг турок еще со времен осады Вены, Зриньи недавно напал на лагерь санджак-бея, санджака и фаворита султана, убив его вместе с сыном и захватив в качестве трофеев всю его собственность и большую сумму денег.

Поход к Сигетвару, благодаря неуместному усердию квартирмейстера, был завершен, вопреки приказам, за один день вместо двух, что совершенно измучило султана, испытывавшего недомогание, и так разгневало его, что он приказал обезглавить этого человека. Но великий визирь Мехмед Соколлу вмешался, чтобы спасти его. Враг, как проницательно отметил визирь, будет устрашен доказательством того, что султан, несмотря на преклонный возраст, все еще мог удвоить продолжительность дневного перехода, как и в полные энергии дни молодости. Вместо этого гневающийся и жаждущий крови Сулейман приказал казнить губернатора Буды за некомпетентность.

Затем крепость Сигетвар была обложена, невзирая на упорное и разорительное сопротивление Зриньи, установившего в ее центре крест. После потери города он закрылся в цитадели с гарнизоном, который поднял черный флаг и заявил о решимости сражаться до последнего человека. Впечатленный таким героизмом, но тем не менее раздосадованный задержкой захвата столь незначительной крепости, Сулейман предложил щедрые условия сдачи, стремясь соблазнить Зриньи перспективой службы османам в качестве фактического правителя Хорватии. Однако предложения были с презрением отвергнуты. После этого, готовясь к решающему штурму, турецкие саперы по приказу султана трудились две недели и подвели мощную мину под главный бастион. 5 сентября мина была взорвана, вызвав большие разрушения стен и пожар, что сделало цитадель непригодной для обороны.

Но Сулейману не суждено было увидеть свою последнюю победу. Он скончался той ночью в своем шатре, возможно от апоплексического удара или от сердечного приступа, вызванного слишком большими нагрузками. Несколькими часами ранее султан сказал великому визирю: «Великий барабан победы еще не слышен». Соколлу скрыл весть о смерти султана, позволяя воинам думать, что султан укрылся в своем шатре из-за приступа подагры, что мешало ему появляться на людях. Говорят, что, в интересах секретности, великий визирь даже задушил врача Сулеймана. Так что сражение шло к победоносному завершению. Турецкие батареи продолжали обстрел еще четыре дня, пока цитадель не была полностью разрушена, за исключением одной башни, а ее гарнизон — перебит, кроме шестисот человек, оставшихся в живых. В последний бой Зриньи повел их, роскошно одетых и украшенных драгоценностями, словно на праздник, чтобы принести себя в жертву и стать христианскими великомучениками. Когда янычары обрушились на их ряды, Зриньи выстрелил из большой мортиры, в результате чего сотни турок пали замертво. Затем, с саблей в руках, Зриньи и его товарищи героически сражались, пока Зриньи не упал сам, и едва ли кто-либо из его шестисот товарищей уцелел. Его последним действом стала закладка бикфордова шнура под склад боеприпасов в башне, который взорвался, унеся жизни трех тысяч турок.

Великий визирь Соколлу больше всего хотел обеспечить мирное наследование трона Селимом, к которому он послал в Кютахью, что в Анатолии, курьера с известием о смерти отца. Он не раскрывал секрет еще несколько недель. Правительство продолжало работать, как при жизни султана. Приказы исходили из его шатра, как бы за его подписью. Назначения на вакантные должности, продвижения по службе и распределение наград велись в привычном порядке. Был созван диван и традиционные победные реляции направлены губернаторам провинций империи от имени султана. После падения Сигетвара кампания продолжилась как бы под его командованием. Армия постепенно отходила к турецкой границе, осуществив по пути незначительную осаду, якобы по приказу султана. Внутренние органы Сулеймана были захоронены, а его тело забальзамировано. Теперь оно следовало домой в закрытом паланкине, сопровождаемое, как всегда, охраной и соответствующими выражениями почтения, полагающимися живому султану.

Только когда Соколлу получил известие, что принц Селим прибыл в Стамбул, чтобы официально занять трон, великий визирь сообщил солдатам о смерти султана. Они остановились на ночь на опушке леса недалеко от Белграда. Великий визирь вызвал чтецов Корана, чтобы собрались вокруг паланкина султана, славя имя Бога, и прочли молитвы об усопшем. Армия была разбужена голосами муэдзинов, торжественно поющих вокруг шатра султана. Узнав знакомое объявление о смерти, солдаты стали собираться группами, скорбя об усопшем. На рассвете Соколлу обошел воинов, говоря, что их падишах, друг солдат, теперь отдыхает у единого Бога, напомнил им о великих деяниях, которые тот совершил во имя ислама, и призвал солдат проявить уважение к памяти Сулеймана не стенаниями, а законопослушным подчинением его сыну, славному султану Селиму, который теперь правит вместо отца. Успокоенные словами визиря и перспективой пожертвований со стороны нового султана, войска возобновили марш в походном строю, эскортируя останки покойного великого правителя и командира в Белград, ставший свидетелем его первой победы. Оттуда тело было доставлено в Стамбул, где помещено в гробницу, как завещал сам султан, в приделе его великой мечети Сулеймание.

Сулейман умер так же, как жил, — в своем шатре, среди войск, на поле битвы. Это заслуживало в глазах мусульман приобщения святого воина к разряду мучеников. Отсюда заключительные элегические строки Бакы, великого лирического поэта того времени:

Наконец звучит прощальный барабан, и ты отсюда отправился в путешествие;

Смотри, твоя первая остановка посреди долины Рая.

Восславь Бога, ибо Он в любом мире благословлял тебя;

И начертал перед твоим благородным именем Мученик и Гази.

Это был подходящий, учитывая преклонный возраст и смерть в момент триумфа, конец для боевого султана, правившего огромной военной империей. Сулейман Завоеватель, человек действия, расширил и сохранил ее. Сулейман Законодатель, человек порядка, справедливости и мудрости, усовершенствовал ее, благодаря силе своих институтов и благоразумной политики, превратив в просвещенную структуру управления. Сулейман — государственный деятель обеспечил для своей страны господствующий статус мировой державы. Десятый и, пожалуй, величайший из османских султанов, Сулейман привел империю к пику могущества и влияния.

Но само величие его достижений несло в себе семена постепенного вырождения. Ведь ему наследовали другие, менее значимые люди: не завоеватели, не законодатели, не государственные деятели. Пик Османской империи стал переломным моментом, вершиной склона, который теперь неумолимо, хотя и постепенно вел вниз, к глубинам упадка и окончательного падения.

Часть четвертая. Семена упадка

Глава 18

Сулейман, Великий Турок, был правителем в эпоху Ренессанса, затмившим великолепием своего двора и стиля жизни многих представителей золотого века западной христианской цивилизации. Он превзошел их не только высокими личными качествами, но и мудрым суждением характеров других людей. Освободившись, при назначении на высшие посты, от привычной ступенчатой иерархии османской имперской службы, он раздавал должности людям, которых сам выбирал, в ком был абсолютно уверен как в исполнителе воли суверена. Возможно, как обвиняет его турецкий историк этого периода, он действительно прощал этим фаворитам накопление больших состояний и экстравагантный стиль жизни, зачастую уходивший корнями в коррупцию. Но это, в конце концов, было всего лишь частью образа того века, платой за имперское великолепие, наполнившее правление Сулеймана блеском величия в глазах западной цивилизации.

По крайней мере два из его великих визирей, христиане по происхождению, на долю которых пришлись две трети времени правления султана, при всех своих недостатках и неудачах внесли положительный вклад в величие империи. Это Ибрагим-паша, грек, выдающийся дипломат и военачальник, и Рустем-паша, болгарин, который, будучи экономистом, умело распоряжался османской казной, справляясь со всеми сложностями, во времена, когда, в результате экспансии, империя увеличила более чем вдвое свои доходы. Пережил Сулеймана третий великий визирь, Соколлу-паша, славянин из Боснии, который в детстве был мальчиком-прислужником в сербской церкви и которому пришлось в критический период поддержать власть и престиж покойного господина. Присущая деспотическому режиму Сулеймана сила в значительной мере компенсировала любые эксцессы и слабости, но на данной стадии их последствия для будущего невозможно было предугадать. Только в руках безвольного султана они могли ослабить Османское государство.

Однако по иронии судьбы именно такую ситуацию приблизил сам Сулейман двумя пагубными ошибками. Рассудительность, не говоря уже о гуманности, явно отказала ему при решении вопроса наследования османского трона. Иначе невозможно объяснить позорную казнь сначала его старшего сына Мустафы, а затем и самого младшего, Баязида. Оба сына были наделены качествами, которые делали любого из них достойным продолжателем дела первых десяти османских султанов и, следовательно, обеспечивали сохранение империи как уважаемой державы в мире того времени. Слепым и безжалостным детоубийством, преступлением еще более тяжким, чем традиционная для династии практика братоубийства, Сулейман обеспечил наследование трона правителем необычайно мелкого масштаба, дегенератом Селимом. Он стал первым из новой плеяды двадцати пяти султанов, которые правили страной во время медленного упадка Османской империи с периодами относительного благополучия.

Страсти Сулеймана, подогреваемые Роксоланой, пересилили его рассудительность, мудрость и чувство ответственности за государство, и сразу после его смерти было разрушено многое из того, ради чего он трудился всю свою жизнь, создавая величие османов. Султан всегда верил в непогрешимость крови Османа. И эта уверенность предала его. Получилось, что султан дал турецким историкам повод сомневаться, был ли Селим действительно сыном своего отца или же незаконным отпрыском любовника его матери-славянки.

Селим II в роли султана являл собой удручающе убогую фигуру. Невысокий и тучный, с красным лицом, он быстро получил прозвище Селим Пьяница из-за хронического пристрастия к вину. Ленивый и распущенный по натуре, он был ничтожеством, поглощенным только собой и своими удовольствиями, не унаследовавшим ничего из талантов отца или склонной к интригам, но сильной матери. Он не пользовался уважением ни министров, ни подданных. Не испытывая желания переносить тяготы войны и не имея склонности к государственным делам, Селим предпочел сабле и шатру праздное времяпрепровождение в Серале. Здесь, в окружении закадычных друзей и льстецов, он жил без цели, только сегодняшним днем, нисколько не думая о дне завтрашнем.

Единственным талантом Селима была поэзия, отличавшаяся изысканностью. Он писал на турецком языке, но в подражание Хафизу Персидскому. Цитируя Пророка, который порицал вино как «мать всех пороков», Хафиз, напротив, находил вино «слаще, чем поцелуй юной девы». Вторя своим чувствам, Селим закончил любовную поэму куплетом:

О, дорогая, дай Селиму губы свои цвета вина,

Потом, когда ты уйдешь, преврати мои слезы в вино, любовь…

Стремясь успокоить совесть в связи с запретом Пророка, великий муфтий нашел для себя казуистическую отговорку, которая прощала употребление вина, если его пил сам султан. Эта отговорка, последовавшая за первым же принятым в его правление указом об отмене ограничений на продажу и употребление вина, стала предметом популярной шутки. В ней задавался вопрос: «Куда мы пойдем сегодня за вином? К муфтию или к кади?»

Отсутствие у Селима интереса к делам государства тем не менее приносило свою пользу стране. Оно оставило реальную власть в руках Соколлу, к которому новый правитель относился с должным уважением и на дочери которого он официально женился. Селим полностью поддерживал позицию Сулеймана относительно выбора великих визирей, которым доверял и был готов предоставить большие полномочия. Он создал прецедент, ставший моделью на несколько последующих столетий, когда время от времени появлялся сильный визирь, часто христианин по происхождению, чтобы уравновесить слабого султана и помочь руководить государством в периоды кризисов. Теперь, под патронажем Соколлу, в политике не произошло никаких перемен. Импульс, набранный во время правления Сулеймана, был сохранен и в междуцарствие, что сдержало поворот в развитии на следующие двенадцать лет.

Соколлу был энергичным и способным человеком, имевшим честолюбивые замыслы и множество идей. Сначала, завершив кампанию Сулеймана в Венгрии, он в 1568 году заключил почетный мир с Габсбургом, который должен был продолжаться восемь лет и в действительности повлек за собой сохранение территориального статус-кво. Далее Соколлу впервые повернул турецкие армии в новом направлении — на Россию. На протяжении всего XVI века Великое княжество Московское развивалось, становясь единым и сильным государством. Сначала русские не рассматривались турками как угроза, и с 1492 года им было разрешено свободно торговать на османской территории. Затем на сцене появился Иван Грозный. В 1547 году он принял титул царя, желая превратить Великое княжество в империю. Его дед и предшественник Иван III женился на Софии, племяннице последнего императора Византии. Тем самым он заявил о претензиях Москвы на наследство Восточной Римской империи, избрав византийского двуглавого орла своим символом власти.

Экспансия Ивана в южном направлении за счет татарских ханов привела к захвату Астрахани на Каспийском море. Осуществив поход на Азов и побережье Крыма, Иван Грозный напрямую посягнул на османскую сферу интересов: вассальное государство татарского хана — Крым. Соколлу почувствовал, что надо вмешаться. Эта необходимость имела и религиозный, и политический аспекты: сохранение престижа султана в качестве халифа и, значит, защитника святых мест — Медины и Мекки. Поскольку мусульмане Туркестана, паломники или торговцы, уже были лишены доступа в его империю из-за закрытия для них персидской границы, а теперь еще и из-за отказа пропускать мусульман и других препятствий на вновь завоеванной территории московитов. Их правители поэтому умоляли Порту отвоевать Астрахань и восстановить традиционный путь паломничества.

В этой связи, уверенный в ресурсах и возможностях империи, Соколлу начал обдумывать грандиозный проект, имевший целью одновременно остановить экспансию русских на юг и способствовать турецкому продвижению на восток. Он планировал прорыть канал между Доном, впадающим в Азовское море с северо-запада, и Волгой, впадающей в Каспийское море с северо-востока, в месте, где две реки разделяли всего 30 миль. Это позволило бы соединить два моря, Черное, уже ставшее Турецким озером, с Каспийским. С помощью каспийского флота канал способствовал бы доступу турок в Персию по окружному пути, минуя долгий и трудный наземный маршрут, открывая новые ворота к Кавказу и к дорогам, ведущим в Центральную Азию через Тебриз. Канал мог способствовать возрождению исторического межконтинентального пути — дороги Центральная Азия — Астрахань — Крым, дав перспективы торгового и стратегического преимущества, которого следовало лишить московитов. Такой канал, как выяснилось, планировался еще восемнадцать столетий назад Селевком Никатором, военачальником и преемником Александра Великого.

Соколлу с энтузиазмом принялся за дело. В 1568 году он направил большое войско по Черному морю в Азов, контролируемый османами, и еще более крупное войско для захвата Астрахани. Войска были доставлены флотом вверх по Дону до точки, откуда должны были начать рыть канал с привлечением сил местных татар. Таким образом, была начата подготовительная работа, предшествовавшая собственно строительству. Однако при слабых технических возможностях XVI века, после того как треть канала была прорыта, строители столкнулись с трудностями. Так что часть флота пришлось доставлять к Волге волоком, откуда он пошел вниз по течению на осаду Астрахани. Осада не удалась из-за явной нехватки пушек, суровой зимы и общего упадка морального состояния турецких войск, теперь жестоко страдавших на обратном пути через степи в Крым.

Честолюбивый и независимо мысливший крымский хан Девлет-Гирей, желавший положить конец любым подобным вторжениям султана в свои владения, очень старался обратить внимание османских солдат на лишения, которые ожидали их, хороших мусульман, в этих северных краях. Он подчеркивал непродолжительность ночей — всего лишь пять часов летом — и отсюда нехватку сна, что будет плохо действовать на них, созываемых на молитву через два часа после захода солнца и вновь на рассвете. Османы отказались от операции, а во время возвращения домой значительная часть их войска погибла во время сильного шторма на Черном море. Север, решили оставшиеся в живых, не для мусульман. На деле Девлет-Гирей, имевший сильные династические притязания, замыслил прямое наступление собственными силами на Москву в тот момент, когда внутренняя ситуация для Ивана Грозного стала критической. И правда, с небольшим отрядом татарской кавалерии он проник настолько далеко, что сжег пригороды Москвы. Тем временем о грандиозном проекте Соколлу по устройству канала Дон — Волга больше ничего не было слышно. Султан Селим дал ему понять: «Издержки и потери будут суммированы, и вам надлежит компенсировать их».

Вскоре после этого царь направил в Порту посла, и было достигнуто мирное соглашение. Султан сохранил свою власть над Крымским ханством и отказался от претензий на Астрахань. Московиты и татары были предоставлены сами себе для выяснения отношений, а владычество царей распространилось на восток до Сибири. Таким, завершившимся миром, сохранявшимся на протяжении почти целого века, было первое столкновение между двумя могучими империями — Турцией и Россией.

Соколлу, по-прежнему пристально следивший за торговлей с Востоком, теперь задумал второе великое техническое предприятие. Это было строительство канала через Суэцкий перешеек, предназначенного для соединения Средиземного моря с Красным морем и далее с Индийским океаном. Но ему помешало крупное восстание в провинции Йемен, требовавшее немедленного подавления, что и было сделано.

Соколлу тем временем переключил свое внимание на запад, на Тунис, где Улудж Али, главный адмирал и губернатор Алжира, вновь оккупировал город, изгнав местного правителя, поставленного Карлом V, но оставил испанский гарнизон цитадели. Соколлу, продолжая традиционную османскую политику, все так же считал Испанию главным врагом империи и стремился, желательно с помощью французов, развязать против испанцев новую крупную кампанию в Средиземноморье. В регионе сложилась благоприятная обстановка для возрождения роли Турции в качестве защитника ислама от натиска христиан. Речь идет о восстании мавров Гренады против короля Испании Филиппа II. Мавры нуждались в большей поддержке, чем могли им оказать братья по вере из Северной Африки, и они направили в Стамбул депутацию, прося вмешательства султана. Здесь они встретили дружелюбный прием со стороны своих единоверцев — мусульман.

Однако султан впервые проявил признаки собственной воли. Селим вовсе не хотел помогать маврам, вместо этого он стремился направить свои действия против венецианцев, с которыми империя тогда еще была в мире. Дело в том, что они владели островом Кипр, а это была территория не только богатая хлопком и сахаром, но и славившаяся высоким качеством своего вина. Об этом Селиму напомнил влиятельный фаворит, португальский еврей-финансист по имени Иосиф Наси — до недавнего времени Дон Мигуец, который был известен своей особой враждебностью к Венеции. При поддержке другого фаворита султана, Лалы Мустафы, Наси подстрекал Селима к вторжению на Кипр, наградой за которое станут не только превосходные местные вина, но и изобилие золотых дукатов Венеции. Селим согласился и на одной веселой попойке зашел так далеко, что обнял Наси и обещал ему, что в случае успеха тот станет королем Кипра. А пока, за неимением других должностей, Наси был назначен правителем Наксоса, Пароса, Андроса и еще десятка других островов Кикладского архипелага, существенными доходами от которых вместе с прибылями от торговли их винами он мог пользоваться, выплатив лишь весьма умеренные налоги.

Соколлу был таким образом в первый и последний раз отстранен Селимом от принятия решения. Султан направил в Венецию посла, высказавшего ряд претензий к республике и потребовавшего или удовлетворить их, или уступить остров. Венецианский сенат ответил отказом и на то, и на другое, и в 1570 году войска, которые Соколлу надеялся направить на помощь маврам, были вместо этого посланы на Кипр.

Венецианцы какое-то время пренебрегали этим удаленным восточным аванпостом своих средиземноморских владений, и его население заметно уменьшилось. Основную его часть составляли греческие крестьяне, принадлежавшие к ортодоксальной церкви, которых поработили и угнетали франкские правящие классы. По некоторым оценкам, на острове было около пятидесяти тысяч рабов, которые были бы готовы присоединиться к туркам. Султан Селим в фирмане, или указе, поручил бею соседнего санджака сделать все от него зависящее, чтобы завоевать расположение населения, добавив торжественное обещание, что в случае захвата острова жителям не будут докучать и их собственность будут уважать. Такова была формулировка, в данном случае неукоснительно выполненная, которая давно предшествовала актам турецкой экспансии.

Когда в 1570 году на острове высадились войска с Лалой Мустафой, соперником Соколлу и фаворитом Селима, командовавшим сухопутной армией, и Пиале-пашой, командовавшим флотом, венецианцы всерьез озаботились перспективой греческого восстания, признаки которого уже наблюдались в одном из районов острова. Стремясь предотвратить выступление, венецианцы захватили врасплох и казнили четыреста греков. Вступив на остров, османы особенно снисходительно обошлись с населением этого района и освободили его на оговоренный срок от уплаты налогов. В последовавших военных действиях греческие крестьяне не изъявили желания сра жаться против своих латинских хозяев, предпочитая помочь туркам продовольствием и информацией о положении дел на острове. Многие из греков, укрывшихся в горах, легко поверили туркам, вернулись и выразили покорность завоевателям.

Османские войска высадились на остров со стороны Южной Турции, не встречая противодействия. Их главной задачей был захват двух венецианских крепостей — Никосии и Фамагусты. Дождавшись подкреплений из Северной Африки и Анатолии, они двинулись на Никосию силой примерно в пятьдесят тысяч человек. Венецианцы, подготовившиеся к неизбежному турецкому вторжению, заранее вызвали опытных военных инженеров, чтобы модернизировать фортификационные сооружения. Однако оборона Никосии осуществлялась некомпетентным командиром, и крепость сдалась туркам через шесть недель. Остатки гарнизона города были перебиты, а последовавшее разграбление города, где, как утверждалось, было столько же церквей, сколько дней в году, сравнивалось франками с разграблением Константинополя. Кафедральный собор переоборудовали в мечеть. Молодых и привлекательных людей, юношей и девушек захватили для продажи в рабство. Их погрузили на галеон, который, однако, до отплытия в Стамбул был взорван, целомудрия ради, фанатичной христианкой, поджегшей его артиллерийский погреб.

Оставалась только крепость Фамагуста, которая была осаждена следующей весной. Героически обороняясь, она продержалась три месяца. Венецианский гарнизон был воодушевлен красноречием губернатора, Марка Антонио Брагадино. Лала Мустафа, чтобы ободрить своих солдат, уверял их, что противники — такие же люди, как и в Никосии, невоенные и неопытные. Тем не менее он был впечатлен сопротивлением венецианцев и в депеше в Стамбул сообщил, что Фамагусту защищают не люди, а гиганты. Туркам пришлось изрядно потрудиться, чтобы соорудить форты и углубить траншеи, в которых можно было бы укрыть кавалерию, после чего они предприняли ряд атак через брешь в стене, проделанную взрывом мины, но встретили стойкое сопротивление. Противник наполнил ров перед равелином бревнами, вязанками хвороста и другими легковоспламеняющимися предметами, поджег их и поддерживал огонь на протяжении многих дней. Страдания турок усилились добавлением в огонь древесины особой породы деревьев, росших на острове, которая при горении выделяла ядовитое зловоние. Защитники уже питались мясом лошадей, ослов, собак и «подобной тошнотворной пищей». Когда после трехмесячной осады у них осталось всего семь бочек пороха, Брагадино не оставалось ничего иного, кроме как добиваться капитуляции на почетных условиях.

Мустафа был склонен предоставить следующие условия: в обмен на сдачу крепости всем сохранят жизнь, гарнизон с оружием будет доставлен турецкими судами на Крит, а жителям города предоставят право уехать кто куда пожелает. Когда Брагадино прибыл верхом в лагерь турок с тремя своими командирами и военным эскортом, чтобы вручить ключи от города, Мустафа вначале обошелся с ним учтиво, и они дружелюбно побеседовали. Но затем обстановка обострилась, вначале из-за обвинения Брагадино в массовом убийстве турецких пленных, а затем после требования Мустафы предоставить ему заложников в качестве гарантии возвращения его кораблей.

Брагадино отказался, поскольку это противоречило условиям перемирия, и Мустафа, печально известный вспышками безудержной ярости, впал в гнев и объявил все договоренности не имеющими силы. Брагадино был закован в цепи, затем его заставили вытянуть шею, и Мустафа, как утверждают, отрезал у него нос и правое ухо. После двухнедельного заключения он был прикован к позорному столбу на центральной площади Фамагусты, где после отказа принять ислам с него, живого, сняли кожу. Его тело было расчленено и выставлено на всеобщее обозрение. Затем по распоряжению Мустафы его кожа была высушена, набита соломой и получившееся чучело провезли по городу на спине коровы.

Двумя годами позже Венеция вынуждена была уступить остров султану, согласно мирному договору, предусматривавшему компенсацию, достаточную для покрытия расходов, связанных с его завоеванием. Его последующее управление было достаточно просвещенным и следовало стандартной османской практике, применявшейся в те времена на захваченных территориях. Прежние привилегии греческой ортодоксальной церкви были восстановлены за счет католиков-латинян, и ей была возвращена собственность. Латинская система крепостничества была упразднена. Земля, ранее принадлежавшая венецианской знати, перешла в собственность Османского государства. Местным жителям помогло экономическое развитие и вливание финансовых ресурсов. Значительное число переселенцев было доставлено из Центральной Анатолии вместе со скотом и сельскохозяйственными орудиями, чтобы заселить свободные земли.

Захват Кипра должен был спровоцировать широкомасштабное возмездие. Вторжение на остров привело к образованию, при активном участии папы Пия V, вечной Священной лиги, снова стремившейся объединить христианские страны в духе крестоносцев. Вследствие привычных взаимных подозрений и конфликтов интересов христианских государств потребовалось больше года, чтобы лига стала реальностью. Венеция опасалась, что лига может усилить за счет Италии мощь Испании. Но и Испания не хотела, чтобы в выигрыше оказалась Венеция, которая к тому же в любой момент могла переметнуться на сторону султана. Франция, в свою очередь, не желала усиления Испании, извечного соперника, и была склонна, как и раньше, обратиться к тайному союзнику, султану. Поэтому она не играла в Священной лиге никакой роли, а напротив, стремилась предотвратить ее возникновение.

Лига была оформлена как тройственный союз против турок между папством, Испанией и Венецией летом 1571 года, когда турки еще осаждали Фамагусту. Объединенные флоты лиги включали также контингенты из других итальянских государств и мальтийских рыцарей. Эффективность такой сложной по составу армады в значительной степени зависела от выбора главнокомандующего. В конечном счете выбор пал на дона Хуана Австрийского, сына императора Карла V и сводного брата короля Филиппа II. Дон Хуан, который получил рыцарское звание в борьбе против мавров Гренады, был молодым человеком, активным и полным энтузиазма, наделенным врожденным талантом лидера. Наконец-то христиане обрели командира, который смог объединить и вдохновить разнородные элементы, составлявшие вооруженные силы этого позднего Крестового похода — тринадцатого по счету — против османских турок.

Его военно-морские силы, несколько меньшие, чем у турок, состояли из примерно двухсот галер, но имели преимущество в виде шести галеасов из Венеции — больших кораблей, более тяжело вооруженных, чем все когда-либо виденные в Средиземном море. Дон Хуан имел на борту войска численностью около тридцати тысяч человек. Турецким флотом аналогичной мощи командовал Мухсинзаде Али-паша, которому подчинялся Улудж Али — известный на западе как Очиале — и два других командира-корсара, а также пятнадцать беев из прибрежных санджаков, каждый наделенный правом поднять на галерах собственные флаги, как «князья моря».

Армада Священной лиги собралась в Мессине в сентябре 1571 года и вышла в море на поиски «неверных» в водах Восточного Средиземноморья. Образующие лес мачт, украшенных флагами и вымпелами, ее галеры получали благословение папского нунция, стоявшего в конце мола, когда они выходили в пролив, следуя в кильватере флагманского корабля. Прибыв на Корфу, откуда турки ушли после неудачной осады, дон Хуан получил первые донесения о судьбе Фамагусты и ее осквернении. Эти новости прибавили крестоносцам решимости сойтись с турками в бою.

Турецкий флот тем временем отплыл от Корфу на юг в сторону Патраса и бросил якорь в заливе Лепанто. Когда христианский флот, миновав пролив между Кефалонией и Итакой, появился в устье залива, турецкий адмирал собрал на борту своего флагмана «Султана» военный совет. Мнения разделились, как это всегда бывало и на флоте христиан. Одни рвались в бой, другие советовали проявить осторожность. Улудж Али, настроенный в высшей степени воинственно, обвинял в бесчестье своих коллег, которые предпочитали остаться в Лепанто, «приглядывая за женщинами и детьми». Но, как опытный, реалистически мыслящий корсар, он согласился с Пертау-пашой (Пертев-пашой), командующим сухопутными войсками османов, предложившим сделать паузу перед наступлением, чтобы дать время на завершение оснащения и боевой подготовки войск.

Главный адмирал Али-паша был человеком скорее отважным, чем осторожным. В любом случае он был обязан, согласно приказам султана, чрезвычайно агрессивного после падения Фамагусты, захватить христианский флот и отконвоировать его в бухту Золотой Рог. Поэтому он приказал немедленно атаковать. Наставляя своих солдат перед боем, Пертау-паша напомнил им о бесчисленных христианских городах христиан, ими покоренных, заверил в их теперешнем превосходстве в людях и галерах и принизил достоинства врага, сейчас стоявшего перед ними.

Итак, турецкий флот вышел из безопасной гавани в заливе Лепанто, чтобы сразиться с флотом христиан в открытом море.

Здесь Полумесяц должен был встретиться с Крестом в последнем в истории Европы большом морском сражении между галерными флотами. Символизируя крест, развевалось папское знамя дона Хуана, на котором была изображена фигура распятого Христа. Символизируя полумесяц, реял на ветру священный штандарт из Мекки с вышитыми на нем изречениями из Корана. На рассвете 7 октября 1571 года, в воскресенье, обещавшее быть ясным и солнечным, дон Хуан отдал приказ по флоту отслужить мессу. Затем на горизонте показались турки.

Построившись в боевые порядки, флоты оказались друг против друга. Турецкий флот образовал широкий полумесяц, внутрь которого вдавался флот христиан. Каждый из них был разделен на три эскадры, в центре каждой линии находились адмиралы. Таким образом, при наступлении центральной частью два высших адмирала, главнокомандующие, располагались друг против друга, каждый на своем флагманском корабле. Справа и слева от дона Хуана располагались корабли эскадр папы римского и венецианцев, тогда как Али-паша, отвечая на вызов всех троих, имел на флангах Пертау-пашу и его казначея. Улудж Али командовал его левым флангом, противостоявшим эскадре генуэзцев. Бей Александрии Мехмед Чюлюк, широко известный как Сирокко, командовал его правым флангом, противостоявшим эскадре венецианцев. Али-паша, видя, что христианский флот сильнее, чем он предполагал, принял меры предосторожности и выпрямил первоначальный строй в виде полумесяца. В нескольких тысячах ярдов впереди линии христиан дон Хуан расставил с промежутками грозные галеасы, крепкие, как редуты.

Некоторое время оба флота были неподвижны — изучали и оценивали друг друга. Затем в качестве официального вызова турки произвели первый выстрел из пушки зарядом дымного пороха. Христиане ответили тяжелым пушечным ядром, которое со свистом пролетело через такелаж османского корабля. Турки стали грести вперед под звуки барабанов и дудок. Два флота сошлись, и бой принял всеобщий характер, от одного края линии до другого. Бортовые залпы галеасов сразу сбили наступательный порыв турок, которые стали рассеиваться, но потом упрямо восстановили его и возобновили свою традиционную тактику тарана и абордажа. Постепенно сражение распалось на три отдельных боя. На правом участке своей линии турки, ведомые Сирокко, пытались обойти с фланга корабли противника, смещаясь к берегу. Но венецианцы, имевшие вымуштрованные команды и галеры более качественной постройки, изменили ход сражения, загнав турок на берег. Они преследовали и убивали разбегавшиеся по берегу команды, уничтожив всю эскадру. Их командир Барбариго был убит, пораженный в глаз стрелой, пронзившей мозг. Но погиб и Сирокко, который раненным упал в воду, был выловлен оттуда противником и обезглавлен.

Основное сражение развернулось в центре, где флагманские корабли двух главнокомандующих «Ла Реаль» и «Султана» устремились в лобовую атаку. Они столкнулись с такой силой, что носовую часть «Султаны» заклинило в носовой оснастке «Ла Реали», соединив два корабля воедино и превратив в центральное поле боя с венецианским и папским флагманами по обе стороны. Сражение продолжалось два часа — противники оказались достойными друг друга — между аркебузирами христиан и янычарами, вооруженными аркебузами и луками. Когда требовалось, с соседних галер и галеонов на борт поднималось подкрепление. Постепенно перевес оказался на стороне христиан, благодаря превосходству в артиллерии и недостаточной защите турецких кораблей от абордажных партий. Дон Хуан, после того как его люди были дважды отброшены янычарами, лично повел их на абордаж «Султаны», которую храбро защищал Али-паша со своими людьми. В последовавшей схватке пуля попала паше в лоб, и он упал замертво на сходни. Его голова была отрублена и представлена дону Хуану, который, говорят, выразил недовольство, поскольку уважал своего противника. Тем не менее голова врага была помещена на мачту его флагманского корабля.

Османский флагман был взят на абордаж и захвачен, и отчаянная попытка отбить его не удалась. Центр турок был прорван. На турецких галерах гребцы-рабы христианского происхождения вырвались на свободу и захватывали оружие, чтобы повернуть его против своих поработителей. После трехчасовой ожесточенной борьбы морское сражение при Лепанто было выиграно христианами. Основная масса османского флота — 230 галер — была потоплена или захвачена. Христиане потеряли не более 15 галер и вдвое меньше людей, чем турки, но многие из них принадлежали к цвету испанской и итальянской знати. Среди сражавшихся испанцев находился Сервантес, который во время нападения на флагманский корабль «Сирокко» получил рану, навсегда искалечившую его левую руку. Позже он так написал о себе: «Хотя она выглядит уродливо, он считает ее красивой, потому что он получил ее при наиболее памятном и величественном событии, которое могли видеть прошедшие века — и никогда не увидят века грядущие».

Тем не менее турки на левом фланге своей линии выстояли и продолжили сражение на следующий день. Здесь корсар Улудж Али, умелый тактик, осуществил маневр, позволивший ему сначала повернуть правый фланг противника — а им был Джованни Андреа Дориа, племянник прославленного адмирала, который двинулся к югу, чтобы избежать столкновения с противником. Затем, пока на севере шло главное сражение, он воспользовался образовавшимся в линии христиан разрывом, чтобы прорваться сквозь нее и выйти в тыл дону Хуану. Здесь Улудж Али сначала попытались задержать галеры рыцарей-иоаннитов, на которых его алжирцы набросились с убийственной готовностью. Затем они повернули против вспомогательного отряда сицилийских галер, чтобы захватить и поднять их знамя на мальтийском флагмане. Жестокий бой продолжался до тех пор, пока Дориа не поспешил к северу, чтобы соединиться с более сильным резервным отрядом. Заметив это, проницательный корсар понял, что главное сражение проиграно, бежал в сумерках с сорока галерами, которые, ко всеобщему позору Дориа, сумели уцелеть и сгладить впечатление от поражения турок. Но, как бы то ни было, это была победа христиан, которая, как писал Сервантес в «Дон-Кихоте», осталась в памяти как «самый счастливый для христианского мира день, когда все нации освободились от своего заблуждения — веры в непобедимость турок».

Европа восторженно откликнулась на известие о победе. Папа Пий V, благодаря Божественному промыслу, получил эту весть в минуту гибели Али-паши и преклонил колени перед распятием, чтобы вознести за это благодарность Небесам. После этого, восседая на папском троне, он встретил вестника победы надлежащими словами из Евангелия: «Был человек, посланный от Бога, имя ему было Иоанн».

Венеция, первой получившая эту весть, погрузилась во власть безумной радости и облегчения, когда из лагуны возникла галера перед толпами на площади Святого Марка, салютуя орудийными залпами и волоча за кормой опущенные в воду турецкие знамена, с командой на полуюте, щеголявшей в турецких одеждах, снятых с убитых в бою. Испанию накрыло волной восторга по случаю столь великолепного завершения, не без содействия испанцев, запоздалого Крестового похода против «неверного Турка». Французский король Карл IX распорядился исполнить Те Deum и устроить пышные празднества по случаю поражения его союзника — турка. Даже в далекой Англии победа была отмечена фейерверками, проповедями и грандиозным перезвоном колоколов церкви Сент-Мартина-ин-зе-Филдс в благодарность за «свержение Турка». А юный король Яков VI Шотландский внес свой вклад в торжества по этому случаю в виде нескольких тысяч строк неумелых стишков. На много веков вперед героическая битва при Лепанто стала легендой. Триумф христиан изображали художники, воспевали поэты, исполнители народных песен и баллад. Люди славили дона Хуана и тех, кто уничтожил турецкого захватчика.

Пока Европа праздновала победу, в османской столице царило уныние из-за первого решающего поражения. Такой была первая реакция турок на потерю флота и унижение армии при Лепанто. Султан Селим провел три дня в посте и молитве, прося Бога пожалеть его народ. Затем в ответ на народные беспорядки он приказал убить всех испанцев и венецианцев в его владениях. Этот приказ не был исполнен благодаря Мехмеду Соколлу, который направил своего господина в более конструктивное русло.

К концу года Улудж Али с гордостью вошел в Золотой Рог с флотом из примерно восьмидесяти кораблей, состоявшим наполовину из эскадры, с которой он покинул место сражения, и наполовину собранным из турецких галер, стоявших в разных портах Восточного Средиземноморья. По настоянию Соколлу он был повышен в звании до главного адмирала (капудан-паша) вместо Мухсинзаде-Али, павшего в сражении. Его имя было изменено лично султаном с Улудж на Кылыч, означающее «Меч». Затем в сотрудничестве с ветераном Пиалепашой и при поддержке Селима, который лично внес средства и уступил часть своего сада в Серале под судоверфь, он трудился всю зиму, строя новый флот взамен старого.

И к весне 1572 года, спустя немногим более чем шесть месяцев после сражения при Лепанто, новый османский флот, состоявший из почти 250 кораблей и включавший восемь больших современных галеасов, был готов снова утверждать силу турецкого оружия на море. Это было большое достижение в области судостроения, сравниться с которым в то время не могло ни одно христианское государство. Появление флота у Кипра в 1572 году ошеломило союзников-христиан и заставило их отказаться от попыток вернуть остров. Затем османы проследовали в греческие воды, продемонстрировав флаг возродившейся морской державы, и зашли так далеко, что стали угрожать острову Крит. Но все же на этом этапе турки не вступили в прямое столкновение с врагами. Христиане, со своей стороны, хотя их флот все еще был более значительным, чем флот турок, не смогли вызвать Кылыч Али на бой и изгнать его из прибрежных вод Ионического моря.

Данная ситуация ускорила мирный договор, по которому Венеция официально уступила Кипр, готовая поступить подобным образом, поскольку сильная партия мира настаивала на возобновлении торговли с османскими территориями. Когда венецианский министр в Стамбуле впервые зондировал позицию великого визиря относительно перспектив урегулирования, Соколлу ответил: «Имеется большая разница между вашей потерей и нашей. Отвоевав у вас Кипр, мы отрубили одну из ваших рук; нанеся поражение нашему флоту, вы всего-навсего сбрили нашу бороду; отрубленная рука снова не отрастет, но сбритая борода вырастет более густой, чем была раньше».

Переговоры по мирному урегулированию получили активную поддержку со стороны посла, направленного в Порту французским королем Карлом IX, который вместе с венецианцами опасался возвышения Испании за ее счет в Леванте и стремился разрушить Священную лигу. На самом деле христиане, несмотря на громогласные заявления об одобренных свыше планах закрепить свое преимущество на море, полученное в результате грандиозной военной победы, по мере рассредоточения по многочисленным портам «приписки», с ходу были вовлечены в мелкие местные противоречия. Общее дело вскоре оказалось настолько подчинено локальным спорам и конфликтам, что фактически свело к нулю великую победу при Лепанто. Тем не менее она оставалась победой в моральном и психологическом аспекте. В глазах Европы османские чары непобедимости наконец оказались разрушены. Турок, державший Европу в страхе со времен захвата Константинополя более века назад, впервые оказался человеком, которого можно победить. Легенда рухнула, и христиане смогли вздохнуть свободно.

С точки зрения престижа турок это был поворотный пункт. Но если говорить о могуществе, империя Сулеймана все еще котировалась высоко. Ее материальные ресурсы не имели равных, практическое мастерство не пострадало. Она вышла из поражения по-прежнему жизнеспособной. Благодаря руководству Соколлу и несмотря на никчемность Селима, империя оставалась в настоящем, как и была в прошлом, и еще примерно на двадцать лет вперед, единой, энергичной, решительной в политике и реалистичной в ее применении. Она была сплоченной исламской державой, которая вполне могла бы явить пример своим врагам в христианском мире.

Главным врагом империи по-прежнему была Испания, а яблоком раздора — Тунис, который османы отвоевали в ходе Кипрской кампании только затем, чтобы уступить его после Лепанто испанской эскадре под командованием дона Хуана. В следующем году Кылыч Али вернулся для штурма с таким же большим флотом, какой был при Лепанто. Раз и навсегда он взял город, вместе с крепостью Ла-Голетта, которую долгое время удерживали испанцы. Не прошло и трех лет после поражения османов при Лепанто, корсарский адмирал привел в Золотой Рог победоносный флот.

Тунис стал вместе с Алжиром и Триполи турецкой провинцией, помогавшей в грядущие века в некоторой степени поддерживать власть турок над неуправляемыми пиратскими государствами берберского побережья. В 1578 году влияние турок распространилось на Марокко. Здесь шериф Феса призвал их на помощь в борьбе против португальцев, которые высадили большую армию в поддержку претендента. Помощь была с готовностью предоставлена из-за опасений сотрудничества между испанцами и португальцами, и крупное сражение было выиграно у португальцев при Алькасарквивире, где был убит король Себастьян вместе с претендентом и четвертью всей их армии. Так начался упадок Португалии, которым воспользовался король Филипп, осуществив вооруженную оккупацию.

Вскоре после нового захвата Туниса внезапно умер Селим Пьяница. Суеверный от природы, он видел признаки своего приближающегося конца в появлении кометы, разрушительном землетрясении в Константинополе, наводнениях, угрожавших святым местам Мекки, но более всего — в большом пожаре на кухнях его Сераля, уничтожившем также винные погреба. Все это, казалось, подтверждало его предчувствия, поскольку смерти его деда предшествовал пожар в Серале Адрианополя. Безутешный Селим посетил турецкую баню, которую недавно построил и стены которой еще не успели просохнуть. Стремясь задушить свои страхи, султан выпил залпом целую бутылку кипрского вина. Неуверенно стоя на ногах, он поскользнулся и упал на пол, ударившись головой о мраморные плиты и тем самым ускорив фатальный исход. Таким был не слишком достойный конец наименее выдающегося султана Турции.

Правление Селима было непродуктивным, но его смерть оказалась преждевременной. Мехмед Соколлу обеспечил мирное восхождение на трон его сына Мурада III. Но Мурад ограничил реальную власть Соколлу и тем самым воспрепятствовал завершению государственно важной задачи сохранения империи Сулеймана и придания ей дополнительной жизнестойкости. Хотя Соколлу еще четыре года оставался на посту великого визиря, он больше уже не пользовался всей полнотой власти, которую давал ему Селим, а к тому же постоянно находился в зависимости от хитроумных интриг фаворитов своего нового господина и женщин его гарема, которые умышленно старались настроить султана против него.

В ночь прибытия в Стамбул, еще страдая от морской болезни после длительного морского перехода с места резиденции своего правительства в Магнесии, Мурад отдал распоряжение удушить пятерых своих братьев. На следующее утро он принял высших государственных чиновников. Первых слов султана придворные ожидали в полной тишине, поскольку, согласно восточному суеверию, они станут знаком будущего правления нового султана. Этими словами, после ночного сна, излечившего его от морской болезни и вернувшего аппетит, были: «Я голоден, принесите мне что-нибудь поесть». Это показалось придворным предзнаменованием голода, который и в самом деле случился в следующем году. Мурад не обладал главным пороком своего отца, и один из его первых указов был направлен против употребления вина. Его спровоцировала группа янычар, которые, находясь вне таверны, решили выпить за его здоровье. Когда же янычары заявили протест против указа с угрозами и оскорблениями в адрес великого визиря, указ был отменен и им вновь было разрешено пить вино, но при условии, что они воздержатся от насилия.

Мурад имел собственные пороки, в первую очередь это алчность и похотливость. Он до маниакального состояния любил женщин и золото. До смерти Сулеймана государственная казна размещалась в замке Семи башен, в одной из которых находилось золото, в другой — серебро, в третьей — золотая и серебряная посуда и драгоценные камни, в четвертой — ценные реликвии старины, в пятой — ценности из Персии и Египта, тогда как шестая башня служила арсеналом, а в седьмой хранились государственные архивы. Селим II перевел все, что осталось от сокровищ после его дорогостоящих войн, в свою личную сокровищницу, и замок Семи башен стал преимущественно тюрьмой. Но Мурад III пошел еще дальше. Он построил специальное хранилище для казны с тройными запорами и спал над ним все время своего правления. Оно открывалось только четыре раза в год, чтобы принять свежий груз сокровищ, который обычно оценивался в миллионы дукатов.

Мурад окружил себя бесчисленными придворными, в обществе которых вел праздную жизнь, потакая своим прихотям, и занимался государственными делами только для удовлетворения собственных амбиций. Четыре женщины, которых иронично сравнивали с четырьмя столпами империи, правили его жизнью. Одна — его мать, султанша Валиде, управляла гаремом. Вторая — хотя ее влияние скоро уменьшилось — его сестра, жена Соколлу. Третья — красавица-венецианка по имени Сафийе. Она была захвачена в плен турецким корсаром по пути на Корфу, где ее отец, происходивший из знатной семьи Баффо, занимал пост губернатора. Сафийе стала матерью старшего сына султана — Мехмеда. Мурад был ею страстно увлечен и долго хранил верность. Обеспокоенная влиянием Сафийе на султана, его мать делала все от нее зависящее, чтобы отвлечь Мурада, и он погрузился в распутную жизнь, требуя двух или даже трех наложниц за ночь. Это удвоило цену девушек на рынке рабынь в Стамбуле и позволило ему наплодить более сотни детей.

Из этих многочисленных женщин воображением султана на некоторое время завладела одна венгерка и даже приобрела некоторое влияние. Но четвертой женщиной в жизни Мурада и его советчицей стала некая Джанфеда, которая после смерти его матери и согласно ее предсмертной просьбе должна была стать главной дамой гарема. Поскольку сама Джанфеда не делила с султаном ложе, ее главной задачей было обеспечить, чтобы это делали другие. Вероятно, в одиночку и коллективно они давали ему советы по государственному управлению. Однако той, кто продолжала оказывать основное влияние на Мурада, особенно в иностранных делах, оставалась венецианка, султанша Сафийе Баффо. Несмотря на явную провокацию со стороны венецианского судоходства, она отговорила Мурада от нападения на ее родную республику святого Марка; и на самом деле, Венеция добилась от Порты возобновления уступок и торговых привилегий. Влияние Сафийе, как и султанши Валиде на Мурада II, всегда доминировало в отношениях с ее сыном, Мехмедом III.

Поскольку золото было для Мурада столь же драгоценно, как и женщины, коррупция в его окружении вскоре достигла такой степени, когда каждое официальное назначение в государстве стало достижимо только при посредстве влияния или через покупку по заранее установленному тарифу. Коррупция достигла высшей точки, когда султан лично оказался вовлеченным во взятки в особо крупных размерах, в качестве его доли в суммах, выплачиваемых просителями его придворным и министрам. Эта практика была предложена Мураду влиятельным фаворитом по имени Шемси-паша, известным как Ястреб петиций. Шемси утверждал, что является наследником сельджукских правителей, а потому смотрел на тех, кто вытеснил их, то есть на османов как на врагов. Однажды (так пишет его биограф) он вышел от султана в состоянии заметного душевного подъема, произнеся с пафосом: «Наконец-то я отомстил за мою династию династии дома Османов. Поскольку она разрушила нашу, я сейчас подготовил ее собственное разрушение». Когда Шемси спросили, как ему это удалось, фаворит ответил: «Путем убеждения султана иметь долю от продажи его собственных льгот. Это правда, что я предложил ему заманчивую наживку. Сорок тысяч дукатов не такая уж маленькая сумма. Начиная с этого дня султан сам подаст пример коррупции, и коррупция уничтожит империю».

Шемси, как и Лала Мустафа-паша, был злейшим врагом Соколлу. Когда великий визирь пожаловался Шемси на разрушительное влияние двора на дела государства, его поставили в известность, что он должен всего лишь подчиниться двору, который не может быть не прав. Конец Соколлу наступил спустя четыре года после воцарения Мурада. Он все еще находился у власти во время начальных стадий кампании, принесшей новые, пусть и не постоянные приобретения для империи, поскольку завоевал Кипр, Тунис и Йемен. Велась кампания и против Персии — после смерти старого шаха Тахмаспа (отравленного, как утверждали, его собственной женой) и последующих внутренних кровавых беспорядков.

Воспользовавшись преимуществами сложившейся ситуации, в 1578 году османы без предупреждения начали вторжение с территории Крыма. Его осуществляла армия под командованием Мустафа-паши, усиленная вспомогательными отрядами татар. Она разгромила две персидские армии, одну за другой, и захватила большую часть Грузии, христианского королевства, которое находилось в союзе с Персией. Турки вошли в Тифлис, где превратили церкви в мечети. Они наделили покорившихся грузинских правителей санджаками, оккупировали большую часть прилегающих провинций и установили османскую провинциальную администрацию, поделенную между четырьмя бейлербеями.

Османы проникли в Дагестан и в результате вышли к берегам Каспийского моря, чего Соколлу стремился добиться раньше, во время правления Селима, с помощью своей безуспешной попытки прорыть канал между Доном и Волгой. Бей Азова, который вел авангард сил вторжения по степям к северу от Черного моря, был награжден звучным титулом Капудан-паши, или главного адмирала Каспия. Однако персы начали сопротивляться более эффективно, и война растянулась еще на двенадцать лет. После этого Персия подписала мирный договор, подтвердивший уступку Грузии, Азербайджана, Ширвана, Тебриза и других провинций. Тем временем турки создали против Персии сильно укрепленную базу в Карсе, которая должна была служить оплотом империи на Востоке на протяжении предстоящих веков.

Но оккупированные провинции оказалось трудно удержать. Большинство населения было шиитами и оставалось лояльным персидскому режиму. Непривычная османская администрация с ее собственными системами налогообложения и землепользования вызывала недовольство. Кочевники предпочитали непрямое правление шаха прямому централизованному правлению султана. Но больше всего туркам, как и в предыдущих Персидских кампаниях, препятствовала удаленность от их баз и вытекающие из этого проблемы перевозок и снабжения. По этим причинам Соколлу, по-прежнему предпочитавший для военных целей водный путь, был в целом против сухопутной кампании, как выходящей за пределы возможностей ресурсов империи. И в перспективе повторявшиеся на протяжении последующих пятидесяти лет кампании это доказали.

Тем временем враги Соколлу при дворе усердно работали против него. Сначала они плели интриги, чтобы обесчестить его друзей и протеже, находя самые разные предлоги для их казни. В конце концов к Соколлу в палате заседаний его дворца подошел человек, одетый как дервиш, который вонзил ему в сердце кинжал. Убийца, босниец по происхождению, как и сам Соколлу, под пытками ничего не признал, и преступление было приписано личной неприязни из-за уменьшения фьефа. Говорят, что накануне вечером конюший читал великому визирю рассказ об убийстве кинжалом султана Мурада I во время битвы при Косове. На это Соколлу воскликнул: «Пусть Бог дарует мне такую же смерть!» Так и случилось. «С Мехмедом Соколлу, — как отметил посол Венеции, — в могилу опустили и турецкое достоинство». Убийство великого визиря наложило отпечаток на долгий период османского упадка.

Глава 19

Упадок Османской империи вскоре проявился в ослаблении власти султана, которого в общем не интересовали дела государства, а также правительственного аппарата, пренебрегающего ответственностью и игнорирующего основополагающие принципы. В государстве, ранее полагавшемся на абсолютную личную власть суверена, которую он уверенно применял, и эффективный контроль администрации, это привело к неразберихе и быстро распространяющемуся беспорядку. Частично это было вызвано тем фактом, что империя исчерпала свою сферу деятельности и способность к территориальным завоеваниям в Европе, которые с самого начала были для нее главной движущей силой. Века войн породили в османах единство цели, дали им богатство в виде не только военной добычи, но и территорий для оседлой жизни. Теперь осталось совсем немного таких возможностей и таких наград. При отсутствии врага, которого можно грабить, люди грабили друг друга. Они стекались в города или разбредались по сельской местности, сея беспорядки.

Стал очевидным недостаток земельной реформы Сулеймана. Он был следствием того факта, что, из лучших побуждений, но, как становилось очевидным, с течением времени с отнюдь не лучшими результатами, распределение главных фьефов было сосредоточено в столице, а не децентрализовано, как прежде, в руках провинциальных властей. Поэтому оно стало меньше зависеть от справедливых претензий на землю, а больше — от дворцовых интриг и коррумпированного распределения благ. Это привело к развитию крупных земельных владений, что шло вразрез с намерениями Сулеймана, и по ходу дела к развитию принципа наследования. Закрепление этого принципа шло параллельно с постепенным завершением периода непрерывных турецких завоеваний с постоянными выгодами для землевладельцев, что вело к изъятию земли у крестьянства и увеличению желания богачей иметь еще больше земли.

К тому же владельцы фьефов, сипахи, до того времени бывшие оплотом Османского государства, поскольку жили на доходы от своей земли и трудов своих крестьян, теперь перестали отвечать прежнему назначению — быть источником формирования вооруженных сил. Сплоченные старыми османскими традициями, привыкшие к коротким летним военным кампаниям, сипахи не могли приспособиться к современной войне, с общей потребностью в пеших солдатах, обученных обращению с огнестрельным оружием, и в технических родах войск. В Европе они не могли противостоять профессиональным германским фузилерам с их более тяжелым вооружением. В результате превратились в сокращающийся или, по крайней мере, изменяющийся класс, а на самом деле в разрастающийся элемент неподчинения и раскола. Теперь часть сипахов отказывалась принимать участие в кампаниях, которые предполагали лишения и опасности, но не компенсировали их материальными приобретениями. Они могли покинуть поле, когда им это было удобно, как поступили в сражении при Мезе-Керестеше в Венгрии в 1596 году. После этого тридцать тысяч сипахов были лишены своих поместий — явный признак того, что система к этому времени изжила себя.

За любое нарушение служебного долга, если только он не был готов к выплате денег вместо несения воинской службы, сипах лишался земельного надела, что в результате вело к росту числа безземельных крестьян — потенциальных мятежников. Их земли могли присваиваться другими людьми, иногда в рамках закона, иногда за взятку судьям, занимавшимся удовлетворением требований. Так разрастался новый класс крупных землевладельцев, которыми нередко становились государственные чиновники, придворные и служащие дворца, а нередко и посторонние люди. С помощью коррупционных средств один человек получил возможность аккумулировать любое количество наделов и, следовательно, собрать большую земельную собственность. Когда сипахи были в состоянии сохранить свои наделы, они зачастую стремились сделать их наследственными, передавая своим сыновьям, которые не имели обязанностей по выполнению воинской службы и вполне могли отказаться от тягот седла, чтобы вести, как скупщики фьефов, праздную жизнь в городе. Так разрасталась за счет крестьянства система наследственного землевладения без участия владельца в обработке земли. Она была в принципе и на практике полностью противоположна государственной системе, сознательно построенной предыдущими султанами. Это постоянно увеличивало разрыв между образом жизни и интересами крестьянства и образом жизни и интересами городского населения.

В самой столице характер правительственной службы — порядок назначения на должности — также претерпел радикальные изменения. До этого времени штат султана, который управлял страной, набирался исключительно из порабощенных христиан, следовательно, в основном из крестьян, выросших в деревнях, сохранивших близость к земле и понимание нужд села. Но эта система начала ослабевать в последней фазе правления Сулеймана, и в конце XVI века назначения в состоящий из рабов султана штат стали доступными для его мусульманских подданных. Речь шла о свободных людях, выросших в городах. Такие люди нередко попадали на службу благодаря семейному влиянию или покупке должности и имели теперь право завещать свои посты сыновьям. В результате в системе государственного управления укоренилась традиция наследования постов с ее неизбежным непотизмом. Теперь честолюбивые молодые мусульмане с хорошими связями, достаточными финансовыми ресурсами, боевым настроем и обостренным политическим чутьем могли пробиваться наверх, к собственной выгоде, переходя с одного доходного места на другое. Тем не менее, чтобы достичь вершины, как и в прошлом, все еще требовалось обладать энергией и умом. Но империя уже не имела правительства, составленного из элиты, обученной и отобранной сувереном на основании заслуг и личных качеств.

Этим разнообразным элементам османского упадка были присущи некоторые фундаментальные факторы социального и экономического развала. Первым был прирост городского населения, превысивший рост в районах культивируемых земель. Вторым был рост цен, последовавший за притоком испано-американского золота и серебра из Нового Света. Это привело к обесцениванию османской серебряной монеты и высокому уровню инфляции, обычному в то время в значительной части средиземноморской Европы.

Из-за последовавшего экономического кризиса османское правительство (по примеру Персии) было вынуждено в 1584 году вести масштабные операции со своей валютой. Золотые монеты были девальвированы на 50 процентов, тогда как асперсы — стандартные серебряные монеты, которые служили основным расчетным средством при выплате солдатского жалованья, — были переплавлены и вновь отчеканены в более тонком виде и с большим содержанием меди. Эти монеты стали (по словам турецкого историка того времени) «легкими, как листья миндального дерева, и бесполезными, как капли росы». Обесценивание денег продолжалось до отметки, по достижении которой посол Испании в Стамбуле мог с полным основанием объявить Филиппу II: «Империя так бедна и настолько истощена, что единственные монеты, имеющиеся сейчас в обращении, — это асперсы, сделанные целиком из железа». К концу века, в условиях продолжающегося кризиса, империя действительно стала настолько слабой экономически, что была почти полным банкротом, часто неспособным содержать собственные вооруженные силы, и в обстановке широкого недовольства падающим авторитетом центральной власти, бессильной перед восстаниями и беспорядками.

Тем временем на протяжении XVI века население империи удвоилось, и с ограничением возможностей экспансии в Европе, в которой давление населения сыграло свою роль, обнаружилась нехватка земель, на которых это избыточное население могло бы осесть. Земельный голод гнал молодежь из деревни на поиски средств существования в другие места. И государство османов, и традиционная средневековая система гильдий не были приспособлены к развитию других экономических ресурсов, кроме продуктов земледелия. Только с завоеванием Кипра появилась возможность для дальнейшего масштабного расселения людей. Другие подобные «отдушины» теперь были блокированы. Вследствие этого Анатолия, в особенности, была переполнена безземельными, не имеющими корней крестьянами, стремившимися попасть в нерегулярные войска или на любую другую официальную службу. Потерпев неудачу, они пополняли ряды потенциальных бунтовщиков и бандитов. Проблему безработицы усугубляли, из-за девальвации, удвоение цен, фальсификация и подделка денег, спекуляция, высокие процентные ставки и ростовщичество.

Чтобы покрыть дефицит, казначейство было вынуждено искать новые источники доходов за счет повышения ставок налогообложения. Тяжесть от этого в конечном счете легла на плечи крестьян, официально — через наложение увеличенных сборов как центральными, так и провинциальными органами управления. Но в реальности это было бремя, многократно увеличенное злоупотреблениями и незаконной практикой. Ведь последствия инфляции больше всего ощущались классами, жившими на фиксированные доходы, теперь наполовину обесценившиеся, и, следовательно, самими чиновниками, военными, гражданскими или судейскими. Ситуация толкала людей на взятки и коррупцию, поборы и вымогательство у крестьян с помощью незаконных действий. Практика, преобладавшая в конце XVI века, была в деталях изложена в правовом указе, разосланном провинциальным чиновникам в 1609 году султаном Ахмедом I. В нем было сказано: «Вы не объезжаете свои провинции, исполняя свои обязанности. Вместо этого вы только незаконно берете деньги с людей… Во время этих так называемых „патрулирований“… вы допускаете следующие злоупотребления: если кто-то падает с дерева, вы доказываете, что это убийство, вы идете в деревню, размещаетесь там и для того, чтобы обнаружить предполагаемого убийцу, пугаете людей, заковывая их в цепи. Наконец, помимо того, что забираете сотни золотых или серебряных монет, называя их „кровавыми деньгами“, вы бесплатно берете у сельчан в качестве так называемой „реквизиции“ лошадей, мулов, рабов, ячмень, солому, древесину, сено, овцу, ягнят, цыплят, масло, мед и другие продукты питания. Вы отдаете сбор своих доходов сборщикам по чрезмерным ставкам. Со своей стороны, они выходят на сбор с избыточным количеством всадников, и, вместо того чтобы самим удовлетвориться сбором ваших доходов, согласно закону и так, как это предписано записями, они пытаются извлечь столь много денег, сколько они хотят».

Судьи были так же коррумпированны, как и другие чиновники. Назначаемые в качестве инспекторов, чтобы выслушивать жалобы сельских жителей и выявлять случаи путаницы в делах, все они использовали указы султана к своей собственной выгоде и брали взятки с тех, кто обвинялся в нарушениях. Составляя регистрационные налоговые книги, судьи преувеличивали численность тех, кто облагался налогом, чтобы вымогать деньги для себя. Облеченные полномочиями назначать заместителей в пределах своей юрисдикции, они назначали тех, кто давал им наибольшую взятку. Эти многочисленные поборы вынуждали крестьян брать взаймы у ростовщиков, часто по ставке, достигавшей 50 процентов, чтобы уплатить налоги и долги, работая на них задаром и по существу превращаясь в их рабов.

Для того чтобы разрушить деградировавшую феодальную систему сипахов, государство должно было увеличить численность регулярной армии. Это относилось как к янычарам, так и к другим получавшим жалованье войскам, причисленным ко двору султана, которые включали таких «людей султана», как регулярные сипахи Порты. Для этого были нужны новые источники вербовки. Невольников христианского происхождения, которые были захвачены в бою или куплены, для этой цели было уже недостаточно. Впервые стало необходимым зачислять в большом количестве на военную службу подданных мусульманского происхождения, ранее не допускавшихся в ряды вооруженных сил, как и в гражданскую администрацию. Их вербовали не только в янычары, но и в другие виды войск регулярной армии, капыкулу.

Это означало «разжижение» войск: внедрение новых смешанных элементов, становившееся причиной изменений в их эксклюзивном характере, глубоко затронуло не только воинскую дисциплину, но и тот дух командной солидарности, который был основой османской армии.

Уже и янычарам во время все более частых случаев безделья в казармах разрешалось работать ремесленниками, пополняя свое жалованье доходом от продажи изготовленных ими изделий. Так, впервые занявшись коммерцией, воины стали сливаться с гражданским ремесленным населением Стамбула и других гарнизонных городов. Они, по существу, становились городскими жителями, утрачивая дисциплину и готовность воевать. Все это, наряду с тем, что начиная с правления Сулеймана янычарам было разрешено жениться, неизбежно вело к усилению среди них, как и среди управленческого и земельного классов, наследственного принципа. Отсюда оставался лишь один шаг до допуска их сыновей в корпус. Первоначально, поскольку это был корпус, сформированный из рабов, это приходилось делать в обход закона, так как было незаконным превращать в раба человека, рожденного мусульманином. Но при Селиме II была официально установлена определенная квота на их допуск. Наконец, при Мураде IV традиционный набор только рабов христианского происхождения, как в янычары, так и в ряды других служащих султана, был полностью упразднен и тем самым узаконен процесс, который уже стал свершившимся фактом.

Начиная с последней декады XVI века и далее они становились, как и их хозяева-султаны, слабее, все более несдержанными и категоричными в своих требованиях. В 1589 году янычары всерьез обеспокоили Мурада III, протестуя против нового снижения курса металлических денег, в которых они получали жалованье. Впервые в истории они штурмом проложили себе дорогу в Сераль, где проходило заседание дивана, и потребовали головы министров, ответственных за обесценивание денег.

Предпочтя не встречаться с мятежниками лично, султан отступил перед их превосходящими силами, санкционировав две казни. Еще дважды за последующие три года янычары успешно использовали свои преимущества, потребовав и добившись смещения подряд двух великих визирей. В 1593 году подняла восстание султанская охрана из регулярной кавалерии, сипахи Порты. На этот раз, повернув против них оружие, янычары сами восстановили порядок, причем власти проницательно воспользовались — как это будет и впредь — соперничеством между двумя родами войск. Позже другие подобные восстания войск султана сотрясали различные провинции империи. Вассальному княжеству Молдавии янычары достаточно дерзко навязали, в ответ на взятку, губернатора по своему усмотрению, который, однако, был вскоре смещен с должности за невыплату дани. Позже этот губернатор был ограблен и убит самими же янычарами в Стамбуле.

Начиная с 1596 года более серьезные беспорядки возникли в Анатолии, которая в тот момент была ввергнута в состояние полной анархии мятежными элементами, известными как джелали. Дворцовые войска были теперь размещены в Анатолии в значительном количестве. Параллельно возросло число секбан, нерегулярной пехоты и кавалерии, которых вооружили мушкетами, чтобы стать, под началом губернаторов, основной провинциальной армией. Однако в мирное время, не получая никакой оплаты и завидуя привилегиям регулярных имперских войск султана, секбаны становились источником постоянных беспорядков — банды безземельных, лишенных корней крестьян толпами скитались по сельским местностям как бандиты и грабители.

Джелали пополняли свои силы из этих солдат нерегулярных войск, безработных секбан; туркоманских, курдских и других азиатских племен; и, не в последнюю очередь, из лишившихся земельной собственности сипахов. Большая их группа вместе с другими солдатами нерегулярных войск, все дезертиры из армии в Европе, подверглась безжалостным наказаниям со стороны их командиров и была вынуждена бежать как фирары (беглецы) в Анатолию, выходцами из которой было большинство из них. Дополнительные силы вливались в ряды джелали из тех нерегулярных войск, направленных провинциальными властями на их подавление, которые нередко предпочитали присоединиться к мятежникам. Первоначально, в попытке взять все эти силы под контроль, правительство, сосредоточенное на подготовке кампании в Венгрии, назначило одного за другим двух командиров-вербовщиков, чтобы пополнить войска. Но те сами восстали вместе с мятежными войсками, вымогая у населения деньги и продовольствие на их содержание.

Наиболее способный из этих двух командиров, Кара-Языджи, собрал вокруг себя повстанческий отряд джелали в несколько десятков тысяч человек, в основном из недовольных элементов в Анатолии. Объединенные в большие группы, они вынуждали города платить дань и в результате стали доминирующей силой в ряде провинций Центральной Анатолии. Джелали, оттесненные правительственными силами в Юго-Восточную Анатолию, оказали сильное сопротивление в крепости Урфа. После смерти Кара-Языджи восстание распространилось по всей Анатолии под руководством его брата Дели-Хасана, или Хасана Бешеного, который присвоил себе титул шаха и, после разгрома губернаторов ряда провинций, хвастался: «Я сбросил в этих странах османскую власть, и теперь мне принадлежит безраздельное господство».

В последовавшем массовом исходе крестьян, ставшем известным как Великое бегство, крестьяне, уходившие массами от людей Хасана Бешеного, рассеивались на больших территориях, бросая собственные деревни и укрываясь в крепостях. Более зажиточные анатолийцы бежали в Стамбул, Румелию и даже в Крым. В конце концов Дели-Хасан был принужден центральным правительством сложить оружие и в качестве компенсации был назначен губернатором Боснии. Это позволило ему использовать свои неуправляемые войска в Европе. В ходе нового вторжения полуобнаженных длинноволосых азиатских «варваров» была опустошена Румелия, причем убивали как мусульман, так и христиан. Но в 1603 году «варвары» были наконец истреблены на берегах Дуная войсками венгров.

Восстание в Анатолии продолжалось, пока правительства тщетно пытались вновь утвердить свою власть. Большая часть ее территории стала разоренной пустыней с заброшенной, необрабатываемой землей, что вызвало вспышки голода. Последовавший отказ крестьян от земли привел к ее присвоению военными лидерами и другими лицами. Они создавали крупные частные поместья, которые чаще превращали в ранчо, выращивая крупный рогатый скот и, следовательно, радикально меняя традиционную аграрную ориентацию землепользования во всей Анатолии.

Восстания джелали препятствовали всем усилиям османского правительства сформировать имперскую армию для возобновления войны против Персии. В 1603 году шах Аббас, активно восстанавливавший боеспособность персидских армий, воспользовался моментом, чтобы начать наступление. В ходе его он быстро вернул Тебриз, бывшую столицу своего отца, Эривань и взял османскую крепость Карс. За пять лет шах вновь занял различные провинции, отданные туркам его предшественником, и фактически разрушил ненадежную структуру османского правления на Кавказе, которая подтвердила свой временный характер. Легко отражая контрнаступления, шах смог в 1612 году навязать мирное соглашение, по которому турки уступили большую часть территории, приобретенной ими по мирному договору 1590 года.

К этому времени на трон взошел очередной незначительный султан, уже четвертый после смерти Сулеймана. Это был Ахмед I, четырнадцатилетний внук Мурада III и сын Мехмеда III. Мурад заранее получил предупреждение о смерти во сне одного своего фаворита, за которым последовал спазм желудка. Перенесенный в беседку на берегу Босфора, Мурад лежал, наблюдая за проплывавшими за окнами кораблями. Его музыканты наигрывали меланхоличную мелодию, под которую он шептал слова: «Приди и присмотри за мной сегодня, о Смерть». Две египетские галеры произвели салют, от которого разбилось стекло купола беседки. Осколки рассыпались вокруг, заставив султана заплакать. «В другое время, — жаловался он, — залпы целого флота не разбили бы это стекло, а теперь оно раскололось… Эта беседка есть беседка моей жизни». Перенесенный обратно во дворец, султан на следующий день скончался.

Первым деянием его сына, наследовавшего ему под именем Мехмеда III, было удушение немыми слугами его девятнадцати братьев — крупнейшее братоубийство в османской истории. Затем он устроил торжественное государственное погребение, захоронив братьев с почестями рядом с отцом, в гробах, украшенных тюрбанами и плюмажем. Тем временем шесть беременных рабынь, их фавориток из гарема, были зашиты в мешки и брошены в Босфор, чтобы не смогли дать жизнь претендентам на трон. Позже Мехмед предал смерти своего собственного сына и преемника Махмуда, несмотря на молодость, умного и энергичного человека, который просил доверить ему командование армиями, сражавшимися с мятежниками в Анатолии, тем самым возбудив завистливую подозрительность отца. Мать Мехмеда и фавориты были брошены в тюрьму и позже разделили ту же участь. Когда сам Мехмед вскоре после этого скончался, на надгробии было высечено изречение: «Всемогущий Аллах сказал: все обращается в прах, кроме здравого смысла, и они вернулись к тебе».

Мехмед III был последним наследником престола, которому довелось служить провинциальным губернатором и, как следствие, приобрести опыт ведения государственных дел при жизни своего отца. С тех пор из-за опасения восстаний все принцы крови постоянно содержались в Серале, отрезанные от мира, в здании, известном как «Клетка», и не имели подобного опыта. Мехмед находился целиком под влиянием своей матери, венецианской фаворитки отца, султанши Валиде Баффо. Министры Мехмеда стремились, чтобы, следуя примеру предшественников, султан лично возглавил свои армии в войне против Венгрии, которая уже много лет тянулась с переменным успехом. Говорили, что его присутствие могло возродить боевой дух солдат после потери Грана и других османских городов. Но султанша возразила против этого плана, боясь отпускать султана из Стамбула и, следовательно, из сферы своего влияния. Она предпочитала отвлекать сына, тщательно подбирая ему наложниц.

Слабый по природе, Мехмед тем не менее не был чужд некоторой решимости и, в конце концов приняв в расчет страшное землетрясение и требования янычар, которые, ожидая вознаграждений, отказывались идти в поход без своего султана, уступил призывам министров. Летом 1596 года Мехмед с соответствующей помпой отправился во главе своих армий в Европу. Османов впервые благословило и вдохновило развевающееся перед ними святое знамя Пророка, которое было доставлено из Дамаска по столь чрезвычайному случаю.

Османские силы осадили и захватили Эгер (Эрлау), затем сошлись в бою с противником на равнине Мезе-Керестеш. Сражение было долгим, и не обошлось без неприятностей (в том числе массовое дезертирство сипахов), которые совершенно обескуражили султана. После первых неудач Мехмед настаивал, восседая на спине верблюда, на общем отступлении — по крайней мере, своем собственном отступлении. Но после военного совета султан схватил знамя Пророка, надел его священный плащ и согласился остаться со своими войсками. Картина изменилась. Христиане нарушили боевой порядок, чтобы заняться разграблением лагеря противника. Но в это время турецкая кавалерия пошла в атаку, и они бежали в полном беспорядке.

Это было поражение христиан, в котором более 30 тысяч немцев и венгров были убиты и захвачены значительные трофеи, включая несколько сотен пушек прекрасной работы. Это была решающая победа турок, которая в опасный момент, безусловно, спасла для Османской империи Болгарию, Македонию, половину Венгрии и, за исключением Трансильвании, большую часть территорий к северу от Дуная, которые все еще оставались в ее руках. Так продолжалось еще несколько веков. Тем временем султан Мехмед, который, по крайней мере, мог считаться зрителем своей собственной победы, вернулся с облегчением и триумфом и был с овациями встречен в Стамбуле. Здесь он, как и раньше, предавался удовольствиям гарема, оставив управление делами своей матери-венецианке. Говорят, что в конце октября 1603 года он повстречал дервиша, который предсказал, что по истечении 55 дней на него обрушится большое несчастье. Охваченный суеверным страхом, он скончался ровно 55 дней спустя.

Подросток Ахмед, который наследовал ему, вряд ли воздержался от братоубийства только потому, что его оставшийся в живых брат Мустафа был лунатик, а мусульмане испытывали священное почтение к безумным. Ахмед был, выражаясь словами турецкого поэта, «первый среди всех сыновей Османа, кто обладал империей до того, как взял штандарт». Ахмед был, однако, вскоре подвергнут обрезанию — первый из османских султанов, перенесший эту операцию, находясь на троне. Вскоре он заразился оспой, что стало причиной свертывания обычных торжеств по случаю Байрама.

Поправившись, Ахмед продемонстрировал в своем подростковом возрасте определенные признаки решительности и даже жесткости. Когда его великий визирь отказался продолжать Венгерскую кампанию без очень крупной субсидии казначейства, султан направил ему послание: «Если ты ценишь жизнь, то немедленно отправишься в поход». Когда янычары и сипахи Порты пожаловались на задержки с выдачей жалованья и стали швырять камни в офицеров, мальчик-султан появился в ярко-красных одеждах, как это делал халиф Гарун аль-Рашид в дни казни, вызвал к себе высших чиновников и властно потребовал ответа. Им было сказано, что жалованье на пути к войскам. «Почему вы не считаетесь с этим? Почему позволяете себе оскорблять мою Блистательную Порту? Выдать виновных!»

После удивленного молчания один из ага ответил, что те, кто несет ответственность, не были собственными рабами султана, но чужаками, завербованными в войска для гарнизонной службы по приказу Ахмеда. Их имена были названы, и они были немедленно казнены. Их начальники, получив приказ убрать тела, были сурово предупреждены: «В следующий раз, если вы переступите границы покорности, я всех вас казню, без различия».

Но Ахмед, взрослея, отступился от своих первоначальных обещаний. Председательствуя на заседании дивана в мае 1606 года, в связи с грядущей кампанией против Персии, для которой армия уже была сосредоточена в Скутари, султан предложил ее отложить. Последовало удивленное молчание. Тогда великий муфтий возразил, преведя аргумент, что бунчуковые знамена империи уже установлены на азиатском берегу, чтобы их мог видеть весь мир. Теперь невозможно разрушить лагерь и уйти без позора. Тогда султан предложил ограниченную кампанию, проводимую частью армии под руководством Ферхад-паши. Муфтий поинтересовался, не мог бы султан, если, как он заявляет, государственная казна пуста, выделить средства, необходимые для этой цели, как это сделал султан Сулейман из собственных денег для своей последней кампании. На это Ахмед просто ответил, что времена изменились и то, что тогда было необходимо, сегодня больше не подходит. Диван был распущен. Так Ферхад-паша, известный как Ферхад Безрассудный, направился с войсками в Азию, не имея необходимых средств на жалованье или закупку припасов. Его поход был вскоре прерван мятежом среди янычар, побежденных первыми же бандами мятежников, попавшихся им на пути.

В остальном Ахмед в ходе своего правления мало что сделал по собственной инициативе. Капризному и ограниченному в суждениях султану не хватало способности подбирать хороших советников, и он непрерывно менял великих визирей, в значительной степени по требованию гарема. Его обитатели, преследуя свои корыстные интересы, оказывали на султана все большее влияние, особенно глава черных евнухов, который содержал свой собственный двор, не менее пышный, чем двор его господина. Как заметил один итальянец — современник событий, «никто доподлинно не знает, кто является сувереном». Гарем, более того, теперь распространил свое коррумпированное влияние повсеместно, с появившимся обычаем заключения браков между женщинами из семьи султана и его чиновниками и фаворитами. Под прикрытием этих родственных связей при дворе они могли свободно заниматься вымогательствами и злоупотреблениями, опустошавшими земли и деморализовавшими государственные службы империи.

Ахмед I скончался в 1617 году в возрасте двадцати семи лет. Последнему из четырнадцати поколений османских султанов, в которых империя передавалась от отца к сыну, наследовал его слабоумный брат Мустафа I, которого в ошеломлении доставили из темницы в Серале. Там он провел четырнадцать лет, почитаемый многими (согласно английскому посланнику, сэру Томасу Роу) как святой человек, поскольку ему бывали «видения и ангельские явления, попросту говоря, он пребывал между состоянием сумасшедшего и дурака». Одним из развлечений в жизни Мустафы в заточении было бросать рыбам в Босфор вместо хлебных крошек золотые монеты. Но диван положил конец этой практике по настоянию главы черных евнухов, который предположил, что было бы лучше сберечь золото для полагающихся пожертвований янычарам, когда он взойдет на трон.

Ахмед, желая сохранить прямое наследование престола, когда у него появились собственные сыновья (так информирует нас Рихард Кноллес), дважды замышлял убийство Мустафы. В первый раз его остановили накануне ночью «привидения и страшные сны». Второй раз, взбешенный видом брата, прогуливавшегося с охраной в саду Сераля, он взял лук и стрелу и приготовился выстрелить. Но, ощутив внезапно сильнейшую боль в руке и плече, султан воздержался от выстрела, заключив, что Пророк не хочет смерти Мустафы. Таким образом, доведенный до полной невменяемости длительным заключением, Мустафа взошел теперь на трон. Сразу же стало ясно, что править он не сможет. Вскоре он был смещен и отправлен обратно, в свое привычное уединение, а султаном стал его племянник, четырнадцатилетний сын Ахмеда Осман.

Свержение Мустафы было ускорено янычарами, которые теперь фактически господствовали в столице и с появлением нового суверена выиграли от двух существенных денежных выплат в течение всего лишь трех месяцев. Подросток Осман грезил о воинской славе в подражание своему великому предку Сулейману Законодателю. Он отличался умением обращаться с оружием и был известен тем, что демонстрировал свое мастерство владения луком, ставя перед собой в качестве живых мишеней военнопленных или даже собственных пажей. Хотя на обоих внешних фронтах воцарился относительный мир, Осман, вопреки совету своих министров, настаивал на развязывании войны против Польши. Предлог для этого мог быть найден в периодически возобновляющихся пограничных конфликтах из-за хищений рабов и скота между вассалами султана крымскими татарами и казаками Украины, которые считались подданными Польши.

Вдохновленный предыдущей победой османов, султан собрал в 1621 году могучую армию, самую крупную со времен Сулеймана. Облачившись в доспехи, которые принадлежали его предку, Осман повел свою армию через Адрианополь и Дунай к берегам Днестра. Это был трудный поход, осложненный ранним наступлением зимы, мятежным духом наемников и многими другими препятствиями. За наведением моста через реку последовали безрезультатные атаки на укрепленный опорный пункт Хотин, который был хорошо подготовлен к обороне. Войска султана были недовольны и (как выражается Кноллес) «скорее умерли бы, убегая, занимаясь грабежами или же кушая, чем встретив врага лицом к лицу», тогда как сам султан, хотя и был готов подвергнуть собственную персону риску боя, не смог, в отличие от своих предшественников, заставить солдат сражаться. Вследствие этого Осман был вынужден отступить с большими потерями и обратиться к полякам с предложением мира. После этого султан вернулся в Стамбул и заявил о победе. Но — такое сообщение было отправлено в Лондон — «Великий господин вошел в город 1 января, одетый как простой солдат, без большого обоза и с меньшей помпой. Его потери в этой войне были исключительно большими, особенно в лошадях».

Юный Осман настроил против себя янычар не только неудачей в сражении, за которую, по сути, именно они были ответственны, но и характерной для него ошибкой — проявлением алчности, в чем янычары поспешили тут же обвинить султана. То ли из-за жадности Османа, то ли из-за хронической пустоты имперской казны выплаты жалованья и размеры дополнительных доходов упали ниже ожидавшегося янычарами уровня. Они жаловались, например, что вознаграждение за голову врага, отсеченную в бою, составляло теперь не более одного дуката — и ради этого человек будет рисковать своей собственной головой?

Янычары также возмущались, как и многие другие подданные султана, его привычкой бродить по улицам города, нередко ночью, переодевшись, вместе с несколькими чиновниками из дворца, «заглядывая в дома и таверны подобно младшему офицеру», чтобы обнаружить случаи нарушения его законов против потребления вина и табака, подвергая арестам и наказаниям нарушителей. Говорят, в ходе таких рейдов его главный садовник швырял в Босфор янычар и сипахов, застигнутых в винных лавках, и отправлял пьяных солдат рабами на галеры.

Янычары действительно стали представлять для империи серьезную угрозу. Будучи на протяжении веков самой могущественной османской силой в их имперских завоеваниях, они в своей алчности и недисциплинированности за границей постепенно утрачивали боевые качества и превращались в подрывную силу внутри страны. На полях сражений среди современных иностранных армий они приобретали репутацию бездарных и даже тупоумных людей с оружием в руках. Янычары, по наблюдениям их противников, были по-прежнему быстроногими и зоркими, но только для того, чтобы точно уловить момент, когда сипахи начинают колебаться, и бежать как можно быстрее. В столице, поскольку один неадекватный султан сменял другого по воле коррумпированного Сераля, янычары превратились в доминирующую силу и центр крамолы.

Восемнадцатилетний султан Осман, крайне уязвленный клеймом превращения «в подданного своих собственных рабов» и подталкиваемый советниками, сторонниками реформ, придумал изощренную схему противостояния такой угрозе своему суверенитету. Ее движущей силой был доставленный с азиатских границ империи «человек великого ума» по имени Дилавер-паша Храбрый. Будучи губернатором большой провинции Диярбакыр, он пользовался широким уважением в этих воинственных регионах благодаря своему авторитету. Поэтому было решено, что Дилавер-паша наберет в сотрудничестве с провинциальными губернаторами из числа самых стойких жителей большую азиатскую армию, чтобы служить султану в качестве новой милиции. Призванная действовать как противовес придворным войскам Стамбула, эта армия должна была состоять из примерно сорока тысяч человек, включая большой отряд курдов и представителей других воинственных племен наряду с отличавшимися дисциплинированностью наемными подразделениями из Египта и Сирии.

Когда армия будет собрана, султан отправится в Азию и оттуда приведет ее обратно в столицу, где целью Османа было подавление янычар и сипахов.

Как прикрытие этой операции весной 1622 года было объявлено, что султан намерен отправиться со своей личной свитой на паломничество в Мекку. На самом деле Осман собирался проследовать в Дамаск — в Сирии, где альтернативным предлогом было подавление восстания друзов. Но, к несчастью, Осману по молодости и неопытности не хватило осмотрительности, требующейся в столь амбициозном предприятии, успех которой зависел от строгой секретности. Тем более что его министры разделились во взглядах на этот план. Великий муфтий открыто противился затее и пытался предотвратить отъезд султана «в Мекку». Более того, янычары и сипахи довольно скоро заподозрили неладное, когда были отданы приказы о переброске шатров султана и его свиты в Азию. Осман даже готовился увезти все свои драгоценности и казну и вообще «все, что могло быть превращено в драгоценные металлы».

В ответ на это янычары исполнились решимости восстать. Они собрались на ипподроме. Оттуда «мнением большинства» воины направили султану требование сдать оскорбивших их министров. Получив отказ, они ворвались во дворцы великого визиря и еще одного министра и разграбили их. Султан уступил им, пообещав отказаться от своей поездки в Азию. Но теперь разъяренные янычары ворвались в Сераль, который, в нарушение всех мер предосторожности со стороны Османа, желавшего иметь внутри дворца преданный только ему вооруженный отряд, в основном оборонялся его садовниками. Здесь, по мере того как нарастала их ненависть, янычары явили беспрецедентное намерение напасть на священную особу самого султана.

Когда мятежники собрались во дворе дворца, раздался возглас: «Мы хотим султаном Мустафу!» Остальные немедленно повторили призыв и разбежались по помещениям дворца в поисках Мустафы. Задержанные воротами гарема, солдаты сорвали часть крыши и, спустившись вниз по шнурам занавесей, нашли слабоумного Мустафу в темнице, где он провел последние три дня без еды и питья, в компании двух черных рабов. Принеся ему воды, мятежники схватили его, пораженного страхом за свою судьбу, и унесли, чтобы еще раз провозгласить султаном. Вскоре после этого великий визирь и глава черных евнухов появились из дверей гарема, чтобы попытаться остановить мятежников, и были разорваны на куски. Мать Мустафы, султанша Валиде, взяла сына под свою опеку, стремясь успокоить словами поддержки: «Иди, мой лев», а затем принялась за формирование нового правительства от его имени.

Тем временем войска продолжали поиск Османа, который бежал из своих апартаментов во дворце. Он был найден в тайнике — жалкая фигура, одетая в нижнее белье и тюбетейку, — сипахом, который презрительно снял свой собственный тюрбан и водрузил его на голову султана, а затем заставил его проехать на старой кляче сквозь толпу, выкрикивающую оскорбления и насмешки, к казармам янычар. По пути туда они наткнулись на труп бывшего великого визиря и фаворита Хусейна, которого обезглавили восставшие. При виде тела, лежащего посреди дороги, Осман горестно сказал: «Он невиновен. Если бы я последовал его совету, это несчастье никогда бы не обрушилось на меня». В казармах, едва не плача, султан обратился к своим пленителям с вопросом: «Что вы предполагаете сделать со мной? Вы превратите в руины империю и свою собственную жизнь — вы, янычары». Затем, сняв тюрбан, Осман жалобно обратился к лидерам восставших, умоляя: «Простите меня, если я, сам того не ведая, обидел вас. Вчера я был падишахом. Сегодня я раздет донага. Взгляните на мой пример. Вы тоже можете столкнуться с превратностями судьбы в этом мире». В присутствии нового великого визиря и султанши Валиде он умолял, убедившись, что ему предстоит умереть от удушения шнурком, дать возможность обратиться к его «слугам», войскам, находящимся снаружи.

Окно было открыто, и несчастный юноша произнес последнюю речь. «Мои аги сипахов и вы, старейшины янычар, кто годится мне в отцы, с юношеской опрометчивостью я послушался плохого совета. Почему вы так унижаете меня? Вы больше не хотите меня?»

Ответом на это был единодушный выкрик: «Мы не хотим ни твоего правления, ни твоей крови». После этого Османа препроводили сквозь большую толпу народа в ужасную тюрьму Семи башен. Позже, уснув от переутомления, он был грубо разбужен в камере Дауд-пашой с тремя помощниками, которые сразу же навалились на Османа. Будучи молодым и сильным, он отчаянно боролся. Но в конце концов (как пишет сэр Томас Роу) «сильный негодяй нанес ему удар по голове боевым топором, остальные навалились на него и удушили без особых хлопот». Затем у Османа отрезали одно ухо и отправили неумолимой султанше Валиде, которая дала разрешение на казнь. Похороны султана состоялись вечером того же дня. Хотя братоубийство было обычным делом, это был первый случай убийства коронованной особы, запятнавший анналы Османской империи. Его жертва, по словам Роу, — «первый император, на которого когда-либо наложили руки; полагаю, это был фатальный признак османского упадка».

Глава 20

После убийства Османа янычар и сипахов поразило раскаяние. «Теперь они оплакивали своего мертвого суверена столь же искренне, сколь раньше безрассудно ругали». Поддавшись общей истерии толпы и почти не встретив сопротивления, солдаты слепо рвались вперед, выйдя далеко за пределы своих первоначальных намерений и действуя вопреки конечным целям. В итоге они оказались под властью султана-идиота, пребывавшего в состоянии абсолютного помешательства. По мере того как Мустафа стал понимать, что именно произошло, он выразил сожаление в связи со смертью Османа, отдал приказ, чтобы его убийцы были наказаны. Но позже в своем слабоумии он забыл, что Осман мертв, и долго метался по Сералю, разыскивая его, стучась в двери и моля своего племянника освободить его от бремени власти. Абсолютно неспособный править, султан Мустафа тем не менее оставался на троне на протяжении пятнадцати месяцев.

Анархия за это время приняла такой характер, что вызвала мрачное предсказание сэра Томаса Роу: «Я не могу сказать ничего больше, кроме того, что болезнь работает изнутри и должна разрушить эту империю. Мы каждый день ожидаем перемен и кровопролития. Мудрые люди отказываются стоять у руля, а глупцы скоро загонят себя и других на скалы. Если бы имелась наготове хотя бы одна рука, способная воспользоваться преимуществом, в мире не было бы жертвы легче, чем эта». И дальше: «Империя уподобилась телу старого человека, изъеденного множеством пороков, которые остаются, когда юность и сила уходят». Тем не менее прошло еще два с половиной османских века, прежде чем мир поставил «старому телу» диагноз «больного человека Европы».

Теперь действующим инструментом правительства стала женщина, султанша Валиде, с расколотой армией в качестве силы, стоящей за троном ее сына. Официальные посты стали предметом интриг одной или другой из двух клик и выделялись согласно капризу или покупались. Министры стали весьма расточительными в продвижениях на более высокие посты и взятках партии, одерживающей в данный момент верх, а также в повышениях жалованья как янычарам, так и сипахам. Великие визири быстро сменяли друг друга после того, как войсками был смещен Дауд-паша под запоздалым предлогом, что он отдал приказ о казни Османа.

Его преемником стал Мере Хусейн-паша, албанец, «тиран, ненавидимый всеми людьми», который начал свою карьеру поваром и впоследствии приобрел дурную славу в должности губернатора-мздоимца Египта. Во время своего пребывания в должности он систематически настраивал янычар против сипахов, давая им дополнительные привилегии и денежные вознаграждения за государственный счет, и наконец открыл янычарам склады султана с повелением: «Берите где хотите свое мясо, свои свечи и все, что вам нужно. Слава богу, падишах достаточно богат!» Сипахи в свою очередь также восстали и потребовали, чтобы он переплавил для них все серебряные и золотые изделия, имевшиеся в Серале. В Стамбуле не прекращались грабежи, убийства и поджоги, словно в городе, взятом осадой.

Когда янычары и сипахи вместе в какой-то момент повернули против Хусейна, султанша, полностью скрытая вуалью, но тем не менее вопреки законам Корана, публично появилась перед ними, чтобы спросить, какого из кандидатов они предпочли бы теперь в качестве великого визиря. Однозначного ответа не последовало, и пост пожаловали человеку, жена которого была няней султана. Когда восставшие потребовали его снятия на основании того, что он назначил погонщика осла и трубача муэдзином Айя-Софии и мечети султана, он был сразу же заменен другим, третьим великим визирем за четыре месяца, который тоже был смещен из-за тиранических причуд солдатни. Это стало сигналом к возвращению к власти Хусейна, «который потреблял общественное богатство с такой быстротой и изымал деньги у частных лиц настолько жестоко — чтобы поддерживать свой союз с янычарами, что даже получатели были напуганы и раздражены, а самые умные в этом всеобщем потреблении увидели свой крах».

События развивались в направлении кризиса после начала, вскоре после казни Османа, восстания в Азии, поднятого губернатором Эрзурума Абазой Мехмед-пашой, мнимой целью которого была месть за смерть султана. Заклятый враг янычар, Мехмед-паша был, несомненно, сообщником султана в его планах их разгрома азиатской армией. Со своей собственной большой нерегулярной армией и при поддержке других мятежных сил страны он довольно скоро уже контролировал большую часть Центральной и Восточной Анатолии. На этой территории ему предстояло господствовать, продолжая постоянно истреблять войска султана, на протяжении пяти предстоящих лет. После представителей улемы поднять восстание в Стамбуле гражданские и военные элементы провели общий совет и обеспечили назначение нового великого визиря — Али-паши, имевшего репутацию честного человека. Потом они призвали безумного Мустафу отказаться от трона, что «он, говорят, сделал с большой радостью». Младший брат Османа, Мурад, «истинный наследник», был затем избран султаном, оказавшись приемлемым кандидатом как для янычар, так и для сипахов. Они даже согласились ввиду полного истощения государственной казны отказаться от выплат, причитавшихся им по случаю восхождения на трон.

Таким образом, в 1623 году султан Мурад IV, еще один четырнадцатилетний мальчик, неопытный, но «толстый, живой наружности и с хорошей осанкой», совершил свой первый торжественный въезд в Стамбул. По крайней мере, в тот момент все казалось ясным и спокойным. Спасая себя на самом краю пропасти, Османская империя сделала еще один вдох. Живучая и сильная духом, она лелеяла надежды на новую жизнь и могущество под властью нового султана, достаточно сильного, чтобы проявить свою волю суверена.

В тот период Османское государство нуждалось и заслуживало власти тирана, которая могла бы противостоять тирании его вооруженных сил и продажности гражданских союзников. Нужен был суверен, способный творить насилие так же беспощадно, как это делали и они, чтобы заставить всех уважать власть закона, которую они свели к жалкому состоянию. В такого властелина превратился Мурад IV по мере взросления, чтобы стать за отведенный ему непродолжительный срок правления турецким Нероном. По словам Эвлии Челеби, наблюдательного турецкого писателя и путешественника, пользовавшегося покровительством двора и его уважением, «Мурад был самым кровавым из османских султанов».

Молодой султан, традиционно опоясанный мечом в мечети Айюба (Эюба), проследовал в Сераль, где вознес молитву, чтобы его служение в качестве суверена было угодно Богу и его народу. Затем, в соответствии с традицией, он отправился в имперскую казну. Здесь, как пишет Эвлия, «не было видно никаких сосудов из золота и, кроме ненужного хлама, обнаружилось лишь 6 мешков монет, сумка с кораллами и сундук с китайским фарфором. Увидев это, султан Мурад наполнил казну своими слезами и, дважды склонившись в молитве, сказал: „Иншалла, я заполню эту казну богатствами тех, кто их украл, и наполню еще пятьдесят хранилищ в дополнение к этому“».

Действительно, содержимое имперской казны упало до такого низкого уровня, что визири были вынуждены — с весьма скромным успехом — обращаться к некоторым иностранным послам с просьбами о займах, под предлогом того, что в прошлом они были обязаны платить дань. Мурад, однако, сумел найти 3040 мешков денег в своей собственной частной казне, которые раздали янычарам в течение месяца после его восхождения на трон, несмотря на то что ранее солдаты отказались от них.

Однако должно было пройти почти десять лет, прежде чем Мурад стал достаточно взрослым, чтобы взять бразды правления в свои руки. Его мать Кёсем, гречанка по происхождению (султанша Валиде), пока мальчик рос, прочно держала их в своих руках с энергией и умением. Но, несмотря на все свои деловые качества, султанша мало что могла сделать с недисциплинированностью солдат и с коррупцией в чиновничьей среде. За рубежом, пока Малую Азию раздирали гражданские войны и восстания, персы вернули себе Багдад и провинцию Эривань, восстали племена в Ливане, губернаторы Египта и других провинций колебались в своей лояльности, государства берберов утверждали независимость. Кроме того, восстали крымские татары, захватив в плен так много турок, что их рыночная цена упала до стоимости порции бозы — напитка из перебродившего проса, а казаки совершали набеги на черноморское побережье, проникали в Босфор и угрожали непосредственно пригородам столицы. Тем не менее сохранялось некоторое подобие традиционной власти, чтобы быть примером для мальчика Мурада, пока он рос, впитывая знания и наблюдая за ходом событий, и превращался в человека, озабоченного будущим своего государства.

Мурад стал энергичным молодым человеком с хмурым, суровым выражением лица. Никогда еще, по мнению Эвлии, не было турецкого правителя «такого спортивного и хорошо сложенного, такого деспотичного, страшного для своих врагов и величавого». Ходило множество легенд о его физической силе. Мурад был таким хорошим лучником, что мог пустить стрелу дальше пули из ружья, так что она пробивала лист металла толщиной 4 дюйма. Он был таким умелым метателем копья, что мог легко пронзить щит, сделанный из десяти верблюжьих шкур. Он мог метать дротики на немыслимые расстояния и однажды убил ворона, севшего на минарет в миле от него. Как наездник, каждый день демонстрирующий свое умение сидеть в седле на ипподроме, молодой султан мог легко перепрыгнуть на полном скаку с одной лошади на другую. Гордясь силой своих мускулов, он был великолепным борцом «подобно самому Пророку Мухаммеду». Эвлия заявляет, что однажды видел, как султан поднял над головой двух своих дюжих оруженосцев и швырнул их — одного вправо, а другого — влево. Однажды, играючи, он выбрал своей жертвой самого Эвлию. «Он схватил меня, подобно орлу, за пояс, поднял над головой и раскрутил, как дети крутят волчок». Наконец Мурад со смехом отпустил его и дал в награду сорок восемь золотых монет.

Вскоре, однако, подобные акробатические трюки приобрели кровавый оттенок. События — в слишком хорошо знакомой форме мятежа дворцовых войск — ускорили взятие султаном фактической власти в свои руки. В 1632 году сипахи Порты на протяжении трех дней подряд собирались толпами на ипподроме. Торговые лавки закрылись, повсюду воцарился террор — в городе и даже во дворце.

Мятежники требовали ни много ни мало головы семнадцати конкретно названных чиновников и фаворитов султана, включая великого визиря Хафиза Ахмед-пашу, а также муфтия. Хафиз был родственником Мурада, к которому тот был особенно привязан и который во время недавней кампании развлекал султана своими донесениями в стихах. Облеченные в поэтические образы, навеянные игрой в шахматы, эти донесения вдохновили султана на ответы в стихах. Теперь же, ворвавшись в первый двор Сераля, мятежники забросали Хафиза камнями и заставили спешиться, когда тот ехал на заседание дивана. Быстро освобожденный своими сторонниками, он передал свою служебную печать султану и скрылся, по его приказанию, отплыв на лодке через морские ворота дворца Скутари.

Мятежники между тем проникли во второй двор и столпились у зала дивана, требуя, чтобы султан провел заседание в их присутствии. Мурад вышел к войскам, чтобы выслушать их требования. Столпившись вокруг него, солдаты упорно требовали выдачи семнадцати предателей, чтобы разорвать их на куски. Иначе, предупреждали они, могут возникнуть серьезные беспорядки. Видя в этом буйстве реальную опасность для себя, Мурад тем не менее с достоинством ответил: «Вы не способны услышать меня. Тогда зачем вы позвали меня сюда?» После этого он, охраняемый пажами, ушел, преследуемый солдатами до ворот внутреннего двора и подвергаясь яростным угрозам.

Новый визирь, Реджеб-паша, стал после этого убеждать юного султана, что восстание войск можно будет успокоить, только если он выполнит их требования: «Лучше голова великого визиря, чем голова султана». Мурад с большой неохотой смирился с поражением и послал за своим другом Хафизом, которого встретил у морских ворот. Взойдя на трон, султан обратился к делегации сипахов и янычар со страстной речью, умоляя их не ронять достоинства халифата своими кровавыми деяниями. После этого Хафиз предстал перед султаном и сказал: «Великий падишах, пусть тысяча рабов, подобных Хафизу, умрет ради безопасности твоего трона. Я прошу тебя только об одном: не наноси мне удара сам. Отдай меня этим безумцам, чтобы я мог умереть смертью мученика, и моя невинная кровь падет на их головы». Затем Хафиз наклонился, чтобы поцеловать землю, прочитал молитву и сделал решительный шаг в сторону своих палачей. Он оказал сопротивление, свалив первого из нападавших ударом в голову, но остальные набросились на него с кинжалами, нанеся семнадцать ран. После этого янычар наступил коленями на его грудь и отрубил голову. Пажи Сераля накрыли тело саваном из зеленого шелка для захоронения.

Султан, тронутый до слез мужественным поступком своего друга, медленно направился в свой дворец и, задержавшись перед воротами, заявил толпе: «Если на то будет Божья воля, вас ждет ужасное возмездие, вас, низких убийц, не страшащихся Бога и не испытывающих стыда перед Пророком». Не приняв его слов всерьез, мятежники добились смещения муфтия и продолжали открыто обсуждать вопрос о самом Мураде. Но их ряды были снова расколоты, причем не только, как и в прошлом, между янычарами и сипахами, но также между экстремистами и небольшой группой умеренных, шокированных воцарившимся разбоем и начавших постепенно переходить с оружием на сторону султана.

Мурад, сгоравший от стыда из-за испытанного унижения, жаждавший возмездия и опасавшийся, что его может постичь судьба султана Османа, исполнился решимости впредь проводить политику «убей или будешь убит». Хорошо осведомленный о том, что вероломной силой, стоявшей за этим бунтом, был Реджеб-паша, преемник Хафиза на посту великого визиря, который и дал совет сдаться, султан решился действовать. Однажды утром, когда Реджеб возвращался домой после заседания дивана, его встретил камергер, вновь вызвавший его во дворец. Там Реджеба, ожидавшего, что его примет султан, ввели в комнату, в которой находились одни только черные евнухи, предвестники рокового конца, жестами пригласившие визиря в соседнее помещение. Медленно и болезненно передвигаясь из-за приступа подагры, он вошел и услышал приказ султана: «Подойди, хромой мятежник!» Не обращая внимания на протесты визиря и его заверения в невиновности, султан продолжил: «Проси о воде для омовения, неверный!» И прежде чем Реджеб успел подчиниться, султан властно приказал евнухам: «Немедленно отрубите ему голову». Приказание было исполнено, и труп Реджеба тотчас выбросили за ворота дворца. Зрелище вызвало ужас у мятежных солдат, которые сопровождали своего господина, но теперь в тревоге разбежались. Так была переломлена ситуация.

С последним вздохом Реджеба и началось настоящее правление Мурада IV, освободившегося от ига визирей и опеки матери. Гражданская власть была сломлена. Следующим шагом должна быть ликвидация тирании вооруженных сил. С этой целью султан созвал в беседке на берегу Босфора публичное заседание дивана. Сидя на троне с отрядом верных ему стражей вокруг, в присутствии муфтия, видных судей, старших чиновников и двух военных командиров, которые приняли его сторону против восставших, он вызвал депутацию сипахов, а затем обратился с речью к янычарам, которых привели к нему. Обращаясь к солдатам со словами из Корана, как к верным слугам, слепо подчиняющимся своему господину, султан обязал их перестать защищать повстанцев из корпуса сипахов. В ответ они выкрикнули заверения своей верности: «Мы рабы падишаха: мы не защищаем мятежников; его враги — наши враги». Они дали клятву верности на Коране, копии которого передавались из рук в руки.

После этого султан обратился к старейшинам сипахов, прибывших в диван в качестве представителей: «Вы другие, сипахи, вы единое войско, и вас трудно заставить понимать справедливость. Вас сорок тысяч, и все вы хотите должностей, хотя количество мест, имеющихся в наличии во всей империи, не более пятисот. Ваши требования губят государство, ваши домогательства опустошают его. Соблазн получить должность увеличил среди вас число мятежников, которые отказываются прислушиваться к словам старших и умных людей в войсках, подобно вам, проводят время в преследовании людей, в разорении благочестивых учреждений, создавая вам ужасную репутацию тиранов и мятежников».

В ответ на это старейшины из сипахов заявили, что лично они хранят верность султану, но контроль всех рядовых выходит за пределы их возможностей. Султан ответил, что они должны выдать главных зачинщиков и дать клятву верности, как это сделали янычары. Сипахи подчинились. Наконец султан призвал к ответу судей. «Вы обвиняетесь, — сказал он старшим из них, — в продаже судебных решений за деньги и в разорении подданных империи». На это они ответили, что никто из них не стал бы так угнетать народ. Но они не в состоянии обеспечить свободное и независимое отправление правосудия из-за насилия со стороны сипахов во время проводимых теми собственных сборов налогов. Судья из Румелии заявил, что за противодействия этим вымогательствам помещение его суда подверглось нападению, а дом был разграблен. В ответ на это арабский судья из Азии встал, обнажил свой меч и с горящими глазами заявил: «Мой падишах, единственным лекарством против всех этих злоупотреблений является ятаган». Таков был принятый вердикт, подтвержденный клятвой. Все подписали указ, обязывающий подписавшихся бороться со злоупотреблениями и восстанавливать общественный порядок.

За словами последовали дела. Введенное Мурадом правление террора положило конец военной анархии. По его приказу доверенные сторонники и хорошо подготовленные лазутчики наводнили Стамбул, выслеживая известных предателей и вожаков восстания, казня их на месте мечами или удушением шнурками, и сбрасывали их тела в Босфор, который возвращал их на берег на обозрение толпы. Кровопролитие началось и в провинциях. Войска, лишенные своих лидеров и союзников, были запуганы и хранили молчание.

Теперь Мурад, сильной руки которого боялись больше, чем любого султана, его предшественника, мог ездить среди них лично, днем и ночью, переодетым или в своем облачении. Он разгонял незаконные сборища и собственной рукой наказывал нарушителей своих эдиктов. Позже, чтобы лишить народ мест сбора и возможных беспорядков, Мурад закрыл в городах империи все кофейни и винные лавки, причем не временно, а до конца своего правления, и объявил незаконным курение табака. Нарушители, застигнутые ночью за курением трубки, употреблением кофе или распитием вина, рисковали быть тут же повешенными или посаженными на кол, а их тела выбрасывались на улицу в назидание другим.

Со временем Мурад стал все больше испытывать жажду крови. Сначала казни оправдывались несомненной виной, затем они стали более огульными, но все еще основывались на подозрении в наличии вины, хотя зачастую и малообоснованном. Но в итоге султан стал убивать, невзирая на отсутствие каких-либо подозрений, просто ради убийства, из-за беспричинного каприза или дурного настроения. Погрязнув в кровавой вакханалии убийств, он полностью утратил уважение к человеческой жизни. Его появление повсюду вызывало полное ужаса молчание, когда все, подобно его глухонемым слугам, вели себя словно немые, общаясь не словами, а безмолвным движением губ и ресниц и стуча зубами от страха.

Его чудовищная жестокость стала легендой. Потревоженный шумным весельем группы женщин, танцевавших на лужайке у кромки воды, он поймал их всех и утопил. Он убил одного из своих врачей, заставив того принять большую дозу собственного опиума. Он посадил на кол посыльного, ошибочно сообщившего ему, что султанша родила сына, тогда как на самом деле родилась дочь. Он обезглавил своего ведущего музыканта только за то, что тот исполнял персидскую мелодию и тем самым прославлял врагов империи. Когда пользовавшийся расположением султана дервиш пошутил, назвав его «господином мясником», Мурад посмеялся над шуткой. «Месть, — говорил он, — никогда не дряхлеет, хотя она может седеть». Утверждают, что за пять лет по его приказаниям были загублены двадцать пять тысяч человек, многие из которых приняли смерть от его руки.

Тем не менее тирания Мурада спасла его империю от анархии. Настал конец всевластию местных тиранов. Он наказывал не простых людей, а тех, кто правил ими. Его железное правление восстановило порядок. При нем в казармы вернулась дисциплина, а в суды — справедливость. Мурад реорганизовал и укрепил армии, регулярную и нерегулярную, и разработал планы ее реформирования. Он провел реформу суда. Он увеличил доходы империи, которые теперь честно собирались и добросовестно распределялись. Он лишил сипахов их привилегий в управлении. Мурад устранил злоупотребления в феодальном землевладении и обеспечил законодательную защиту крестьянства.

Больше всего беспощадное осуществление Мурадом военной власти отвечало целям Османской империи в Азии. Его первая вылазка на другую сторону Босфора была недолгой. Подойдя к Бурсе, он обнаружил дороги в плохом состоянии и немедленно повесил судью Никомедии. Это произвело фурор в улеме Стамбула. Султан поспешил домой, где приказал казнить великого муфтия — первого, кто встретился с подобной судьбой от рук султана. В Малой Азии восстание в конце концов было подавлено после пяти лет борьбы, но его вождь, Абаза, был помилован султаном, разделявшим его ненависть к янычарам. После службы в качестве губернатора Боснии Абаза был вызван в Стамбул, чтобы служить их начальником — аги. Он исполнял свои обязанности, не ведая жалости. Но Абаза перестал быть фаворитом из-за интриг его врагов, которые настроили Мурада против губернатора и довели дело до казни.

Наконец весной 1635 года султан повел свою военную кампанию в Азии. Она началась как сопровождавшееся жестокостями посещение его азиатских владений, как кровавый, инквизиторский марш, в процессе которого каждая остановка оборачивалась резней среди его некомпетентных или подозреваемых чиновников, толпами собиравшихся в надежде поцеловать стремя султана. После торжественного въезда в Эрзурум в рядах своих янычар и сипахов султан отправился отбивать у персов Эривань. В войсках им поддерживалась строжайшая дисциплина, но в духе его предшественников солдаты были хорошо снабжены всем необходимым, его военачальники пользовались уважением, а он лично делил с воинами все тяготы походной жизни. Мурад вдохновлял своих командиров на подвиги и поощрял войска подношениями в виде серебра и золота. «Не знайте усталости, мои волки, — кричал им он, — пришло время расправить крылья, мои соколы».

После падения Эривани он направил чиновников подготовить свой первый победоносный въезд в Стамбул. Султан также дал им секретное поручение задушить двоих своих братьев. Это был акт, который он считал политически неоправданным, когда взошел на трон, но для которого миг победы казался вполне подходящим. Крики ужаса братьев — так он надеялся — заглушат крики триумфа народа; факелы двух похоронных процессий померкнут на фоне праздничного блеска городской иллюминации.

И снова в самом начале лета 1638 года на холмах Скутари султан Мурад водрузил свой имперский штандарт с семью бунчуками и начал свою вторую и последнюю военную кампанию. Ее целью было возвращение города Багдада, к укреплениям которого он подошел, в точном соответствии с планом, через сто десять дней похода, с фиксированными промежутками для остановок в пути. Существовала традиция, согласно которой Багдад, впервые аннексированный Сулейманом, может быть захвачен только лично сувереном. Оборона города была хорошо организована и велась обученными мушкетерами, и только после сорокадневной осады, в годовщину завоевания Родоса Сулейманом, крепость пала, уступив более умелому командованию Мурада. Он являл собой решительный пример своим людям, надев мундир янычара, чтобы собственноручно действовать в траншеях и лично наводить орудия. Когда в ходе вылазки гигантский перс бросил вызов храбрейшему из турок сразиться с ним один на один, именно султан (как гласит легенда) принял вызов, раскроив своему противнику череп до подбородка одним ударом меча. Захват города, по приказам султана, сопровождался массовой резней как войск, так и населения.

После этого султан вернулся домой, чтобы совершить свой второй триумфальный въезд в Стамбул. На этот раз он надел персидские латы с наброшенной на плечи леопардовой шкурой, а у стремян его коня шли двадцать два закованных в цепи персидских вождя. Вскоре после этого с Персией был подписан мир на тех же условиях, которые были предложены Сулейманом век тому назад, — последний такого рода мирный договор, заключенный победоносным сувереном турок, который в традициях гази лично предводительствовал своими армиями. Багдад был удержан, но Эривань вернулась к персам, которые через некоторое время вновь захватили город. После возвращения из Багдада Мурад, хотя и испытывал затруднения из-за приступов подагры и радикулита, позаботился о подавлении мятежа в Албании. Он основательно занялся работами по возрождению османской военно-морской мощи и, как считали, замышлял войну против Венеции. В долгосрочной перспективе он планировал фундаментальные военные реформы, нацеленные на создание меньшей, но регулярно оплачиваемой и полностью профессиональной армии.

Но в начале 1640 года он скончался после двухнедельной болезни в возрасте двадцати восьми лет. Его кончину ускорили пьяные дебоши, которые султан устраивал со своими пьющими компаньонами (из которых некоторые были персами), в противоположность запретам, которые он налагал на своих подданных. К тому же Мурада терзал суеверный страх из-за возможных последствий случившегося солнечного затмения.

Во время своей последней лихорадки, словно решив, в духе династического самоубийства, остаться в истории последним владыкой своей династии, Мурад приказал казнить своего выжившего брата, Ибрагима, теперь единственного наследника по мужской линии дома Османов. Его жизнь была спасена благодаря вмешательству султанши Валиде. Султана заверили, что его приказ выполнен и что его брат мертв. Дьявольская усмешка появилась на лице Мурада, но он продолжал требовать, чтобы ему показали труп, и даже пытался ради этого встать с постели. Обслуживавшие его люди снова уложили султана в постель, и тот умер под соответствующие случаю молитвы, в присутствии имама, ожидавшего его конца.

После этого продуктивного периода тирании и возрождения Османская империя вновь погрузилась в беспорядки и упадок. В лице султана Ибрагима династия познала глубины человеческой несостоятельности, не имевшие аналога в прошлом. Воспитанный исключительно в Серале, фактически в заточении, часто в страхе, Ибрагим был слабым, безвольным человеком, унаследовавшим от своего отца только жестокость и ни одной добродетели. Безответственный сластолюбец, импульсивный и алчный, он находился целиком под властью гарема, своих фривольных настроений и желаний.

По его распоряжениям регулярно прочесывались городские бани в поисках красавиц для его любовных утех. Систематически грабились лавки ювелиров и европейских купцов, чтобы удовлетворять внезапные причуды и увлечения султана. Фавориткам разрешалось бесплатно брать на базаре все, что им захочется, а ради удобства тех, кто не любил заниматься покупками в дневное время, владельцам лавок и магазинов предписывалось держать их открытыми ночи напролет. Одна особенно изощренная любовница захотела видеть султана с бородой, разукрашенной драгоценными камнями, и он появился в таком виде на публике, к неодобрению многих турок, которые истолковали это как зловещую традицию, заимствованную из времен фараонов. Для нужд другой фаворитки за огромную цену была изготовлена коляска, инкрустированная драгоценными камнями.

Сам султан был помешан на запахах, особенно амбры, и на мехах, наложив на своих подданных налог на амбру и налог на меха — их собирали натурой или в денежном эквиваленте. К этому его подтолкнула одна пожилая женщина, которая по ночам рассказывала истории женщинам гарема. Она вспомнила легенду о принце древних времен, который не только сам одевался исключительно в соболей, но и покрыл диваны, застелил полы и украсил стены своего дворца мехами. Султан мгновенно исполнился решимости перенять манеру этого принца в своем собственном Серале. Проведя всю ночь в мечтаниях о соболях, он приказал дивану на следующее утро организовать сбор собольих шкурок со всех провинций империи. Такие же требования предъявлялись представителям улемы, гражданским и военным чинам столицы. Взбешенный полковник янычар, прошедший не одну войну, зло объявил сборщику налогов, что ему ничего не известно о таких вещах, как амбра или собольи меха, что он привез с войны только порох и свинец и у него нет лишних денег, чтобы платить за подобные пустяки.

Сначала великим визирем у Ибрагима был Кара Мустафа, покоритель Багдада, который был искренен в своих отношениях с султаном, пытаясь компенсировать его недостатки и сгладить излишества, привести в порядок финансы и противостоять коррупционному влиянию гарема, который, как и раньше, занялся с участием султана торговлей государственными должностями и званиями. Кара Мустафа пал, когда не захотел подчиниться приказу женщины — распорядительницы гарема — относительно пятисот повозок дров на нужды женщин гарема. Когда великий визирь не сделал этого, султан немедленно приказал распустить диван, в то время проводивший заседание, и явиться к нему для объяснения причины своей оплошности. Пообещав, что груз будет доставлен, Кара Мустафа взорвался: «Мой падишах, нужно ли было заставлять меня, как вашего представителя, приостанавливать заседание дивана и таким образом игнорировать важные дела ради пятисот повозок хвороста, стоимость которых не больше пятнадцати сотен асперсов? Почему вы спрашиваете меня о вязанках хвороста, а не об условиях жизни ваших подданных, состоянии границ и казны?»

После этого предупрежденный муфтием о необходимости следить за своими словами, поскольку все, что доставляет султану удовольствие, не могло считаться пустяками, Кара Мустафа ответил: «Разве это не служение ему, если я буду говорить правду? Я должен льстить ему? Я бы предпочел скорее умереть свободным, чем жить как раб». За это, но больше всего из-за интриг против соперника, входившего в число фаворитов султана, Мустафа действительно должен был умереть, но не смиренно подчинившись, как поступало большинство, а обнажив меч и вступив в смертельную схватку со своими душителями. Его преемником на посту великого визиря стал Султанзаде-паша, льстец настолько подобострастный, что даже у его господина возник вопрос: «Как получается, что ты всегда одобряешь мои поступки, хорошие или дурные?» На это султан получил и принял обезоруживающий ответ: «Ты халиф. Ты тень Бога на земле. Любая идея, которую лелеет твой дух, есть откровение Небес. Твои распоряжения, даже когда они выглядят неразумными, имеют сокровенную разумность, которую твой раб всегда глубоко почитает, хотя, возможно, и не всегда понимает».

Распущенность султана Ибрагима не внушала любви и уважения к нему со стороны вооруженных сил, сражавшихся в войнах во имя империи под командованием способных полководцев. Первая из подобных кампаний была направлена на восстановление власти над Азовом, внутреннее море которого господствовало над Крымом и северным побережьем Черного моря. Азов оказался в руках казаков, номинальных вассалов царя Московии. Первая турецкая осада города, которая велась с помощью крымских татар, была отбита с тяжелыми потерями янычар. За ней последовала вторая осада, на этот раз силами армии почти в сто тысяч татар, поддержавших регулярные турецкие войска, и казаки были изгнаны, оставив город в руинах. Его предстояло восстановить и поставить в нем турецкий гарнизон.

Царь отказался поддерживать своих казаков, судя по всему отказавшись от их вассальной зависимости и желая, с помощью направленного к Ибрагиму посольства, восстановить изначальную дружбу между Россией и Персией. Тем не менее пограничная война между казаками и татарами продолжилась, каждая из сторон требовала от другой держать своих неуправляемых вассалов под контролем, и туркам за время правления Ибрагима все же несколько раз пришлось встречаться с русскими в сражениях. Крымский хан был настроен по отношению к русским более враждебно, чем султан, сообщая в Порту: «Если мы дадим им время на передышку, они опустошат берега Анатолии своими эскадрами. Я не раз докладывал дивану, что по соседству с нами имеется два покинутых опорных пункта, которые нам бы следовало занять. Теперь ими завладели русские».

Вторая Турецкая кампания велась против Крита, следовательно, Венецианской республики, которой принадлежал остров. Поводом для нее стал захват мальтийскими корсарами великолепно оснащенного турецкого галеона, следовавшего под охраной конвоя с ценным грузом в Египет и везшего паломников в Мекку. На борту судна находился глава черных евнухов гарема султана, который был убит в ходе яростной схватки с целью противостоять захвату судна. На борту находилась важная дама из гарема, прекрасно одетая, увешанная драгоценностями, с маленьким сыном, предположительно ребенком султана (но который в действительности, вероятнее всего, был молочным братом его сына, будущего Мехмеда IV).

Получив известие об этом захвате, султан пришел в ярость. Его первой реакцией был приказ вырезать всех христиан в его империи. Сменив гнев на милость, султан посадил под домашний арест всех послов христианских государств и распорядился закрыть все конторы франкских купцов. Когда Ибрагиму сказали, что Мальтийский рыцарский орден состоял почти полностью из французов, он стал обдумывать кампанию против Франции. Вместо этого великий визирь предложил ему напасть на Крит под видом атаки на Мальту, под предлогом того, что галеры мальтийцев зашли туда по пути домой после совершенного ими рейда, и удобно позабыв тот факт, что Порта находилась в мире с Венецией. Остров был последним владением венецианцев в Греции и в руках Турции мог стать эффективным барьером, закрывающим южную часть Эгейского моря.

Таким образом, в 1645 году турецкий флот, появившись внезапно, осадил и захватил Канею (Ханью), что на западной оконечности острова. В следующем году турки развили этот первоначальный успех захватом Ретимо. Затем они высадились, чтобы осадить столицу — Кандию. Но здесь осада растянулась на двадцать лет — вдвое больше, чем длилась осада Трои, — благодаря эффективной кампании морской блокады, примененной венецианцами в непростом, но эффективном союзе с мальтийскими рыцарями. Это была кампания, в которой ребенок, изначально захваченный мальтийцами на турецком галеоне — был он сыном Ибрагима или нет, — на определенной стадии оказался выдвинут в качестве возможного претендента на османский трон. Став католическим священником по имени Пере Осман, он безуспешно стремился сплотить всех османских подданных, мусульман и христиан, идеей создания нового восточного государства, соединив воедино концепции Византийской и Османской империй.

Тем временем на фоне медленно тянувшегося конфликта с Венецией в стране нарастало возмущение султаном, озвученное теперь не только лидерами янычар и сипахов, но также муфтием и основной массой улемы. Назрело время перемен на турецком троне. Ибрагим больше не был последним в своем роде, как во время восхождения на трон, но имел своих собственных сыновей. Повстанцы добились увольнения великого визиря, который поспешил скрыться, и навязали на его место своего кандидата. Они окружили дворец, и, когда султан послал высокопоставленного чиновника, чтобы убедить их разойтись, ага, ветеран янычар, в ответ указал ему на плачевное состояние империи.

Он предъявил султану три требования: во-первых, положить конец торговле государственными должностями; во-вторых, убрать фавориток-султанш; в-третьих, умертвить уволенного великого визиря. На следующий день визирь был извлечен из его укрытия и убит. Когда султан отказался появиться перед войсками, депутация от армии и улемы посетила его мать, султаншу Валиде, которая была удалена из Сераля из-за интриг фавориток, и ей угрожала ссылка. Она приняла делегатов одетая в черную паранджу и тюрбан, в сопровождении двух черных евнухов. Повстанцы объявили ей о своей решимости сместить султана и посадить вместо него на трон ее семилетнего внука Мехмеда. Муфтий, сообщили они, издал фетву, делающую эту акцию законной.

Султанша настроила против себя Ибрагима тем, что безуспешно пыталась убедить его изменить поведение. Теперь она просила за него, настаивая, что султан стал жертвой плохих министров и ему надо позволить сохранить власть, но учредить над ним опеку улемы и нового великого визиря. Верховный судья — кадиаскер Анатолии пытался убедить ее, что проблема зашла слишком далеко и пора положить конец творившемуся беззаконию. Султан, как было известно и султанше Валиде, больше не прислушивается к разумным советам. Торговля местами и чинами перешла все мыслимые границы. Падишах, занятый удовлетворением своих страстей, уходит все дальше в сторону от пути закона; призывы к молитвам с минаретов Айя-Софии заглушаются звуками флейт, дудок и цимбал из дворца; рынки грабятся, а невиновные предаются смерти, в то время как рабы-фавориты султана правят османским миром.

Султанша спросила, как можно посадить на трон ребенка семи лет от роду. Судья ответил, что, согласно вердикту правоведов, и это теперь воплощено в фетве, безумец не должен править независимо от его возраста, другое дело ребенок, наделенный разумом. При таком ребенке «умный визирь может восстановить порядок. Но взрослый суверен, лишенный разума, разрушает свою империю при посредстве убийств, позора и коррупции». В конце концов султанша ответила: «Да будет так. Я приведу моего внука Мехмеда и надену тюрбан на его голову». Ее слова были встречены всеобщим энтузиазмом. Перед воротами Блаженства был поставлен трон, и юный наследник, сопровождаемый высшими чиновниками двора, взошел на него, чтобы принять выражения почтения от самых влиятельных сановников империи. Им разрешалось приближаться к нему только по нескольку человек одновременно, чтобы толпа не испугала ребенка.

Визири и члены улемы явились к Ибрагиму.

— Мой падишах, — сказал ему кадиаскер Румелии, — согласно решению улемы и главных сановников, вы должны отказаться от трона.

Ибрагим вскричал:

— Предатели! Разве я не ваш падишах? Что все это значит?

На это муфтий смело ответил:

— Вы больше не падишах, потому что растоптали справедливость и святость и разрушили мир. Вы провели свои годы в забавах и пьянстве; вы промотали на безделушки богатства империи; вместо вас миром правили коррупция и жестокость.

После бурного обсуждения Ибрагим опять спросил, почему он должен покинуть трон, и получил ответ:

— Потому, что вы сделали себя недостойным его, сойдя с пути, проложенного вашими предками.

После нового взрыва упреков за этот акт «предательства» Ибрагим покорился своей судьбе со словами:

— Это было написано на моем челе; такова воля Бога.

Больше не сопротивляясь, он позволил отвести себя в тюрьму в Серале.

Его дальнейшая судьба, все еще вызывавшая сомнения, была окончательно решена восстанием части сипахов, шумно выступивших в его поддержку. В тревоге великий визирь и другие чиновники потребовали от муфтия фетву, санкционирующую казнь Ибрагима. Ответ муфтия был лаконичен: «Да!» — и основывался на принципе исламского закона: «Если есть два халифа, убей одного из них». Муфтий и великий визирь отправились в камеру Ибрагима с двумя палачами, в то время как судьи и аги наблюдали из окна. Они застали Ибрагима за чтением Корана. Узнав главного палача, который так часто служил ему, султан воскликнул: «Неужели среди тех, кто ел мой хлеб, нет никого, кто пожалел бы и защитил меня? Эти жестокие люди пришли, чтобы убить меня. Милосердия! Милосердия!» Когда палачи схватили его, он разразился проклятиями и богохульствами, призывая кары небесные на турецкий народ за неверность своим суверенам.

Таким в 1648 году был второй акт цареубийства в османской истории. Во второй раз на трон был посажен ребенок. Этот кризис, как показали события, доказывал определенный баланс внутренних сил. Уравновешивающие столпы государства оказались в этот критический момент достаточно сильными, чтобы противостоять и преодолеть личные недостатки отдельных правителей и, следовательно, способность поддержать основополагающую структуру. Институт мусульманства, воплощавший идеи улемы, решительно действовал во имя религии, сместив деградировавшего султана. Правящая элита поступала не менее решительно в социальных и политических интересах государства.

С течением времени развитие новой власти было поддержано первой «династией» великих визирей, все члены которой происходили из одного рода Кепрюлю. Именно они наставляли мальчика-султана до его возмужания, а затем на протяжении всей его взрослой жизни правителя. Благодаря государственному подходу этой династии к делу управления абсолютный деспотизм султанов был эффективно смягчен просвещенным министерским правительством.

Так два базовых институциональных элемента, религиозный и светский, успешно восстановили в турецком государстве определенную степень внутренней стабильности. Более того, это произошло в благоприятный период, когда империи не угрожали извне европейские страны. На протяжении второй половины XVII столетия процесс османского упадка был таким образом приостановлен, и империя получила возможность вернуться в состояние относительной силы и процветания.

Глава 21

Прошел уже почти век после кончины Сулеймана, последнего великого османского султана. Внутри страны это было время тревог. В Европе времена турецких завоеваний остались в прошлом, но одновременно это было для империи время передышки, отсутствия посягательств на завоеванные Османской империей территории. Это объяснялось тем фактом, что Европа была расколота и в религиозном, и в политическом аспекте, сначала контрреформацией, а потом Тридцатилетней войной. Напротив, в ходе этого конфликта имели место попытки со стороны Европы заручиться поддержкой Турции как на море, так и на суше; но на поддержку у турок не было ни сил, ни ресурсов. Для Османской империи это был период приспособления к новому уровню отношений с христианскими державами. Первым верным признаком этого стало подписание в 1606 году на нейтральной территории вблизи венгерской границы Житваторокского мирного договора между Османской империей и империей Габсбургов.

Ранее такие договоры, как и подобает «супердержаве», претендующей на мировое господство, жаловались, если не навязывались, султаном только на ограниченные периоды времени, которые устраивали его, и не по инициативе просителя, а в качестве акта расположения и благосклонности к нему, и он был, сверх того, обязан направлять послов в Стамбул для переговоров. Предыдущие договоры с христианским императором включали формулу: «Любезно пожалованный Султаном, всегда победоносным, неверному Королю Вены, всегда побежденному». Теперь впервые договор был подписан между двумя державами как между равными. «Император и Султан, — уточнялось в нем, — должны рассматриваться как равные». Султан, который ранее мог презрительно именовать императора Габсбурга «королем Испании» (если не Вены), теперь был вынужден, следуя обычной дипломатической практике европейских держав, признать его равным себе и констатировать его титул кайзера. Больше не могло быть речи о вассальной зависимости. Ежегодная дань, которую Австрия до этого выплачивала султану, теперь уступила место единовременной сумме, которая в дальнейшем была заменена обменом добровольных даров, передаваемых раз в три года через послов, причем их стоимость должна определяться заранее каждой из сторон.

Мирный договор, в отличие от предыдущих перемирий, ограниченных короткими промежутками времени, должен был действовать, согласно взаимной договоренности, на протяжении двадцати лет — на самом деле он действовал пятьдесят. Территориально в итоге турки немного проиграли. Но они сохранили за собой пограничные крепости Эгер (Эрлау), Гран (Эстергом) и Каниша. Территории в Венгрии, находившиеся под османским управлением, были также сохранены и образовали две новые провинции. Но претензии на зависимые части старой Венгрии отвергнуты, тогда как провинции Трансильвания, правящий принц которой был стороной договора, была гарантирована большая степень самостоятельности. Этот договор тем не менее, к большому унижению османских армий, знаменовал начало новых дипломатических отношений между Востоком и Западом. Это было подчинение турок общим принципам и этикету международного права, основанное на признании пределов османских завоеваний и публичном признании власти Габсбургов.

До этого дипломатические отношения Порты с христианской Европой ставились в зависимость от соображений военной необходимости. Что касается союзов, Порта предпочитала политику изоляции, в которой Франция, извечный противник Габсбургов, была единственным исключением. Но сейчас, с началом периода относительного мира, Порта стала нарушать свою изоляцию и становиться более восприимчивой к таким предложениям со стороны Запада, которые могли сулить коммерческие и подобные им выгоды. По сути, это было равносильно расширению традиционной системы миллетов, расовых или религиозных общин среди подданных султана, которые выплачивали определенные суммы в обмен на полуавтономный статус. Теперь эта система должна была охватить подданных иностранных государств, главным образом купцов. Под началом соответствующих послов и консулов они получали экстерриториальные привилегии, которые должны были воплотиться в хартиях, иначе капитуляциях. Профессор Тойнби писал: «Османы восприняли западные торговые колонии так же, как их предки-кочевники, жившие в степях, воспринимали странных обитателей оазисов, у которых они покупали отдельные необходимые им вещи или предметы роскоши, которые они желали получить, но не могли производить сами». На протяжении XVII века и дальше все это радикально изменило структуру и характер международных отношений империи.

Использование Францией выгод от капитуляции восходит к временам подписания договора с Сулейманом в 1535 году. Это было надежнее, поскольку существовало на двусторонней, а не односторонней основе и поэтому не подлежало отмене по решению султана, а являлось взаимно обязательным для обеих сторон. Благодаря этому на протяжении почти полувека французы пользовались в Порте непревзойденным влиянием.

В 1579 году, во время правления Мурада III, французский король Генрих III счел необходимым укрепить эти отношения и направил в Стамбул посла более высокого ранга, чем предшествующие ему французские представители. Им стал барон Жерминьи, который завоевал доверие дивана и обеспечил возобновление турецко-французского союза, с подтверждением торговых капитуляций и с ними преимуществ французов над другими послами. Он добился подтверждения привилегии французов на покровительство святым местам Иерусалима и Синая и христианам Османской империи в целом, за исключением венецианцев, но включая «генуэзцев, англичан, португальцев, испанцев, каталонцев, сицилийцев и рагузцев, и всех тех, кто ходил под именем и флагом Франции с давних времен по сей день».

Жерминьи, однако, хорошо осознавал «диспозицию, в которой великий Сеньор и его паши должны были собирать и получать отовсюду, не принимая во внимание дружбу и союзы, которые они могли обнаружить». Совершенно независимо от политических последствий все инициативы иностранных агентов в этот век коррупции использовались как богатый источник доходов визирями, дворцовыми и армейскими чиновниками и различными фаворитами султана в гареме и за его пределами. Султан действительно, по прошествии всего лишь двух лет после возобновления французских капитуляций, ввел принцип, что «Блистательная Порта открыта для всех, кто приходит сюда искать защиты».

Конкретным поводом для этого было требование Англии, сформулированное королевой Елизаветой, чтобы ее суда плавали под своим флагом, а не под французским, как было до этого, и чтобы ее подданным была предоставлена свобода мореплавания и торговли в пределах империи. Английские купцы медленно расширяли свою торговлю в Средиземноморье. В начале XVI века, взаимодействуя с венецианцами, они проникли в его восточную часть. Но рост морского могущества Турции с ее враждебными корсарскими флотами отпугивал желающих продвигать такие коммерческие операции дальше, и торговля англичан с Левантом пошла на убыль. Вместо этого по мере освоения португальцами морского пути вокруг мыса Доброй Надежды английские купцы повернули к Нидерландам, где порт Антверпен вскоре должен был превзойти Венецию в качестве перевалочной базы в торговле с Востоком. Этот источник поставок был утрачен во второй половине XVI века из-за восстания в Нидерландах, в то время как захват Португалии извечным врагом королевы Елизаветы, Филиппом Испанским, угрожал переходом драгоценной португальской торговли с Востоком в руки испанцев.

Более того, в политическом отношении, по мере усиления враждебности к Испании, стало очевидно, что сотрудничество с турками как союзниками может оказаться полезным противовесом испанской мощи в Средиземноморье. В отличие от французского короля Франциска I королева Елизавета не принадлежала к сторонникам союза с «неверными». Но когда ей все же пришлось пойти на это, она охарактеризовала султана Мурада как «непобедимого наиболее сильного защитника истинной веры от идолопоклонников… которые фальшиво признают имя Христа… и, в первую очередь, главного идолопоклонника — короля Испании». Так что на самом деле не просто коммерческие, но и политические мотивы лежали в основе начатых ею переговоров с турками и отправки в Стамбул английского посла.

Первые шаги в этом направлении были сделаны двумя крупными лондонскими коммерсантами, сэром Эдвардом Осборном и его коллегой, Ричардом Стейпером. Эти люди среди своих многочисленных коммерческих проектов нашли место для интереса к оживлению торговли с Левантом. В 1575 году они послали двух агентов в Стамбул. Один из них после восемнадцатимесячного пребывания добился от султана охранной грамоты для комиссионера Осборна Уильяма Харборна, дававшей тому свободный доступ во владения султана. И летом 1578 года Харборн, которому судьбой было предназначено стать первым послом Англии, отправился в Стамбул, совершив путешествие морем до Гамбурга, а оттуда по суше — через Польшу.

В Блистательной Порте, проявив дипломатическое мастерство и такт, Харборн вскоре заручился, несмотря на активное противодействие французов, обещанием свободной торговли в Турции, подтвержденным при обмене письмами между султаном Мурадом и королевой Елизаветой и официально оформленным в 1580 году договором, основанным на капитуляциях, которыми уже пользовались французы. В своем вступительном письме султан Мурад III обращался к английской королеве, льстиво именуя ее «прославленной Елизаветой, самой святой королеве и благородной правительнице самых могущественных почитателей Христа… леди и наследнице постоянного счастья и славы благородного королевства Англии». Он информировал ее о рассылке им имперского приказа, призванного обеспечить, чтобы те персоны, «которые будут прибывать морем из королевства Англии… могли законно вступить в наши имперские владения и обязательно вернуться обратно домой и чтобы ни один человек не посмел приставать к ним или причинить им беспокойство». Фактически англичане получили те же свободы, что и «наши знакомые и союзники, французы, венецианцы, поляки, и король Германии, и прочие наши соседи», вольные «использовать и торговать всеми видами товаров, как любые другие христиане, без чьего-либо разрешения или вмешательства».

В этом окончательном соглашении было уточнено, что даже в случае ареста англичане должны были немедленно освобождаться, они также не должны были уплачивать подушный налог — «только наши законные пошлины и сборы». Они имели право назначать консулов, призванных разрешать споры между своими согражданами; а любой обращенный в рабство англичанин мог быть освобожден после выплаты его покупной цены. Турецкие моряки должны были помогать английским судам во время штормов или кораблекрушений, и экипажам английских кораблей разрешалось покупать продовольствие без помех. Эти, как и аналогичные другие, пункты договора были достаточно щедрыми уступками при условии, если они будут четко признаваться и соблюдаться турецкими властями. А чтобы убедиться в этом, должно было пройти время. Харборн вернулся в Англию, чтобы доложить министрам королевы и своим торговым хозяевам о достигнутом прогрессе.

Это соглашение с англичанами немедленно повергло в гнев французов. Оно шло вразрез с их собственным квазимонополистским соглашением, согласно которому все суда, получившие право вести торговлю в турецких водах, включая принадлежавшие англичанам, должны были делать это под французским флагом. После отъезда Харборна французский посол Жерминьи начал активно работать с султаном и его министрами, чтобы добиться отмены данных ими Харборну капитуляционных уступок, но сумел истребовать только временную приостановку их действия. Турки в это время особенно нуждались в получении с запада оружия и боеприпасов, нехватка которых возникла в связи с их войной с Персией. Когда к французскому послу обратились по этому поводу, Жерминьи дал отрицательный ответ на том основании, что гражданская война создала аналогичную нехватку оружия и во Франции. Англия, напротив, была в состоянии поставить туркам такое сырье для изготовления оружия, как железо, сталь, олово и бронза; это сырье на самом деле включало фрагменты разбитых католических скульптур — деталь, которая вполне могла сыграть на иконоборческих чувствах мусульман. Более того, султан видел в королеве Елизавете потенциального союзника против Испании.

Вернувшись в Англию, Харборн получил немаловажную поддержку своему предприятию от главного министра королевы Елизаветы, лорда Бергли; также от сэра Френсиса Уолсингема, его представителя по иностранным делам, который, хотя и предвидел противодействие — дипломатическое и, возможно, силовое — со стороны Франции и Венеции, отдавал безусловное предпочтение торговле как средству продвижения английского торгового флота, от которого выиграет и военно-морской флот. Результатом было официальное разрешение на обращение к туркам Осборном и его группой, развивая первый успех Харборна, относительно хартии инкорпорации — стандартного метода коммерческой организации в те времена, — предоставлявшей им монополию на английскую торговлю в турецких владениях. Несмотря на все ухищрения французов, она была дарована Портой в сентябре 1581 года на семилетний срок и должна была после этого возобновляться. Так родилась Левантская компания — Компания турецких торговцев.

Колебания турок в отношении ратификации первоначального соглашения отчасти были вызваны отсутствием у Харборна официального статуса. Теперь это нужно было исправить путем переговоров между королевой и компанией. Королева Елизавета лично оплатила расходы по его первой поездке в Стамбул. Она уже была вполне готова назначить Харборна своим послом при султане. Но в тот момент открытие и содержание в Порте постоянной дипломатической миссии, с посольством и несколькими консульствами, снабженными всем необходимым для надзора за английской торговой миссией, было за пределами возможностей английского правительства. Главное — посол должен был обладать всеми необходимыми полномочиями, чтобы обеспечить защиту английской миссии турецкими властями. Поэтому английское правительство считало, что расходы миссии должна взять на себя компания, и в итоге это решение было согласовано. В ноябре 1582 года Уильям Харборн был удостоен ранга первого английского посла при дворе султана. Перед ним стояло две задачи: быть королевским представителем с выполнением дипломатических обязанностей, с одной стороны; с другой стороны, быть торговым агентом с обязанностями перед компанией, которая его финансировала.

Харборн, таким образом, вернулся в Стамбул, на этот раз морем, на высоком корабле, названном «Сюзан оф Лондон», который вводили в гавань две галеры. Посол сошел на берег под орудийный салют, звуки труб и барабанов, а также другие знаки радости и был встречен эскадроном кавалеристов. Случилось так, что его приезд пришелся на Страстную пятницу, и христиане города находились на торжественной службе, «распевали псалмы, приличествующие Страстям Господним». Соперник Харборна, посол Венеции, сообщил о нем, что «даже турки с презрением называли его „лютеранином“ и отказывались присутствовать на „роскошном ужине с мясом“, который он дал в тот же вечер». После раздачи внушительного количества подарков различным пашам Харборн, неся с собой новые дары и письмо от королевы Елизаветы, был принят Улуджем Али на его галере. Но английский посол не получил от старого корсара большой поддержки. То же самое можно сказать и о самом Френсисе Дрейке, который почти ничего не получил в обмен на дар «многих ваз серебра».

Харборн и его люди были затем приняты во дворце султана на пиршестве, где было подано сто пятьдесят видов блюд. В качестве напитка предлагалась «розовая вода, смешанная с сахаром и специями». В завершение Харборн, облаченный в шитые золотом одежды, в сопровождении свиты, несущей дары, получил аудиенцию у самого султана, облаченного в одежды, шитые серебром. Среди подарков были «три чистокровных мастифа в попонах из красной ткани, три спаниеля, две ищейки, одна обычная гончая, две серые борзые и две маленькие собачки в попонах из шелка». Самым великолепным подарком, оценивавшимся в «пятьсот фунтов стерлингов», были инкрустированные драгоценными камнями и искусно украшенные серебряные часы, увенчанные замком.

Жерминьи, низведя Харборна до уровня «простого наемного работника торговцев», заявил решительный протест по поводу этого официального и весьма благосклонного приема, угрожая разорвать франко-турецкий союз, если английским судам будет разрешено плавать под их собственным флагом. Морозини, посол Венеции, попытался с помощью подкупа убедить великого визиря, что допуск англичан к турецкой торговле имел бы неблагоприятное воздействие на доходы турок от таможен. «Французы и венецианцы, — доложил Харборн, — противились изо всех сил, но их злоба произвела противоположное действие». Великий визирь твердо заявил Жерминьи, что «не было причин для такого шума», и повторил, что Порта открыта для всех, кто желает мира.

Харборн отлично соответствовал должности посла. Он обладал спокойной выдержкой, контрастировавшей с взрывным темпераментом Жерминьи, и вскоре смог не только возобновить действие приостановленных капитуляций, но и улучшить их, в плане таможенных сборов, за счет своих соперников. Как патриот, он всегда был готов доказывать величие своей страны. Великому визирю, в то время как противники назвали его простым торговцем, Харборн с гордостью объяснял, что «был знатным лицом высокого ранга, более высокого, чем любой другой из находящихся здесь» и что в любом случае «они не имеют права рассматривать его частное положение, а только величие королевы, его госпожи».

На практике Англия находилась в более выгодном положении по сравнению с Францией, поскольку ее капитуляции были ограничены коммерческими привилегиями, тогда как французские предусматривали также защиту всех христиан и их церквей. Наступил момент, когда султан, в состоянии крайнего религиозного фанатизма, навеянного муфтием, враждебно настроился к христианам и пригрозил превратить все церкви Стамбула в мечети. Протесты Жерминьи и дары ортодоксальных греков предотвратили эту угрозу, но три церкви в Галате тем не менее были закрыты и вновь открылись только после дополнительных подношений. Но когда место Жерминьи занял Савари де Ланкосм, новый посол спровоцировал спор в главном храме, заняв почетное место, предназначенное только имперскому послу. Поэтому храм был вновь закрыт по распоряжению великого визиря, который отказался открыть его до тех пор, пока «господин де Ланкосм не прекратит разыгрывать из себя дурака». Англия приобрела многое из того влияния, которое неумолимо теряла Франция. И теперь, когда Харборна предупредили об антианглийскнх интригах Ланкосма, он смог спокойно и с достоинством заметить: «Я не думаю, что он будет достаточно силен, чтобы оставить меня не у дел».

* * *

Но для обеих европейских держав нынешние выгоды оказались скорее экономическими, чем политическими. Вскоре стало ясно, что Османская империя, несмотря на ее военно-морскую мощь, была теперь не слишком склонна ввязываться в вооруженные конфликты в политических интересах и Франции, и Англии. В то время, когда король Филипп в своих атлантических портах явно строил большую Испанскую армаду для вторжения в Англию, Порта оставалась вежливой, но упорно «глухой» к обращениям Харборна относительно морской поддержки, хотя бы в форме отвлекающей атаки турок на испанское средиземноморское побережье. Английский посол уехал из Стамбула в Лондон в конце своей миссии, благоразумно избегая Гибралтарского пролива, прибегнув к поездке по суше, незадолго до отплытия Испанской армады. После того как это произошло, в Порте преобладало мнение, что дни Англии сочтены, и новость о поражении испанцев в 1588 году приветствовалась с некоторым недоверием. Позже в нее поверили, но только после появления в водах Средиземного моря вооруженных английских каперов, сравнимых с берберскими корсарами. Они под видом ведения торговли без разбора нападали на караваны торговых судов Средиземноморских стран. Не в силах контролировать их, английский посол обратился с соответствующей просьбой в Лондон.

Франция также стремилась заручиться турецкой помощью гугеноту Генриху Наваррскому, который занял трон как король Генрих IV, против его внутренних католических врагов, Гизов, поддерживаемых Филиппом Испанским. Султан написал и королеве Елизавете, и королю Генриху, обнадежив их возможным сотрудничеством Турции против испанцев.

Таким образом, существовала надежда, что турецкий флот будет действовать совместно с английским и французским флотами, объединившись в протестантской борьбе против угрозы со стороны «идолопоклоннической» Испании. Преемник Харборна Эдвард Бартон доложил об этом плане министрам королевы. Но то ли из-за скупости султана, то ли действительно из-за отсутствия средств в его казне, но турецкая помощь так и ограничилась обещаниями.

При восхождении на трон султана Мехмеда III в 1595 году королева Елизавета, продолжавшая искать помощи турок против ее католических врагов, прислала султану целый корабль подарков. Среди них были изделия из шерсти, которые встревожили венецианцев, воспринявших это как возможную угрозу их собственной торговле, и тюки другой одежды, которые они злонамеренно объявили испорченными плесенью за время путешествия. Но piece de resistance — самоиграющий орган — был подарком, уникальным по гениальности замысла и сложности конструкции. Его доставил в Стамбул конструктор и создатель — Томас Деллем — человек, пользовавшийся большим уважением за профессиональное мастерство. Султан восхитился игрой органа и другими чудесами, включая куст с черными и певчими дроздами, которые пели и махали крыльями после окончания музыки.

Особенно сильное впечатление на Мехмеда произвело отлично вооруженное английское судно «Гектор», которое доставило Деллема и его орган. Сопровождающие султана отмечали, что они «никогда не видели его столь восхищенным силой и вооружением какого-либо христианского правителя». В бухте Золотой Рог, открытой для свободного посещения гостями, «Гектор» вызвал большое любопытство. Венецианский посол выразил опасение, что эта выставка «причинит христианскому миру ущерб и откроет туркам глаза на то, о чем они не знают». Но для тревоги не было никаких оснований: ни один из подобных уроков не был усвоен, и Порта, как позже выразился сэр Томас Роу, «угасала на галерах». К концу XVI века, после смерти Улуджа Али, турецкий флот не представлял собой ни угрозы врагу, ни поддержки союзнику. Его возрождение и обновление после Лепанто почти не развивалось. Арсенал постепенно был парализован. Время морского могущества Турецкой империи прошло, убитое, как говорили, «не войной, а ее миром с Испанией».

Англо-французские отношения в Порте вновь ухудшились после отзыва Генрихом IV Ланкосма, сторонника католицизма, и назначения на его место более внушительного человека, Савари де Брева. Он многое внес в дело распространения французского влияния в Порте как в коммерческом, так и в политическом аспекте, причем везде, где это было удобно, за счет врагов его суверена — англичан. Преемник Бартона, Генри Лелло, нередко повторял такого рода жалобы: «Французский посол с его огромными взятками, получая теперь деньги от папы, ничего не жалеет, чтобы препятствовать всем моим замыслам». Страсти между двумя этими общинами накалились настолько, что как-то зимой посол Венеции сообщил: «Вчера вечером в результате игры в снежки между домочадцами французского и английского послов возникла ужасная ссора. Несколько человек были серьезно ранены, и, если бы не наступила ночь, могло случиться худшее, поскольку сами послы начали участвовать в ней».

Англо-французский конфликт первоначально возник из-за продолжавшейся войны Мехмеда III в Венгрии (до договора в Житватороке). Эта война одобрялась де Бревом в интересах его господина, Генриха IV, который вынашивал планы стать императором Священной Римской империи, заметив: «[Католическая] лига сделала меня королем, кто знает, может быть, турки сделают меня императором?» С учетом тогдашней слабости Австрии поражение Венгрии вполне могло открыть к этому путь. Королева Елизавета, с другой стороны, искала мира в столь непродуктивной наземной кампании. Истинная причина раздора между французами и англичанами находилась в экономической области, в которой де Брев напряженно работал, чтобы предотвратить возобновление английских капитуляций.

Все это привело к вовлечению в конфликт голландцев, ныне независимых от Испании Соединенных провинций Нидерландов. Голландские купцы стали конкурировать с английскими и французскими за право торговли в турецких водах. Англичане, которым удалось установить прочную связь с голландцами в ходе поддержки их борьбы за независимость, настаивали, чтобы они торговали под защитой английского флага. Но французы, утверждая, что голландцы все еще оставались испанскими подданными, прилагали все силы, чтобы поставить их под защиту французского флага. В 1601 году великий визирь, наконец-то возобновивший действие английских капитуляций с новыми уступками, приказал голландцам плавать под флагом королевы Елизаветы.

В 1612 году Соединенные провинции получили собственный договор о капитуляциях, схожий с теми, которые были предоставлены Англии и Франции, но ограниченный только сферой торговли. Голландцы в полной мере использовали его для поставки в Турцию табака, невзирая на активное, но тщетное сопротивление муфтия. Османские турки восприняли табак с таким удовольствием, что спустя каких-то полвека трубку уже можно было считать почти национальной эмблемой. Кофе вошел в обиход при Сулеймане. Таким образом, вместе с опиумом и вином турки могли теперь наслаждаться «четырьмя подушками на софе удовольствий» и «четырьмя элементами мира наслаждений». Так их называли поэты. Но для строгих мусульманских правоведов они оставались «четырьмя столбами шатра распутства» и «четырьмя пособниками дьявола».

Таким, вслед за окончившимся веком Сулеймана, было начало периода английского влияния и англо-французского соперничества за влияние в Османской империи.

Глава 22

Возрождение не началось сразу после казни султана Ибрагима и восхождения на престол его малолетнего сына — султана Мехмеда IV. В течение первых восьми лет его правления в стране жила крамола: среди янычар и сипахов продолжались волнения. Военные настраивали друг против друга двух султанш Валиде: мать Мехмеда Турхан и его некогда могущественную бабушку Кёсем, которая вскоре была убита по настоянию соперницы. Это сопровождалось неудачами и новыми угрозами извне. Продолжающаяся Османская кампания на Крите наглядно показала, что турки больше не господствуют на море. Начиная с середины XVII века морское господство перешло к венецианцам, в то время как мальтийские и тосканские каперы беспрепятственно бороздили Средиземное море, а берберские пираты освободились от османского контроля. Турки больше не могли защищать свои морские пути и даже свое побережье.

После первой высадки турок в Ханье, на Крите, венецианцы установили блокаду проливов, побережья Эгейского моря и портов Мореи. События достигли кульминации в решающем сражении недалеко от Дарданелл, в котором венецианцы разгромили и уничтожили османский флот, доставлявший на Крит припасы и подкрепления для длительной осады Кандии; затем они захватили острова Тенедос и Лемнос, которые господствовали над проливом. Турки восприняли это как поражение на море, сопоставимое с поражением при Лепанто. Оно привело к усилению венецианской блокады пролива и к прекращению снабжения столицы, в которой цены на продовольствие взлетели, недовольство достигло критической точки и поднялась всеобщая паника из-за возможности нападения непосредственно на город.

Только теперь, чтобы справиться с этим кризисом, мать султана Турхан тайно вызвала к себе состоявшего на службе у султана решительного и энергичного человека, обладавшего безупречной репутацией и способностями послужить делу восстановления Османского государства. Этим человеком был Мехмед Кепрюлю, которому она теперь предложила пост великого визиря. Албанец весьма скромного происхождения, предки которого поселились в городе Кепрю (что означает «мост») в Северной Анатолии, Мехмед начал свою деятельность прислужником на кухне и вырос до повара в домашнем хозяйстве султана, а затем стал уважаемым обладателем разных официальных постов и успешным губернатором ряда провинций. Теперь Кепрюлю исполнился семьдесят один год, и у него было полно молодых соперников, готовых объявить его страдающим старческим слабоумием. Кепрюлю согласился занять пост великого визиря только на определенных условиях: чтобы все принимаемые им меры утверждались без обсуждений; чтобы у него были полностью развязаны руки при назначении на любые посты, независимо от ранга. Также он потребовал, чтобы ни один визирь, или чиновник, или фаворит не оспаривали его власть; все донесения двору проходили через его руки; и чтобы он пользовался исключительным доверием султана, который будет отвергать все обвинения против него. Короче, он настаивал на такой степени абсолютной власти, какой никто, кроме султана, до сих пор не обладал. Султанша, призвав имя Всевышнего, поклялась от имени своего сына, что все эти условия будут выполнены. Кепрюлю получил от муфтия фетву, которая заранее санкционировала все его действия. Султан, уважая обещания своей матери, принял его лично и назначил великим визирем. Кепрюлю таким образом стал одиннадцатым визирем, назначенным за восемь лет управления. Его назначение стимулировало нарастание процесса вербовки и обращения в ислам христиан из балканских горных племен в Албании, его родной провинции, и в Болгарии, что насыщало армию и администрацию новыми энергичными и лояльными людьми.

Султан Мехмед, прислушиваясь к советам реформаторов, фактически полностью передал управление империей в руки Кепрюлю, а позже — его сына Ахмеда, сменившего отца. Сам Мехмед не стремился править, но оказал каждому из них полную и последовательную поддержку против всех интриг и соперников в борьбе за власть. Таким образом, на протяжении следующих двадцати лет и — после несчастливого междуцарствия — в течение такого же отрезка времени, в конце XVII столетия, Османское государство, доселе чуждое наследственному принципу вне самой имперской династии, опробовало сильное министерское правление под началом династической семьи с ее выдающимся интеллектом и способностями к управлению. Начиная с этой важной поворотной точки в XVII веке фактическим центром управления империей стал не дворец султана, а дворец великого визиря у его ворот — Баб-и Али, которые дали свое имя Блистательной Порте.

Мехмед Кепрюлю был опытным человеком, с тонким знанием государственной машины и ее недостатков. Энергичный в действиях, он был человеком скорее дела, чем слов, диктатором несгибаемой силы воли, который начал свое «правление» с чистки ключевых чиновников и назначения на их места других. Исполненный решимости любой ценой искоренить беспорядок, коррупцию и некомпетентность, неусыпный в своих расследованиях и беспощадный в наказании всех, кто ставил под угрозу безопасность и благосостояние империи, великий визирь, как утверждают, казнил за пять лет пребывания на этом посту около тридцати пяти тысяч нарушителей. Из этого числа, как утверждал главный палач, только он лично удушил четыре тысячи известных личностей.

Кепрюлю делал это без одержимости и уж тем более без неразборчивой жестокости своего предшественника Мурада IV. Его твердая рука, с точным расчетом обрушивавшаяся на чиновников, солдат, судей, равно как и на служителей культа, сочеталась с холодной головой, точно знавшей, где могла таиться опасность для его власти и государства. Он проводил свою политику, действуя в рамках существовавшего механизма государственного управления, строго внедряя в жизнь законы, делая из него единый эффективный механизм суверенной воли. Великий визирь стремился возродить Османскую империю, пока еще в ней оставалась жизнь, вернуть ей не только внутреннюю стабильность, но также внешний престиж и могущество.

Больше всего Кепрюлю хотел восстановить дисциплину и чувство гордости внутри армии, вывести ее из состояния серьезных внутренних расколов и переключить на военные кампании за рубежом, чтобы возродить османскую традицию завоеваний. Быстро очистив от венецианцев Дарданеллы и возвратив острова Тенедос и Лемнос, Кепрюлю возродил уверенность в возможности восстановления силы турецкого флота, возведя две постоянные крепости для охраны входа в пролив. Он вновь утвердил, до некоторой степени, власть турок в портах и на островах Эгейского моря и таким образом вновь открыл морские пути для доставки подкрепления на Крит. Хотя османский флот не смог вернуть себе господство на Средиземном море, положение удалось изменить к лучшему. Война против Венеции и осада Кандии были возобновлены без перерывов.

Мехмед подавил попытку восстания со стороны еще одного мятежника по имени Абаза в Малой Азии, отрубив ему голову вместе с головами других тридцати зачинщиков, которые были отправлены в столицу для выставления на публичное обозрение. За Черным морем Кепрюлю укрепил оборонительные рубежи турок против казаков, поставив крепости на Дону и Днепре. Он возглавил успешную экспедицию в Трансильванию, создав новую провинцию, из которой можно было усилить османский контроль и открыть путь для крупной кампании против Венгрии и Австрии, которую действительно начал его преемник.

Кепрюлю Мехмед скончался в преклонном возрасте в 1661 году после пяти лет «царствования». На посту великого визиря, как уже говорилось, его сменил двадцатишестилетний сын Ахмед, который управлял империей, как Кепрюлю II, в духе истинной государственности, последующие пятнадцать лет. Находясь на смертном одре, Кепрюлю Мехмед завещал султану Мехмеду IV, которому было тогда двадцать лет, четыре принципа поведения: никогда не следовать совету женщины; никогда не позволять подданному становиться слишком богатым; всегда содержать государственную казну полной; всегда находиться в седле, держа армии в постоянном действии.

Султану Мехмеду действительно довелось провести большую часть своей жизни в седле — но скорее получая удовольствие от охотничьих забав, нежели испытывая суровые лишения войны. Получив в детстве скудное образование, он развил в себе вкус к играм всякого рода и стал известен как Могучий Охотник. «Никогда, — писал историк и дипломат Поль Рико, — не было принца, столь великого Нимрода… он никогда не был в покое, но все время скакал по полям верхом на коне». Его спортивные «кампании» в окрестностях Адрианополя и других местах на Балканах были весьма суровым испытанием для его подданных. На одном из подобных мероприятий султан потребовал мобилизации из пятнадцати различных округов тридцати или сорока тысяч крестьян, «назначенных три или четыре дня стучать по деревьям… окружив всю дичь и диких животных, которых в день охоты Великий Сеньор убивает и уничтожает собаками, из ружей и иными способами, с ужасным шумом и сумятицей». Сельские районы облагали данью, чтобы содержать эти «войска», которые испытывали много тягот, не обходилось и без потерь. Люди были обязаны в самый разгар зимы проводить в лесах долгие, непривычные для них ночи, так что «многие из них платили за приятное времяпрепровождение императора своей жизнью».

Далеко не всегда свита султана с удовольствием воспринимала верховые упражнения своего господина. Они нередко вспоминали с чувством ностальгии свою легкую и приятную жизнь в Серале и «начинали верить, что любовные причуды Отца более приемлемы, чем кочевые блуждания и беспокойный дух Сына». Когда однажды зимним днем члены свиты намекнули султану, что пора вернуться домой в Адрианополь, он иронично согласился и, обязав их следовать за собой, скакал туда непрерывно в течение двадцати часов, ни разу не спешившись. Для своих охот султан Мехмед заставлял привозить ему из-за границы, часто из России, породистых гончих и соколов. Его охотничьи подвиги, подобно военным подвигам его более знаменитых предшественников, были увековечены в поэзии. Он собственной рукой писал рассказы о них, и о каждом убитом им звере велись точные и детальные записи.

Мехмеда редко удавалось склонить к участию в череде военных кампаний на Дунае, которые Кепрюлю Ахмед теперь начал вести в широких масштабах. Пока великий визирь воевал, султан охотился. Во время первой из этих кампаний летом 1663 года султан совершил совместный марш со своими армиями до самого Адрианополя, но здесь передал священное знамя Пророка в руки Кепрюлю и покинул их, чтобы заняться охотой. Армия, которую Ахмед привел в Белград, была самой крупной и наиболее внушительной со времен Сулеймана. Она вела кампанию, примечательную поддержкой христианских вассалов в Валахии и Румынии и венгерского крестьянства, которому турки явились в облике освободителей от тирании Габсбургов.

Переправившись через Дунай, турки вскоре прошли Венгрию и Трансильванию. Достигнув Дравы, Ахмед потребовал уплаты дани, как и во времена правления Сулеймана. Когда в этом было отказано, он проследовал в Буду, а затем маршем на северо-запад, чтобы осадить и захватить важный опорный пункт Нойхойзель. Застав здесь австрийцев врасплох, турки одержали победу, самую значительную в сравнении с любой другой со времен сражения на равнине Мезе-Керестеш почти семьдесят лет тому назад. Это был успех, который, хотя, по сути, был всего лишь эффектным грабительским набегом, пробудил у Кепрюлю Ахмеда «амбициозные планы овладения самой Веной, чтобы превзойти деяния Сулеймана Великолепного».

Проведя зиму в Белграде, Кепрюлю возобновил западный поход в следующем году. Перед ними двигались орды татар, опустошая земли и сея страх, как акынджи Сулеймана. Исполненный решимости овладеть всеми крепостями на пути к Вене, великий визирь, добившись ряда новых успехов, подошел к ключевому пункту Керменд на реке Рабе, близ австро-венгерской границы. Осознав возникшую угрозу, австрийцы в Вашваре начали прощупывать почву на предмет мирного урегулирования, которое было в принципе согласовано. Но прежде чем оно было ратифицировано, Ахмед двинулся вперед, намереваясь переправиться через Рабу. И здесь, в окрестностях монастыря Сен-Готард, он встретил решительное и хорошо организованное сопротивление воинского контингента императорских войск, уступавшего в численности, но лучше вооруженного и более умелого в тактике и владении техникой, чем его собственные войска. Этот контингент нанес ему быстрое и унизительное поражение.

Тайно переправив половину своих войск через Рабу, Ахмед остался с другой половиной на прежнем месте, намереваясь осуществить переправу утром следующего дня. Сделать это ему помешал ливень, прошедший ночью, и разлив реки. Тем не менее он был настолько уверен в успехе, что поспешил объявить в депеше султану о благополучном форсировании реки, тем самым устроив преждевременное празднование победы в Стамбуле. Но авангард после начального успеха потерпел поражение главным образом от австрийской кавалерии, которая смяла ряды турок и тысячами загнала их обратно в реку, оставив «славу победы за христианами».

Здесь, у Сен-Готарда, в 1664 году произошел судьбоносный поворот в ходе конфликта между Османской империей и Габсбургами — туркам было нанесено первое большое поражение в генеральном сражении с христианскими войсками в Европе. Это поражение прервало череду турецких побед, начало которой было положено в Мохаче в 1526 году, а семьюдесятью годами позже она продолжилась в Мезе-Керестеше. Оно впервые донесло до сознания турок важность нового военного опыта, в плане организации, подготовки, оснащения, тактики и авторитетного руководства, который европейские армии приобрели в ходе Тридцатилетней войны. Османы, несмотря на первоначальный успех Кепрюлю и вызванный им оптимизм, «задержались» в XVI веке и не смогли идти в ногу с развитием военного дела в XVII веке. Их армии по сравнению с армиями западных стран становились отсталыми в силу приверженности традиционным методам ведения войны. Для турок это было откровением, чреватым трудностями в будущем.

У Сен-Готарда ряды австрийцев были укреплены контингентом вспомогательных войск из Франции, в то время более передовой в военном искусстве, чем любая другая страна Европы. Этот контингент был направлен Людовиком XIV в поддержку папской Священной лиги. Ведь французы, хотя в принципе и продолжавшие придерживаться политики союза с турками, были близки к дипломатическому разрыву с Портой со времени вступления в должность первого Кепрюлю — Мехмеда. Их посол ни во что не ставил великого визиря и пренебрегал им, так что их капитуляции находились теперь в состоянии неопределенности. Поначалу французские вспомогательные войска вызвали презрение у Кепрюлю Ахмеда, наблюдавшего за их выдвижением — бритые подбородки и щеки, напудренные парики. Визирь даже воскликнул: «Кто эти юные девы?» Но они устремились на турок и принялись безжалостно истреблять их, эхом вторя крикам «неверных» «Аллах!» своими призывами: «Вперед, вперед! Коли, коли!» Янычары, которым они устроили кровавую бойню, надолго запомнили этот крик и повторяли его во время учений, а французского командира, герцога де ла Фейяда, они называли Фулади — человек из стали.

Тем не менее потери австрийцев были тяжелыми, и через десять дней после битвы они были готовы подтвердить предварительную договоренность с великим визирем о мире. Результатом стал Вашварский договор, который фактически возобновил действие Житваторокского договора и который, с учетом победы австрийцев, оставался удивительно благоприятным для османов. Они сохранили за собой ряд захваченных ими крепостей, включая Нойхойзель; они добились признания, при условии выплаты дани, своего вассального князя Апафи в Трансильвании, которую должны были покинуть и турки и австрийцы. Не допускалось распространение власти Габсбургов на восток, и она была фактически ограничена западной и северной частями страны. Кепрюлю даже на такой поздней стадии сумел увеличить территорию империи, С помощью искусства дипломатии он выиграл то, что проиграл в результате военных действий. Он вернулся с триумфом и был встречен в Стамбуле народным ликованием.

Следующим предприятием Кепрюлю Ахмеда было завершение захвата острова Крит, оборона которого, как было известно, стала слабее. Таким образом завершилась серия военных кампаний, непрерывно опустошавших ресурсы империи на протяжении двадцати пяти лет. В 1666 году Ахмед с большим подкреплением проследовал на остров, где оставался три года, имея возможность отсутствовать в столице благодаря критской девушке-рабыне, которая теперь властвовала над султаном Мехмедом, будучи его фавориткой и самой влиятельной султаншей. Эта рабыня с большим рвением поддерживала дело Кепрюлю и всячески укрепляла его авторитет в глазах своего господина. Так что третья стадия осады Кандии велась почти без передышек, летом и зимой. П. Рико назвал Кандию «самой непреступной крепостью в мире… укрепленной с таким искусством и мастерством, какие только человеческий ум этого века был способен изобрести». Это было необыкновенное инженерное мастерство, с его минами и контрминами, траншеями и ходами. Но искусство осады у турок, пионерами которого они стали еще при осаде Родоса, все еще было выше. Умело и неумолимо они ставили мины и рыли подземные ходы — подкапывались под Кандию.

На каждом этапе кампании турки могли использовать флот. Венецианцы со своей стороны получали помощь, именем еще одного Крестового похода, не только от папства, других итальянских и имперских сил Габсбургов, но и со стороны французов, которые скрытно помогали им с самого начала. «Юные девы» Сен-Готарда, имевшие репутацию цвета французского рыцарства, отплыли в Кандию вместе с их командиром, герцогом де ла Фейядом, под мальтийским флагом. Здесь, в духе романтического героизма и не обращая внимания на приказы венецианского военачальника Морозини, рыцари настояли на вылазке из крепости и, ведомые монахами, несущими распятие, убили изрядное количество турок, прежде чем их одолели превосходящие силы и заставили отступить. В следующем году в Кандию отправились более существенные французские силы под командованием герцога де Ноайя, на этот раз под флагом римского папы. Ноайя настаивал на чисто французской вылазке, отказавшись от помощи венецианских войск Морозини. Когда вылазка окончилась неудачей, флот французов присоединился к флоту венецианцев для обстрела, замышлявшегося, чтобы выманить турок из траншеи перед городом. Обстрел тоже оказался неудачным, отчасти из-за взрыва французского корабля во время его проведения. И французы, теперь уже в серьезном конфликте с венецианцами, отплыли домой со всей своей армией.

Четырьмя днями позже Морозини сдал город Кандия, признав, что удерживать его дальше неразумно. Его осада длилась дольше, чем осада Трои. Кепрюлю Ахмед предложил почетные условия, которые соблюдались без нарушений. Измотанному венецианскому гарнизону было разрешено взять с собой часть артиллерии, тогда как критяне получили свободу выбора местожительства в любом другом месте. Венеция сохранила за собой порты на острове, который стал турецкой территорией, образуя естественный барьер, пересекающий южную часть Эгейского моря, превращая Восточное Средиземноморье в турецкое озеро. Жители острова из числа греков-христиан приветствовали турок как освободителей от гнета римско-католического правления, а с течением времени многие из них приняли ислам.

* * *

Кепрюлю Мехмед завещал своему сыну Ахмеду завершение этих двух имперских войн, а также создание военной организации, которая не уступала бы достижениям Сулеймана. Но на деле Ахмед был больше чем просто воин. Он обладал лучшими качествами государственного деятеля. Турецкие историки сравнивали его с Соколлу, последним великим визирем Сулеймана, который расширил империю и задержал ее упадок на изрядный период, последовавший после смерти Сулеймана. Полуграмотный отец Ахмеда дал ему хорошее образование в области права, которое тот дополнил, как это делали сами султаны предшествующих поколений, опытом ведения государственных дел, в процессе службы губернатором двух провинций. Он обладал силой отца, но был лишен его жестокости. Ахмед ослабил строгости режима Кепрюлю, как только почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы позволить это, и создал администрацию, которая была одновременно человечной, справедливой и относительно свободной от коррупции. Великий визирь сам был лишен корыстолюбия и потому настолько невосприимчив к подкупу, что, говорят, поднесение ему подарка скорее настраивало его против, чем в пользу дарителя.

Мусульманин строгих правил, Ахмед был тем не менее свободен от фанатизма, терпимо относился к религиозным верованиям других, защищал христиан и евреев от несправедливости и отменил ограничения на строительство церквей. В этом он отличался от своего отца, который изгонял неортодоксальных шейхов и дервишей и повесил греческого патриарха по ложному обвинению в подстрекательстве к восстанию христиан. Честный в своих суждениях, с прямым, проницательным умом, сразу схватывавший суть проблемы, Кепрюлю Ахмед был человеком, который всегда считал, что должно быть мало слов, но много добрых намерений. Он сочетал в себе умение держаться с достоинством со скромностью и вежливостью, за что народ считал его благородным и верным своему слову человеком. За эти и другие его достоинства люди относились к нему с уважением и приязнью.

Главной задачей Ахмеда в гражданской области было доведение до успешного завершения разнообразных реформ, начатых его отцом. Он принял меры по обеспечению соблюдения законов ислама и канунов султанов. Он сократил численность дворцовых войск, которые стали одновременно тяжелым бременем для казны и источником волнений в государстве. Он снизил нагрузку на центральную казну и усилил защиту крестьянства посредством введения пересмотренной системы налогообложения и общественного порядка. Наконец, при всей своей занятости политическими и военными делами, великий визирь находил время для покровительства писателям, поэтам и историкам, стремившимся обессмертить в своих произведениях его победы и другие подвиги.

Теперь Кепрюлю Ахмед искал новых завоеваний. В 1672 году он обратил свой взор за Черное море, туда, где в дальнейшем сложился главный для турок театр военных действий, — в сторону России и Польши. Особое внимание он уделял Украине, предмету спора между Россией и Польшей и, следовательно, перспективной области для турецкого вмешательства. Незадолго до этого русские и поляки попытались поделить между собой территории независимых и решительных казаков, как на Украине, так и дальше к югу, вокруг устьев Буга и Днепра, впадавшего в Черное море, чтобы поставить их под контроль, как русский царь контролировал казаков, обитавших в устье Дона, дальше к востоку. Казаки Польской Украины восстали против своих хозяев, спровоцировав вооруженное вторжение против них польской армии под командованием Яна Собеского.

Тогда лидер казаков обратился за помощью к султану и предложил ему стать сюзереном над его территорией. Он был с почестями принят в Стамбуле и пожалован султаном Мехмедом знаменем с двумя бунчуками, как бей османского санджака провинции Украина. Крымскому хану было приказано оказать казакам поддержку. Эта акция вызвала активные протесты и польского короля, и русского царя, которые угрожали объединиться в войне против турецкого султана. Турки, в свою очередь, выразили высокомерный протест, а великий визирь собственноручно написал польскому посланнику: «Казаки — свободный народ, подчиненный Польше. Но, будучи не в состоянии дольше терпеть жестокость, несправедливость, гнет и вымогательство, которые довлеют над ними, они… искали покровительства Крымского хана и теперь имеют от него помощь, под турецким флагом… Если жители страны, чтобы обрести свободу, просят помощи могущественного султана, разве это благоразумно — преследовать их, когда они находятся под таким покровительством?»

Король Польши не отреагировал на это послание, и султан в 1672 году направил значительную турецкую армию через Молдавию к берегам Днестра, где к ним присоединились войска татар. На этот раз султан сам принял участие в кампании, пусть не командуя, но сопровождая свои войска.

Переправившись через реку, турки вскоре добились успеха, захватив две важные крепости. Согласно унизительному мирному урегулированию, подписанному в Бучаче, король Польши уступил туркам украинскую провинцию Подолия, между Днепром и Днестром, а свою часть Украины — казакам; более того, он согласился выплачивать Порте дань. Но затем Собеский отверг договор и трижды, с переменным успехом, выступал против турок. Однако в 1676 году он потерпел от них окончательное поражение, уступив по новому договору в Журавно больше, чем изначально обещал. Османская власть таким образом на какое-то время утвердилась к северо-западу от Черного моря, что давало возможность оказывать давление на поляков и препятствовать замыслам русских в отношении Украины.

Таково было достижение Кепрюлю Ахмеда, умело использовавшего новые ресурсы империи. Но оно оказалось недолговечным. Это была последняя кампания Ахмеда. Всего через несколько дней после ее завершения он скончался в возрасте сорока двух лет от водянки, вызванной неумеренным употреблением алкоголя. Пьянство было единственным недостатком во всех других отношениях образцового правителя.

Глава 23

Все надеялись и ожидали, что на смену Кепрюлю Ахмеду, у которого был только сын-младенец, придет его брат Мустафа-заде. Это бы продлило семейное правление Кепрюлю, которое на протяжении двух предыдущих десятилетий возродило угасающую империю и внутри, и за ее пределами. Но только наступил прискорбный перерыв в династии. Султан Мехмед в один из крайне неудачных моментов самоутверждения решил взять власть в свои руки и исполнить императорский долг, на который раньше не обращал внимания. Он назначил на пост великого визиря сводного брата Ахмеда, который недавно стал его зятем. Нового великого визиря звали Кара Мустафа. Это «междуцарствие» продолжительностью тринадцать лет нанесло непоправимый вред империи.

Черный Мустафа — как его называли из-за смуглого цвета кожи — был человеком, преисполненным гордыни и дерзких амбиций. Дурной славой пользовалась его хвастливая помпезность. Его гарем, по слухам, насчитывал полторы тысячи наложниц и столько же рабынь, за которыми следили семьсот черных евнухов. Кара Мустафа полюбился султану, благодаря бесчисленному множеству лошадей, гончих и соколов. Алчность втягивала Мустафу, занимавшего столь высокий пост, в бесконечные вымогательства и акты коррупции, продажу, без колебаний, должностей всех видов, сделки с иностранными представителями в отношении капитуляций и установки «тарифа», с выгодой для себя, разумеется, за аудиенцию у султана.

Больше всего Черный Мустафа, охваченный манией величия, мечтал о мировой славе имперского завоевателя. Фанатично настроенный против христиан, он, как утверждают, повторил угрозу Баязида I, что однажды поставит своих лошадей в соборе Святого Петра в Риме, а после захвата Вены пойдет маршем к Рейну, чтобы сразиться с Людовиком XIV. Мустафа видел себя правящим в качестве номинального вице-короля, но фактического суверена огромных европейских владений. Но как военачальник он показал свою полную несостоятельность, теряя из-за ошибок на полях сражений многое из того, что отец и сын Кепрюлю с их высочайшей компетенцией в военных вопросах и укрепленными ресурсами приобрели для империи.

За пять лет правления Мустафы турки уступили русским свою часть Украины, завоеванную Кепрюлю. Это произошло после двух неудачных кампаний с тяжелыми потерями как в живой силе, так и в артиллерии, в тяжелых, непривычных климатических условиях и местности, против врага, которого турки начинали все больше бояться. В 1681 году с русскими был подписан мирный договор, по которому турки отказались от всех претензий на Украину и вывели из этого района свои войска с условием, что ни одна из сторон не станет возводить крепости между Бугом и Днестром. Так слабеющей Османской империей был утрачен в пользу расширяющейся Российской империи важнейший плацдарм на театре военных действий, которому в грядущие века предстояло стать жизненно важным для Турции.

Это, впрочем, не слишком обеспокоило Кара Мустафу, стремление которого к завоеваниям распространялось на другие места, в самом сердце Центральной Европы. Его намерением было захватить Вену, чего не смог до него сделать великий Сулейман. Его шансы возросли в связи с восстанием в Венгрии, в основном поднятым недовольными протестантами против преследований со стороны католиков Габсбургов. Его лидер, граф Эммерих Текели, после того как нанес поражение войскам императора, а затем отверг неприемлемые для него условия перемирия, обратился к султану за помощью. Тот ее обещал, признав Текели королем Западной Венгрии под османским сюзеренитетом. Имея такую поддержку, Текели возобновил военные действия. Он обратился также за помощью и к французам, поскольку Людовик XIV, стремясь уравновесить власть Габсбургов, уже оказывал поддержку против них Апафи, князю Трансильвании. Теперь султан Мехмед выделил Текели субсидии, тогда как венгерский посланник в Стамбуле обещал султану благожелательный нейтралитет, тем самым поощряя турок к нападению на Австрию.

Когда австрийский посланник в Порте попытался возобновить подписанный Кепрюлю Вашварский договор с императором, великий визирь отверг его предложения и вместо этого предъявил ему нечто вроде ультиматума. В нем требовалась, в качестве условия мира, сдача важной крепости Дьер, а также возмещение расходов, которые он понес, готовясь к войне. На это австрийский посланник ответил: «Замок может быть взят силой оружия, но не силой слов». Таким образом, война между Османской империей и империей Габсбургов стала неизбежной. Осенью 1682 года в Стамбуле перед Сералем были водружены символы султанской власти, оповещая о близком отъезде султана из города. Он направился в Адрианополь, где к весне 1683 года была собрана внушительная армия. Она включала крупные инженерные войска, а также артиллерию с ремонтными подразделениями и еще орду крымских татар и прочих кавалеристов нерегулярной армии. Ее численность увеличивали обычные ремесленники, торговцы и прочие люди, сопровождающие войска, которые вместе с их вьючными животными — мулами, волами и верблюдами всегда помогали турецкой армии создавать впечатление, что она больше, чем на самом деле.

Таким было последнее великое мусульманское войско, которое выступило во имя веры, следуя старой османской традиции, против христианской Европы. Чтобы противостоять ему, император Леопольд собрал под командованием опытного генерала герцога Карла Лоррейнского армию меньшую по численности, но подкрепленную обещанием помощи от папы, наряду с вооруженной поддержкой не только германских князей, но также, в нарушение его недавнего договора с Портой, от польского короля Яна Собеского. Это разрушило планы Людовика XIV, который стремился помешать созданию такого союза, вынашивая корыстные планы относительно Священной Римской империи за счет Леопольда. В результате, как и раньше, он не относился отрицательно к турецко-австрийской конфронтации.

И весной 1683 года османская армия выступила в поход, возглавляемая султаном, который, как только достигли Белграда, передал командование ею вместе со знаменем Пророка Кара Мустафе. В Эссеке к великому визирю присоединились раскольничьи венгерские отряды Текели, маршировавшие под христианским флагом с надписью по-латыни «За Бога и страну» и называвшиеся круцеши, или «люди Креста». Здесь в глазах великого визиря было повторение истории, вызывавшее в памяти встречу в качестве союзников султана Сулеймана и Яноша Запольяи. Кара Мустафа пока еще не объявил открыто о своем намерении осадить непосредственно Вену. Между Будой и австрийской границей находился участок имперской части Венгрии, прикрывавший подходы к столице в местах, где в Дунай впадало несколько его притоков. Предполагалось, что, прежде чем пойти на Вену, турки уничтожат эти вражеские гарнизоны, из которых наиболее важными были Дьер и Керменд.

Перед рекой Рабой великий визирь провел военный совет со своими командирами, включая крымского хана. Говорят, что на совете Ибрагим Печеви, старый вояка из Буды, настоятельно рекомендовал великому визирю следовать очень осторожной тактике. В подкрепление своего аргумента он рассказал сказку о короле, который высыпал на середину ковра груду золота, а затем предложил ее любому, кто сможет достать золото, не ступая на ковер.

Победителем стал тот, кто свернул ковер с края, пока не подвинулся настолько, что смог достать награду. Именно так, настаивал Ибрагим, должен вести себя Кара Мустафа, чтобы добиться награды в виде Вены. Сначала он должен «свернуть» враждебный пограничный район и обеспечить контроль над его крепостями, и отложить нападение на сам город до осени или весны следующего года. Тогда Вена наверняка падет к ногам Кара Мустафы по своей собственной воле.

Великий визирь ответил Ибрагиму: «Ты старик восьмидесяти лет, твой ум не в порядке». Крымский хан Селим-Гирей высказал ту же точку зрения, что и паша, тем самым навлекая на себя в будущем неприязнь великого визиря. Этот курс имел и других сторонников. Но Кара Мустафа проявил решимость идти прямо на Вену. Ибо после ее захвата «все христиане подчинятся османам». Он приказал своим инженерам навести через Рабу понтонные мосты. Переправившись через реку со своей армией, великий визирь сразу же направился на запад. Ибрагим-паша остался в тылу, чтобы заботиться о припасах. Создавая видимость подготовки к осаде, около Дьера Кара Мустафа оставил небольшой отряд. Нерегулярные татарские части вместе с войском Текели получили свободу действий, чтобы опустошить земли перед Дьером и вокруг него — заставить «турецкие колокола» вновь зазвонить, сея тревогу в Центральной Европе.

Итак, Кара Мустафа с основными силами своей армии появился под стенами Вены 13 июля. Когда его батареи заняли исходные позиции, в город было направлено традиционное послание, требующее капитуляции и перехода в ислам или же эвакуации города с гарантией безопасности для горожан. Оно было доставлено к стенам города турецким офицером и вручено солдату для передачи графу Штарембергу, губернатору города. Но никакого ответа не последовало. Сам император со своим двором выехал из города на запад в Пассау, а главнокомандующий Карл Лоррейнский примерно с двумя третями небольшой австрийской армии ушел в Линц, вверх по течению Дуная. Оставшаяся в стенах города треть армии усилила гарнизон, который тем не менее составлял не более двенадцати тысяч человек.

Османский лагерь, разбитый к западу от города в форме полумесяца, был, по сути, городом из ткани, с двадцатью пятью тысячами шатров и пятьюдесятью тысячами телег с провиантом и снаряжением. В центре лагеря царил Черный Мустафа, руководя осадой и решая государственные дела из скопища шатров, которые могли поспорить своим великолепием с самыми памятными павильонами Сулеймана. Для отражения турецких армий и спасения своей столицы император Леопольд полагался главным образом на союзников в Европе — курфюрстов Баварии и Саксонии, но больше всего на короля Польши Яна Собеского. Но он обратился к ним за помощью, только когда угроза Вене стала неминуемой, и эта помощь собиралась медленно. Вместе с тем Кара Мустафа проявил медлительность и не помешал этому процессу, что вполне мог бы сделать, незамедлительно предприняв генеральный штурм города превосходящими силами. Представляется, что его подвела жадность. Если бы город пал в результате штурма, все трофеи попали бы в руки занявшихся грабежами солдат. Если бы город капитулировал, вся военная добыча была бы его, как представителя султана.

Как только осада началась, стало ясно, что защитники в сравнении с осаждающими имеют преимущество в артиллерии, как по количеству, так и по качеству орудий. Кара Мустафа не имел тяжелой артиллерии, повторяя таким образом оплошность Сулеймана, который не смог транспортировать ее так далеко. Он использовал только орудия малого и среднего калибра, достаточно эффективные против врага в открытом поле, но непригодные против прочных крепостных стен. Более того, основная часть его боеприпасов, изготовленных в Буде, была низкого качества, и снаряды часто не взрывались. Рассматривая артиллерию как вспомогательный род войск, турки предпочли полагаться на минирование, в чем они значительно преуспели во время осады других городов, особенно в Кандии.

Кара Мустафа первым делом окружил большую часть города и прилегающих окрестностей, блокировав ее от сил противника на длинном отрезке вдоль Дуная. Затем он начал, используя труд пленных христиан, создавать сеть траншей, приближающихся к стенам и их бастионам, чтобы заминировать их в различных местах. Однако каменная кладка стен была прочной, а защитники — мужественными. Они не отсиживались в обороне, а предпринимали энергичные вы лазки и всегда проявляли удивительную быстроту в восстановлении поврежденных укреплений. Турки с саблями часто были неэффективными в атаках против германцев с алебардами, боевыми косами и боевыми топорами. Но их мины пробивали бреши в стенах. 4 сентября, после большого взрыва, турки вытеснили людей Штаремберга из равелина, а затем потоком хлынули через широкий пролом в Бург, призывая на помощь Аллаха, размахивая знаменами и грозно потрясая оружием. После двухчасовой схватки с тяжелыми потерями с обеих сторон они были отброшены. Тем не менее положение защитников становилось критическим.

Но в этот момент пришло известие, что идущая на выручку армия поляков наконец совсем близко. Продвижение короля Собеского, начавшееся из Варшавы с задержкой в Кракове, было таким же медленным, как и атака Мустафы. По пути он не встретил значительного сопротивления. Вскоре Собеский уже форсировал Дунай по мосту из лодок, чтобы соединиться с главными силами австрийской армии герцога Лоррейнского и контингентами из Баварии и Саксонии. После военного совета они совершили трехдневный переход — вновь беспрепятственно — по трудным лесным дорогам вверх, к вершине Каленберга, возвышающейся над Веной, которая, к их удивлению, не была занята. Отсюда Собеский смотрел вниз на осажденный город, уцелевшие стены которого, окруженные лабиринтом минных траншей, прерывались кое-где грудами битого камня; и на лагерь своего врага, по-прежнему раскинувшийся на открытом месте у города без каких-либо оборонительных сооружений или концентрации войск. Изучив обстановку, польский король с уверенностью сказал: «Этот человек плохо расположил свой лагерь. Он ничего не понимает в войне, мы наверняка разгромим его».

Кара Мустафа, нацеленный на осаду, действительно не спланировал заранее оборону собственных сил, ведущих осаду города, от армий, идущих на выручку осажденным. Османский лагерь турок не был укреплен и по большей части не был прикрыт ни сторожевыми постами на вершинах холмов, ни кавалерийскими разъездами на равнине. Более того, даже теперь, когда прибытие армии поддержки стало очевидным, Мустафа не предпринял никаких срочных мер к переброске части своих войск для отражения ее атаки. Он пренебрег возможностью не допустить переправу австрийских или польских войск через Дунай — такая операция требовала отправки хорошо вооруженного отряда под его собственным командованием, но Мустафа поручил ее крымскому хану, впоследствии обвинив его, как козла отпущения, в неспособности противостоять врагу. Также Мустафа даже не попытался остановить продвижение противника по крутым скалистым склонам Каленберга либо опередить его, заняв вершину горы. Только когда гребень и склоны Каленберга осветились вспышками огней вражеских ракет и лагерных костров, Кара Мустафа понял, что безнадежно опоздал. Все, что он теперь мог сделать, — это направить отряд к подножию горной гряды и ждать, когда Собеский начнет наступление по склонам вниз.

Оно началось перед рассветом 12 сентября. Дисциплинированные христиане спускались вниз в образцовом боевом порядке и в строгой очередности, но показались туркам «потоком смолы, который тек вниз по склонам, пожирая все, к чему прикасался». Кара Мустафа был уверен, что отряда кавалерии будет достаточно, чтобы отбить наступление. Только тогда, когда крымский хан потребовал использовать янычар, он выделил отряд, оставив основные силы в траншеях перед городом. Теперь уже не было времени, чтобы переправить необходимое количество артиллерии.

Последовавшая за этим битва, в которой турецкие войска оказались между двух огней — хорошо вооруженным гарнизоном и деблокирующей группой, длилась весь день. Сначала она приняла форму сумбурных стычек среди скал и ущелий склонов. Затем внизу, на равнине, после жестокой схватки между турецкой и польской кавалерией, с участием немцев, Собеский повел свои лучшие войска прямо на турецкий центр и в лагерь, где выделялся шатер великого визиря. При виде христианского завоевателя собственной персоной татарский хан воскликнул: «Клянусь Аллахом! Король действительно среди нас!» — и со своими людьми пустился наутек. Огромная масса османской армии смяла ряды и в панике обратилась в бегство, оставив на поле боя десять тысяч убитых.

Янычары, засевшие в траншеях перед городом, не атаковавшие, но и не отступившие, были наголову разбиты, оказавшись между защитниками города, находившимися перед ними, и победоносными поляками у них в тылу. В общей панике османский лагерь был брошен со всей его артиллерией, сотней тысяч голов рогатого скота и такими трофеями, как украшенное драгоценными камнями оружие и кушаки, богатые ковры, дорогие ткани и меха. Все это стало вознаграждением Собескому и его армии. Но, к своему немалому разочарованию, они обнаружили лишь немного монет и слитков серебра и золота — турки успели вовремя унести их с собой. Среди трофеев были и диковины, включая только что обезглавленную самку страуса; попугая, который упорно не желал даваться в руки; других птиц в золотых клетках; а главное — большие запасы кофе, что привело к созданию первого венского кафе.

Великий визирь поспешно бежал вместе со своим войском, успев спасти лишь знамя Пророка и значительную сумму денег и оставив свой роскошный шатер польскому королю, который отправил своей королеве в качестве символа победы золотое стремя от боевого коня Мустафы. Хвастаясь, в сопроводительном письме, своим захватом лагеря «неверных» со всеми его богатствами, польский король подробно перечислил драгоценные плоды своей собственной добычи, после чего заключил: «Мы гоним перед собой множество верблюдов, мулов и пленных турок». Граф Штаремберг пришел в османский шатер, чтобы выразить свое почтение Собескому, освободителю Вены. Перед шатром между позолоченными флагштоками висело огромное, шитое золотом знамя с бунчуками султана, и на следующий день все это было с триумфом пронесено по улицам города, а военачальники христиан проехали в победной процессии.

Полутора веками ранее Сулейман Великолепный потерпел неудачу с осадой Вены в значительной степени из-за проблем с транспортом и снабжением. Но он уходил от стен города, сохранив армию невредимой. Черный Мустафа сражался и проиграл генеральное сражение противнику, уступавшему ему в численности; и армия, та часть, которой удалось выжить, была низведена до состояния бегущей толпы. Поражение Кара Мустафы раз и навсегда подорвало в глазах Европы престиж османских турок как народа-завоевателя.

После сражения за город армии христиан под предводительством Яна Собеского и Карла Лоррейнского начали преследование бегущих турок. Кара Мустафа сделал паузу в своем бегстве у реки Рабы, чтобы перегруппировать остатки своих войск и перераспределить командование. В гневе великий визирь обвинил своего врага и противника его тактики Ибрагим-пашу, губернатора Буды, в преднамеренном предательстве, выразившемся в бегстве вместе с его войсками с поля боя и тем самым предопределившем бегство остальных. Мустафа приказал казнить Ибрагим-пашу вместе с некоторыми другими высокопоставленными офицерами, выбранными в качестве козлов отпущения.

Разбитая армия с боями прокладывала свой путь к Буде, подвергаясь постоянным нападениям австрийских ополченцев из разных крепостей, оставшихся в руках врага, в то время как нерегулярные татарские части опустошали венгерские земли по пути отступления, так же как делали это во время наступления. В арьергардном бою в районе населенного пункта Парканы преследователи-поляки были сначала остановлены засадой, а затем стремительно атакованы турками. Но те в кровавой схватке все же сумели отбросить османов обратно к берегам Дуная. Когда турки толпами устремились на лодочный мост, тот обрушился под весом бегущих, и семь тысяч человек утонули или были перебиты. Это привело к осаде и капитуляции Грана (Эстергома), который стал опорным пунктом для имперских амбиций не турок, коим он был после захвата Сулейманом, а австрийцев и немцев. Турецкие войска ушли к Белграду, откуда султан еще раньше отбыл в Адрианополь. Оттуда он послал своего старшего камергера с приказом вернуться с головой великого визиря. Так Кара Мустафа был, в свою очередь, казнен, как он казнил многих других. Такой была судьба тщеславного, алчного и напыщенного министра, бездарность которого в военных делах принесла Османской империи крупнейшее поражение. Таким был конец рокового года последней осады Вены. Тем не менее прошло еще шестнадцать лет до полного окончания войны.

Христианский мир приветствовал известие об освобождении имперского города шумным восторгом. Теперь наконец должен был наступить смертный час мусульманской агрессии, навсегда заставив замолчать тревожный звон «турецких колоколов» в Европе. Многие помнили библейские пророчества, предсказывавшие конец Османской империи в 1691 году. Конечно же это произошло на самом деле. Папа римский, неустанно молившийся за победу христиан, отметил ее благодарственной службой, после чего стал проповедовать еще один — четырнадцатый — Крестовый поход, чтобы окончательно решить исход дела, тем более что военачальники союзных войск решили довести до конца свое преимущество. Давно вынашиваемые планы папы о создании Священной лиги воплотились в жизнь ее оформлением в Линце весной 1684 года. В Лигу вошли три христианские державы — Австрия, Польша и Венеция, существовала также надежда на дополнительное сотрудничество с Персией. Каждая держава должна была нанести удар в районе, наиболее затрагивающем ее интересы: Австрия — в Венгрии и в среднем течении Дуная в направлении балканских перевалов; Польша — на юг к черноморскому побережью и вдоль него; Венеция — в Далмации, Греции и на островах. Была даже отчеканена медаль, чтобы увековечить память о гармонии и согласии трех «героев» лиги: императора Леопольда, короля Польши Собеского и венецианского дожа. На деле, как и всегда было в прошлом, политические интересы троих вскоре вошли в противоречие из-за общих границ и сфер влияния. Но на протяжении почти пяти лет лига казалась достаточно эффективным военным инструментом.

Инициируя в 1684 году давно планировавшуюся кампанию, Венецианская республика впервые в своей истории объявила султану открытую войну. Венецианцы при содействии Мальты и Тосканы снарядили флот под командованием Морозини, который захватил Превезу и прибрежный остров Санта-Маура. Затем, при поддержке некоторых местных корсаров, Морозини высадил войска в Далмации и развернул наземные силы в Албанию и Боснию. В следующем году Морозини осуществил завоевание Мореи, получив, несмотря на твердое противодействие турок, поддержку от непокорных обитателей Мани и заработав себе на этом звание Пелопонессиако (Пелопоннесский).

Годом позже его сухопутные войска, состоявшие в основном из германских контингентов под началом шведского командира, продвинулись в северном направлении, к Коринфу, а затем осадили и захватили Афины. В ходе обстрела венецианцами Парфенона, до этого бережно сохранявшегося на протяжении двух тысяч лет, один из снарядов попал в спрятанный там пороховой погреб турок и разрушил большую часть храма. В наследство потомкам остались руины. Позже венецианцы эвакуировались из Афин, опасаясь репрессий со стороны турецкого гарнизона, все еще находящегося в Фивах, но увезли льва из Пирея, который теперь украшает вместе с львицей из Делоса Арсенал Венеции.

Второй из трех «героических» христианских союзников, Польша, потерпел неудачу в Подолии под городом Каменец, который остался турецкой крепостью. Но у Собеского были более амбициозные планы в более удаленных регионах, Молдавии и Трансильвании, которые он стремился контролировать. И здесь он довольно скоро вступил в конфликт со своим союзником — императором, который поспешил предъявить собственные претензии в этом районе. Таким образом, Собеский не мог получить императорскую поддержку на проведение кампании в Молдавии в 1686 году и провел ее сам, не достигнув решающих результатов.

Тем временем в 1684 году австрийские войска оккупировали значительную часть Хорватии, которая вскоре стала австрийской провинцией. В то же время, выступая из Грана (Эстергома), австрийцы отвоевали Нойхойзель, несмотря на ожесточенное сопротивление турецкого гарнизона. Годом позже они возобновили осаду Буды, которую турки, в целой серии решительных арьергардных боев, трижды пытались деблокировать. Но Буда пала под натиском имперских войск, и весь гарнизон вместе с командиром был истреблен. Так, в 1686 году, после полутора веков турецкого правления, пережив шесть осад, город Буда, к восторгу всей Европы, наконец вернулся в руки венгров.

Годом позже, в процессе контрнаступления, новый великий визирь, Сулейман, повел большую турецкую армию в направлении Дравы. Здесь он встретился с силами Карла Лоррейнского на историческом поле сражений под Мохачем, где войска султана Сулеймана одержали свою первую решающую победу в борьбе за Венгрию. Теперь судьба рассудила иначе, и бой завершился катастрофическим поражением, в котором армия великого визиря была наголову разбита, потеряв около двадцати тысяч человек. Теперь большая часть Венгрии оказалась в руках императора Леопольда, который сделал ее королем своего старшего сына Иосифа, позднее ставшего императором. Для эффективной защиты возвращенных территорий оставалось только освободить Белград, который стал бы их оплотом. Это было достигнуто в течение года принцем Людвигом Баварским, которому было оказано лишь непродолжительное сопротивление. За возвращением Белграда последовало взятие других ключевых крепостей в бассейне Дуная, продвигая процесс возвращения захваченных турками земель в восточном направлении, в Болгарию, до Никополя, а также в Сербию до Ниша.

* * *

Между тем поражение при Мохаче спровоцировало мятеж в османской армии и восстание в столице, что привело к смещению — но не к казни — Мехмеда IV. Он удалился в ссылку, где ему было запрещено заниматься его самым любимым времяпрепровождением — охотой. Старший из двоих его братьев был доставлен из «Клетки», чтобы наследовать Мехмеду IV под именем Сулеймана II. Доказав, что, несмотря на жизнь затворника, он является более ответственным правителем, чем брат, всерьез озабоченным подавлением продолжающихся и нарастающих беспорядков, Сулейман II созвал чрезвычайное заседание дивана в Адрианополе. Приняв рекомендацию советников, Сулейман назначил великим визирем третьего из Кепрюлю, Мустафу-заде (Фазыл Мустафа-паша), которого обошли тринадцать лет назад, после смерти его брата Ахмеда, отдав предпочтение Черному Мустафе. Приняв назначение на тех же абсолютных условиях, что его отец и брат, Мустафа вызвал в диван главных сановников империи и сурово предупредил их о крайних опасностях, с которыми столкнулась империя. Он заявил: «Если мы будем продолжать следовать этим путем, следующая кампания увидит врага, стоящего лагерем перед воротами Стамбула».

Будучи умным, энергичным и прекрасно знакомым с методами своей «династии» человеком, Кепрюлю III активно взялся за работу, пополняя казну, реформируя администрацию, восстанавливая и укрепляя армию для кампании за возвращение утраченных земель. При каждом удобном случае поминая имя и законы Пророка, Мустафа-паша настраивал турок против Габсбургов. Случилось так, что в это время, в 1688 году, императора отвлекли события, происходившие совсем в другом месте. Речь идет об английской революции и появлении Вильгельма Оранского. Вместе с Великим альянсом, включавшим страны, входившие в Аугсбургскую лигу, он вскоре втянулся в войну против Людовика XIV, что потребовало помощи императора на втором фронте, на который он направил контингенты под командованием двух своих военачальников Карла Лоррейнского и Людвига Баварского. Это дало османам передышку. Когда посол Франции стал убеждать Кепрюлю, что Порта должна отказаться от признания Вильгельма Оранского, тот отверг подобный курс, обоснованно утверждая, что не дело османов, которые часто свергали с трона собственных суверенов, оспаривать право англичан свергать своих. Однако великий визирь был вполне готов пойти навстречу французскому послу в его второй просьбе — начать войну против императора.

В 1690 году, неся священное знамя Пророка, великий визирь так и сделал. После ряда подготовительных операций, в которых участвовали татары, Кепрюлю еще раз предоставил Текели свободу действий в Трансильвании, где тот осуществил хорошо рассчитанный отвлекающий маневр. Затем во главе своих главных сил Кепрюлю выдвинулся в Сербию, вновь занял Ниш вместе с другими крепостями и большим пространством ранее утраченных земель, осадил Белград, который вновь капитулировал с неожиданной быстротой, главным образом из-за взрыва при пожаре большого порохового погреба внутри крепости. Рассудив, что наступило уже слишком холодное время года для крупномасштабных военных действий, Кепрюлю отправил небольшой отряд в подкрепление Текели в его выступлениях против австрийцев. Затем Кепрюлю оставил сильный гарнизон в Белграде и возвратился в Стамбул, где султан устроил своему великому визирю триумфальный прием.

За зиму Кепрюлю сформировал еще более крупную армию, которая летом 1691 года выступила из Белграда вверх по Дунаю. Пройдя лишь небольшое расстояние, в Сланкамене, турки столкнулись с опытной армией принца Людвига, спускавшейся со стороны Петервардейна (он же Петроварадин). Великий визирь устроил совет со своими командирами: что делать, идти в наступление или занять оборонительную позицию, ожидая атаки противника. Ему посоветовали отложить сражение и дождаться подхода подкрепления татар. Но Кепрюлю, чье мастерство военачальника уступало его административным способностям, решился атаковать и отдал первый приказ: «Артиллерию вперед!»

С самого начала жестокая битва неблагоприятно складывалась для турок, несмотря на то что их легкие суда одерживали верх на реке. Последовательные стремительные османские атаки встречались смертоносным, непрерывным и точно спланированным огнем противника, имевшего преимущество в огнестрельном оружии — мушкетах. Когда поражение стало очевидным, Кепрюлю, надеясь переломить ситуацию, лично повел войска в атаку. Призывая на помощь Аллаха, он, окруженный стражей, прокладывал себе путь саблей сквозь ряды австрийцев. Но его героический жест был бесполезен. Противник был тверд. Зато пуля попала Мустафа-паше прямо в лоб, и он рухнул замертво. Его стража, видя, что великий визирь мертв, утратила мужество и разбежалась. Турецкие командиры, которые могли бы на время скрыть от войск известие о смерти великого визиря, начали стенать и причитать, чем разнесли новость, подорвав моральный дух всей армии и вызвав всеобщую панику. Армия бежала в полном беспорядке, бросив врагу свой лагерь с традиционным трофеем в виде артиллерии.

Австрийцам хотя и дорогой ценой, но все же досталась решающая победа. Для османов гибель в бою после всего лишь двух лет пребывания у власти их последней блистательной надежды, Кепрюлю Добродетельного, была катастрофой. Они утратили Венгрию. Точно так же, после поражения и изгнания Текели, была утрачена Трансильвания. Султан Сулейман II умер вскоре после начала кампании, после четырехлетнего правления. Из «Клетки» был доставлен его брат, наследовавший ему под именем Ахмеда II, который правил еще четыре года, сгибаясь под грузом позора и отчаяния, ускорившими его конец.

Теперь только операции в Эгейском море давали туркам некоторое утешение. Венецианцы сочли затруднительным удержание Мореи в условиях постоянного присутствия турецкого паши в Шивах и потерпели неудачу в попытках или восстановить базу на Крите, или захватить остров в Эгейском море. Но в 1693 году Морозини, уже будучи в преклонном возрасте, стал дожем и командующим всеми вооруженными силами Венеции. Он решил захватить Хиос, остров неподалеку от Смирны, который был почти столь же важен для турок в качестве базы, как и Дарданеллы. Спланировав операцию, Морозини умер до ее исполнения. Венецианский флот, однако, захватил Хиос с помощью папской и мальтийской эскадры, к великому огорчению и без того уже пребывавшего в печали и испытывавшего недомогание султана Ахмеда. Но венецианский гарнизон удерживал остров только до следующего года, когда турецкий флот отогнал шедшую с подкреплениями венецианскую эскадру и вновь занял остров. Эта весьма своевременная победа была отмечена празднествами в Стамбуле, хотя султан до нее не дожил. Ахмед II скончался от водянки, которой страдали и оба его брата. Место на троне занял его племянник Мустафа II.

Заслуга в возрождении османского флота принадлежала новому главному адмиралу, берберскому корсару по имени Хасан, по кличке Меццаморто, полученной им из-за того, что в юности неожиданно вновь появился в Алжире после того, как его, сочтя мертвым, бросили после схватки с венецианцами. Путем активных, хотя и не всегда решающих операций против венецианцев он вдохнул новую жизнь в турецкие военно-морские силы и дал надежду на их господство в Восточном Средиземноморье.

Вместе с тем это уравновешивалось новыми поражениями на Черном море от нового противника — России. Ранее, благодаря крымским татарам, турки имели некоторый успех в этом районе как против поляков, которым они нанесли поражение в 1688 году, так и в борьбе с русскими, потерпевшими неудачу в двух последовательных кампаниях в Крыму, спровоцированных Собеским, с целью достичь прогресса против татар. Но теперь к власти пришел более грозный противник, Петр Великий. В 1695 году он возобновил войну в Крыму на новой стратегической основе. Его целью теперь был Азов, что в устье Дона. Сначала он захватил четыре турецких форта в нижнем течении Днепра. В следующем году он захватил сам Азов, причем используя не только мелководную флотилию, но и морские корабли, которые русский царь построил далеко от реки и передал в руки опытных командиров и экипажей. Затем недалеко от Таганрога Петр I построил военно-морскую базу. Здесь он выполнил основную часть своей кораблестроительной программы, собрав техников, инженеров и корабельных плотников из числа австрийских, голландских, итальянских и английских специалистов, набирая в экипажи не только славян, но и иностранных моряков, и спустил на воду эскадру кораблей, напоминавших корабли берберских корсаров. Район действия русского флота был ограничен акваторией Азовского моря, отгороженного от Черного моря турецкой крепостью в Керченском проливе. Но обладание и контроль над этим проливом были его четко намеченными целями. Он впервые создавал российскую военно-морскую мощь, которая могла стать прямой и явной угрозой для Османской империи.

Тем временем на центральном театре военных действий новый султан Мустафа II проявлял себя человеком крепкого духа и большой энергии, не просто охотником, как его отец Мехмед IV, но воином, горящим жаждой возродить в себе военные традиции своих великих османских предков. Через три дня после смерти султана Ахмеда он издал весьма примечательный и откровенный документ, хатт-и-шериф, или имперский указ, отвергавший методы его недавних предшественников и обещавший, что он лично поведет свои армии против императора Габсбурга. Мустафа II объявил о своей решимости лично сразиться с императором.

После этого великий визирь, другие визири, представители улемы, интенданты и аги его армий получили приказ собраться и серьезно подумать, должен ли султан лично открыть военные действия против императора или остаться в Адрианополе. После трехдневных дискуссий диван высказался против того, чтобы султан, который в любом случае был неопытен в военных делах, лично взял командование на себя, на том основании, что это опасно для него и влечет расходы для государства.

На это Мустафа ответил короткой декларацией: «Я настаиваю на походе». Он сделал это в 1696 году, вызвав большой энтузиазм войск, долгое время проведших в бездействии. Они были воодушевлены тем, что в бой их поведет сам почитаемый ими султан. Мустафа повел армию из Белграда, чтобы захватить несколько мелких крепостей и отразить осаду Темешвара герцогом Саксонским. Поскольку военный сезон подходил к концу, он не пошел дальше и вернулся в Стамбул. Здесь его встретил приличествующий прием чиновников, которые отговаривали его от предприятия, и он с триумфом проследовал в Сераль под аккомпанемент музыки и орудийного огня вместе с пленными — их было всего три сотни человек, и все они были представлены публике как генералы — и различными трофеями, захваченными его армией.

В следующем году, полный надежд на еще одну успешную кампанию, Мустафа вновь пошел с армией к Белграду. Но на этот раз ему противостоял новый блестящий командующий императора принц Евгений Савойский. Более того, его собственные командиры на неоднократно повторявшихся военных советах разошлись во мнении относительно линии, по которой следовало идти вперед: либо в западном направлении — в Славонию, либо на север — в Венгрию. Султан также проявлял нерешительность и колебался. В итоге было решено идти на север, вверх по долине Тисы, и переправиться через реку в Зенте.

Но принц Евгений допросил пленного турка, и тот под угрозой смерти рассказал о намерениях султана. После этого принц предпринял ряд решительных форсированных маршей, чтобы не допустить переправы. Он прибыл к Зенте с крупной армией в тот момент, когда турки, наведя временный мост, дошли до середины реки. Султан со своей кавалерией и большей частью артиллерии уже находились на левом берегу, остальная часть артиллерии и пехота все еще стояли на позициях на правом берегу реки. Атакуй турки пехотой и при поддержке артиллерии армию принца Евгения немедленно, когда она все еще была в неполном составе и не готова к сражению, они могли бы отбросить противника. Но среди турецких офицеров все еще господствовали разногласия; султан оставался на левом берегу; пехота не выходила из своих траншей, позволив Евгению завершить подготовку к атаке. Хотя у него оставалось всего два часа до захода солнца и хотя из Вены прибыл курьер с приказом не рисковать и не ввязываться в бой, принц был человеком, всегда готовым использовать свой шанс, и, полный твердой решимости, он проигнорировал приказ.

Расположив свои войска в форме полумесяца перед полукругом вражеских траншей, принц Евгений начал одновременную атаку слева, справа и по центру против всей турецкой линии. Результатом стала, как описывал события Евгений, «страшная кровавая баня» и быстрое поражение турок. В их войсках началось замешательство, командиры действовали несогласованно, янычары взбунтовались и обратили оружие против своих же офицеров, уничтожив их. Более двадцати тысяч турок погибло, включая великого визиря, четырех других визирей, большое число пашей и тридцать командиров (аги) янычар. Еще десять тысяч человек утонули при попытке переправиться через реку вплавь, и едва ли более чем одной тысяче человек это удалось. Люди Евгения, как он докладывал императору, «могли стоять на мертвых телах, словно на острове». Все было кончено к наступлению ночи.

Султан с противоположного берега реки в бессильном смятении наблюдал за уничтожением собственной армии, а затем отступил с кавалерией к Темешвару и далее к Белграду и Стамбулу. Принцу Евгению помешали развить успех проблемы со снабжением и ухудшение погоды. Но он захватил, помимо денег и оружия, девять тысяч повозок, шестьдесят тысяч верблюдов, полторы тысячи голов крупного рогатого скота, семьсот лошадей и большую печать великого визиря, символ султанской власти, которая никогда до этого не попадала в руки врага. Обескураженный юный султан Мустафа больше никогда не появлялся на поле боя во главе армии. Его лихая попытка, не имея военного опыта и врожденного мастерства своих предков, противопоставить себя закаленным командирам возрожденной Западной Европы и явиться последним прославленным спасителем своей страны безнадежно провалилась.

Мустафа вновь понадеялся на род Кепрюлю, чтобы вернуть османам удачу и богатство, и назначил на должность вели кого визиря Кепрюлю Хусейна, сына старшего брата Мехмеда и кузена Ахмеда. Став четвертым представителем династии Кепрюлю, пришедшим к власти, он приложил максимум усилий, чтобы исправить административную и экономическую ситуацию в стране. Но в Европе теперь мало что можно было сделать. После осады Вены имперские войска Габсбургов одержали девять больших побед и захватили девять главных крепостей. Если Хусейн из соображений предосторожности все же готовился к войне, он, как бывший губернатор Белграда, был достаточно хорошо осведомлен о превосходстве имперских войск, чтобы выступать за мир. И мир стал наконец реальностью.

Наступил момент, когда окончание продолжительной войны устраивало не только потерпевших поражение турок, которые с самого начала стремились к этому, ведя отважные арьергардные бои, но и их победоносных европейских врагов. Венеция была истощена. Польша после смерти Собеского в 1696 году постепенно исчезала со сцены. Император Леопольд был занят своими европейскими обязательствами, особенно теперь, когда надвигалась Война за испанское наследство. Более того, он был склонен, будучи реалистом, скорее укрепить и объединить османские территории, которыми война обогатила его империю, чем морочить себе голову амбициозными проектами более масштабных завоеваний с помощью похода на Босфор. Только Петр Великий, впервые вставший на путь той русской агрессии, которая отныне и впредь превратилась в постоянную головную боль для Османской империи, стремился продолжить войну. Он нанес визит в Вену, чтобы оказать давление на императора и создать для этой цели союз. Но он опоздал. В это время предложения о мире уже были внесены двумя странами, напрямую не вовлеченными в войну, — Англией и Голландией.

Отношения англичан с Портой до этого времени ограничивались главным образом вопросами коммерции, в частности защиты английских судов от нападений берберских корсаров, а во время критской войны — от имевших место попыток мобилизации этих судов турками для использования против Венеции. Во время гражданской войны в Англии престиж англичан в Порте снизился из-за присутствия послов обеих враждующих сторон. Но теперь, с восхождением на трон Вильгельма III, ситуация изменилась. Вместе с Голландией он настаивал на мире с турками в интересах собственной войны против Людовика XIV. Она была близка к концу. Но Англии и Голландии по-прежнему было выгодно, как в военном, так и коммерческом отношении, не допустить появления Франции в качестве преемника торговой империи Венеции. Именно этого представитель Людовика XIV в Порте изо всех сил стремился добиться, склоняя султана к изгнанию венецианцев из его владений. Более того, война Священной лиги нанесла серьезный ущерб торговле англичан с Левантом из-за снизившегося спроса султанского двора на предметы роскоши из Англии.

Поэтому английский посол лорд Пейджет и его голландский коллега Якоб Кольер предложили себя на роль посредников при подготовке мирного договора между Портой и христианскими державами на основе принципа uti possidetis («чем владеете, тем и владейте»). Это означало, что каждый должен сохранить за собой территорию, которой владел на данный момент, и, следовательно, в принципе договор утверждал за европейцами все захваченные ими турецкие территории. Кепрюлю Хусейн созвал Государственный совет, и несколько дней спустя султан вручил Пейджету для передачи королю Англии контрпредложения, включавшие определенные изменения, в особенности касавшиеся возвращения туркам Трансильвании. Англо-голландское посредничество было тем не менее принято.

Итак, в последние месяцы 1698 года в Карловицах, Хорватия, на правом берегу Дуная, была проведена мирная конференция. Она проходила в зале, специально спроектированном, чтобы нейтрализовать различия в порядке приоритетности между победителями и побежденными, с четырьмя одинаково расположенными входами для четырех держав. К ним, по требованию императора, была добавлена Россия.

Петр Великий, с его большими морскими планами относительно Керченского пролива, ведущего в Черное море, не был удовлетворен урегулированием, оставлявшим ему только Азов и прилегающие земли, которые и так уже находились в его владении. Петр не желал подписывать ничего сверх двухлетнего перемирия. Эффективно изолированный на конференции, он обиделся на Габсбургов за то, что его «замечали не больше, чем собаку» и оставили «с пустыми карманами». Другие державы после продолжительных и часто бурных переговоров согласились подписать договор сроком на двадцать пять и более лет, включая лишь незначительные поправки к принципу uti possidetis. Империя Габсбургов сохранила за собой Славонию, Трансильванию, значительную часть Венгрии, без Темешвара, и часть территории к востоку от Тисы, оставив туркам примерно одну треть их прежних венгерских владений, и, соответственно, наконец утвердилась у ворот Балкан. Польша вновь получила Подолию, Каменец и Западную Украину с участком территории к востоку от Тисы, но ушла из Молдавии. Венеция вновь сохранила Морею, остров Санта-Маура и большинство завоеванных территорий в Далмации и Албании, но уступила территории к северу от Коринфского перешейка. Турки отказались выдать австрийцам Текели, венгерского бунтаря, ныне находившегося в изгнании в Стамбуле, но перевели его в Малую Азию — на безопасное расстояние от границ империи, где его жене, которой возвратили ранее конфискованное приданое, было разрешено воссоединиться с мужем. Карловицкий договор был подписан 26 января 1699 года, в час, избранный турками по астрологическим соображениям. Его подписание было отмечено артиллерийскими залпами, наконец-то мирными, пушек дунайских крепостей Петервардина и Белграда.

Таким, когда XVII век подошел к своему завершению, был конец целой эры в истории Османской империи. Она больше не считалась агрессивной экспансионистской державой, какой ее знали и боялись христианские страны на протяжении более чем трех минувших столетий. Хотя она оставалась сильной в Азии, начался безвозвратный период ее отступления из Европы, который продолжился рядом поражений, отмеченных чередой все более невыгодных и неблагоприятных договоров. Определенно больше не могло быть возврата к великим дням завоевателей. Европейские государственные деятели восприняли подчиненное положение Османской империи и ее растущую зависимость от Европы как свершившийся политический факт.

Раз и навсегда сила Запада с его поднимающимися национальными государствами превзошла силу Востока. Разрыв между ними отныне неумолимо увеличивался, не только в военных стандартах, но и в характере экономического и социального развития, который их обусловливал. По своей сути Османская империя была, в современном понимании, отсталой страной; ее эволюция на фоне продолжавшегося упадка проходила невероятно медленно и в отдельные периоды замирала. В международном плане ее будущий статус оставался предметом дискуссии, но больше не военной, а исключительно дипломатической. Больше не представляя собой угрозы, Османская империя могла стать, ввиду своей крайней слабости, инструментом другой державы, склонной к агрессии. Таковой в начале XVIII века была имперская Россия.

Часть пятая. Противостояние с Россией

Глава 24

Петр Великий был абсолютным монархом, сравнимым с Мехмедом, покорителем Византии, жившим на два с половиной столетия раньше. В качестве императора Третьего Рима, предполагавшего себя не только «сувереном и автократом всей России», но и «новым царем Константином для нового города Константинополя», он стремился под державным гербом в виде двуглавого орла отвоевать Константинополь у османских турок.

Как и султан, высший правитель военного государства, самим Провидением созданного и предназначенного для имперских завоеваний, Петр был вполне готов к проведению агрессивной политики широкомасштабной экспансии в Европе и Азии, которой последующим царям предстояло следовать на протяжении грядущих веков. Имперская Россия угрожала стать противником более грозным, чем любой другой, с кем османам до сих пор приходилось сталкиваться. Ибо Россия была единой националистической державой, каковой христианской Европе с ее разными религиозными, политическими и национальными интересами не дано было стать. Она обладала огромными территориальными и людскими ресурсами и, кроме того, имела, благодаря вере, сильное потенциальное влияние на европейских подданных ее «нечестивого» врага.

А главное — Петр Великий был человеком настоящего, тогда как османы оставались людьми прошлого. Султаны раннего периода торжествовали в единстве, благодаря принятию и приспособлению к своим нуждам институтов и инструментов, свойственных Востоку во времена его превосходства над Западом. Первоначально они извлекали опыт из языческого кочевого образа жизни народов азиатских степей, затем — из образа жизни оседлых цивилизаций средневекового мира ислама. Османы, опираясь на этот опыт, попытались создать с помощью централизованной организации людских и природных ресурсов просвещенное, упорядоченное государство с дисциплинированной профессиональной армией. Средневековая Европа с ее городами-государствами и феодальными княжествами, все еще двигавшаяся в сторону фрагментации устаревшего и недисциплинированного общества, доказала свою неспособность эффективно противостоять османам.

Но теперь, с течением времени и в ходе эволюции, события приняли иной оборот. Запад стал сильнее Востока. Более того, появился новый имперский завоеватель, расположившийся среди них и готовый нанести удар. Это был руководитель с широким кругозором, решительный и энергичный — русский царь Петр I. Полный решимости добиться победы для народа, все еще столь примитивного, над османами, находившимися в упадке, он сделал выбор в пользу политики европеизации страны. Первый урок был им выучен еще в детстве, когда он, еще мальчиком, стал свидетелем и пережил все дикости государственного переворота, осуществленного стрельцами — московским эквивалентом янычар. Когда шестью годами позже, в 1698 году, стрельцы опять подняли мятеж, Петр уничтожил их всех с той же жестокостью. Они были, по его мнению, «не что иное, как прародители зла, а не солдаты». Устранение стрельцов открыло путь для масштабной реорганизации, модернизации и увеличения российской армии с помощью формирования новых гвардейских полков. Обученные современным европейским методам ведения боя, они были вполне современными в военном отношении и эффективными, и, более того, они единодушно симпатизировали политическим планам своего царя.

За двадцать пять лет активных военных операций — отрезок времени, более или менее равный тому, которым располагал Мехмед Завоеватель, — Петр I весьма энергично использовал материальные ресурсы и военный опыт своей страны, имея целью построение Российской мировой империи. Все, что могли противопоставить этому турки, — это старание укрепить свою пришедшую в упадок страну. Их военное развитие отставало от уровня военного развития Запада. Пионеры военного искусства своего времени, первыми освоившие тяжелую артиллерию, непобедимые в открытом поле в виде кавалерийской орды, неуязвимые за частоколами своей пехоты, янычар, турки великого века были беззаветно преданными бойцами, прекрасно обученными и дисциплинированными. Их вели в бой и вдохновляли хладнокровные и компетентные командиры. Всего этого зачастую нельзя было сказать об их противниках того периода.

Но теперь вооруженные силы стран Запада добились превосходства над османами. Это произошло с развитием высокомобильной полевой артиллерии и ограничением легкой кавалерии в пользу пехоты. Они стали создавать, хотя и с большими затратами на подготовку, вооружение и управление, большие профессиональные армии, с хорошо оснащенными пехотными полками, способными отбить любые кавалерийские атаки. Такой, зависящей от широкомасштабной организации доставки и снабжения боеприпасами, вооружением, обмундированием, продуктами питания и прочими материалами, была развивающаяся военная машина, основанная на новейшей военной технике, с которой османы, все еще приверженные ранней военной практике, не могли и часто в своем упорном консерватизме не желали соответствовать. В результате османским армиям XVIII, как и XVII века мешала второсортная и нестандартная материальная часть; их интендантская служба и система снабжения оставались, по меркам того времени, необдуманными и непрофессиональными; общая организация стала небрежной, а финансовое обеспечение полностью не соответствовало новым требованиям. Действующая армия, в ее нынешнем крупном и комплексном виде, больше не могла, как в прошлом, финансироваться единственно за счет грабежа и кормиться продуктом, добываемым в окрестностях мест сражений. Современное военное искусство требовало поддержки перестроенной, тщательно спланированной и хорошо управляемой экономики.

Христианская Европа за истекшие два века вышла из Средневековья укрепленной, благодаря Реформации и Ренессансу, экономическими силами и институтами, которые, если их рассматривать в контексте торговли и технологии, стали основами новой западной цивилизации. Османская империя, отстав на два века, все еще должна была подняться на такой уровень. В рамках структуры раздутой бюрократии турецкая держава продолжала терять силы в сетях экономического упадка — торгового, промышленного и сельскохозяйственного, — для выхода из которого ей не хватало как ресурсов, так и воли. Немедленно сделать это ей мешали отсутствие финансового и торгового опыта и упрямая вера в превосходство своих собственных сил и институтов.

Одним из аспектов этого, напрямую относившимся к ее затруднительному военному положению, была большая прослойка опытных ремесленников, от которых зависели османские вооруженные силы. Она была продуктом той корпоративной системы отраслевых гильдий, которая в прошлом служила позитивной социальной цели, оберегая моральный уровень ремесленника и сохраняя стандарты профессионального мастерства. Однако теперь, когда в экономическом отношении промышленность нуждалась в новом и более гибком духе изобретательности и предприимчивости, ограничительная природа гильдий стала препятствовать любому такому прогрессу. Гильдии упорствовали в своем сопротивлении любым новшествам, в своей приверженности устаревшей технике, в жесткости привычных правил и часов работы. Более того, налогообложение и фискальные ограничения, нередко безответственно налагаемые, подавляли мотивацию и усиливали естественную инерцию, тем самым препятствуя прогрессу и процветанию, делая промышленность Османской империи неспособной конкурировать с импортируемыми из Европы товарами. Янычары были заодно с гильдиями, подозревая и отвергая малейшие намеки на военную реформу за их счет, которая была остро необходима и которую осуществлял их противник Петр Великий.

Такое отношение усложняло проблему, которая по своей сути была экономической. По существу, Османская империя с развитием денежной экономики, опирающейся главным образом на распространение коммерческого земледелия, оказалась не в таком уж невыгодном положении по сравнению с европейскими странами. Невыгодность ее положения проявилась в том факте, что все финансовые операции были сосредоточены в руках меньшинств, банкиров и купцов греческой, еврейской и армянской общин. Ее правители, ввиду своей неопытности и презрения к «неверным», были, таким образом, постоянно не способны создать, а в действительности и предвидеть потребность в последовательной экономической системе, основанной на тесном сотрудничестве между институтами правящего, финансового и коммерческого классов. Подобная система, опирающаяся на взаимный союз между силами правительства и капитала, людей и денег, в это время уже получила развитие в европейских обществах. Но ее, по сути, не существовало в Османском государстве, равно как и в любом другом мусульманском государстве, где искусство управления и искусство торговли упрямо оставались удаленными друг от друга. В результате османская государственная экономика, исключая себя из согласованного планирования долгосрочных масштабных финансовых проектов, пребывала на самом низком уровне, сжимаясь под европейским давлением и с изменением характера торговли и конкурентного спроса, за счет национальных отраслей кустарного производства, уступавших место европейскому текстилю и другим изделиям фабричного производства.

В общем и целом неспособность мусульман бороться с подоб ными проблемами лежала в особенности мышления, свои ми корнями уходившего в ислам. Она порождалась устойчивой, слепой к реалиям сегодняшнего дня иллюзией относительно незыблемого превосходства исламской цивилизации и нежеланием признать подлинное значение для Османской державы, ныне в процессе упадка, новой цивилизации на быстро продвигающемся вперед Западе. Это было также следствием фатализма. Мусульманская система образования порождала дух жесткой приверженности традиции, основанной на вере в то, что Божья воля осуществится независимо от любого человеческого вмешательства, которое могло бы изменить ход событий. Поэтому не только янычары и гильдии, но и сама улема в реакционном духе противилась радикальным переменам, чтобы сохранить свои законные интересы в сложившемся военном и экономическом устройстве. К началу XVIII века — был ли это знак того, что Бог отдал Свое предпочтение христианству вместо ислама, или нет — у турок все начало разваливаться. В Османской империи появилась гниль, причем как раз в то время, когда жизненная сила новой Русской империи активно нарастала.

Тем не менее старая ткань еще не сгнила окончательно. Помимо сохранения ислама в качестве позитивной духовной силы для империи, сама жесткость ее государственных институтов придавала ей, при всех злоупотреблениях и коррупции, некую упорную способность к выживанию, со спорадическими периодами оздоровления. Трупное окоченение еще ожидало впереди. В старом турке еще теплилась жизнь. Султан больше не правил. Но среди тех, кто правил вместо него, еще существовало достаточно адекватного «управляющего материала» на разных уровнях, чтобы поддерживать традиционную машину государства. Он включал в себя новый тип элиты — людей пера, а не меча. Скорее эфенди, чем паши или беи, они были классом, отличавшимся от бюрократов прошлого тем, что большинство из них не были обращенными в ислам христианами старой дворцовой школы, но мусульманами во втором и третьем поколениях. Но тем не менее продолжали использовать греков и других христиан на второстепенных должностях.

Затишье между штормами, как во внутренних, так и в иностранных делах, наступило после подписания Карловицкого договора. Внутри страны Кепрюлю Хусейн, образованный, живущий интересами общества великий визирь, справедливо прославившийся как Кепрюлю Мудрый, тогда как его предшественники были соответственно Кепрюлю Жестоким, Кепрюлю Политиком и Кепрюлю Добродетельным, полностью использовал преимущества этого периода, чтобы и дальше проводить политику внутренних реформ, особенно в административной области, необходимость которой он, один из немногих проницательных управленцев, видел совершенно отчетливо. Он взялся за реформы в имперских финансах, законодательстве, центрах образования. В вооруженных силах он произвел проверку списков личного состава янычар, уделив особое внимание порядку и дисциплине среди них, обеспечивая более совершенное оснащение армии и флота, строя новые казармы и приводя в порядок оборону границ империи. Как это делали Мехмед Завоеватель и другие великие султаны прошлого, Хусейн выполнял либо за свой счет, либо за счет государства такие общественно полезные работы, как прокладка каналов, строительство мостов, акведуков, мечетей, школ и рынков. Больше всего он ратовал за обеспечение благосостояния христианских общин, которое в то время зачастую было плачевным. Жителям Сербии и венгерской пограничной провинции Темешвар было дано годовое освобождение от уплаты подоходного налога; по всей Румелии великий визирь уменьшил высокий процент штрафов по долгам райя; в Сирии он гарантировал свободу пользования пастбищами для стад.

Такие меры по обеспечению лояльности крестьян, среди которых преобладали христиане, были тем более своевременными, поскольку Петр Великий в своих планах относительно Османской империи стремился не только к территориальной экспансии за ее счет, но и к ее внутреннему развалу. Он жаждал приобрести влияние на христианские меньшинства. На протяжении длительного периода времени русская церковь претендовала, как в мирском, так и в духовном аспекте, на роль ортодоксального защитника христианской веры, привлекая под свое влияние тех людей в других странах, которые разделяли ее вероучение. Греки в первую очередь, поскольку многие из них были славянами по крови, и все — христианами, не доверяющими в религиозных вопросах латинянам, начали рассматривать русских как потенциальных освободителей и приветствовали русских агентов в своей среде. Петр Великий теперь следовал к этой долгосрочной цели с помощью пропаганды, обещаний финансовой поддержки и тайного подстрекательства османских христиан сбросить иго «неверных». В различных христианских провинциях на русского царя работали влиятельные агенты непосредственно в самом церковном истеблишменте. Видную роль среди них играл Досифей, патриарх Иерусалима.

На Балканах церковные деятели скорее склонялись к тому, чтобы искать покровительства русских против католиков-австрийцев, стремившихся обратить их из ортодоксальной в свою собственную веру, чем против турок-мусульман, которые никого не желали обращать. Они просили Москву о спасении «от папистов и иезуитов, которые настроены против ортодоксии сильнее, чем против турок и евреев». В действительности Петр Великий, хотя и был готов в подходящее время предстать в роли защитника ортодоксального христианства против «неверных», был слишком осмотрительным сувереном, чтобы проявлять в этом деле поспешность. Его ближайшей стратегической целью в это время было утверждение России на Черном море в качестве силы, с которой нельзя не считаться.

Сама Османская империя с преобладающими теперь в диване мирными настроениями имела более простые, чем раньше, отношения с христианским Западом. Эти отношения были скреплены, через шесть месяцев после Карловицкого договора, его ратификацией в Стамбуле, с роскошными церемониями в присутствии султана. Это создало дружественную атмосферу и сопровождалось обменом послами между Портой и ее бывшими противниками в Европе, причем на более надежных условиях, чем раньше. С начала XVIII века османские дипломаты, которые до этого совершали только короткие и спорадические наезды в несколько «своих» иностранных столиц, стали в некоторых странах активно знакомиться с цивилизацией и культурой Запада, приобретать понимание его методов управления и политических принципов.

Новым османским посланником в Австрийской империи был некий Ибрагим-паша, заслуженный генерал, который сражался во время осады Вены вместе с Кара Мустафой. Он торжественно въехал в Вену с впечатляющим грузом украшенных драгоценными камнями подарков для императора, включая покрытый атласом шатер, похожий на шатры султана, шесты которого были увенчаны золотыми набалдашниками. Император преподнес султану в подарок сокровищницу серебра, искусственный фонтан и другие изящные произведения венского искусства. В Стамбуле австрийский посол на банкете перед аудиенцией у султана был удостоен особой чести — ему подали жареную рыбу из Босфора. Подобный деликатес не подавали посланникам более низкого статуса, в число которых входил представитель Польши.

Вскоре после этого туда прибыл новый посол Англии, сэр Роберт Саттон, сменивший лорда Пейджета, который вместе с голландским представителем выполнял функции посредника и содействовал заключению Карловицкого мира. За заслуги его страны в деле достижения мира султан тепло приветствовал Саттона. В то же время его отношение к России было далеко от дружественного. Петр Великий отказался подписать Карловицкий договор, согласившись только на двухлетнее перемирие, и теперь договор требовал возобновления. Русский посланник, которому была поручена эта миссия, вызвал удивление и беспокойство своим прибытием в Стамбул на борту военного корабля, построенного на новых царских верфях, в полном боевом снаряжении. Корабль произвел салют из всех своих сорока пушек и позже повторил канонаду во время празднования одного из русских праздников. Он как бы залпами подавал сигнал к прибытию остального русского флота.

В подобной атмосфере переговоры, которые продолжались всю первую половину 1700 года, были напряженными и временами взрывоопасными. В конечном счете османы приняли договор. Согласно условиям договора, русские соглашались уничтожить — но не уступить, как того требовали турки, — четыре свои крепости на Днепре, захваченные во время предыдущей кампании и с тех пор являвшиеся препятствием как для наземных сообщений, так и для пастбищ крымских татар в степных районах. Россия добилась некоторого расширения территории вокруг самого Азова. Компромиссная граница между двумя империями была установлена в виде незанятой зоны пустыни и степи между Азовом и Перекопским перешейком, отгораживавшей Крымский полуостров. Крымские татары должны были прекратить свои вторжения на русскую территорию, но получить равные с русскими права на рыбную ловлю и добычу соли и дельте реки, а также на охоту, рыболовство, пчеловодство и рубку леса вдоль обоих берегов реки. Крымский хан, к своему великому возмущению, больше не получал от царя ежегодной дани, которая являлась предметом его особой гордости.

Тем временем Россия обеспечила себе право иметь при Порте постоянного посла на тех же условиях дипломатического представительства, что и другие христианские державы, и этот пост был занят графом Толстым. Но все эти уступки не могли заставить русских отказаться от дальнейшего наращивания их военно-морского могущества, сопровождавшегося возведением новых крепостей на Азовском море. Это вызывало гнев крымского хана, который тщетно стремился возобновить войну. Русские повторили в Порте свои требования свободы навигации в Черном море и уступки им Керчи. Эти требования были категорически отвергнуты. Турки, встревоженные ростом численности российского флота в Азовском море, были полны решимости сохранить Черное море «как чистую и непорочную деву» и рассматривали идею перекрытия пролива дамбой. Вместо этого они, уже укрепив Керчь, приступили к строительству на противоположном берегу, вблизи Таганрога, новой крепости, получившей название Еникале, проект которой был подготовлен вероотступником из Модены. Крепость была закончена в 1703 году. Она господствовала над северным входом в пролив и имела артиллерийские батареи на уровне моря, способные уничтожить любое судно, которое попыталось бы войти в пролив.

* * *

У себя дома Кепрюлю Хусейн, великий визирь-реформатор, столкнулся с оппозицией реакционных элементов, в первую очередь муфтия и главы черных евнухов. Их интриги вынудили великого визиря, уже измотанного и больного, уйти в отставку с поста, который он занимал всего лишь пять лет. Получив разрешение после отставки поселиться в месте по собственному выбору — в имении на побережье Мраморного моря — и сохранить свое состояние и владения, Хусейн перед отъездом подарил султану шестьдесят своих лучших лошадей и все свои драгоценности. Всего три месяца спустя он скончался от болезни, которая оказалась неизлечимой.

В результате в 1703 году империя — с очередной сменой главного визиря — вновь оказалась ввергнутой в беспорядки, сопровождавшиеся восстанием янычар и других войск, требовавших погашения долга по денежному содержанию. Беспорядки продолжались шесть недель, и страна вплотную подошла к гражданской войне. Султан Мустафа, находясь в Адрианополе, уклонился от прямого ответа, когда восставшие потребовали его присутствия в Стамбуле. В итоге большая армия бунтовщиков вместе со студентами выступила маршем на Адрианополь под священным знаменем Пророка и с одобрения муфтия. Здесь была собрана армия, предположительно лояльная султану, чтобы нанести поражение бунтовщикам. Но входившие в ее состав янычары, имевшие слабое командование, примкнули к бунтовщикам и, объединившись с ними, вынудили Мустафу II отречься от престола. Этот несчастный не имел воли к сопротивлению. Его дух был сломлен злополучным крушением юношеских амбиций — тогда он рвался командовать собственными армиями на поле боя, после чего он впал в состояние унылой праздности.

Глава 25

Проблемы пошли на убыль с восшествием на трон султана брата Мустафы Ахмеда III. Он правил двадцать семь лет. Это был светский человек, приверженец более цивилизованных удовольствий мирного времени. От имени Людовика XIV, теперь находившегося в самой гуще Войны за испанское наследство, французский посол де Ферриоль убеждал Порту в преимуществах союза с Францией и настаивал на военной поддержке кампании против Габсбургов в Венгрии. Но султан Ахмед отказался втягиваться в войну ради помощи «неверным», которые просто воевали друг с другом. Еще меньше он был склонен это делать, когда война стала складываться неблагоприятно для французов.

На Русском фронте для Порты установилось мирное затишье, в котором нуждался и сам Петр Великий. Чередуя имперские экспансионистские амбиции между двумя крайними точками своей необъятной территории — Черным морем на юге и Балтийским на севере, он теперь был вынужден обратить самое пристальное внимание на северное направление, на Швецию, враждебную России державу с давних времен. Ее король Карл XII тоже стремился расширить свою империю, причем за счет русских. Вскоре после подписания договора с султаном в 1700 году царь в союзе с Данией и Польшей начал великую Северную войну против Швеции — «войну за Балтику». Поэтому турки и получили передышку. Русско-турецкие переговоры привели в 1705 году к новому временному соглашению о пограничном разделе в крымской зоне. Но только туркам не удалось воспользоваться случаем. Они продолжали укреплять свои северные оборонительные рубежи и зорко следили за перемещениями русских, с этой целью каждый год отправляя галерный флот для плавания в Черном море.

Тем временем русская мощь стала более значительной, чем когда-либо раньше, после драматического поражения, которое царь нанес шведскому королю в решающей битве под Полтавой в 1709 году. Король Карл искал убежище у османов, с которыми он до тех пор не удосужился установить дипломатические отношения, но султан Ахмед III тем не менее встретил его гостеприимно. Султан отверг требования русских выдать короля, но дал ясно понять, что он не имел намерения расторгнуть мир с царем ради восстановления власти шведского короля. Русские все же посягнули на османскую территорию, предприняв рейд в Молдавию, где их агенты подстрекали народ к смуте и где их войска пленили отряд шведов. Турки немедленно выделили небольшой отряд для защиты короля в Бендерах, что на Днестре. В самой Порте царило возмущение, и партия войны настаивала на нападении на русских. В конце концов султана убедили объявить русским войну. Он мобилизовал своих янычар, заключил в замок Семи башен посла Петра, Ивана Толстого, и приготовился к переброске армии через Дунай, на реку Прут, что в Молдавии.

Время, выбранное для этого наступления, не устраивало русского царя, который все еще был занят на севере, обеспечивая свое присутствие на Балтике. Петр I не был полностью готов к переброске сил на Черное море, которая входила в его планы, но несколько позже. Однако после отсрочки, которую он продлил попытками посредничества, он лично повел свои войска сражаться на берега Прута. Соблазнившись перспективой получить поддержку христиан, переправившись через реку Прут, царь столкнулся с катастрофической нехваткой продовольствия в этой истощенной засухой стране. Со стороны же осторожных христиан, не уверенных в его способности одержать победу, русский царь получил лишь незначительную поддержку. На этот раз он действительно не смог добиться успеха. Из-за ошибок в разведке Петр не сумел предупредить стремительную переправу через Дунай и предвидеть всю мощь крупной армии татар и турок, хорошо оснащенной артиллерией и во много раз превосходившей численностью русскую армию. Турки заняли господствующие над Прутом высоты. Отсюда они начала блокировать войска Петра, позади которых находились берега реки, а с флангов — непроходимые болота. Таким образом, русскую армию ждал либо полный разгром, либо сдача в плен. Это был серьезный кризис, который вызвал у Петра приступ эпилепсии. Он закрылся в своей палатке, признавшись, что никогда не был «в таком отчаянии», что боится турецкого плена и что, как крайнее средство, примет любые условия, «кроме рабства», потерю любого его завоевания, за исключением «любимого рая» — Санкт-Петербурга.

В этот критический момент на выручку царю пришла его решительная и энергичная супруга, родом из крестьян, Екатерина, ранее настоявшая на том, чтобы сопровождать его во время кампании. Ее твердость и нежная забота укрепили дух царя и вернули возможность трезво мыслить. Петр принял ее предложение, подсказанное группой офицеров, направить соглашение о перемирии великому визирю Османской империи Балтаджи. Екатерина, отдав собственные драгоценности и собрав несколько тысяч золотых рублей среди офицеров Петра, послала эти ценности в лагерь визиря в качестве общепринятого, но более чем обычно дорогого подарка, призванного склонить турок к обсуждению условий сдачи. В результате соглашение было достигнуто.

Условия, принятые Петром, включали сдачу Азова и окрестностей, разоружение крепостей в Таганроге и на Днепре, уход русской армии из Польши и, следовательно, невмешательство в дела казаков; безопасное возвращение короля Карла через русские земли в его владения в Швеции. Тем самым был положен конец мечтам Петра завоевать Черное море. «Господь Бог, — как выразился он, — изгнал меня из этого места, подобно изгнанию Адама из рая». Был положен конец и его надеждам иметь южный флот, недостроенные корабли которого теперь гнили на стапелях, а предназначавшийся для них лес был переброшен на судоверфи Санкт-Петербурга.

Однако для русского царя условия, принятые великим визирем (по своему характеру не бывшим воином) от имени империи и скорее исходившие из соображений обороны, чем завоевания, были даже лучше, чем он мог ожидать. Они не предусматривали для России никаких территориальных потерь за пределами сферы непосредственных османских интересов. На самом деле они даже вызвали приступ гнева у разочарованного завоевателя Карла XII, наблюдавшего за уходом царя и его арьергарда без всяких помех, под бой барабанов и с развевающимися флагами. Напрасно просил он дать ему отряд, чтобы преследовать русских. Его охотно поддержал не менее возмущенный крымский хан, который считал, что потерпевший поражение царь должен теперь, как и раньше, платить ему дань.

Однако теперь восторжествовала более миролюбивая политика, главным образом благодаря влиянию британского посла сэра Роберта Саттона, который с самого начала докладывал, что турки, вопреки усилиям шведского короля и крымского хана, «казались всецело удовлетворенными миром, который был заключен». Благодаря посредничеству его и голландского посла, после дальнейших турецких угроз войны, условия соглашения были подтверждены, когда в Адрианополе турецкая территория вокруг Азова была увеличена и русские были в конечном счете лишены доступа к Черному морю. Эти условия были фактически воплощены в двух новых договорах, соответственно 1712 и 1713 годов. Таким образом, в целом Прутский мирный договор, легко завоеванный, но сверхщедрый, отвечал текущим целям османов, имевшим ограниченные и, по сути, оборонительные цели в России.

Что касается шведского короля, он показал себя строптивым человеком, от которого было очень трудно избавиться. Но и он в конце концов понял, что Порта его не поддержит, и принял от султана эскорт до турецкой границы, а затем верхом отправился на север по Европе к берегам Балтики.

Благодаря поражению Петра Великого на Пруте четверть века прошли без нарушений Россией мирных отношений с Османской империей. Но только империя не была склонна почивать на лаврах, которые она приобрела за счет царя. Турецкие войска были по-прежнему мобилизованы, более того, во главе их теперь стоял воинственный и враждебно настроенный великий визирь Дамад (Дамат) Али-паша, исполненный решимости бросить их против армии старого врага — Венеции. Венецианская республика переживала упадок, даже более тяжелый, чем тот, что выпал на долю Османской империи, и к тому же она осталась без союзников.

Воспользовавшись этим обстоятельством, Дамад Али, известный грекам как Кумурджи, «бесстрашный визирь» байроновской музы, предпринял попытку вернуть Морею, отомстив за ее потерю престарелому (ныне покойному) венецианскому полководцу Морозини, подтвержденную Карловицким договором. В 1715 году, найдя удобный предлог и не забыв при этом проконсультироваться с астрологами, великий визирь повел большую армию, поддерживаемую флотом, через Фессалию и после трехнедельной осады взял Коринф.

Фактически, как ранее на Кипре и Крите, греки были склонны приветствовать турок в качестве освободителей от латинской тирании своих венецианских хозяев, которым они не хотели оказывать помощь. В результате армия турок приступила в Морее к возвращению всех венецианских крепостей, включая Модон, Корон и Наварино. Кампания, в ходе которой венецианцы расчетливо избегали риска генерального сражения, была завершена за несколько месяцев. К концу 1714 года республика потеряла всю Морею и острова архипелага. Развивая успех, захватив между делом еще два оставшихся незанятыми христианских порта на Крите, турки намеревались завершить изгнание венецианцев с греческой территории нападением на Корфу и Ионические острова.

Однако историческая победа Дамада Али-паши уравновешивалась впечатляющим поражением на другом фронте. Он неверно рассчитал реакцию императора Карла VI Габсбурга. Он не допускал мысли о его возможном вмешательстве на стороне венецианцев, несмотря на уклончивый ответ на оттоманское требование австрийского нейтралитета и, более того, на имперское предложение посредничества в мирном урегулировании. В результате, когда Венеция обратилась к императору за помощью на основании нарушения османами Карловицкого договора, Карл отреагировал на это подписанием с республикой генерального оборонительного союза. В этом решении на него повлиял прозорливый и внушающий уважение принц Евгений Савойский, которого беспокоил быстрый успех турок и который ясно видел его потенциальную опасность не только для итальянских владений императора с Ионических островов, но и, если турки вернутся к политике агрессии в Восточной Европе, и для его германских владений.

В самой Порте не было согласия по поводу того, стоит ли рассматривать этот союз как casus belli. Партия мира в диване мудро противилась еще одной войне с империей. Но после жарких дебатов в конце концов одержал верх воинствующий великий визирь, который завоевал некоторую поддержку улемы и, в довершение всего, заручился предписанием муфтия в пользу войны.

В итоге в 1716 году внушительная турецкая армия вновь выступила к Белграду. Там история повторилась, как при более раннем столкновении между султаном Мустафой и принцем Евгением, когда турецкие военачальники разошлись во мнениях относительно тактики. Должны они идти на север в сторону Темешвара или на запад к Петервардину? Отвергнув доводы оппонентов (и проигнорировав на сей раз астрологический прогноз), Дамад Али-паша выбрал второй путь. Он переправился через Саву и прошел вдоль южного берега Дуная, чтобы осадить Петервардин. Командиры австрийцев поначалу и сами не могли договориться о тактике, столкнувшись с многократным превосходством турок в живой силе. Многие из них испытывали благоговейный страх перед репутацией Дамада Али после его триумфов в Греции. Некоторые из них всячески старались избежать риска прямого столкновения и выступали за политику войны на истощение, рассчитывая измотать турок. Но это противоречило натуре энергичного принца Евгения. Более того, он хорошо знал турок, устаревший характер их вооружения, их мастерство в лобовой атаке и ограниченность при столкновении с непредвиденной тактикой, вкупе с тенденцией обращаться в бегство. И летом 1716 года Савойский решил перейти в наступление. Предварительное столкновение произошло вблизи деревни Карловицы, где как раз и был подписан договор и где османы, в нарушение этого договора, атаковали и разгромили авангард австрийцев.

Итак, Дамад Али-паша шел на Петервардин, где в полной боевой готовности были сосредоточены силы принца Евгения. Вначале янычары имели успех, прорвав центр австрийской пехоты. Но Евгений бросил туда подкрепление для контрнаступления и атаковал янычар другим отрядом пехоты с фланга. Турки дрогнули, и атака тяжелой имперской кавалерии — рода войск, пока еще незнакомого туркам, — опрокинула сипахов, которые вышли из боя и в панике отступили. Великий визирь попытался злыми упреками и ударами сабли остановить отступающих, но результата не достиг и поскакал с группой офицеров в самую гущу схватки (точно так же поступил Кепрюлю Мехмед при Сланкамене более двадцати лет назад) в отчаянной надежде спасти ситуацию. Как и Мехмед, он был смертельно ранен попавшей ему в голову пулей, доставлен на лошади в Карловицы, где его смерть предрешила окончательное поражение турецких войск.

Развивая свой успех, принц Евгений осадил и взял крепость Темешвар, последний остававшийся в Венгрии оплот ислама, которая находилась в руках османов со времен правления Сулеймана Великолепного. Евгений Савойский благородно обошелся с гарнизоном крепости и помог жителям-мусульманам беспрепятственно уехать. Это было преддверие к плановому заселению и колонизации провинции немцами и австрийцами. После завершения этого процесса Темешвар стал известен как «маленькая Вена».

Захват крепости Темешвар стал прелюдией к осаде Евгением Белграда в следующем году. Здесь османы, идя на помощь своему гарнизону, вновь выставили на поле боя армию, вдвое превосходящую войско Евгения Савойского. Хотя положение австрийцев было критическим, их спасли промедления, колебания и некомпетентная тактика турок. Излишне уверенные в том, что крепость должна обязательно остаться турецкой, они медлили с началом атаки на осаждающих. И тогда находившийся в крайне сложном положении принц Евгений, несмотря на то что обстоятельства были явно против него, решился на дерзкий удар возмездия. Он пошел на штурм позиций османов, достигнув эффекта внезапности и сразу же посеяв панику в рядах противника. Прямо по центру его пехота, поддержанная на флангах кавалерией, пошла вперед с развевающимися знаменами и под барабанный бой, навстречу жестокому артиллерийскому огню главной батареи турок. Выдержав обстрел и вплотную приблизившись к батарее, австрийцы пошли в штыковую атаку, нанеся по янычарам настолько разрушительный удар, что весь фронт пришел в полный беспорядок.

Так дерзкое командование принца Евгения Савойского полностью изменило ход событий, и Белград попал в руки австрийцев, причем снова, как и под Петервардином, при огромных потерях в живой силе и технике в разбитых турецких частях. Сам принц Евгений был ранен в сражении, которое император объявил «величайшей победой всех времен». Эта победа вошла в австрийский фольклор песней, которую впоследствии пели многие поколения имперских армий, когда шли в бой.

Между тем пришло время подумать о мире. И вновь, как в Карловицах, Англия и Голландия выступили в роли посредников — инициаторов принципа uti possidetis — «чем владеете, тем и владейте». В 1718 году в небольшом сербском городке Пожаревац был подписан мирный договор между Австрией, Венецией и Османской империей, по этому договору Османская империя окончательно уступила Габсбургам все, что еще оставалось у нее в Венгрии, хотя не все жители этих мест были довольны таким решением; также большую часть Сербии, включая Белград и Семендрию (Смедерево), большую часть Валахии и важную часть Боснии. Это дало императору Карлу VI господствующее положение в Восточной Европе, какого не могли добиться его предшественники в великие дни борьбы с турками.

Только Венеция при сепаратном договоре серьезно пострадала от османов, уступив всю Морею и удержав только Корфу, Ионические острова и несколько портов в Далмации и Албании, также отдав султану часть территории, которая открыла ему доступ к границам Рагузы, союзницы турок. Здесь, благодаря Османской империи и вопреки ее слабости, по существу был положен конец Венецианской республике как реальной политической силе. Это явилось некоторой компенсацией для турок. Но цена, которую за нее пришлось заплатить в Восточной Европе, означала продолжение упадка Османской империи. Карловицкий договор показал, что турки больше не могли считаться серьезной угрозой Западу. Пожаревацкий договор окончательно утвердил их в положении обороняющейся стороны, которая вряд ли способна замышлять по собственной инициативе дальнейшую агрессию в Европе.

Глава 26

Султан Ахмед III, в общем миролюбивый человек, теперь получил возможность наслаждаться миром в течение последних двенадцати лет своего правления — периода, во время которого намечалась серьезная тенденция к европеизации и реформам. Родившийся вне стен Сераля во время военной кампании, отпрыск любимой фаворитки своего отца, он избежал изоляции «Клетки» и, хотя испытывал влечение к женщинам, сумел с юности сохранить определенный иммунитет к влиянию и интригам гарема. Правитель, наделенный терпимостью, он был утонченным светским и культурным человеком, способным воспринимать цивилизованные вкусы и Запада и Востока. Увлекаясь музыкой, литературой и искусствами, он собрал вокруг себя талантливых придворных поэтов и обогатил свой Сераль новой библиотекой, которая систематически пополнялась ценными рукописями.

Личные таланты Ахмеда были главным образом эстетическими, и он нашел для них выход в проектировании и строительстве многочисленных зданий. Он не был городским жителем и находил отдохновение в прелестях природы — тени деревьев, аромате цветов, пении птиц, журчании воды. Ахмед порвал с ограничениями Большого сераля, чтобы создать для своего двора и своих пашей новый образ жизни в летнее время — на великолепных курортах, расположенных на разных морских побережьях. Одним из них был райский уголок «Сладкие воды Европы», что во главе бухты Золотой Рог, где он повернул русла двух рек, чтобы устроить облицованные мрамором каналы, искусственные озера, каскады и фонтаны и таким образом обеспечить водой роскошные сады.

В центре султан воздвиг для себя летний дворец Саадабад, взяв за образец французский замок XVII века Марли, план которого посол Турции привез ему из Парижа. Вокруг него выросли другие дворцы, павильоны, беседки, виллы, числом не менее сотни. Эти постройки в основном возводились не так, как раньше, — из камня и украшенного орнаментом мрамора, а из более экономичных материалов — дерева и гипса. Это открывало простор для фантазии в стиле, подражавшем французскому декоративному искусству, что, в свою очередь, вызвало появление в Париже моды на все турецкое. Аналогичные «города удовольствий» вскоре украсили «Сладкие воды Азии» и избранные участки азиатского побережья Босфора. Построенные разными архитекторами, привезенными и из Европы, и из Азии, эти резиденции, как отметил французский посол Луи Савьер де Вильнев, отражали стили очень разные, так что иногда можно было подумать, что находишься в Париже, а иногда — в Исфахане. Все эти сооружения, в сущности, напоминали импровизированные сценические декорации для роскошных и живописных развлечений. Турецкий двор, в поисках разнообразия и перемен, постоянно изобретал что-то новое.

«Иногда он появлялся плывущим по волнам Босфора или Золотого Рога на элегантных каиках под шелковыми шатрами; иногда — следующим в длинных кавалькадах к одному из мест, предназначенных для развлечений… красота лошадей и роскошь сбруи придавали этим процессиям особую привлекательность; лошади гарцевали в сбруе из золота или серебра, их головы были украшены плюмажем, попоны сверкали драгоценными камнями».

Заботился о развлечениях султана среди великолепия дворцовой жизни с ее блестящими празднествами и пышными зрелищами зять Ахмеда Дамад Ибрагим-паша, разделявший любовь султана к изящным искусствам и служивший на протяжении последних двенадцати лет его правления великим визирем. Это составляло разительный контраст с первыми пятнадцатью годами правления султана, во время которых сменилось тринадцать великих визирей. Ибрагим был любителем помпезности и роскоши. Придумывая зрелища, которые заканчивались далеко за полночь, он привлекал к делу специалистов, способных изобрести новые средства для праздничных иллюминаций в Стамбуле. Так что вновь прибывший французский посол мог ночью с высот Перы наблюдать расположенный напротив город, здания и сады которого и даже воды светились и искрились огнями. «Купола мечетей были окружены бесчисленными ореолами света, тогда как между их минаретами, благодаря невидимому аппарату, стихи Корана высвечивались на фоне неба огненными буквами». По особым случаям Стамбул освещался на протяжении трех дней и ночей подряд. Во время одного из торжеств по случаю бракосочетания трех дочерей султана и двух его племянниц, а также обрезания четверых его сыновей великий визирь распорядился провести празднества по всей империи. Он набрал из провинций около двух тысяч музыкантов, тысячу пятьсот мимов, борцов, фокусников и акробатов и столько же поваров. Султан возложил на инспектора имперских кухонь ответственность за гастрономические церемонии, приказав ему изготовить четыре свадебные пальмы, символы плодородия гигантских размеров для юных принцев и меньшие — для всех остальных. Повара творили кондитерские чудеса, среди которых был сад длиной пять и шириной четыре ярда, сделанный из чистого сахара. Он символизировал сладость брака.

Зимой в Серале проводились праздники халвы — helva fètes, общественные мероприятия, на которых философские беседы, чтение стихов, танцы, китайские пьесы театра теней и молитвы сопровождались раздачей сладостей, иначе — халвы. Но когда зима кончалась, к удовольствию султана, происходил весенний праздник, который со временем превратился в основном в фестиваль тюльпанов. Ахмед очень любил цветы — розы, гвоздики (которые, как говорили, напоминали его усы), лилии, жасмин. Но именно тюльпаны в конечном счете покорили его, превзойдя все остальные цветы. По-турецки тюльпан lale (ляле), и в это слово вкладывается священный смысл из-за созвучия со словом Аллах. Поэтому правление Ахмеда III вошло в историю как Lale Devri (ляле деври), или «эпоха правления тюльпанов».

Тюльпан был диким цветком азиатских степей, устилавшим дороги турок на протяжении веков их миграции на Запад. Бусбек, посол австрийского императора XVI века, будучи заядлым ботаником, первым привез эти цветы на Запад, взяв с собой во время поездки домой во Фландрию луковицы тюльпанов. Европейское название цветка произошло от прозвища, которое дали ему турки: «tulbend», или «тюрбан» по-персидски. Вскоре после этого тюльпаны стали ввозить европейские купцы и повсеместно выращивать в Голландии, где стало известно уже около двенадцати сотен его разновидностей. В XVII веке это дало толчок безумной «тюльпаномании» среди османской элиты, в ходе которой возникали и утрачивались состояния, основанные на обладании луковицами редких видов тюльпанов, и цветок стал называться «золото Европы».

Мехмед IV, отец Ахмеда, первым вновь вернул тюльпан в Турцию, разбив цветник с несколькими разновидностями этих цветов в садах Сераля. Но первым, кто начал импортировать тюльпаны в больших количествах не только из Голландии, но и из Персии, был Ахмед. Разведение тюльпанов в его садах тщательно планировалось, и на каждой клумбе высаживалась только одна разновидность этого цветка.

Праздник весны Ахмеда III, праздник тюльпана, проводившийся в садах Большого сераля, на время даже затмил традиционные религиозные праздники мусульман. Он всегда проводился в апреле на протяжении двух последовательных вечеров, предпочтительно при свете полной луны. Над частью своих садов султан возводил укрытие, наподобие оранжереи. Здесь, расположенные на полках, стояли бесчисленные вазы с цветами, тщательно отобранными и подобранными по цвету и форме. Среди них были расставлены маленькие лампы из цветного стекла и стеклянные сферы, наполненные жидкостями разных цветов, создавая неповторимый эффект свечения, идущего изнутри. На ветвях деревьев, там, где оранжерея объединялась с вольером для птиц, были развешаны клетки с канарейками и редкими певчими птицами. Султан сидел на троне в центре, под шатром имперского павильона, принимая выражения почтения. На второй вечер развлечения устраивались для дам гарема, которых султан принимал один, развлекая их музыкой и поэзией, песнями и танцами своих рабов, а в это время по садам бродили черепахи со свечами на панцирях, чтобы освещать тюльпаны. Иногда устраивался «поиск сокровищ», подобно поиску пасхальных яиц в Европе, с окрашенными в разные цвета конфетами и безделушками, спрятанными среди цветов. И наложницы из гарема искали их, перебегая на цыпочках между тюльпанами. Ибрагим-паша больше всего любил сорт тюльпанов под названием «Голубой жемчуг», предлагая солидное вознаграждение тому, кто смог бы акклиматизировать его, и накрывал эти цветы белой вуалью, чтобы предохранить от солнечных лучей в жаркую погоду.

Тюльпан стал не только заметным мотивом в декоре изразцов плитки и других видах декоративного искусства османов; олицетворяющий весну, любовь и красоту, тюльпан служил источником вдохновения для турецких поэтов, причем в то время, когда они начали освобождаться от персидского влияния и пытались создать собственную новую музу. Ведущим поэтом времен правления Ахмеда III, известного веселым нравом и пристрастием к роскоши, в столь изысканном обрамлении был Недим — «добрый приятель», певец удовольствий с беспечной философией: «Давайте смеяться и играть, давайте наслаждаться прелестями жизни».

Тюльпан, как образ турецкой поэзии, просуществовал вплоть до республиканской эры ХХ столетия. «Победа, — писал поэт того времени Яхья Кемаль, — это хрупкая красота с лицом розы и поцелуями тюльпана».

Эпоха тюльпанов была больше чем просто проходящая мода. По сути своей она знаменовала собой рождение современной эры в Османской империи. В этом образе была заря новой жизни, новое просвещение, отражавшее дух рационального поиска ответов и либеральной реформы. Империя искала вдохновения на Западе, находившемся в новой фазе научного прогресса, экономического процветания и военной мощи, чтобы найти светский противовес традиционным религиозным ценностям исламского Востока. В западной цивилизации находился образец той социальной и культурной реформы, необходимость которой признавалась, пусть даже еще сравнительно небольшой частью турецкой элиты. Тюльпан, таким образом, стал символом расцветавшего под влиянием западной цивилизации турецкого Ренессанса.

В 1720 году турецкое правительство направило ко двору Людовика XV специального посланника по имени Челеби Мехмед. Его официальным заданием, в выполнении которого он на этот раз не преуспел, был поиск союза с Францией. Но помимо этого он получил указание от великого визиря «посещать крепости, фабрики и стройки французской цивилизации и сообщать о тех из них, которые могут найти применение». Результатом стал отчет о поездке, послуживший учебным пособием для будущих перемен в Турции.

Мехмед, сопровождаемый сыном Саидом, был одним из первых турок, выучивших французский язык. Он писал о Париже как человек, открывший для себя новый мир, восхищенный его новизной — его навыками в технике и медицине, его зоологическими и ботаническими садами, его оперой и театрами и, сверх всего, утонченностью социальных традиций. Мехмед с удивлением и восхищением взирал на женщин, «которые пользуются статусом более высоким, чем мужчины, и свободны идти куда пожелают». Он проявил особый интерес к Парижской обсерватории и зодиакальным таблицам Улугбека, астронома XV века из Самарканда. Он встречался с Сен-Симоном, который писал о его хороших манерах и изысканном вкусе, шарме в общении с женщинами. Также он одобрял его намерение создать типографию по возвращении в Константинополь.

Это нововведение, против которого долгое время возражали реакционные силы и которое имело большое значение для будущего Османской империи, было в основном делом его сына Саида. Находясь во Франции, Саид заинтересовался искусством книгопечатания и его культурным значением. В 1727 году он создал типографию совместно с Ибрагимом Мютеферрикой, вероотступником из венгерской знати, который, будучи посредником между культурами, считал печатный станок средством доведения до османских турок тех новых идей и методов, которым Запад мог их научить.

Он представил Ибрагим-паше меморандум для передачи султану, который был затем напечатан. В нем он задавал вопрос: «Почему христианские народы, которые были столь слабы в прошлом в сравнении с мусульманами, ныне стали господствовать во многих странах и даже смогли нанести поражение некогда победоносным армиям османов?» Давая ответы, он убеждал, что мусульмане должны очнуться от дремоты безрассудства. «Пусть они узнают об условиях, в которых живут их враги. Пусть они станут действовать предусмотрительно и близко познакомятся с новыми европейскими методами, организацией, стратегией, тактикой и военным делом». Пусть они расширяют свои военные и политические горизонты с помощью изучения географии, а также познакомятся с искусством судовождения с помощью морских карт, которое помогло христианам открыть Новый Свет и завоевать мусульманские земли. Пусть они в особенности усвоят уроки своих соседей, русских, царь которых «искал и привлекал специалистов, опытных в этих науках, из других стран и реформировал свои армии, следуя их советам, рекомендациям и помощи».

Турки, заключил он, всегда были известны тем, что превосходили все другие народы в своем восприятии закона и порядка. Если они изучат новые военные науки и технику, «ни один враг не сможет противостоять этому государству». Он обратился к шейх-уль-исламу за разрешением печатать книги, и оно было дано, с запретом печатать Коран и другие священные тексты, но с правом издавать такие светские работы, как словари и научные труды.

Однако мирное правление султана Ахмеда III уже приближалось к концу. Как это часто случалось после продолжительного периода относительного мира, янычары стали тяготиться собственным бездействием, с негодованием относясь к экстравагантности и фривольностям двора с «его французскими манерами» и очевидному безразличию правительства к их собственным нуждам. Осенью 1730 года были получены сообщения о вторжении на османскую территорию со стороны границы с Персией, где захватил власть новый агрессивный правитель Надир Хан. Это стало предлогом для мятежа, во главе которого стоял янычар-албанец. Мятеж поддержало гражданское население, и в результате он перерос в восстание. Оно было направлено главным образом против Ибрагима, великого визиря, который вначале недооценил его силу, а главный адмирал в день начала восстания спокойно пересаживал тюльпаны в своем саду на азиатских берегах Босфора.

Султан утратил мужество и уступил требованиям янычар. Он отдал им великого визиря, главного адмирала и еще одного высшего чиновника, которые были задушены. Затем султан отрекся от власти при условии, что его жизнь будет сохранена, как и жизнь его детей. Он подчинился своему племяннику, Махмуду I, который был доставлен из «Клетки», куда его ранее заключил дядя, чтобы занять трон султана. Сам Ахмед удалился в «Клетку», где ему пришлось провести в заключении последние годы своей жизни.

Правление Ахмеда тем не менее положило начало новой тенденции в османской реформе, которая с тех пор стала развиваться. Меморандум Ибрагима Мютеферрики о необходимости военной реорганизации, теперь напечатанный, был передан новому султану Махмуду I. Этот человек, жертва «Клетки», оказался неэффективным правителем. Но на протяжении всего срока его правления Ибрагим Мютеферрика и его издательство пропагандировали новые идеи и открытия европейской науки. С помощью группы из двадцати пяти переводчиков Ибрагим опубликовал целый ряд работ, раскрывающих для его соотечественников таинства таких предметов исследования, как география и картография, в которых он сам специализировался; физика и астрономия, в том числе перевод Аристотеля. Он впервые опубликовал информацию о телескопе и микроскопе, магнетизме и компасе, о теориях Галилея. Он сообщил о разных отраслях математики, обсудил идеи Декарта, современную медицину и т. д. Ибрагим Мютеферрика умер в 1745 году, и его печатный станок перестал работать. Многие переводы остались в рукописном виде. Обстоятельства воспрепятствовали возобновлению книгопечатания в Турции до 1783 года. Задержка остановила прогресс, придавший эпохе тюльпанов черты турецкого ренессанса.

Глава 27

С тех пор скорее дипломатия, чем война, стала основным оружием Османской империи в ее отношениях с Европой. Миновали те гордые дни, когда Полумесяц мог мечтать об уничтожении Креста с помощью комбинации религиозного импульса с воинской доблестью. Они окончились у Петервардина, с поражением Дамада Али, последнего из священных воителей, которое нанес ему принц Евгений, умелый военачальник-ученый современной эпохи войн, которые к тому времени приобрели светский характер. Раз и навсегда османы были вынуждены признать новую реальность: их роль в европейских делах теперь стала оборонительной и зависимой от союзников. Полумесяц полагался на Крест, следовательно, на организацию в Порте постоянной системы дипломатии, соответствующей системам, принятым в европейских странах.

До Карловицкого договора дипломатия османских турок как дипломатия азиатской мусульманской державы, вмешивающейся в дела христианской Европы, была односторонней и не носила взаимного характера. Невзирая на любые законы других стран, турки были сами себе законом, «единственным народом на земле», что отражало степень их презрения к христианским государствам как к странам низшего порядка, откуда они принимали дипломатические миссии, но куда в ответ не посылали свои. Эта практика, хотя она изолировала турок от европейской системы в важное время превращения государств в национальные, действовала достаточно хорошо на протяжении веков их экспансии за счет Европы. Но она оставила их некомфортно изолированными теперь, когда европейские контакты стали для них жизненной необходимостью. Карловицкий, а еще больше Пожаревацкий (Пассаровицкий) договоры, оба подписанные в соответствии с международным правом и практикой западной дипломатии, утвердили статус Османской империи по отношению к Западу как уменьшающейся, а не расширяющейся державы. Впредь Порта была вынуждена вести переговоры скорее с позиций слабости, чем силы. Еще какое-то время она продолжала делать это на невзаимной основе, не держа за границей постоянных миссий и не имея даже дома постоянного механизма ведения иностранных дел.

От этого больше всего страдали сами иностранные миссии. Принимая необходимые меры и плетя интриги для выполнения данных им поручений, оказывая от имени своих правительств давление в проведении необходимой политики, которая даже могла совпадать с интересами османов, они вели жизнь полную постоянного разочарования и крушения планов. Живя вдали от дома, отделенные от родины временными разрывами и ненадежной связью, послы постоянно чувствовали себя в равной мере изолированными от правительства, при котором были аккредитованы, в квартале иностранцев в Пере. Допускаемые в деловой центр Стамбула, лежащий на противоположном берегу Золотого Рога, лишь иногда, иностранные дипломаты на себе ощущали мелочную жестокость турецкого протокола. Частая смена власти внутри правительства, где в обстановке постоянных интриг один великий визирь непрерывно сменял другого; проволочки, уклончивость и прочие уловки мешали и бесконечно затягивали процесс переговоров.

А главное — иностранные дипломаты были ограничены языковым барьером. Никто из них не знал турецкого языка, и лишь очень немногие турки — поскольку власть перешла от правившего института обращенных христиан к чиновникам мусульманского происхождения — знали какой-либо европейский язык. Иностранный посланник, таким образом, зависел от собственного драгомана — переводчика и агента разведки, — который обычно был греком или левантинцем латинского происхождения. Действуя в качестве посредника в отношениях с чиновниками Порты, драгоман оказывался в положении, когда с помощью выборочного или тенденциозного перевода он мог повлиять на переговоры по собственному выбору. Он мог продвигать свои собственные интересы с помощью рассчитанных утечек сведений, передаваемых коллегам-драгоманам и другим единомышленникам.

Но в 1669 году эта система была рационализирована и усовершенствована путем создания только для христианских подданных, греков или армян, службы драгомана Порты. Драгоман Порты, как правило, привлекался из греческого торгового сообщества — фанариотов, и его ранг фактически соответствовал министру иностранных дел. Другие ответственные официальные посты вокруг него в дальнейшем распределялись между христианами, по большей части принадлежавшими к греческой ортодоксальной церкви. Это объяснялось тем, что греки, активно занимающиеся торговлей, были знакомы с языками Запада, которыми турецкая мусульманская элита, как правило, не владела, и посылали своих детей в такие западные учебные заведения, как университет в Падуе. В частности, они часто служили послами или губернаторами автономных христианских провинций. Так, с утратой значения рабского домовладения султана османы продолжали, не прибегая к мобилизации или насильственному обращению в ислам, использовать способности своих христианских подданных. По мере развития отношений с Европой работа драгомана Порты становилась все более напряженной. Она приняла форму регулярных контактов с иностранными дипломатическими представителями в целях обсуждения проблем бизнеса, включая обязанность перевода на приемах у султана и переговорах с великим визирем; ведение переписки с иностранными правительствами, которую драгоман Порты и штат его сотрудников должны были переводить с турецкого. Также в обязанности драгомана Порты входило изучение иностранных новостных изданий и подготовка обзоров для ознакомления турецкого правительства с жизнью Европы.

Тем не менее иностранные послы порой все еще подвергались — преднамеренно или нет — риску дипломатических разочарований. Таким в начале XVIII века был опыт маркиза де Вильнева, которому король Людовик XV дал указание, как послу, усилить в Порте позиции Франции, уступившей на протяжении прошлого века многое из своего влияния Англии. Согласно традиционным направлениям франко-турецкой дружбы, инициированным Франциском I, французский посол должен был, пользуясь личными добрыми отношениями, добиваться от Порты более позитивной политики в пользу Франции. Это было важно особенно теперь, когда диспропорция между слабостью турок и силой русских могла нарушить баланс сил в Европе.

Маркиз прибыл в бухту Золотой Рог в сопровождении блистательного конвоя, снаряженного так, чтобы продемонстрировать морскую мощь Франции. Но это было время празднеств на берегах Босфора, когда повсеместное царствование удовольствий исключало занятия политикой. Поэтому вручение верительных грамот французским послом было надолго отложено. Наконец султан дал ему официальную десятиминутную аудиенцию. Несколькими днями позже его принял великий визирь, и последовал продолжительный обмен любезностями. Вынужденный, хотя француз был некурящий, выкурить с ним трубку «в двадцать футов длиной», посол в конце концов попытался начать обсуждение двух вопросов: капитуляций и защиты христианских меньшинств. В ответ на это великий визирь любезно поинтересовался, действительно ли сады Версаля остались такими же красивыми и ухоженными, как всегда. Затем великий визирь увлеченно заговорил об их аналоге — садах, которые он посадил в «Сладких водах Европы». Несколько дней спустя драгоман Порты посетил французское посольство, чтобы попросить от имени своих владык поставить растения и луковицы из Франции. Только через восемь месяцев Вильнев, дошедший до предельно взвинченного состояния, был снова принят великим визирем.

Дело в том, что Порта на нынешней стадии своей оборонительной политики предпочитала австрийского имперского резидента в ущерб послу Франции. Турки после их унизительного поражения в Белграде стремились избежать нового конфликта, всячески умиротворяя императора различными уступками. Получив в Пожареваце торговые привилегии, реализованные в имперской Остендской кампании, Австрия могла теперь выступать в качестве серьезного конкурента для левантинской торговли. Кроме того, некоторые сообщества латинских христиан, разочаровавшись во французах, обратились к нему за помощью. Однако эта ситуация резко изменилась в 1730 году со смещением Ахмеда III и казнью его великого визиря. Благодаря ликвидации старого и появлению нового режима Вильнев смог, по крайней мере, сообщить о благоприятных перспективах османской поддержки французской политики.

Спустя несколько месяцев французский посол добился, при посредстве нового главного адмирала, снижения пошлин на французские товары. Затем новый франкофил, великий визирь Топал Осман, восстановил привилегированный религиозный статус Франции. Миссионеры, которых при его предшественнике низвели до статуса консульских священников, вновь получили свободу отправлять свои службы во всех христианских провинциях. Был специально подтвержден и иммунитет отцов церкви в святых местах, и турецкие власти перестали их контролировать. Христианам было разрешено восстановить сожженные мусульманами церкви (которые в свое время разрушались на том основании, что по ночам колокольный звон не давал заснуть ангелам в мечетях) и строить новые. «Император Франции», таким образом, еще раз предстал в качестве всемогущего покровителя веры.

Посол Вильнев, продолжая роль своих предшественников, теперь почувствовал себя вправе свободно действовать в качестве французского советника Порты в иностранных делах. Его друг великий визирь, воинственно настроенный, согласился с взглядами француза, не делая секрета из своей уверенности в необходимости османских действий в подходящий момент против австрийского императора на одном фланге и против царицы Анны (наследовавшей Петру Великому)[1] на другом.

Но поскольку он утратил власть и ему на смену пришла череда великих визирей, не занимавших столь ярко выраженную франкофильскую позицию, этот «подходящий момент» подвернулся не скоро. Тем временем в 1733 году император и царица, став союзниками, оказались вовлечены в Войну за польское наследство, в которой Франция поддерживала сторону их соперника. Австрия и Россия настаивали на нейтралитете Турции, который был с достаточной готовностью гарантирован. Франция настаивала на османском вмешательстве в виде наступления на южный фланг русских из Крыма, через Украину на Польшу. Но ценой, которую за это запросили турки, было жесткое требование заключить официальный наступательный и оборонительный союз, подтвержденный гарантиями султана и французского короля. Заключение такого союза шло намного дальше молчаливого признания дружбы и взаимных интересов христиан и «неверных», которое определяло франко-турецкие отношения со времен Франциска I, и так должно было оставаться и впредь. Османы требовали открытого и официального союза между христианской Францией и «неверными», что было неприемлемо. В Версале это предложение было категорически и с яростью отвергнуто кардиналом Флери, влиятельной силой за спиной Людовика XV, из-за его провокационного характера и большого риска конфликта с христианскими державами в Европе, в частности с Англией и Голландией. Этот открытый и категоричный отказ привел к длительным переговорам между Портой и Версалем, продолжавшимся восемнадцать месяцев и подтвердившим, что турки могут быть такими же стойкими в дипломатии, как когда-то на поле боя.

Затем, в 1734 году, русские, сделав ставку на нейтралитет Порты, двинули большую армию с Украины на север и приступили к осаде и захвату своей главной цели — Данцига. Имея в Варшаве собственного монарха-сателлита, русские тем самым стали контролировать значительную часть Польши. Это дало им возможность вернуться с Балтики к берегам Черного моря, чтобы отомстить за поражение Петра Великого на Пруте.

Так, используя в качестве предлога «нападение» на русскую территорию армии татарского хана, вассала султана, отряд русских без объявления войны двинулся к Азову и захватил его. Одновременно главные силы русских вторглись в Крым через Перекопский перешеек и захватили оборонительные линии и крепость, несмотря на упорное сопротивление татар. Затем русские подвергли опустошению и массовым убийствам значительную часть Крымского полуострова, куда не вторгался ни Петр I, ни любая другая русская армия. Но пустынные и преимущественно безводные степи полуострова в конце концов сломили русских, и их войска, доведенные до изнеможения усталостью, голодом и болезнями, были вынуждены уйти, не дожидаясь начала зимы. В итоге начальный успех русских был ликвидирован последовавшей неудачей, результатом чего стало возникновение у турок обманчивого ощущения безопасности.

Тем не менее Порта готовилась к войне, мобилизовав османскую армию, чтобы направить ее к устью Дуная. В действительности турецкое сопротивление русским сыграло решающую роль, поскольку вслед за потерей Азова не последовало немедленного вторжения русских на Черное море и осады трех других крепостей, охранявших устья впадавших в Черное море рек. Царица требовала свободы плавания для своих военных кораблей и торговых судов. Это превратило бы море в русское озеро, открывая путь на Стамбул и далее, через проливы, в Восточное Средиземноморье, где торговля с Левантом сулила щедрое вознаграждение за счет западных держав. Теперь и император Карл VI стремился получить свою долю наследства, и, с перспективой осуществления совместной вооруженной интервенции, между Австрией и Россией был заключен тайный договор.

Но турки упорно не желали встречаться со своими врагами в бою. Они предпочли просить о посредничестве одну из христианских стран. Соответствующие послы, имперский резидент, английский и голландский дипломатические представители соперничали между собой в борьбе за роль посредника. Летом 1763 года великий визирь — очередной новый обладатель этого высокого титула, с которым у Вильнева до этого не сложились отношения, — был готов двинуться со своей армией в лагерь в Бендерах, что в Бессарабии, вблизи устья Дуная. Здесь он на самом деле ожидал не войны, а мирных переговоров. Да и силы императора, истощенные и дезорганизованные Войной за польское наследство, также не были готовы к какой-либо новой войне против Турции. В результате он выиграл время, предложив свои услуги, совместно с Россией в качестве посредника в переговорах с Портой.

Летом 1737 года в Немирове, на территории Речи Посполитой, состоялся мирный конгресс. Здесь Австрия и Россия, каждая имея за собой армию, готовую к выступлению, не слишком старались скрыть свои истинные намерения в отношении Османской империи. Ведя переговоры с мечом в руках, русские требовали не только свободы плавания по Черному морю, но и прохода своих судов через Босфор в Средиземное море. Они также желали продления русской границы до Днестра, уступки Кубани и других татарских земель, что к северу от Черного моря, признания Молдавии и Валахии независимыми княжествами под покровительством России. Австрийцы требовали уступки территорий, включавших полностью Боснию и Сербию. Их войска тем временем уже были на марше к требуемым территориям. Австрийцы взяли в Сербии крепость Ниш. Такого рода объединенные предложения русских и австрийцев, по существу, были ультиматумом, как если бы враг был уже повержен. Теперь у турок не было иного выхода, кроме как отвергнуть предложенные условия, распустить конференцию и взяться за оружие, чтобы защитить Османскую империю.

Ее единственной надеждой на спасение была теперь Франция. К изрядному недовольству Вильнева, правительство Людовика XV сначала проявило нерешительность в подходе к кризису, высказываясь в пользу уступки Портой Азова. Предполагая, что русские будут этим удовлетворены, оно видело в таком решении вполне приемлемую альтернативу войне. Но угроза присутствия России в Средиземном море, куда она проникла бы через Черное море, наконец-то вынудила Версаль осознать необходимость пересмотра собственной политики. Столкнувшись лицом к лицу с перспективой совместного расчленения Россией и Австрией Османской империи, кардинал Флери признал важность сохранить ее единство, причем любой ценой. Совершенно независимо от значимости Леванта для сферы коммерческих интересов Франции, Османская империя как таковая, при всей ее инертности и дряхлости, должна была сохраниться как элемент, жизненно важный для европейского равновесия. В результате через агентов в Вене из Версаля была предпринята мощная дипломатическая атака, призванная расколоть австрийско-русский союз. Также с помощью ряда мероприятий непосредственно на месте действия французы всячески старались укрепить дух турок, убедить их, что было бы лучше воевать, чем уступать позорным условиям мира.

Когда великий визирь понял, что был введен Австрией и Россией в заблуждение, он сразу же откликнулся на предложения французов и отправил в Версаль письмо, официально требующее посредничества короля Франции. Оно было гарантировано. Тем временем турки готовились к войне на два фронта. Под руководством очередного великого визиря их армия выступила на запад, в направлении австрийской границы. Момент был благоприятный, поскольку годом раньше скончался принц Евгений Савойский — и имперские армии, уже изрядно поредевшие и утратившие боевой дух, были оставлены на милость некомпетентных военачальников. Более того, австрийцы постоянно находились в плохих отношениях со своими далекими «союзниками», русскими, с которыми у них не было никакого совместного плана ведения военных действий. На западе, в горах Боснии, турецкая армия столкнулась с фанатичным сопротивлением феодальных сил воинственных вождей племен, христианских славян, обращенных в мусульманство. На востоке войска османов вернули себе Ниш, тем самым открыв дорогу на Белград по долине реки Моравы. Русские армии были более удачливыми, чем их австрийские союзники: они захватили крепости Очаков и Кинбурн. Но из-за ужасной степной жары русские солдаты не смогли продвинуться дальше в намеченном походе на Дунай.

Своими успехами турки были обязаны французскому перебежчику и солдату удачи графу де Бонневалю, который служил австрийскому императору, а потом перешел на службу к султану. Граф создал для султана корпус бомбардиров, готовившийся по европейскому образу, и методично работал во многих других направлениях, чтобы в целом реорганизовать, модернизировать и повысить уровень боевой подготовки османских вооруженных сил.

Их победы удивили и впечатлили Европу, позволив Вильневу планировать посредничество для Порты с позиции силы. Но в турецких войсках так сильно разгорелись страсти против «неверных», что их невозможно было удержать от второй кампании за один сезон. На этот раз австрийцы довольствовались оборонительной стратегией боевых действий вокруг Белграда, в то время как турки заняли крепости Смедерево и Оршову на Дунае, перед Белградом. Русские, продолжая свои операции в районах, расположенных на некотором удалении от черноморского побережья, получили отпор на Днестре и были вынуждены отступить из-за вспышки заболеваний и проблем со снабжением, эвакуировав гарнизоны только что взятых крепостей Очакова и Кинбурна.

Вильнев решил, что настал подходящий момент для посредничества. Получив необходимые полномочия, включая письмо короля Людовика XV его «дорогому и прекрасному другу, османскому императору», он, в интересах престижа Франции, решил вручить султану письмо в Серале, устроив при этом помпезное шоу. Сопровождаемый богатой и величественной свитой, он был принят на аудиенции с исполненной уважения торжественностью. Французский посол получил удовольствие почувствовать атмосферу откровенного дружелюбия по отношению к Франции, чего до этого Порта никогда не обнаруживала. Подарки мощным потоком потекли во французское посольство, где в переднем дворе непрерывно играл оркестр султана, а посла, куда бы он ни пошел, сопровождал почетный караул янычар.

Вскоре после этих событий французский посол отбыл с многочисленной официальной свитой в Адрианополь, чтобы присоединиться к великому визирю. Здесь он узнал, что великий визирь и его армия ушли на Ниш. К тому времени, как он прибыл в Ниш, турки уже ушли на Белград. Получив указание великого визиря на время остановиться в Нише, Вильнев узнал о генеральном сражении под Кройкой, что ниже по течению от Белграда. В этом сражении австрийцы, стремясь возвратить Оршову, но сильно недооценив силы противостоящих им турецких войск, были застигнуты после неудачного тактического маневра в горловине горного прохода, отброшены назад с большими потерями и были вынуждены отступить к Белграду. Турок настолько опьянила эта победа, что Вильнев не на шутку забеспокоился. Он был хорошо осведомлен о том, что крепость Белград после ее захвата принцем Евгением подверглась реконструкции и модернизации немецкими инженерами и приобрела репутацию одной из сильнейших в Европе. Теперь Вильнев опасался, как бы турки, охваченные эйфорией успеха, не опередили его посреднические усилия, начав штурм крепости и рискуя решительным поражением. Когда французский посол был наконец приглашен в лагерь великого визиря, турки на самом деле начали без необходимой подготовки обстрел города.

К счастью, боевой дух австрийцев в этот момент стал падать, и Вильнев поспешил этим воспользоваться. Император отправил в Белград из Вены эмиссара, генерала фон Нейпперга, со всеми полномочиями на ведение переговоров о сепаратном мире с Портой, невзирая на Россию. Прибыв в лагерь османов, генерал дал понять, что готов уступить отдельные участки территории от имени императора. Но когда очередь дошла до самого Белграда, генерал был готов уступить город только при условии, что его фортификационные сооружения будут сровнены с землей. Великий визирь высокомерно отверг подобные условия, заявляя, что он не согласится вести какие-либо переговоры до тех пор, пока ключи от Белграда, в том виде, какой он есть, не окажутся в его руках. И все же, хотя ему и хотелось удовлетворить своих воинственных солдат, он искал мира.

Вильнев мгновенно оценил сложившуюся ситуацию и, стремясь извлечь выгоду из очевидного желания австрийцев достичь урегулирования, пришел на помощь, выступив с приемлемым компромиссным предложением. Австрийцы уничтожат те укрепления, которые были воздвигнуты ими самими. Но они оставят в неприкосновенности стены, построенные турками. По условиям достигнутого мирного договора, который император, хотя и скрепя сердце, был вынужден ратифицировать, так как договор был официально гарантирован Францией, Османская империя получала обратно все, что утратила в Сербии, Боснии и Валахии по Пожаревацкому договору. Дунай, Сава и гористая провинция Темешвар снова стали границами между двумя империями.

Эта сепаратная капитуляция на Австрийском фронте случилась в неблагоприятный момент для другого противника Турции, поскольку она точно совпала по времени с решительной победой русских над турками, которая в противном случае изменила бы весь ход совместной кампании. Русский командующий, генерал-фельдмаршал Миних, отказавшись от своих бесплодных операций в черноморских степях, избрал иной путь продвижения на территорию османов. Двигаясь в северном направлении, чтобы вторгнуться на территорию Польши, он последовательно переправился через Днестр и Прут в Молдавию. Здесь Миних штурмом взял ключевую крепость Хотин. Он посадил на трон собственного князя-марионетку, который собрал местных христиан под знамена Миниха, как освободителя от гнета мусульман. Городские ворота открыли перед ним Яссы, и вскоре авангарды русских уже вели разведку на северном берегу самого Дуная. Затем русские войска повернули на Бессарабию, чтобы сделать Бендеры базой для операций в южном направлении, для продвижения в сердце Европейской Турции, прямо вдоль пути в Стамбул. Но теперь из-за пораженчества австрийцев появилась свободная от военных действий, готовая выступить против русского фланга на Дунае двухсоттысячная османская армия, упоенная радостью победы. Как с иронией заметил генерал-фельдмаршал Миних: «Пусть турки поблагодарят Мухаммеда, Вильнева и Нейпперга!»

Русским не оставалось выбора, кроме как подписать в Белграде с Портой свой собственный договор — второй триумф посредничества французов. Турки отказались от Азова при условии, что его крепость будет снесена, а прилегающую местность превратят в нейтральную полосу между двумя империями.

Порта сохранила за собой право построить крепость в нижнем течении Дона, ниже Азова, тем самым блокируя русским доступ к обоим морям. Ни одному русскому судну, будь то военный корабль или торговое судно, не разрешалось входить в Черное море; в будущем на его берегах, на которых Россия удерживала только небольшую часть территории между Бугом и Днепром, не должно было строиться никаких верфей. Все русские завоевания в Крыму, Молдавии и Бессарабии были возвращены Турции, но русским было гарантировано небольшое приращение территории на Украине. По совету французского посредника Порта не настаивала на возобновлении действия статьи Прутского договора, запрещающей русским вмешательство во внутренние дела Польши.

Белградский договор, как кульминация короткой войны, означал унижение для Габсбургов, разочарование для русских и облегчение для Османской империи. В этот период упадка, когда турки в целях самозащиты стремились к миру, империя смогла получить временную передышку в конфликте со своим новым и наиболее грозным врагом — Россией. Ею наслаждалось целое поколение. Перед лицом своего извечного врага — Австрии — Османская империя одновременно вновь обрела свою гордость и закрыла бреши в системе безопасности, возникшие вследствие последнего унизительного поражения. Хотя победа османов на поле боя была достигнута главным образом благодаря просчетам австрийских полководцев, османские военные показали себя все еще способными проявить если не новое воинское мастерство, то, по крайней мере, прежний боевой дух, а стратегия их военачальников, столкнувшихся с войной на два фронта, доказала свою искусность и практичность.

Тем не менее заслуга в достижении как победы, так и мира принадлежала в первую очередь дипломатии и, в особенности, мастерству, интеллекту и прозорливости французов. Именно Франция в момент кризиса склонила сомневавшихся турок к борьбе, в момент победы заставила их искать мира и в ходе переговоров разрушила планы их врагов. В этом, по существу, проявилась новая модель дипломатических отношений Османской империи. Никогда больше она не основывалась на умышленном независимом утверждении османской силы. Настало время, когда турки, ранее претендовавшие на роль хозяев христианской Европы, перестали быть абсолютными хозяевами даже в собственных владениях. Для сохранения своего имперского могущества против силы своего имперского соперника османы теперь зависели от союза с державами христианской Европы.

Среди них Франция, благодаря своему посредничеству, заняла значительно более высокое место. Ее влияние и престиж в Порте были неоспоримы. В 1740 году официальный договор о дружбе и торговле, состоявший из двадцати четырех статей, возобновил действие капитуляций на более благоприятных и постоянных условиях, чем раньше, тем самым утвердив преимущественное положение французской торговли в Средиземноморье. В то же самое время, по настоянию французов, Порта укрепила себя против угрозы со стороны России подписанием со Швецией сначала аналогичного договора о дружбе и торговле, а потом и официального наступательного и оборонительного союза, такого как она раньше искала с самой Францией. Это был первый подобный договор, когда-либо заключавшийся Османской империей с христианской державой. И наконец, подтверждение на оговоренных условиях протекционистских прав Франции в отношении латинских христиан гарантировало ее влияние на значительной части империи. Именно к Франции в ее золотую пору XVIII века были обращены взоры турок, ищущих вдохновения и поддержки в меняющемся мире.

Глава 28

Отныне мир воцарился в европейских владениях Османской империи на продолжительный период. Европейские страны большую часть этого периода воевали между собой. После кончины в 1740 году императора Карла VI Габсбурга осталось наследство, которое можно было бы заполучить путем расчленения австрийских владений, унаследованных, согласно Прагматической санкции, его дочерью Марией-Терезией. Это привело сначала к Войне за австрийское наследство, затем к Семилетней войне и приходу к власти в Европе прусского короля Фридриха Великого.

Франция, взяв на себя роль миротворца и защитника Османской империи, была по-прежнему готова, преследуя свои собственные интересы, не всегда совпадающие с османскими, втянуть турок в европейские конфликты, не только как пассивную, но и как активную уравновешивающую силу. В данный момент, имея совместные с Пруссией и германскими князьями планы относительно Австрии, французы оказали давление на турок, чтобы те вторглись в Венгрию, обещая им это королевство в качестве вознаграждения за отвлекающий маневр. Однако султан Махмуд I, преемник Ахмеда, не дал себя вовлечь в этот конфликт. Он твердо настаивал на нейтралитете Турции, опубликовав манифест, в котором стремился отговорить другие страны от войны, и даже взял на себя смелость предложить им свое собственное посредничество. «Неверный» захотел помочь христианам договориться о мире! Этот жест вызвал у европейцев не более чем улыбку.

Французы даже обратились к авантюристу Бонневалю, которому позднее была пожалована пенсия, с обещанием возвращения во Францию, в надежде, что его влияние может заставить Порту решиться на войну. Однако султан и его министры оставались непреклонными. Настойчивое возобновление французами на протяжении последующего десятилетия попыток вовлечь Порту в союз с Пруссией и Швецией встречало столь же упорный отказ. Порта была настолько исполнена решимости любой ценой обезопасить себя от войны, что пошла, в ответ на предложение Марии-Терезии и при посредничестве англичан, на подписание договора «вечного» мира с Австрией и Россией.

На протяжении этих десятилетий османские турки, слепые к опасностям, которые могли грозить им в будущем, с облегчением поддались фаталистической инертности, соответствовавшей их темпераменту. Лишь незначительное меньшинство элиты, реалистично оценивая слабость империи с ее насущной потребностью в перевооружении и реорганизации, видело в этой передышке шанс на наведение порядка в доме османов перед следующим решительным столкновением с Россией, которое должно было неизбежно произойти.

А среди большей части правящего истеблишмента господствовала благодушная недальновидность. На всех его уровнях распространилась явная слепота к недостаткам или, по крайней мере, упрямое нежелание их замечать. Подобный душевный настрой уходил корнями в традиционную привычку верить в непогрешимость османских институтов и, забывая об опыте, в неполноценность институтов неверных. Оборачиваясь своекорыстием, эти настроения распространялись вниз по вертикали и во все стороны от непрерывно сменявших друг друга великих визирей, пропитывая официальную иерархию и, вследствие постоянного расширения сфер коррупции, развращая государственную машину в целом. Они дошли и до янычар, ядра турецких вооруженных сил. Получив в свое время от султана Мехмеда привилегию освобождения от налога на импорт, они больше не полагались на войну, а расширяли коммерческий размах своих побочных занятий и, подобно остальному обществу, приобрели непосредственную заинтересованность в сохранении мира. Теперь, в случае нарушения мира, им было что терять.

Султан Махмуд скончался в 1754 году. Преемником стал его брат Осман III, жертва «Клетки», горбун. Он правил как султан, продолжавший мирную политику своего брата, всего три года. Начиная с его последнего года и на протяжении первого года правления Мустафы III, который ему наследовал, империей, по сути, управлял Рагиб-паша, великий визирь, сравнимый по масштабу личности с семейством Кепрюлю. Человек исключительной честности и просвещенных идей, знакомый с европейской наукой и поклонник трудов Исаака Ньютона, он стремился к идеалам европеизации, но на данном этапе, в интересах порядка, видел необходимость в проведении реформ без угрозы «гармонии существующих институтов».

За рубежом он проводил мирную политику Порты, акцентируя внимание на поиске равновесия. В поисках противовеса силе Австрии и России Рагиб-паша в 1761 году подписал договор с Пруссией, который, он надеялся — если бы определенные события не помешали этому, — превратится в наступательный и оборонительный союз. Пруссия была страной, не имеющей никаких территориальных планов относительно Османской империи. Полностью осознавая русскую угрозу, а значит, и потребность в реформировании турецкой армии, Рагиб реорганизовал ее арсенал, создал литейную для пушек, сформировал корпус мостостроителей и начал строить новые боевые корабли. Он учредил школы математики, морского дела, инженерных и артиллерийских наук, ввел обязательную боевую подготовку для янычар, саперов, сипахов и феодальной кавалерии из Анатолии. Он реорганизовал администрацию, стремился навести порядок в государственных финансах, подавил бандитизм в Анатолии и обеспечил остро необходимую поставку зерна в священные города Медину и Мекку. Что касается общественных работ и коммунального хозяйства, великий визирь оживил старый проект прокладки канала между Черным и Средиземным морями вокруг Босфора, прорезав Малую Азию от верхушки Изникского залива и дальше следуя к Мраморному морю. С помощью таких разнообразных мероприятий великий визирь стремился направлять энергию и контролировать неугомонный дух нового султана Мустафы III, который на первых порах был согласен полностью доверить ему управление.

Однако Мустафа III был человеком отнюдь не миролюбивого характера. Он обладал неутомимой энергией и трудолюбием, был готов вести свой народ и отстаивать интересы своей страны. У молодого султана имелась та искра духа завоеваний, начисто отсутствовавшая у его ближайших предшественников, которая вдохновляла его далеких османских предков. Однако, в отличие от них, искра завоевателя у Мустафы далеко не всегда сдерживалась хладнокровием, присущим его предкам. С момента восхождения на престол Мустафа решил править, как приличествует султану, раз уж он им стал. Принимая во время инаугурации положенную по традиции чашу шербета, он намекнул янычарам на военные планы. «Друзья, — заверил он их, — я надеюсь весной следующего года выпить ее вместе с вами под стенами Бендер».

Мустафа III был уверен, что Порте следует играть более воинственную роль в европейских делах. Однако только после смерти Рагиба в 1763 году Мустафа смог начать править самостоятельно. Этот шаг совпал по времени с внезапным приходом к власти нового воинственного врага, способного и неразборчивого в средствах, императрицы Екатерины Великой. «Семирамида Севера» вознеслась на трон с помощью военного переворота вместо Петра III, ее распутного и беспомощного супруга. Екатерина вынашивала сокровенную мысль — ей хотелось стать царицей на берегах Босфора, расчленив для этого Османскую империю.

Но сначала смерть польского короля Августа III вновь поставила вопрос о разделе Польши. Разглядев союзника в прежнем враге Фридрихе Великом, русская царица пошла с ним в 1764 году на нечестивый союз против независимости Польши. При попустительстве со стороны Австрии этот союз привел к оккупации и разделу Польши русскими и прусскими войсками и к навязыванию в качестве короля Польши бывшего любовника Екатерины, ставшего последним польским королем.

Мустафа III был крайне возмущен этим обманным актом российской агрессии. Протестуя против ставленника Екатерины, он заявил: «Я найду средства унизить этих „неверных“». Но диван все еще был против войны, да и силы империи не были готовы воевать. Порта первоначально не предприняла ничего большего, чем пассивный протест, позволяя, несмотря на мольбы страдающих поляков, ввести себя в заблуждение русским и прусским послами. Екатерину устраивало, чтобы Порта не поднимала шума до тех пор, пока она не расправится с Польшей, и, как она обнаружила, русское золото могло покупать весьма влиятельные голоса в диване.

Царица не делала особого секрета из своего конечного намерения подобным образом избавиться и от Османской империи, и достаточно скоро это стало очевидным. Вероломно подготавливаемые внутренние конфликты разжигались русскими агентами в разных частях империи — в Монтенегро (Черногории), Албании, Молдавии и Валахии, в Грузии и в районе Крыма. Здесь, в Новой Сербии, между Бугом и границей Украины, русские укрепили пограничную зону, объявленную нейтральной по Белградскому договору, тем самым перерезая коммуникации между турками и татарами в случае войны. Последним актом провокации было преследование поляков, бежавших в османскую вассальную территорию татарского хана в Балте, около границы с Бессарабией, которую они осадили и сожгли дотла, истребляя и поляков, и турок. Это было вопиющим нарушением договора и не могло не вызвать негодования султана. Диван изменил свою политику и сделал выбор в пользу немедленного объявления войны. Только великий визирь Мухсинзаде-паша был против этого решения, не в принципе, а на основании того, что вооруженные силы и приграничная оборона империи все еще не готовы. По его мнению, ни одна военная операция все равно не может быть начата раньше будущей весны и подобное ненужное предупреждение даст России существенное преимущество.

Но нетерпеливый султан видел лишь, что наконец-то и у него появился шанс. Он уволил великого визиря и с чрезмерной поспешностью через его преемника, Хамза-пашу, вручил ультиматум русскому посланнику Обрескову, требуя, чтобы царица вывела свои войска из Польши. Когда Обресков, в нарушение инструкции из Санкт-Петербурга, отказался подписать ультиматум, он был заключен в замок Семи башен, и России была объявлена война. Франция, как «старинный и верный союзник», в течение некоторого времени оказывала давление на диван, подчеркивая необходимость такого действа. Ее тогдашний посол в Порте, де Вержен, получил в Версале указание Шуазеля убедить турецких министров в нарастающей опасности действий русских в Польше и других местах. Напрасно де Вержен предупреждал Версаль о степени неготовности турок к войне. Теперь все иллюзии рассеялись. Когда барон де Тотт, направленный Версалем в качестве эмиссара и военного советника, был уполномочен султаном провести проверку вооружений и боеприпасов, он был поражен и пришел в ужас из-за неполноценности арсенала в Стамбуле.

Ему показалось, что забыта вся традиционная практика войны. Фортификации, армейские маневры, боевая подготовка, дисциплина — все пребывало в ужасном состоянии. Вооруженные силы парализовала некомпетентность. В официальных кругах царило невежество, вплоть до незнания самых элементарных основ географии. Отсутствие дисциплины на поле боя было обычным делом. Крупные воинские подразделения отказывались сражаться; воровство по линии интендантства привело к голодным пайкам; конница владельцев фьефов передавала свои военные обязанности любым авантюристам. Нередко янычары избивали своих офицеров и, будучи пехотинцами, требовали права следовать к полю боя на лошадях, если их офицеры не соглашались также идти пешком. Турецкая армия медленно, но верно превращалась в толпу варваров.

Корабли, которыми великий визирь Рагиб-паша так старался пополнить военно-морской флот, отличались плохим качеством постройки, устарелыми конструкциями и использованием некачественных материалов. Как был вынужден сообщить де Тотт, «суда с высокими палубами, нижний орудийный ярус которых скрывается под водой при малейшем порыве ветра, снабдят противника большим количеством дров и небольшим — огня». Высота палуб подгонялась под высоту тюрбанов, которые неизменно носили моряки. Де Тотт писал и о других многочисленных «дефектах этого вида вооружения, которым управляли люди, слишком невежественные для того, чтобы понять, имеются ли у него какие-либо недостатки». Главный адмирал имел право отдать командование каждым кораблем тому, кто заплатит наивысшую цену, и дал своим капитанам право продавать офицерские звания на аукционах.

Нетерпеливое желание султана Мустафы ввязаться в войну до того, как он будет к ней готов, дало императрице Екатерине время мобилизовать против него пять отдельных армий. С запада на восток они базировались соответственно на Украине — на линии Днестра, прикрывая Молдавию; перед Перекопским перешейком, который вел в Крым; на территории между Доном и Кавказом; и в районе Тифлиса, прикрывая Грузию и Восточную Анатолию. С османского фронта только крымский хан, Крым-Гирей, суровой зимой 1769 года предпринял наступление. Его сопровождал барон де Тотт, одетый по велению хана в одежду татарина и с десятком лошадей черкесской породы. Когда его собственный более нежный белый арабский скакун пал, умирая от холода, его добили и, закоптив, съели как особый деликатес, такой как икра. Ханская армия, состоявшая из закаленной татарской кавалерии, привыкшей действовать в зимнее время года, переправилась через Днестр и Буг в скованные льдом степи Новой Сербии, разорив пространства Южной России в ходе широкомасштабного разбойнического набега, и вернулась с тысячами пленных. Однако Крым-Гирей умер вскоре после возвращения, а его преемник, выбранный Портой, так и не смог подняться до его уровня.

То же самое относилось и к новому османскому великому визирю и главнокомандующему Мехмеду Эмину, назначение которого показало неумение султана подбирать руководителей. Будучи, по общему признанию, человеком пера, а не меча и, следовательно, лишенным какого-либо военного опыта, он весной 1769 года, когда достигли Дуная, созвал своих командиров и привел их в изумление, обратившись с просьбой посоветовать, как должна быть спланирована кампания. Возникшие разногласия привели к переправе через Дунай в Молдавию, не имея никакого определенного плана действий. За этим последовал ряд неизбежных задержек, отчасти объяснявшийся нехваткой продовольствия, а также обилием комаров и других летучих кровососов в окружающих плавнях. Это привело к турецкому отступлению, захвату русскими Хотина, их продвижению в Молдавию и Валахию и, в завершение, к отзыву и казни султаном своего великого визиря. Таким была первая из нескольких османских неудач между Днестром и Дунаем.

В конце года императрица Екатерина взялась за дорогой ее душе проект — вторжение в Грецию. Его целью было освобождение христианского населения от ига нечестивых турок. Достигнутый триумф наверняка вызвал бы радостное одобрение всего западного мира. Уже довольно долгое время Русская православная церковь через свою агентуру в Греции упорно вела пропаганду, распространяя кресты, Евангелия и изображения Екатерины, которая обещала помочь грекам оружием в случае восстания. Турки в своем простодушном незнании географии отмахивались от разговоров об угрозе, задавая недоверчивый вопрос: «Как вообще могут русские провести флот из Балтики в Средиземное море?»

Флот был собран в Кронштадте и прилегающих портах под официальным командованием двух русских адмиралов, незнакомых с морем, но под реальным командованием опытного английского адмирала Джона Элфинстона. Русский флот все еще был отсталым. Его кораблям не хватало остойчивости; еще предстояло найти подходящего литейщика пушек; команды флота были пополнены новобранцами — крестьянами, оторванными от плуга, и выздоравливающими из госпиталей. В ответ на замечание адмирала Элфинстона относительно недостатков, имевшихся у служивших вместе с ним командиров, Екатерина сказала: «Незнание русских происходит от их молодости, а невежество турок — от их старческой немощи». Когда русские корабли бросили якоря в английских портах, их ожидал теплый прием. По распоряжению адмиралтейства они были оснащены необходимым оборудованием и провиантом и доукомплектованы опытными лоцманами и другими офицерами, так что ни одно русское судно не осталось без английской поддержки. Дело в том, что Англия в тот период благожелательно относилась к экспансии России, в отличие от экспансии ее заклятого врага — Франции. Также Англия пока еще не поддерживала политику сохранения целостности Османской империи. Правительство таким образом дало понять, что любая попытка Франции или Испании воспрепятствовать вхождению российского флота в Средиземное море будет рассматриваться как враждебный акт.

Русским экспедиционным корпусом командовал граф Орлов, брат фаворита Екатерины, который мечтал о собственном троне, с которого он мог править Грецией. Корпус появился у берегов Мореи в начале 1770 года, вдохновленный надеждой на массовое восстание христианского населения благодаря секретным соглашениям венецианских агентов с греческими общинными лидерами. Его войска под русским флагом высадились в Мани, жители которого незамедлительно проявили готовность выступить против турецких поработителей. Однако не было никакого плана совместных военных действий, и русским не удалось установить систематический контроль над дикими горными разбойниками, стремившимися только истреблять турок без разбора.

Губернатор Мореи, бывший великий визирь Мухсинзаде-паша отреагировал с большой решительностью. Он привлек в качестве подкрепления албанцев и нанес поражение как греческим повстанцам, так и иностранным захватчикам, заставив русские войска вернуться на корабли и истребляя восставших христиан на своей территории. В результате русские покинули полуостров, в то время как Мухсинзаде-паша — в годовщину захвата Константинополя — рапортовал о своей победе, получив за это почетное звание Покорителя Мореи.

Но русский корпус остался в Средиземном море. Он оказался более удачливым на море, чем в наземных операциях. Русские нанесли поражение флоту турок в проливе Хиоса, вынудив его искать спасения в небольшой бухте Чесма. Здесь турецкий флот был блокирован, а затем сожжен с помощью двух судов-брандеров, одним из которых командовал английский лейтенант. Благодаря этой «искусной засаде», как писал барон де Тотт, гавань, «загроможденная кораблями, порохом и артиллерией, вскоре превратилась в вулкан, который поглотил весь военно-морской флот турок».

Случилось самое страшное несчастье, которое когда-либо обрушивалось на турецкий флот со времен сражения у Лепанто. Оно было отпраздновано Екатериной сооружением триумфальной арки в Царском Селе и чеканкой медали для каждого участника сражения с надписью «БЫЛ». Это поражение турок могло иметь решающие долгосрочные последствия, если бы русские прислушались к совету английского адмирала. Тот доказывал, что русский флот должен немедленно идти к Дарданеллам, оборона которых была слабой, оттуда продолжить путь в Мраморное море, чтобы подвергнуть обстрелу и покорить Стамбул. Но Орлов, его русский начальник, которому Екатерина вскоре воздаст честь, присвоив титул «Чесменский», колебался. Крейсируя в нерешительности у входа в пролив, Орлов дал туркам время с квалифицированной помощью барона де Тотта и команды французских инженеров установить четыре тяжелые батареи, две на европейском и две на азиатском берегу. Они были размещены так, чтобы достать перекрестным огнем любое судно, которое попытается пройти.

Таким образом, Элфинстон изолировал проливы от вод Тенедоса, в то время как Орлов осадил крепость Лемноса. После шестидесяти дней осады турецкий гарнизон был на грани капитуляции, когда Хасан Алжирский, адмирал султана, в героических традициях корсаров, вышел из Стамбула, чтобы снять осаду. Адмирал потребовал отряд всего лишь из четырех тысяч добровольцев, вооруженных пистолетами и саблями, набранный из фанатичной толпы на улицах города. Высадившись незамеченными на восточном берегу острова, турки внезапно атаковали осаждавших, перебив их в траншеях и вынудив остальные русские войска в панике отказаться от осады и погрузиться на корабли. За это Хасан был вознагражден назначением на пост главного адмирала.

Морские силы Орлова еще некоторое время оставались на Средиземном море, где чинили препятствия турецкому судоходству, угрожали сообщению между столицей и азиатскими владениями и, в русской манере, теперь уже известной, вмешивались во внутренние дела как Египта, так и Сирии. Отсюда Орлов поддерживал войсками и снаряжением восстание против Порты, поднятое главой мамлюков Али-беем в союзе с шейхом Акры. Али занял большую часть Сирии, отобрав ее у паши Дамаска, но все же был разбит — из-за предательства — неподалеку от своих владений в сражении, в котором погибло четыреста русских. Голова мятежного паши вместе с четырьмя пленными русскими офицерами была отправлена султану в Стамбул.

Тем временем на главном театре военных действий, вдоль и поперек русско-турецких границ, судьба войны, продолжавшейся в последовательных ежегодных кампаниях, неумолимо складывалась против османских сил. В 1770 году русские заняли последовательно Молдавию и Валахию, оттеснив турок, которые в панике бежали за Дунай. Вскоре все турецкие крепости, расположенные к северу от реки, бывшие традиционными оплотами империи, оказались в руках русских. Серьезное сопротивление было оказано только татарским населением Бендер. После двухмесячной осады, за которой последовали яростные уличные бои, в живых осталась только треть жителей. Крепость на Днестре, как и крепости на Дунае, тоже попала в руки русских.

В 1771 году настала очередь Крыма, который подвергся вторжению с обоих флангов — через Перекопский перешеек и со стороны Керченского пролива. Территория полуострова была полностью захвачена. Повсюду воцарился крайний беспорядок, усиленный внутренними конфликтами между татарами и турками. Турецкий губернатор был взят в плен; хан позорно бежал, даже не сделав попытки оказать сопротивление, тем самым лишив татар последнего источника власти. Двоим его сыновьям была обещана независимость полуострова под покровительством России, и они с большой свитой отправились в Санкт-Петербург, чтобы там дать клятву верности императрице Екатерине. Таким образом, Османской империей была утрачена большая часть северного побережья Черного моря, за исключением крепостей Очакова и Кинбурна. В то же самое время в районе Кавказа русские изгнали турок из Мингрелии и Грузии.

Теперь Австрия и Пруссия стали проявлять озабоченность из-за продолжающихся завоеваний их могущественного русского соседа и предложили царице свои посреднические услуги в деле установления мира с Портой. Екатерина, однако, ответила, что она будет вести переговоры только с самим султаном, без вмешательства других стран. Последовал период сложных дипломатических маневров между европейскими державами и Турцией, затрагивавших также вопросы «дележа добычи» в планировавшемся разделе Польши. Порта предвидела союзы с Австрией и Францией в обмен на поддержку против России. Наконец, уже к завершению кампании 1771 года, Россия и Порта согласились на перемирие, за которым последовало обсуждение условий мирного договора сначала в Фонтанах, а затем в Бухаресте.

Переговоры потерпели неудачу в значительной степени потому, что муфтий и вся улема воспротивились передаче Крыма, как мусульманского государства, находившегося под властью султана-халифа, под протекторат христианской державы. Хотя султан Мустафа, с великим визирем и главными министрами, не возражали против предложенных условий, султан был вынужден отвергнуть их из-за опасений, что улема поднимет в Стамбуле восстание. В результате после более чем годичного перерыва война была возобновлена. Воспользовавшись передышкой, султан восстановил на посту великого визиря Мухсинзаде-пашу, освободителя Мореи.

Реорганизовав и укрепив армию, он, как мог, воодушевил ее и в 1773 году начал новую кампанию, на этот раз ограниченную южным берегом Дуная и районом Болгарии, от двух крепостей — Силистрии и Рущука — до берегов Черного моря. Сначала турки выдержали осаду русскими Силистрии, сражаясь за каждую улицу и заставив их отступить. За это русские отомстили массовым убийством гражданских жителей незащищенного городка Пазарджик. Застигнутые врасплох за этим занятием появившимся подразделением турок, русские поспешно отступили, оставив на кострах в своем лагере котлы с наполовину сваренным обедом. Тем временем другой русский отряд двинулся на Варну, но его наступление было успешно отражено турками с помощью отряда моряков с турецкой морской эскадры, крейсировавшей в тот момент вдоль побережья Черного моря.

Вдохновленные этой чередой неожиданных успехов, турки в 1774 году возобновили наступательные действия от своей штаб-квартиры в Шумле, которая господствовала над долиной Дуная, начинавшейся от подножия Балканского хребта. На этот раз они двинулись вниз по течению в направлении устья реки с целью вытеснить противника из крепости Хиршова (Хыршова). Но русские атаковали первыми, полностью разгромив крупную турецкую армию, захватив ее лагерь со всем имуществом и оставив турок с силами, совершенно недостаточными для обороны Шумлы. Оказались под угрозой пути сообщения со Стамбулом, так как русские, стремившиеся окружить турок, двинулись на юг в направлении проходов через Балканы.

Это был конец. Великий визирь направил в лагерь русских офицеров с предложением перемирия. Вместо этого визирю предложили прислать лиц, уполномоченных вести переговоры о мире. С согласия Порты переговоры были начаты, и согласованные условия были изложены в Кючук-Кайнарджийском мирном договоре. Соглашение было достигнуто в течение семи часов, в основном на базе условий, отвергнутых двумя годами раньше. Подписание было отложено русскими на четыре дня с тем, чтобы оно совпало с годовщиной подписания Прутского договора и таким образом уничтожило бы горькую память о том поражении.

Хотя новый договор, безусловно, был унизительным для Османской империи, его условия оказались менее суровыми, чем могли бы быть. Дело в том, что царица была теперь готова идти на мировую, поскольку победы русского оружия обходились очень дорого, а также из-за внутренних волнений, как дома, так и в Польше. Россия не стала сохранять контроль над Крымом, но и не вернула его туркам, признав политическую независимость населявших его татар, как и в Бессарабии, вплоть до границ Польши. Крыму предстояло управляться местным правителем, который должен был избираться и править без вмешательства со стороны русских и турок. В религиозных вопросах татары по-прежнему подчинялись османскому султану-халифу, что было первым международным признанием прав султана в отношении мусульман за пределами империи.

В то же время удержание Россией двух ключевых крепостей — Керчи и Еникале, а также городов Азов и Кинбурн создавало для них сильный плацдарм в Крыму и в прилегающих областях, а значит, и средство для захвата Крыма в любое время, когда они пожелают. Но самое главное заключалось в том, что это давало российскому флоту доступ в Черное море, иными словами, то, что Россия добивалась со времен Петра Великого, почти сто лет назад. Никогда больше Черное море уже не будет оставаться исключительно, «чисто и нерушимо», османским озером. Согласно договору Россия получила право навигации в его водах. На основе взаимности это право распространялось на прибрежные воды обеих держав и предполагало русское консульское присутствие в тех частях Османской империи, где затрагивались интересы России.

В Средиземном море русский флот должен был покинуть Греческий архипелаг. В Азии Порте были возвращены Грузия и Мингрелия. То же самое касалось румынских провинций Валахия и Молдавия. Но в этом случае делалась одна существенная оговорка. Здесь не только должно было гарантироваться справедливое правление и свобода вероисповедания для христианского населения, но и право русских на вмешательство от его имени через русских послов, аккредитованных в Порте. Это подразумевало право защиты, которое русские позже расширили на всех христианских подданных империи, открыв путь к зловещим конфликтам в будущем. Помимо этого, русские подданные должны были иметь свободный доступ, как паломники, к святым местам Палестины, без уплаты подушного налога и под защитой османских законов.

Кючук-Кайнарджийский договор еще не преследовал цель расчленения Османской империи извне, в территориальном смысле. Но он стал отправным пунктом для новой серьезной политики ее расчленения изнутри. На религиозной почве этот договор посеял семена внутреннего раскола, в чем русские в дальнейшем показали себя большими мастерами. Тем временем, в сущности облегчая эту политику, султан принял решение еще раз разрешить открытие резиденции постоянного русского посла в Порте и присвоить русскому суверену статус и титул падишаха.

Мустафа проявил себя правителем доброй воли и конструктивных намерений, имевшим в себе дух реформаторства. В этом плане он поощрял деятельность барона де Тотта, который по его предложению основал математическую школу и руководил ею. Это побудило офицеров армии и флота вновь погрузиться в забытые таинства тригонометрии.

Султан Мустафа III не дожил до времени, когда начали рушиться его смелые устремления, и не узнал, какими печальными были их последствия.

Все еще веря в свою звезду и в свою судьбу Джихангира — Покорителя мира (псевдоним, которым подписывал стихи), он решил в 1773 году лично отправиться на Дунайский фронт и принять командование у своих военачальников. Его удержали министры; улема воспротивилась его отъезду, главным образом из-за плохого состояния здоровья султана, и, как выяснилось, не без оснований. В конце года султан скончался от болезни, после нескольких недель страданий от боли. Ему, заслужившему уважение за решимость вдохнуть в Османскую империю новую жизнь и защитить ее от вторжений со стороны России, не хватило не только политического здравомыслия и стойкости характера, но также материальных и людских ресурсов, чтобы добиться возрождения державы. Он был не первым в ряду султанов последних поколений, кому не удалось превзойти своих более сильных и ярких предшественников.

Его брат — после сорока трех лет пребывания в «Клетке» — вышел оттуда, чтобы унаследовать султанат под именем Абдул Хамида I. Взойдя на трон, он обнаружил казну настолько истощенной, что не смог дать янычарам, как было принято в начале каждого правления, традиционное подношение. Он был добрым, но неэффективным монархом, имевшим благие намерения, но слабый характер. Тем не менее выход из «Клетки» пошел ему на пользу, и он произвел на свет двадцать два ребенка. Большинство из них умерло в раннем детстве. Один из тех, кто выжил и впоследствии стал заметным правителем, носил имя Махмуда II. Возможно, в его жилах текла французская кровь, поскольку он, предположительно, был ребенком Эме Дюбюк де Ривери, кузины будущей императрицы Жозефины и бесспорной фаворитки в гареме его отца.

Министры султана управляли истощенной войной империей, получившей тринадцатилетнюю передышку — период относительного мира. Но это обманчивое спокойствие было ненадежным, скорее видимым, чем реальным. Для императрицы Екатерины это была не более чем временная пауза, во время которой можно было решить внутренние проблемы, перед тем как возобновить реализацию ее дерзкого «великого проекта» расчленения Османской империи.

Как заметил ее габсбургский коллега император Иосиф: «Эта женщина обладает своей собственной исключительной волей, которую ничто не может остановить». В 1778 году, когда у Екатерины появился второй внук, ребенку дали императорское имя Константин. Англичанин при дворе императрицы, мистер Итон, писал: «Греческие женщины были его кормилицами, и вместе с их молоком он впитывал греческий язык, в котором впоследствии совершенствовался с помощью ученых преподавателей-греков; короче говоря, все его воспитание было таким, чтобы подготовить его к трону Константинополя, и никто тогда не сомневался в замысле императрицы». Планировалось, что Константин будет править в союзе с Австрией, но независимо от Санкт-Петербурга, над разделенными на части европейскими владениями Византии, как суверен христианской империи, включающей Валахию, Молдавию и древние республики Афин и Спарты в Греции. Екатерина усилила свою пропаганду по всей Греции, убеждая живших там христиан примкнуть к ней в деле вооруженной борьбы против «неверных».

Воодушевленные этими призывами, горные племена Эпира поднялись на восстание. Когда молодой царевич Константин достиг юности, депутация греков совершила поездку в Санкт-Петербург, чтобы вручить царице петицию. Как граждане «нации, гений которой не исчерпан», они настаивали: «Мы никогда не просили у тебя богатства; не просим мы его и сейчас; мы просим только пороха и снарядов, которые мы не в состоянии купить, и просим вести нас в бой». Когда помощь была обещана, они стали требовать отдать им внука императрицы в качестве их собственного суверена, и им было разрешено подождать царевича в его личных апартаментах как василевса. Когда они засвидетельствовали Константину свое почтение в качестве императора греков, юноша ответил им по-гречески: «Ступайте, и пусть все будет исполнено согласно вашим желаниям».

Между тем Екатерина занималась реализацией собственных планов в отношении Крыма, ставшего после подписания Кючук-Кайнарджийского мира независимым государством. Когда татары избрали своим ханом представителя ханской семьи Девлет-Гирея, русские, не найдя его достаточно сговорчивым, инициировали недовольство против него, под предлогом восстановления порядка направили в Крым армию и сместили его, заменив своим ставленником. Бывший заложник в Санкт-Петербурге, он характеризовался одинаково и татарами и турками как безвольная марионетка, подчиненная русскому диктату. Однако турки, будучи не готовы к войне, решили в вопросе о Крыме пойти на уступки. В 1779 году они, по наущению французов, подписали с Россией конвенцию, возобновлявшую действие Кючук-Кайнарджийского мира, признававшую выбор нового хана и гарантировавшую ему необходимое признание со стороны мусульман.

Когда татары взбунтовались против него как ставленника русских, чьи вызывающие манеры и поведение он хорошо усвоил, хан направил в Санкт-Петербург делегацию, умоляя императрицу защитить его. И снова в Крым была направлена русская армия, и мятежники были безжалостно истреблены или изгнаны. Императрица и князь Потемкин, ее главнокомандующий, советник и главный фаворит, теперь пришли к выводу, что настало время напрямую взять Крым. Незадачливого хана с помощью сочетания угроз и подкупа склонили к отказу от власти в пользу Екатерины, которая в 1783 году провозгласила аннексию Россией Крыма вместе с Кубанью и прилегающими территориями. Хан, таким образом бездушно принесенный в жертву, на время был упрятан в тюрьму, где содержался в варварских условиях, а затем выдворен через границу в Турцию, где его тотчас обезглавили.

Западный мир был цинично заверен в том, что Россия выполнила в Крыму великий акт освобождения, спасая татарское население полуострова как от страданий внутренних распрей, так и от опасности внешней войны, которой они подвергались из-за своего положения на границе России и Турции. «Только любовь к доброму порядку и спокойствию, — объявила Екатерина, — привела русских в Крым». Поскольку наиболее благородные из татар предпочли сражаться насмерть за независимость своей страны, генерал Павел Потемкин, кузен князя, устроил им массовую резню, во время которой, как утверждалось, погибло порядка тридцати тысяч татар. Десятки тысяч их бежали в изгнание, вместе с большим числом армянских христиан, погибая от голода и холода, когда они толпами шли степями от Азовского моря на восток. За все это генерал был удостоен звания адмирала Черноморского флота и стал губернатором новой русской провинции Таврия — так стал называться Крым и прилегающие территории, в то время как сам князь Потемкин поднялся до новых высот славы, получив титул «Таврический».

Несколько лет спустя императрица Екатерина, укрепив к тому времени свои связи с Австрийской империей, совершила триумфальное путешествие с победоносным Потемкиным и пышной свитой в этом новом южном владении, где как раз начинался процесс развития и освоения. Император Иосиф присоединился к ним в новой крепости Херсон на Днепре, где на триумфальной арке была надпись «Дорога в Византию» и где он проявил весьма учтивое отношение к Екатерине. Ему показали новый порт Севастополь с русскими боевыми кораблями, стоявшими на якорях, откуда он в компании с Екатериной и Потемкиным пересек степь, обсуждая во время поездки детали замышлявшегося ими расчленения Османской империи, отпуская остроты по поводу того, что ждет «этих бедолаг турок».

Их самонадеянные планы, доведенные до сведения всего мира и совпавшие по времени с подстрекательствами к восстанию в других частях Османской империи, служили преднамеренной цели спровоцировать турок на объявление войны. Тем самым они заклеймили бы себя агрессорами в глазах интеллигенции Западной Европы, где Россия теперь пользовалась доброй славой и престижем. Французские литераторы, в особенности, видели в Екатерине просвещенного монарха, обещавшего многое дать цивилизации. Для Вольтера война русской императрицы против Мустафы III была войной между разумом и фанатизмом, цивилизацией и отсталостью. Для графа де Вольнея турки были «боспорскими варварами», «той невежественной и выродившейся нацией, наступление на которую русских следует поощрять как несущее новую жизнь Персии».

Итак, Порта объявила войну в 1787 году, и в следующем году император Иосиф, который нарушил свой мир с турками хитрой попыткой внезапного захвата крепости Белграда, поддержал императрицу своим собственным объявлением войны Османской империи. Последовала, как и прежде, череда кампаний на обоих фронтах, каждая из которых заканчивалась для турецких войск еще более неблагоприятно, чем предыдущая. На море они теперь имели доблестного командующего в лице ветерана, алжирского корсара Хасана, который в качестве беспощадного главного адмирала возродил османский флот. Он же с тех пор восстановил власть султана в мятежных провинциях в Сирии; в Морее, где албанцы, изначально введенные туда, чтобы бороться против русской интервенции, остались там и превратились в не признающих законов бандитов; и недавно выступил против восставших мамлюков в Египте.

Теперь Хасан был отозван из Каира, чтобы принять командование османскими сухопутными и военно-морскими силами в районе Черного моря для осуществления из Очакова операции по возвращению крепости Кинбурн и восстановлению контроля над устьем Буга и Днепра. Но здесь ему противостоял Суворов, гениальный русский генерал, величайший среди полководцев своего века. Одновременно проницательный стратег и вдохновляющий лидер, он сочетал тонкое понимание военной науки с необыкновенной способностью проникать в характеры и оценивать возможности людей, которыми он командовал. Он общался с русскими солдатами из крестьян в грубой манере солдатского братства, разделяя с ними все трудности и опасности, поднимая их гордость и патриотизм, пробуждая в них боевой дух и верность долгу. Суворов дождался высадки войск Хасана, а затем со сравнительно небольшими силами стремительно атаковал и уничтожил их. В завершение, открыв огонь из батарей, поставленных на краю дельты, чтобы огнем прикрыть вход в гавань флотилии канонерок из верховьев реки, он полностью уничтожил флот Хасана, тем самым закрепив за Кинбурном название крепости «суворовской славы».

Зимой следующего года, поддерживая Потемкина, Суворов осадил и захватил основной опорный пункт турок Очаков, потопив еще несколько турецких кораблей в устье Днестра и пойдя штурмом на крепость под сильным огнем по льду бухты. Русские солдаты, мстя за свои потери и страдания в долгом и трудном марше по татарским степям и преисполненные ненависти и гнева в связи с резней, устроенной турками в соседней русской деревне, перебили почти всех жителей города, за исключением небольшого числа женщин и детей. Так к концу 1788 года Турция фактически проиграла войну на своем восточном фронте.

На Австрийском фронте турки получили передышку благодаря некомпетентности императора, который решил лично командовать войсками. После того как многочисленная армия турок переправилась через Дунай и нанесла поражение австрийским войскам, Иосиф собрал собственную большую армию, чтобы выступить навстречу туркам. Но, не будучи уверен в победе, император испугался, не стал атаковать и под покровом ночи отступил в направлении Темешвара. В наступившей темноте, когда австрийцы приняли собственную часть, запоздавшую с отступлением, за преследовавших их турок, начались замешательство и паника. Заняв оборону, австрийцы стали вслепую вести огонь по всем направлениям. Только с рассветом обнаружилось, что они вели огонь по собственным товарищам, которые теперь тысячами лежали вокруг них убитыми и умирающими. Турки, воспользовавшись этой катастрофической слепотой, решительно атаковали противника и захватили большую часть артиллерии, а затем преследовали отступающих по весьма нездоровой местности, где, совершенно независимо от боевых потерь, император лишился десятков тысяч человек из-за болезней. К несчастью для турок, император больше никогда не осмеливался принять на себя командование собственной армией на поле боя.

В 1789 году командование австрийскими имперскими вооруженными силами было возложено на маршала Лоудона, решительного, опытного ветерана, в жилах которого текла шотландская кровь. Он прошел путь от солдата до маршала, получив это звание за особые заслуги в Семилетней войне, и пользовался репутацией человека, который «воюет как джентльмен». Маршал вдохнул новую жизнь в австрийскую армию и осуществил успешное вторжение в Боснию и Сербию, заняв большую часть территории этих стран. Другая армия, возглавляемая принцем Кобургским, соединилась в Молдавии с русской армией Потемкина, которая в тот момент занимала местность между Днепром и дельтой Дуная.

Ранее в том же году скончался султан Абдул Хамид I, и ему наследовал его племянник, ставший Селимом III. Селим был юношей энергичным и проницательным, окрыленным идеей спасения и реформирования своей страны. Он немедленно начал массовую мобилизацию в войска всех мусульман в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Затем он отозвал адмирала Хасана, командовавшего флотом в Черном море, и назначил его великим визирем и главнокомандующим армией за Дунаем. Хотя Хасан был опытнее на море, чем на суше, под его командованием находилась армия достаточно большая, чтобы одолеть войско принца Кобургского, стоявшее на границе Молдавии.

Однако Хасан не был соперником Суворову, который после продолжавшегося день и ночь перехода по дикой горной местности внезапно появился со своими войсками на поле сражения и спас австрийцев. Неизменным девизом Суворова, с которым он обращался к своим войскам, был следующий:

«Быстрота и натиск — душа современной войны!» Не теряя времени, смело упреждая атаку Хасана, Суворов повел солдат за два часа до наступления рассвета на массированный штурм лагеря, захватывая их склады, боеприпасы и осадную артиллерию, и обратил противника в бегство следовавшими друг за другом свирепыми штыковыми атаками. Вот когда турецкая армия на себе испытала страшное русское холодное оружие. Суворов не слишком доверял мушкетам; он всегда повторял солдатам: «Штыком коли метко. Пуля дура, штык молодец».

Другая, еще более внушительная армия, посланная Селимом, была тоже разбита Суворовым на реке Рымник, принеся ему от императрицы победный триумфальный титул «Рымникский». Два поражения вызвали в Стамбуле панику, которую султан попытался успокоить весьма сомнительным способом — казнью старого воина Хасана, преданно служившего своей стране. Тем временем Лоудон после длившейся три недели осады взял Белград и соседнюю крепость Смедерево. Но в 1790 году скончался император Иосиф, которому наследовал его брат Леопольд, бывший противником союза с Россией против Турции и теперь вышедший из него. В Систове он подписал с турками мирный договор, вернув все завоеванное и, в принципе, возвратившись к предвоенному статус-кво. В глазах Леопольда расчленение Турции было не той политикой, которая могла бы принести выгоду его собственной империи.

Расстроенные, но не обескураженные этим шагом австрийцев, русские в 1790 году продолжали свое наступление, имевшее целью изгнать турок из прибрежного района Бессарабии и Болгарии. Препятствием на пути к этому служила крепость Измаил, что в устье Дуная.

Суворов воодушевлял свои войска, как мог, и, предпочитая не доводить дело до длительной зимней осады, немедленно отдал приказ штурмовать крепость, в которой находился сильный гарнизон, добавив циничную шутку: «Братцы, жить негде, продовольствия мало». Штурм был начат ночью. Понеся тяжелые потери, русские поднялись на стены. Внутри города началась беспрецедентная резня, поскольку турки — солдаты и гражданские лица — вели отчаянные уличные бои за каждую улицу и каждый дом. Их энергия питалась безысходностью. В конце концов в середине дня турки и татары из гарнизона крепости собрались на рыночной площади, где все до одного погибли после двухчасовой битвы. Затем в разрушенный город хлынули свежие русские войска, подвергшие его трехдневному разграблению. При этом солдаты убивали всех без разбора. Даже сам Суворов удалился в свою палатку, где лил крокодиловы слезы от ужаса увиденного. Затем он составил торжественное донесение своей императрице, частью написанное скверными стихами.

Ничто больше не могло спасти Османскую империю от поражения. Вновь пришло время для посредничества, и на этот раз в блоке европейских держав произошел новый существенный сдвиг. На протяжении всего XVIII века внешняя политика Англии, относительно безразличной к судьбе Османской империи, была благожелательной по отношению к России, главным образом как противовесу ее принципиальному врагу — Франции. Лорд Чэтем, премьер-министр Англии, придерживался мнения, что вмешательство на стороне турок было не в интересах Англии. Англия оставалась безразличной и когда Екатерина аннексировала Крым. Чарльз Джеймс Фокс, министр иностранных дел, проводил политику вигов, согласно которой союз с северными державами «всегда был и будет принципом действий каждого просвещенного англичанина». Среди северных держав была и Россия, с которой Англия, помимо всего прочего, выгодно торговала. Но теперь, когда Франция была охвачена революцией, структура власти в Европе менялась и исходившая от России угроза становилась более очевидной.

В результате пророссийская политика Англии была пересмотрена Питтом Младшим с созданием в 1790 году между Англией, Пруссией и Голландией тройственного союза, направленного на сохранение Османской империи. Отсюда выход из войны императора Иосифа и подписание Систовского договора между Австрией и Турцией. Теперь Пруссия и Англия прилагали все усилия, чтобы добиться договора между Россией и Турцией на аналогичной основе возвращения завоеванного. Но когда в 1790 году подобное посредничество было предложено Екатерине, она отреагировала с возмущением, упрекнув союзников за столь некорректную попытку диктата независимой державе. Она высокомерно заявила королю Пруссии: «Императрица ведет войну и заключает мир тогда, когда она сама пожелает». Превыше всего Екатерина хотела утвердить за собой Очаков и земли между Днестром и Бугом. Но союзники, видя в защищенном эстуарии потенциальную военно-морскую базу, откуда Россия сможет угрожать непосредственно Константинополю, настаивали на его возвращении. В обмен на это Англия постаралась бы добиться от турок официального отказа от их претензий на сам Крым.

Тем временем заинтересованные страны готовились подкрепить свое посредничество силой оружия. Англия намеревалась отправить флот из тридцати кораблей в Балтийское море и немного меньший — в Черное море; Пруссия готовилась ввести войска в Ливонию. При этом ни одна из стран не стремилась к территориальным приобретениям, но только к большей безопасности для Порты. Когда Питт собрался получить одобрение этих действий парламентом, он доказывал, что Османская империя обладает немалым весом в масштабах Европы и что разрастание России за счет Турции будет угрожать Пруссии и остальной Европе. В палате общин ему решительно противостояли Фокс и Берк. Россия, объявил Фокс, является естественным союзником Англии. Что получат для себя англичане от возражений против того, чтобы русские сохранили крепость на Днестре и «полосу бесплодной земли вдоль северного побережья Черного моря»? Для Берка «турки были в общем и целом азиатским народом, который полностью изолировал себя от европейских дел» и не мог играть никакой роли в балансе сил.

В ходе дебатов оппозиция, осыпая турок бранью как варваров, всячески превозносила императрицу, сравнивая ее с наиболее великими монархами. Один из ораторов даже заявил, что захват Екатериной Константинополя и изгнание турок из Европы принесли бы человечеству только пользу. Правительство стремилось рассеять подобные заблуждения, разоблачая жестокость политики русской императрицы в обращении со слабыми странами и доказывая, что, если не обуздать ее агрессию, она приведет к значительному превосходству российского военно-морского могущества не только на Черном море, но и, благодаря Босфору, на Средиземном море.

Хотя предложение Питта и прошло незначительным большинством голосов, давление на него со стороны парламента и общественного мнения было так велико, что он благоразумно отказался от политики войны, которая фактически не возрождалась вплоть до начала Крымской войны, двумя поколениями позже. Тем не менее Питту удалось внедрить в сознание людей доктрину сохранения баланса сил в Европе, жизненно важным принципом которой было предотвращение роста Российской империи и уменьшение империи Османской.

После того как турки, располагая только плохо обученными солдатами, потерпели еще ряд поражений и понесли потери на обоих фронтах, Порта была готова просить мира. В то же время к миру склонялась и Екатерина, твердо решившая при окончательном разделе установить свой контроль над Польшей. На переговорах в Яссах в 1791 году императрица отказалась от всех завоеваний к западу от Днестра, ставшего границей Российской империи. Но она достигла своей главной цели, сохранив за собой Очаков и территорию между Днепром и Бугом. Потемкину пришлось, таким образом, отказаться от давней мечты править христианским королевством к северу от Дуная, состоящим из Молдавии, Валахии и Бессарабии. Через несколько дней после подписания договора, по пути из Яссы, Потемкин умер. И на данный момент больше не велось разговоров о Греческой империи под руководством Константина, да и сама Греция была снова отдана на милость ее турецких хозяев. Но Екатерина могла теперь господствовать над Черным морем и морскими путями к Константинополю, имея флот, намного превосходящий своей численностью турецкий. Более того, Россия могла выступать против турок по суше внушительной армией, находившейся в Польше. Таким был «великий план», который русская императрица была уже почти готова осуществить, когда в 1796 году она внезапно скончалась от удара, тем самым предоставив Османской империи новую передышку.

Тем временем историческая модель изменилась, причем с большими последствиями не только для Запада, но и для Востока. И причиной тому был судьбоносный взрыв — Великая французская революция.

Часть шестая. Век реформ

Глава 29

Юный Селим III унаследовал султанат в 1789 году, в год Французской революции. Когда Русско-турецкая война была окончена, он проявил себя активным, беззаветно преданным делу реформатором, намеренным осуществить те осторожные реформаторские идеи, которые стали появляться в «век тюльпанов», пятьюдесятью годами ранее, и после него. Главный импульс придала этим идеям Французская революция. Изначально повсеместно рассматривавшаяся как внутреннее дело, касающееся одной только Европы, Французская революция вскоре стала восприниматься проницательным меньшинством как начало нового движения идей, с уроками как для Запада, так и для Востока. Ибо, в отличие от успехов Ренессанса в христианской Европе, это был социальный взрыв, не имевший общего с христианством, нерелигиозный и даже антихристианский по своему характеру. Это было гражданское движение и, как таковое, несло в себе уроки с Запада, которые следовало усвоить миру ислама, необязательно при этом вступая в конфликт с его собственными религиозными верованиями и традициями.

Селим III взошел на трон Османской империи в период ее упадка, однако она тем не менее все еще продолжала владеть большей частью своей прежней территории (потеряв только Венгрию, Трансильванию, Крым и Азов). Но Османская империя уже длительное время находилась в состоянии стагнации и теперь стала медленно разрушаться из-за внутреннего развала. Центральную власть султана над его владениями все чаще игнорировали сильные местные руководители (паши), злоупотреблявшие своей властью над жизнью, смертью и налогами, а также не подчинявшееся дисциплине чиновничество. Более того, многие провинции были охвачены огнем восстаний или угрозы восстаний — со стороны ваххабитов, всемогущих в пустынях Аравии; друзов — среди холмов Сирии и Палестины; племен сулиотов в Эпире и Северной Греции; мамлюкских беев в Египте, презиравших Порту; и даже подданных-христиан, мечтающих о независимости.

В империи существовали и другие источники беспорядков, столь же подрывного характера, что и любые другие в христианской Европе: из-за развития системы наследования, от которой империя Сулеймана еще была, к счастью, свободна. Из-за увеличения числа владельцев наследственных фьефов, мелких князьков, известных как деребеи, или «властелины долин», которые захватывали власть и земли, отвергали их суверена и подавляли зависимых от них. Среди крестьянства и всего народа в целом в то время царила крайняя бедность и нищета, финансовые проблемы центрального правительства оставались острыми и не поддавались решению. Целью Селима, чтобы справиться с ситуацией, было проведение, по крайней мере в центре, реформ по западной модели, насколько это возможно в рамках традиционных османских институтов. Оставалось увидеть, насколько сильным препятствием для реформ окажутся сами эти институты, требующие модернизации.

Схемы реформирования, предложенные Селимом после заключения мира с Россией, стали известны как Nizam-i-Jedid, «новый порядок». Название было позаимствовано у «нового порядка» во Франции, который последовал за революцией и о котором Людовик XVI написал султану, пробудив его интерес. Селим ступил на незнакомую для него почву, начав использовать принцип консультаций.

В 1791 году, когда возвращавшаяся армия все еще находилась на Дунае, султан разослал инструкции двадцати двум высокопоставленным должностным лицам — военным, гражданским и религиозным, — включая двух чиновников-христиан. Он дал указание представить ему проекты — «памятные записки», нечто вроде французских cahiers 1789 года, которые затем подверглись бы свободному обсуждению рядом советов и комиссий, сформированных, как никогда раньше, с целью решения государственных задач. Сфера действия «нового порядка», как планировалось на последующие два года, была шире, чем все практиковавшееся до сих пор. Предполагалась не только военная, но и гражданская реформа; и предусматривался некий всеобъемлющий план, который надлежало создать на основе всеобщего согласия. Приоритет отдавали восстановлению экономики.

Основной упор, однако, по-прежнему делался на необходимость военной реформы. Султан направил двух специальных представителей для сбора информации о положении дел в Европе в военной сфере, а также в правительствах, обществе и политике. В 1792 году Селим получил подробный отчет о военных системах европейских государств и, особенно, в Австрийской империи. Но в вопросах обучения и подготовки своих новых вооруженных сил Селим полагался главным образом на Францию. Он выслал в Париж списки тех должностей для офицеров и технических специалистов, которые были ему необходимы, и претендентом на одну из этих должностей был Наполеон Бонапарт.

Советы французских специалистов требовались по таким вопросам, как артиллерия — предмет, которым Селим был настолько увлечен, что написал на эту тему трактат еще до восхождения на трон, о боевой технике, совершенствовании цехов по отливке орудий, а также арсеналов. Была существенно расширена созданная ранее инженерная школа. Были созданы новые общевойсковые и военно-морские школы для подготовки артиллеристов, специалистов по фортификациям, навигации и вспомогательным наукам. Преподавателями были главным образом французские офицеры, которые при помощи и поддержке султана создали для своих нужд крупную библиотеку европейских книг. Книги были по большей части на французском языке, включая рационалистическую «Энциклопедию» Дидро, в то время как французский язык был сделан обязательным предметом для всех студентов. В 1795 году этот процесс был расширен с помощью возобновления работы прежней французской типографии в Стамбуле, теперь под руководством директора Imprimerie Nationale (Национальной типографии) со штатом французских типографских работников из Парижа. В результате среди нового поколения возникло просвещенное ядро, которое через своих наставников и с помощью литературы стало знакомиться с принципами западной культуры и цивилизации.

Подобное влияние постоянно усиливалось, отчасти в миссионерском духе, но в основном чтобы в критическое время обеспечить политическую поддержку со стороны Османской империи всем членам французского сообщества в Стамбуле и других городах. Влиятельная часть французского землячества поддерживала революцию, вызывая гнев австрийских и русских дипломатов ношением революционных эмблем и посещением революционных митингов. В 1793 году торжественное поднятие французского республиканского флага было отмечено во время публичной церемонии салютом двух французских кораблей у мыса Сераль, которые несли также турецкий флаг наряду с флагами Американской республики и «некоторых других стран, которые не объединили свое оружие с нечестивой лигой тиранов». В турецкую землю было тор жественно посажено «дерево свободы». В результате усилий французов в столичном обществе наметилась перемена — прежняя замкнутость в отношениях между мусульманами и франками уступила место новой общности между говорящими по-турецки французами и говорящими по-французски турками. В ходе этих контактов происходил обмен взглядами на современные нужды, а также новыми идеями, и часть революционного энтузиазма французов распространилась на небольшую, но влиятельную группу турок, ждавших от Запада советов и вдохновения.

В течение некоторого времени христианские элементы империи, особенно греческая и армянская элита Стамбула, сами были тесно связаны с Западом, сохраняя при этом влиятельные позиции в правительственных кругах и играя особую роль в османской экономике. Внедрение в рамках преобразований Селима новой системы образования позволило им переводить все больше западной литературы, изучать западные языки и служить переводчиками с турецкого для западных учителей. Но их реакция на саму Французскую революцию была ближе к негативной, если не враждебной. То же самое обнаруживалось в отношении наиболее богатых греков, которым было что терять в случае смены существующего режима. Они откликнулись позже, когда французы стали интересоваться национальными устремлениями греков и других христианских меньшинств. Но сейчас их главной задачей было защитить турок от влияния чрезмерно прямой связи с Западом как в торговле, так и в дипломатии.

В этой ситуации Порта действительно должна была «прорубить» свое новое официальное окно на Запад. В числе самых разных докладов, представленных султану Селиму, имелся один, который советовал «послать людей в Европу, чтобы изучить и наблюдать методы европейцев». Это привело в 1793 году к созданию постоянных дипломатических представительств на взаимной основе в пяти ведущих европейских столицах. Первое посольство было открыто в Лондоне при дворе Георга III. Турецкие послы получили инструкции изучать институты страны, в которых они аккредитованы. Их сопровождали не только обычные турецкие драгоманы, но и молодые секретари-турки, в обязанности которых входило совершенствование в языке и изучение традиций европейского общества, особенно во Франции.

В политическом отношении это новшество на деле почти ничего не дало — в это время деятельность европейской дипломатии была нарушена влиянием Французской революции и последовавшими Наполеоновскими войнами. Не было оно и скоординировано с созданием официального министерства иностранных дел как источника иностранной политики самой Турции. Но эти нововведения, по крайней мере, увеличили небольшую группу молодых турок, которые, как и те, кто вступали в ряды вооруженных сил, приобретали некоторый опыт и понимание тенденций западного светского общества. Они нередко достигали в Порте положения, при котором их знания могли принести империи пользу. С проникновением в Стамбул на взаимной основе растущего числа иностранных резидентов это во время правления Селима привело к более близкому пониманию турками европейского образа жизни.

Тем временем «новый порядок», действующий в соответствии с многочисленными докладами и памятными записками, начал решать проблемы социальных и экономических реформ. В области провинциальной администрации были подготовлены правила, призванные ограничить власть пашей, установив срок пребывания в должности губернатора — три года, и поставить повторное назначение на должность в зависимость от степени удовлетворенности населения его деятельностью. Другие правила касались налогообложения в провинциях. Они ориентировались на упразднение откупа налогов при посредстве указа, по которому государственные доходы должны были собираться имперским казначейством. В самом же центральном правительстве власть великого визиря ограничивалась обязательством консультироваться с диваном по всем важным вопросам. Были предприняты попытки реализовать земельную реформу, охватывающую тимары и другие феодальные земельные владения. Те земли, которые освобождались после смерти их владельцев, больше не могли продаваться или обрабатываться — практика, которая внесла свой вклад в рост незаконных, наследственных деребеев. Теперь эти земли должны были возвращаться суверену, и доходы от них аналогичным образом собирались имперским казначейством.

Серьезному обсуждению подвергались меры, касающиеся экономического возрождения страны. Имели место попытки реформировать денежную систему, поскольку деньги вновь обесценились, с последующей инфляцией и девальвацией под экономическим давлением войны против России, и восстановить реальную стоимость. Предполагалось ввести государственный контроль над торговлей зерном. В признание факта, что финансовое благополучие империи напрямую зависит от благоприятного торгового баланса, было предложено создать османский торговый флот, финансируемый турками и передающий турецкую торговлю в руки мусульман — за счет христианских подданных. Иностранные займы рассматривались как лекарство от финансового кризиса. Но на деле вопрос об иностранных займах был встречен в штыки на том основании, что для мусульманского правительства было бы унизительно брать взаймы у христианской страны, а мусульманской страны, способной дать ссуду, не существовало.

Планировалось наложить запрет на экспорт драгоценных металлов и камней и поощрить разработку недр; был даже сделан шаг в сторону создания государственных промышленных предприятий, выразившийся в попытках основать производство пороха и бумаги. Лишь немногие из этих начинаний воплотились в реальные экономические реформы. Но, исходя от свежих умов, свободно выражавших свое мнение, они взрыхлили новую почву для появления ростков понимания необходимости иметь более современную национальную экономику.

Но сущность «нового порядка» Селима по-прежнему лежала в военной области. Эффективная реформа, и это многие понимали, зависела от эффективного правительства, а оно, в свою очередь, зависело от эффективной современной армии. Из того боевого «материала», который теперь готовился в военных школах, предполагалось сформировать новый корпус регулярной пехоты, обученной и вооруженной по западным образцам. Этот эксперимент финансировался из специального фонда, созданного специально для этой цели под контролем министра дивана, источниками которого служили доходы от земельных наделов, конфискованных или каким-то иным путем отошедших к короне, а также новых налогов на алкоголь, табак, кофе и другие товары.

Именно к этой силе стал применяться термин «новый порядок», изначально относившийся к реформированной системе в целом. Это была реальная мера крупномасштабной военной реформы, и она породила неоднозначную реакцию турок. Были консерваторы, стремившиеся возродить военную славу империи путем возвращения к старым османским военным методам. Были сторонники компромиссного решения, которые одобряли введение новых франкских методов, но только на основе старого проверенного турецкого военного опыта и мастерства. Наконец, были радикалы, которые считали, что старую армию реформировать невозможно, и убеждали султана создать новую армию, полностью построенную по европейскому образцу.

Именно этот курс проводил сам султан Селим. Он знал, что дисциплинированные лояльные вооруженные силы жизненно необходимы: с одной стороны, для поддержания порядка внутри империи и для претворения в жизнь внутренних реформ, с другой стороны — для сохранения единства державы перед лицом внешних угроз. При этом султан был особенно восприимчив к примеру Петра I, который с новой армией, обученной по западным стандартам, разбил врагов как дома, так и за рубежом.

Во время последней войны с русскими великий визирь Юсуф-паша взял в плен человека по имени Омар-ага, турка по происхождению, состоявшего на российской службе, с которым ему нравилось беседовать о военных системах двух стран. В качестве эксперимента Юсуф-паша разрешил сформировать небольшой отряд, набранный главным образом из лиц, сменивших веру, который надлежало вооружить и обучить по европейскому образцу. Когда война окончилась, Омар взял этот отряд с собой и поместил его в деревне, что неподалеку от Стамбула. Султан Селим, пожелавший лично посмотреть, «как неверные действуют в бою», отправился на один из смотров. На султана сразу произвело впечатление явное превосходство в огневой мощи по сравнению с его собственными войсками. Больше, чем когда-либо, Селим осознал общее превосходство своих христианских врагов в вооружении и дисциплине. Отряд был сохранен и стал пополняться за счет других вероотступников, хотя и включил совсем небольшое число турок-мусульман из бедняков, которые весьма неохотно соглашались проходить службу и обучаться приемам владения оружием гяуров. Когда диван по распоряжению султана рассмотрел вопрос о распространении подобных методов подготовки среди янычар, немедленным результатом стал мятеж, и султан больше не настаивал на своем плане.

В 1796 году в Стамбул прибыл посол Французской республики, заслуженный генерал Обер-Дюбайе. Он сразу же получил все ранее принадлежавшее французскому посольству, со всеми прежними правами и привилегиями. Были восстановлены все католические церкви. В качестве подарков султану французский генерал привез с собой несколько образцов современных артиллерийских орудий с боекомплектами, которые могли послужить туркам в качестве моделей, а также группу французских инженеров и артиллеристов для обучения турок и помощи им в обустройстве и содержании военных арсеналов и литейных заводов. Их усилия привели к заметным улучшениям в конструкции, оснащении и действии турецких артиллерийских орудий. Посол привез с собой также ряд служащих сержантского состава из французских пехотных и кавалерийских полков для строевой подготовки янычаров и сипахов. Был вооружен и стал обучаться по европейским стандартам кавалерийский эскадрон. Но янычары оставались непоколебимыми в своем отказе осваивать новое оружие или изучать маневры французской пехоты, и единственная роль, которая досталась сержантам-инструкторам французского посла, заключалась в повышении дисциплины небольшого отряда Омараги, получившего название топиджи. Когда посол умер и многие из его офицеров покинули Турцию, главный адмирал Хусейн взял некоторых из них к себе на службу и заставил вступить в отряд новых мусульман. Численность отряда тем не менее составляла всего 600 человек.

Итак, все было сказано и сделано, и все-таки лишь незначительное меньшинство турок откликнулось на прогрессивные идеи Французской революции и поддержало «новый порядок» султана. Для реакционного большинства в правительственных кругах революция была не более чем внутренним делом варварского христианского Запада, а потому не касалась никого за его пределами. Характерным для консервативного отношения был комментарий, который дал в своем дневнике личный секретарь султана Ахмед-эфенди в январе 1792 года: «Пусть Бог сделает так, чтобы восстание во Франции распространилось, подобно сифилису, среди врагов империи, ввергнув их в долгий конфликт друг с другом и таким образом обеспечив результаты, выгодные империи, аминь». Со своей стороны, султан явно надеялся остаться в стороне от этого конфликта, поскольку вовлечение в войну могло бы только причинить ущерб его политике реформирования страны.

Тем не менее война стала неизбежной. Теперь, когда во Франции к власти уверенно шел Наполеон, пацифистские настроения Селима едва ли могли реализоваться. Масштаб имперских претензий Бонапарта был таков, что Османская империя больше не могла избежать их влияния, либо напрямую, либо каким-то иным образом. В 1797 году был подписан мирный договор Кампо-Формио между Францией и Австрийской империей, предусматривавший ликвидацию и раздел Венецианской республики. Французской долей стали Ионические острова и близлежащие города на материке, что давало Франции общую границу для «свободы и равенства» с Османской империей и возможность, если она сделает такой выбор, поднять восстание в Греции и на Балканах. Наполеон теперь был свободен направить свои вооруженные силы против других соперников. Но он решил, согласно формулировке Директории революционного правительства, «восстановить власть Франции на Востоке», поскольку это было «одним из необходимых условий борьбы с Англией».

Но только Наполеон, в отличие от русского царя Александра, на этом этапе не стремился ускорить гибель Османской империи как таковой. В его глазах она уже изжила себя и рухнет без посторонней помощи. Как он заявил Директории: «Мы увидим ее падение еще в наше время». Тем временем, не упуская из виду подобный выгодный исход, Наполеон стремился закрепить внутри границ Османской империи коммерческие и религиозные интересы Франции, но одновременно отделить от турок одну из их инакомыслящих провинций — Египет. В этом случае Наполеон находился под влиянием идей Талейрана относительно преимущества приобретения новых колоний, называвшего одной из них Египет. Кроме того, французские купцы, находившиеся в Каире, одолевали его петициями, стремясь превратить Египет в ворота для французской торговли с Востоком за счет британского господства в Индии.

Таким образом, Наполеон собрал в Тулоне крупную армию и военно-морской флот, цели и назначение которых вызывали самые разные догадки. Сначала говорили, что это левый фланг армии, предназначенной для вторжения в Англию. Но до тех пор пока она не отправилась в апреле 1798 года на восток, не было ясно, что она предназначалась для вторжения в Египет. Наполеоновские «приказы», исходившие от Директории, которые он, несомненно, составлял единолично, предписывали «изгнать англичан из всех их восточных владений, которые он будет в состоянии достичь, и особенно разрушить все базы в Красном море; пройти Суэцкий перешеек и принять необходимые меры для обеспечения свободного и исключительного владения этим морем Французской республикой». Наполеон даже изучил перспективы прокладки канала, соединяющего Красное море со Средиземным. Вынашивая честолюбивые планы пройти с завоеваниями по следам Александра Великого, он ставил своей конечной целью вытеснить Британскую империю из Индии.

После захвата и аннексии Мальты у остатков рыцарей-иоаннитов Наполеон и его армия, почти не встретив сопротивления, высадилась на побережье вблизи Александрии. Затем он повел свою армию в Каир. Так Египет был разбужен от долгого сна первой со времен Крестовых походов христианской вооруженной силой, проникшей в самое сердце исламского мира. Наполеон не скупился на торжественные заверения в своем глубоком уважении к исламу. Напоминая войскам: «Сорок веков смотрят на вас», он летом 1798 года нанес поражение мамлюкам в битве у пирамид. Наполеон овладел Каиром в роли «освободителя» от захвативших власть тиранов. Не турки, а мамлюки были его истинными врагами. Об этом он в своих многочисленных заявлениях говорил, клянясь в уважении франко-турецкого союза. На самом деле Наполеон вместе с Талейраном сильно заблуждался относительно того, что Порта, чья власть в Египте при деспотичном правлении мамлюков превратилась в более чем обыкновенный символ, безмолвно согласится на их подавление руками французов. Все было далеко не так. Имперские интересы и гордость требовали утверждения османского суверенитета над провинцией, которая была подчинена сравнительно недавно — в 1787 году.

Итак, Порта, после начальных колебаний, в союзе с Россией и Англией объявила Франции войну. Французский посол был препровожден в замок Семи башен, а несколько французских подданных посажены в другие тюрьмы, в то время как английский флот обеспечил арест мусульманскими властями французских торговых судов в портах Леванта. Тем временем русский флот вышел из Черного моря и вошел в Босфор, где ему были отданы соответствующие почести, и лично султан посетил его корабли. Русские корабли пошли дальше и затем соединились с турецкой морской эскадрой, чтобы проследовать в Средиземное море. В первый и последний раз русский стяг реял в воздухе бок о бок с полумесяцем, когда объединенный австро-турецкий флот вырвал у французов Ионические острова, установив над ними русско-турецкий протекторат, и когда Россия и Турция в полном несоответствии со всегда существовавшими отношениями объединились для помощи папе римскому против союзников Наполеона на побережьях Италии.

Второе заблуждение Наполеона касалось реальной силы его собственного большого флота. Уверенный в его размерах, он переоценил боевые качества и тактическую зрелость. Меньший по размерам, но более могущественный английский флот лорда Нельсона, преследовавший французов от Неаполя, не смог перехватить его — и, вероятно, тем самым предотвратить высадку в Александрии — только из-за злосчастного густого ночного тумана, закрывшего видимость между Критом и Африканским материком. Но затем флот Нельсона вышел на французский флот, стоявший на якорях в заливе Абукира, и уничтожил его, за исключением двух кораблей, которым удалось уйти, хотя впоследствии они были захвачены в плен. В результате армия Наполеона оказалась в Египте в крайне сложном положении, лишившись средств возвращения на родину.

В 1799 году Наполеон повел армию, усиленную моряками с потопленного флота и рекрутами из мамлюков, сухопутным путем в Сирию. Он надеялся собрать под свои знамена различные недовольные турками арабские провинции Османской империи, хвастливо заявляя, что его войска доберутся до Евфрата к середине лета, а осенью будут готовы идти на Индию. И после захвата Газы и Яффы Наполеон, идя по следам крестоносцев, направился к крепости Сен-Жан-д’Акр (Акра). Ее могущественный правитель, пресловутый Ахмед Джезар-паша (Мясник), который уже долгое время со своей личной армией, состоявшей из албанцев и боснийцев, сам представлял угрозу для султана, принял на себя командование всеми сирийскими силами, готовыми выступить против неверных.

Осада крепости Наполеоном длилась два месяца, осложняясь господством англичан на море. Эскадра английского адмирала сэра Сиднея Смита перехватила французскую флотилию, доставлявшую ему столь необходимую тяжелую артиллерию. Смит высадил на берег собственных артиллеристов и моряков со своих кораблей и наконец перебросил морем турецкие подкрепления. В них входил контингент новых войск Селима, хорошо вооруженных мушкетами и байонетами. Хотя Наполеон нанес поражение крупной армии из Дамаска, направленной на прорыв осады, он не смог одержать верх над гарнизоном Акры. «В этом жалком форте, — признался он, — заключена судьба Востока». Французы были вынуждены отступить, понеся тяжелые потери, через пустыню обратно в Египет.

Здесь войска Наполеона столкнулись со второй османской армией, которую с Родоса сопровождала эскадра сэра Сиднея Смита. Эта армия была быстро разбита в сражении у Абукира. Не выдержав штыковой атаки, турецкая армия была сброшена в залив, поверхность которого покрылась тюрбанами турок, тысячами утонувших в его водах. Эта победа восстановила престиж Наполеона в глазах мамлюков. Но благодаря главным образом явному военно-морскому превосходству англичан, эфемерная мечта Наполеона об империи на Востоке была похоронена навсегда. Передав командование армией генералу Клеберу, французский главнокомандующий бросил ее, тайно отплыв со своим штабом во Францию. Там, выдавая себя за добившегося триумфа завоевателя, Наполеон переключился на альтернативные имперские мечты относительно Запада, тем временем свергнув Директорию и утвердив себя в качестве первого консула с помощью государственного переворота.

Двумя годами позже в Египте высадилась англо-турецкая экспедиция под командованием генерала сэра Ральфа Аберкромби, имея целью заставить сдаться в плен деморализованную французскую армию и доставить ее обратно, в Европу. Это привело в 1802 году к подписанию Амьенского мирного договора, условия которого были сепаратно согласованы между Англией и Францией и, к выгоде обеих сторон, между Францией и Портой. Был официально признан суверенитет султана над Египтом и его другими владениями, на какое-то время правление мамлюков было заменено правлением пашей, назначаемых из Стамбула. Английские войска покинули Египет.

Однако эскапада Наполеона вновь подвигла Англию на проведение активной военной опережающей политики в Красном море и далее, за его пределами. С местным султаном из Адена был подписан договор, в качестве прелюдии к последующей аннексии. Англия дала понять, что если в Индию можно вторгнуться из Египта, то и в Египет можно будет вторгнуться из Индии. Аналогичные предосторожности были предприняты в прибрежных районах других османских владений. В Персидском заливе Ост-Индская компания не пустила французов в Оман, учредила свое представительство в Багдаде на постоянной основе и взяла на себя функции британского консула в Басре в качестве «политического агента в Турецкой Аравии». Провал Наполеона вдохновил англичан и обеспечил их успех.

Согласно недолговечному Амьенскому договору Франция отказывалась от претензий на Ионические острова и близлежащие территории материка, которые пока оставались под протекторатом России и Турции, причем русские контролировали острова, а турки — города на материке и укрепленные пункты. Некоторые из них уже были незаконно присвоены грозным Али-пашой из Янины, коварным и безжалостным албанцем, располагавшим собственным крупным отрядом бандитов. Скромный слуга Порты, он истребил большую часть соседних племен, включая мятежных христиан-сулиотов, чтобы править с большой степенью автономии внутренними районами Эпира и Нижней Албанией.

Снова в мире с Францией, вдвойне защитив свою гордость, Порта освободила всех французских пленников и вернула французскую собственность. Было возобновлено действие французских капитуляций в их прежней форме, с дополнительными правами в части торговли и навигации в Черноморском бассейне. Подобное оживление торговой деятельности французов вызвало озабоченность как русских, так и англичан. После трехлетнего перерыва в Стамбуле снова торжествовала Франция, парадоксально повысившая свой престиж благодаря быстрым успехам наполеоновской армии и очевидной терпимости правления Наполеона в Египте. Союз расцвел, как в прежние времена. Новый французский посол упорно трудился, чтобы утвердить в Порте влияние своей страны. Новому послу Османской империи в Париже было нелегко скрыть свой интерес ко всему французскому.

Султан, который таким образом получил короткую передышку от чужеземца, столкнулся в это же время с серьезными внутренними беспорядками в Сербии. Они стали результатом тиранического режима, установленного янычарами, которые присвоили себе полномочия центральной власти в районе Белграда, во многом аналогично тому, что делали мамлюки в Египте. Янычары убили официального губернатора города, низвели его преемника до ничего не значащего уровня и поделили страну между четырьмя своими военачальниками. Они присваивали себе земли сипахов, турецкой феодальной кавалерии; они обирали и подчиняли себе райя, христианское крестьянство, которое обратилось к султану с просьбой о защите, направив в Стамбул депутацию. «Царь ли ты наш все еще? — взывали они. — Тогда приди и освободи нас от этих злодеев, а если ты не спасешь нас, тогда хотя бы скажи нам, следует ли нам бежать в горы и леса или же искать в реках конца нашего жалкого существования».

Стремясь восстановить свою власть, султан тем не менее не располагал достаточными силами, с которыми мог бы сокрушить своих собственных янычар. Угрозы в их адрес спровоцировали только массовые убийства христиан, и Селим, вместе с лишенными собственности местными сипахами, армией паши Боснии и небольшим числом рекрутов из мусульман и турок, поддержал восстание самих сербов против янычар. Это крестьянское восстание оказалось необыкновенным зрелищем христианского меньшинства, восставшего не против, а от имени его мусульманского суверена. Янычары пользовались поддержкой мятежного паши Видина и наиболее фанатичных мусульманских элементов в городах. Тем не менее они были полностью разбиты, и их тирания безжалостно разрушена, закончившись гордой демонстрацией христианами четырех кровоточащих голов военачальников янычар в лагере сербов. Вся Сербия была теперь в руках самих сербов, за исключением Белграда и нескольких других крепостей, все еще занятых гарнизонами султана.

Добившись своих целей, султан потребовал, чтобы христиане-райя сложили оружие и вернулись к стадам и отарам. Но победа пробудила в сербах националистические чувства, которые было не так-то просто успокоить. Приобретя военный опыт и пройдя крещение огнем от армии австрийского императора, оккупировавшего Сербию двадцать лет назад, сербы успели воспитать в себе гордый боевой дух. Это с удивлением обнаружили турецкие уполномоченные, направленные туда, чтобы снова занять страну, после того как был заключен мир. Привыкший относиться к сербам как «безоружному и покорному стаду», один из уполномоченных, с некоторой озабоченностью, спросил австрийского офицера: «Соседи, что вы сделали с нашими райя?» И сербские полки были немедленно распущены.

Подтвердив таким образом свое рвение действовать в интересах султана, они теперь считали себя имеющими право на определенную степень автономии. Сербы объединились вокруг избранного правителя, Кара Георгия, или Черного Георгия, сына крестьянина, который ранее торговал свиньями. Презирая знаки различия, всегда одетый как пастух, Кара Георгий обосновался в горах, чтобы оттуда вести против янычар жестокую партизанскую войну. Вдохновленные его примером, сербы обратились с петицией о поддержке к русским, как к единоверцам. Царь, тогда находившийся в союзе с турками, посоветовал им предъявить свои претензии Порте и обещал им в этом поддержку. В результате сербы направили депутацию к султану с требованием не только прощения долгов по дани, но и передачи им Белграда и окружающих город крепостей.

Подобные «безапелляционные» требования со стороны «презренных» христиан привели в бешенство добропорядочных мусульман дивана и были отвергнуты султаном, который приказал бросить депутатов в тюрьму. Затем он направил в Сербию одну за другой три армии, чтобы подавить своих бывших сербских союзников. Но все армии были разбиты без какой-либо иностранной помощи грозным Кара Георгием, который в конце концов изгнал турецкие гарнизоны из Белграда и других крепостей, рассчитывая на выполнение обещаний покровительства со стороны России. Он стал творцом истории, добившись для сербов на определенное время независимости от господства османов. Сербы стали первым балканским обществом, добившимся свободы собственными силами в век пробуждения национального самосознания.

* * *

В Стамбуле это было время высокой дипломатической активности. 1805 год характеризовался соперничеством между Англией и Россией, с одной стороны, и Францией, с другой, за поддержку со стороны Турции в войне, которую коалиция вела с Францией. Вопреки Амьенскому мирному договору Наполеон не расставался с мыслью о переделах на Востоке. Он направил в Левант миссию под руководством Франсуа Себастиани, человека, умудренного опытом, который когда-то был священником, а теперь мог похвастаться достижениями и как солдат, и как дипломат. Франсуа Себастиани делал вид, что лишь стремится восстановить торговые интересы Франции. Но в действительности он готовил условия для возможной Французской кампании в Восточном Средиземноморье.

Теперь, после провозглашения Наполеона императором Франции, Себастиани стал чрезвычайным и полномочным послом Франции в Порте, где делал все возможное, чтобы заставить Турцию предпринять военное вторжение против России. Его влияние усиливалось победами Франции, одержанными над Австрией. Кульминацией этих побед стал Пресбургский мир, заключенный в 1805 году, и приобретение территорий Хорватии и Далмации, в результате чего владения Франции стали граничить с владениями Османской империи. Это позволило Наполеону разместить на этих границах изрядные силы, готовые, смотря по обстоятельствам, или поддержать Турцию, или вторгнуться в ее пределы. Ободренный этим успехом французского оружия, султан Селим имперским эдиктом признал Наполеона императором, присвоил ему титул падишаха и направил к нему чрезвычайного посла, «чтобы выразить в возвышенной манере чувства доверия, привязанности и восхищения». На это Наполеон ответил через своего собственного посла: «Все, что произойдет, счастливое или несчастливое с османами, будет счастливым или несчастливым для Франции». Против признания султаном императора решительно выступали оба посла — России и Британии.

Аналогичное требование турецкой поддержки в виде развернутого наступательного и оборонительного союза поступило от России. Русский царь также настаивал на признании его защитником всех христиан и ортодоксальной веры в Османской империи, с правом вмешательства от их имени, предоставленным русскому послу. Это настолько уязвило гордость мусульман, что Селим, не без совета Себастиани, отомстил, изгнав двух господарей-фанариотов из дунайских княжеств Валахии и Молдавии. Оба были известны как царские агенты и считались причастными к подстрекательству к беспорядкам в Сербии через Кара Георгия. Русские негодовали по поводу этого нарушения договорных обязательств. Им вторил посол Англии. Туркам намекнули, что сухопутные войска одной страны и военно-морские силы другой могли вот-вот «получить новый импульс».

Султан, все еще надеявшийся сохранить мир, был готов выжидать и приспосабливаться. Но русская армия без предварительного объявления войны вторглась в Молдавию и Валахию, быстро заняла их, вошла в Бухарест и стала готовиться к переправе через Дунай. Порта, отвечая силой на силу, объявила России войну и отказалась подчиниться угрозам британского посла, потребовавшего возобновления союзнических отношений Турции с Англией и Россией и высылки посла Франции.

И в 1807 году в события вмешался английский флот, который под командованием адмирала Дакворта проследовал через Дарданеллы в Мраморное море. Он предъявил Порте ультиматум, потребовав сдачи османского флота, и пригрозил, в случае невыполнения этого требования, сжечь его и подвергнуть обстрелу Стамбул. Причем англичане были готовы немедленно перейти от слов к делу. Но проницательные турки выиграли для себя передышку, втянув английского посла и адмирала в переговоры и затянув их на десять дней. Это дало туркам время, чтобы с помощью Себастиани, раскинувшего свой шатер в садах Сераля, установить на позициях артиллерийские орудия и усилить городские укрепления. Пока военные инженеры Себастиани ремонтировали оборонительные сооружения в Дарданеллах, султан увел свой флот за пределы досягаемости.

Адмирал Дакворт упустил свой шанс. Поразмыслив, он пришел к неутешительному выводу, что обстрел подвергнет его собственный флот слишком большой опасности. Поэтому он поднял якоря и отправился в обратный путь через Дарданеллы. Там английские корабли, благодаря спешным работам Себастиани на батареях, подверглись обстрелу из огромной старинной пушки, стрелявшей каменными ядрами, весившими сотни фунтов. Англичане потеряли два корабля, и им повезло, что не было потеряно больше. Тем временем Селим подтянул отряд из почти пятисот французских артиллеристов, чтобы защитить проливы, тем самым открыто скрепив свой союз с французами.

Вслед за непродуманной морской авантюрой адмирала Дакворта имело место другое неудачное предприятие, которое велось с Мальты против Египта. Британское правительство опасалось возобновления французского вторжения и хотело создать плацдарм путем оккупации Александрии, которая вскоре действительно сдалась, и Розетты, что в устье Нила, где небольшой отряд британцев встретил отпор турецких войск. Англичане надеялись на поддержку мамлюков против появившейся новой силы, чтобы восстановить в стране подобие порядка. Речь шла о Мехмеде Али, албанце из Македонии, родившемся в один год с Наполеоном, который сражался против него в Абукире и вернулся, чтобы стать хозяином Каира с помощью албанских наемников султана. Он был признан Портой как паша Египта.

Мехмед Али изолировал англичан в Александрии и проявил немалую проницательность, чтобы добиться их выхода из переговоров, предложив вполне выгодные условия. Это позволило ему в свое время, с выгодой для себя и своей плодородной провинции, стать генеральным поставщиком британских военно-морских и сухопутных сил в Средиземноморье. Таким был первый выход на сцену этого выдающегося правителя, основавшего в Египте свою собственную автономную династию, практически свободную от контроля султана.

Война против России на Дунайском фронте развивалась медленно. Ни турки, ни русские, с оглядкой на Наполеона, не разворачивали военные действия в полную силу. Султан Селим, воспользовавшись тем, что основные силы янычар находились на фронте, продолжал дома реформы своего военного «нового порядка». Топиджи, его обученный французами артиллерийский корпус, был поставлен на ступень выше, чем янычары. Небольшой отряд Омар-аги, проявивший себя в Акре, после этого уничтожал шайки бандитов в Болгарии и Румелии и разгромил янычар, которых подняли против него недовольные провинциальные губернаторы. Султан усилил отряд Омар-аги двумя полками, вооруженными, экипированными и обученными по французским стандартам.

В 1805 году, испытывая нехватку войск, которые можно было бы выставить против России, султан предпринял решительный шаг, объявив общий призыв в новый корпус, заменивший обычную систему добровольного набора рекрутов. Призывалось не только население, но и сами янычары, самые лучшие и молодые воины из которых должны были переводиться в ряды новых войск. Хотя янычары — благодаря райя — были разгромлены в Белграде, они по-прежнему свирепствовали в других провинциях, а в Адрианополе даже оказали декрету султана открытое сопротивление. Чиновник, который попытался его навязать, был схвачен и задушен. Отряд новых войск из Анатолии, которыми командовал паша Карамании, поддерживавший реформы султана, был атакован крупными силами янычар на Дунайском театре военных действий и разбит наголову.

Это столкновение вызвало протесты янычар в Стамбуле, которые были активно поддержаны реакционерами в диване и улеме. Чтобы избежать восстания и возможного распространения гражданской войны на столицу во время войны с Россией, султан был вынужден приостановить реформы, распустить анатолийские войска, уволить несколько советников-реформистов и доверить должность великого визиря аге янычар.

Но в начале лета 1807 года, вскоре после ухода английского военно-морского флота, ямаки, вспомогательные войска, составлявшие гарнизоны артиллерийских батарей на Босфоре, получили приказ принять новую форму и боевую технику европейского образца. В ответ на это войско взбунтовалось и отправилось на ипподром в Стамбул, где к нему присоединилось несколько сотен янычар. Они по традиции переворачивали свои походные котлы в знак того, что больше не примут пищу от султана. Объединившись с каймакамом вице-губернатором Муса-пашой, чиновником, печально известным своими интригами и склонностью к предательству, и с согласия недавно назначенного главного муфтия, восставшие учредили трибунал, чтобы судить тех советников и министров султана, кто поддерживал реформы, и подняли против них толпу горожан. Многие сторонники реформ были убиты — в своих домах либо на ипподроме, и головы семнадцати реформаторов были с гордостью пронесены перед теми, кто возглавил восстание.

К несчастью для султана Селима, его преданный союзник, прежний муфтий, скончался в начале года, а основная часть улемы всегда сопротивлялась реформам. Вынужденный уступить, султан издал указ об отмене своего «нового порядка». Но было уже слишком поздно, чтобы он смог спасти свой трон. В ответ на требование депутации офицеров-янычар великий муфтий заявил, что, поскольку правительство султана «распространяло среди мусульман манеры „неверных“ и проявило намерение подавить янычар, истинных защитников закона и Пророков», султан должен быть смещен с трона, в интересах мусульманской религии и дома Османа. Его смещение было объявлено в фетве, войска «нового порядка» были распущены, а главный зачинщик мятежа получил под командование крепости Босфора. Селим тем временем отправился в «Клетку», где он почтительно поклонился своему юному кузену Мустафе как султану, советуя тому быть более осмотрительным в любых его начинаниях, не дать себя увлечь великими переменами и желая ему более счастливого правления, чем его собственное. Затем Селим попытался принять яд, но Мустафа выбил из его рук чашу, уже поднесенную к губам, поклявшись, что сохранит ему жизнь. Селим с покорным достоинством удалился в свои тюремные апартаменты, из которых вышел новый султан, чтобы взойти на трон под именем Мустафы IV.

Но правил Мустафа IV всего лишь несколько месяцев. У Селима еще оставались друзья и сторонники, в первую очередь Мустафа Байрактар, или Знаменосец, независимый паша из Рущука, что на Дунае. Сторонник программы реформ, он был обязан своей карьерой Селиму и теперь решился на государственный переворот, чтобы вернуть Селима к власти. Подписание в это время перемирия с русскими высвободило его крупную армию, состоявшую в основном из боснийцев и албанцев, позволив ей, вместе с воинами лояльного великого визиря в Адрианополе, поход на Стамбул под знаменем Пророка.

Целью Мустафы Байрактара в Стамбуле было устрашение янычар, захват дворца, смещение султана Мустафы и восстановление власти Селима. Потребовавший возможности увидеть «подлинного султана Селима», но не допущенный к нему дворцовой стражей, Байрактар ворвался во дворец вместе со своим войском. Однако незначительное промедление оказалось роковым. Опасаясь за свой трон, султан Мустафа приказал немедленно задушить Селима и своего брата Махмуда, со смертью которых он остался бы последним из живых представителей дома Османа.

Убийцы Селима натолкнулись на отчаянное сопротивление, но силы оказались неравными. С криком «Получи султана, которого ты хотел видеть!» тело Селима было брошено под ноги Байрактару, когда тот вошел в ворота внутреннего двора. С помощью албанцев он стащил Мустафу с трона, крича в гневе: «Что ты здесь делаешь? Уступи место более достойному!» Убийцы между тем не смогли найти Махмуда, который был спрятан верным слугой султана в топке бани. Там его нашли победители-албанцы, и еще до наступления темноты, под аккомпанемент салюта из Сераля, было объявлено, что Мустафа IV смещен и султаном Османской империи стал Махмуд II.

Мустафа Байрактар стал его энергичным великим визирем. После казни убийц, фаворитов Мустафы и предводителя мятежных ямаков он решительно возобновил начатые Селимом реформы. Махмуд воссоздал войска «нового порядка» с европейскими методами боевой подготовки под давним названием сеймены. Он пересмотрел и дополнил разные эдикты, касавшиеся реформ, и впервые созвал со всех концов империи консультативную ассамблею высших государственных чиновников. Ассамблея заседала в императорском дворце, где в зажигательной вступительной речи он огласил конкретную программу реформ. Она включала в себя широкую реорганизацию корпуса янычар, направленную на искоренение старых злоупотреблений. Одновременно он подтвердил привилегии и права могущественных аянов и деребеев.

После оживленных дебатов между провинциальными чиновниками, из среды которых вышел сам великий визирь, и центральным правительством было достигнуто соглашение. Их договоренность представляла собой в правовом и политическом отношениях важнейшую веху в определении соответствующих долей ответственности имевшихся в стране землевладельцев. Усмотрев в этом посягательство на собственную неограниченную власть, султан Махмуд согласился на это с большим нежеланием. Янычары и улема сначала сделали вид, что согласны, и Байрактар, рассчитывая на поддержку сейменов и других местных сил, опрометчиво отправил по домам свои албанские и боснийские армии.

Воспользовавшись ситуацией, янычары вновь подняли восстание. Они напали на Байрактара в его дворце, подожгли здание и взорвали башню, в которой великий визирь постарался укрыться. В результате пожара Байрактар сгорел заживо. Силы реакции торжествовали победу. Старая расстроенная система со всеми ее злоупотреблениями, казалось, была вновь восстановлена и стала сильнее, чем прежде.

В результате реформаторское движение, начатое султаном Селимом, на какое-то время оказалось приостановленным. Единственный до того времени среди султанов Османской династии, он полностью посвятил себя делу реформирования империи. То, чего двести пятьдесят лет назад достиг Сулейман Законодатель, ориентируясь на восточный менталитет и традиции, Селим хотел добиться, опираясь на опыт Запада и дух секуляризации. Султан Селим потерпел неудачу и испытал горькое разочарование, отчасти из-за некоторых недостатков характера, которые препятствовали осуществлению его намерений. Бесспорно, Селим был правителем просвещенным, альтруистичным и искренним в своем стремлении повернуть Османскую империю на путь развития в направлении западной цивилизации. Но султан был слеп в отношении психологии большей части своего собственного народа, обеспечить благосостояние которого он стремился, но который он не захотел — или не смог — повести в бой, как это делали его великие предшественники. Поэтому Селим не сумел добиться доверия и преданности своего народа. Напротив, своей неосмотрительностью и чрезмерным усердием в культивировании западных идей он позволил антиреформаторам в своих рядах вновь разжечь в людях глубоко укоренившиеся реакционные предрассудки и усилить их сопротивление всем новшествам.

Но, по сути, неудача Селима вытекала из одного неопровержимого факта — он взялся за невыполнимую миссию. На данном этапе истории Османской империи султан был бессилен изменить одним ударом традиционную систему управления, которая складывалась веками и была еще при всех ее слабостях довольно прочной. Если Селим, будучи радикально настроенным султаном, надеялся преуспеть в политике реформ в собственной империи, он должен был сначала реорганизовать базовую структуру существующих османских институтов, по сути создать новое государство с новым механизмом исполнения решений и силой, способной провести их в жизнь. Такая реконструкция подразумевала бы прежде всего ограничение, по распоряжению всемогущего и уважаемого султана, власти шейх-уль-ислама и его улемы, сил самого ислама. Селим не был таким сувереном, да и во времена его правления такая цель была еще недостижимой. Все, что он мог сделать как правитель, опережающий свое время, — это попытаться внести некоторые новшества в традиционную структуру, но и это ему не удалось.

Политика реформ Селима, на проведение которой у него не хватило сил, отражала взгляды меньшинства окружающей его элиты, которое было немного больше, чем в предшест вующий реформаторский «век тюльпанов». Значительное и всемогущее консервативное большинство состояло из армии, раздутой и коррумпированной бюрократии и улемов, которые, как традиционный голос ислама, были получателями доходов от реформ самого Сулеймана. Они все еще сохраняли внутренний баланс сил, в чем Сулейман утвердил их и закрепил права.

Но с тех пор управленческая элита лишилась своих положительных качеств, нещадно эксплуатируя данную ей власть и злоупотребляя ею, торгуя должностями, привилегиями и благосклонностью, занимаясь ростовщичеством, откупным налогообложением, незаконным присвоением земельных наделов, периодическим контролем над религиозными учреждениями. На более низком уровне многие тоже занимали паразитические позиции и, как янычары, вели коммерческую деятельность. Каждая из этих групп, в которой очень многим было что терять в случае перемен, имела общую цель — любой ценой сохранить существующее традиционное положение и то влияние, которое им принесло богатство.

Эта элита являла собой монолитный блок, достаточно сильный, поскольку он был свободен от вызывающих раскол классовых интересов. В стране, где промышленность все еще оставалась в зачаточном состоянии, а торговля в основном была отдана на откуп иностранцам, не существовало элемента социального и экономического раскола, подобного тому, что вызвал Французскую революцию и в грядущие века вскармливал революционный дух в других странах. Реформаторское меньшинство, не имея за собой подобной «группы давления», становилось в результате все более изолированным и зависящим от милости консервативных элементов, попытайся эти люди или подчинить себе правителя, или же силой заставить его уйти.

Такой, благодаря франкофильской политике, оказалась судьба Селима III. Хотя его реформы были отвергнуты, тем не менее этот султан дал импульс притоку новых идей с просвещенного Запада. После него этим идеям приходилось постепенно проникать в крепость ислама, непрестанно расширяя свои горизонты и неторопливо превращаясь на протяжении XIX века из пересыхающего ручейка в полноводный поток. Французская революция в конечном счете должна была со временем взрастить в этой невозделанной почве новые принципы. Это «свобода», которая в мусульманской среде представляла прежде всего правовую концепцию, но со временем должна была приобрести политическое значение. «Равенство», которое изначально было неуместно в обществе с сильными благотворительными традициями, укорененными в исламе, и без неприемлемого уровня богатства и социальных привилегий. И еще «братство», которое должно было принять форму национальной принадлежности по всей Османской империи с ее христианскими меньшинствами и в мире ислама в целом.

Парадоксально, но тем временем нравственное отступление от принципов ислама, который все же продолжал оставаться доминирующей общественной и политической силой, оказалось на какое-то время больше объединяющим, чем разъединяющим в своем воздействии на современный османский режим. В стагнации в конечном счете имелась определенная негативная сила. Как позже острил один просвещенный турецкий дипломат: «Наше государство является сильнейшим государством. Ведь вы пытаетесь устроить его крах извне, а мы — изнутри, но оно все равно не разваливается».

Глава 30

Махмуду II, в то время единственному из оставшихся в живых наследников мужского пола Османской династии, предстояло править в течение долгого времени и проявить себя решительным султаном-реформатором. В беспокойном веке, в котором ему довелось жить, Махмуд занимает положение достойного преемника Мехмеда Завоевателя и Сулеймана Законодателя. В своей роли проводника внутренних реформ Махмуд любил видеть себя Петром Великим Османской империи. Хотя его мать, возможно, была француженкой, султан Махмуд не знал ни одного европейского языка, и полученное им традиционное исламское образование не дало ему прямого доступа к идеям Запада. Но в юности на него сильное влияние оказал Селим III, его кузен и доверенное лицо, особенно во время короткого перерыва между отстранением от власти Селима и затем его брата, Мустафы, когда оба пребывали в «Клетке». Махмуд хорошо понимал, что, если он унаследует трон Селима, ему придется терпеливо дожидаться благоприятного момента, поскольку военные и религиозные круги империи единодушны в противостоянии переменам. Фактически должно было пройти почти два десятилетия, прежде чем Махмуд смог восстановить достаточно сильную власть султаната, чтобы продолжить политику реформ, которую он считал жизненно важной для сохранения империи.

А пока он вынужден был заниматься вопросом османского конфликта с Россией. Наполеон, предвидя неизбежное разрушение Османской империи, бросил своих османских союзников, заключив за их спиной союз с русским царем Александром. Подписанный в 1807 году договор был нацелен на раздел Европы между Россией и Францией и не учитывал интересов Англии, союзника царя. Требуя прекращения военных действий между Турцией и Россией, два могущественных императора вынашивали тайные планы расчленения и раздела между ними Османской империи. Ее территории, главным образом, должны были ограничиться Азией, к России отошла бы большая часть Восточных Балкан, с компенсацией для Австрии на западе. Франция получила бы Албанию, Грецию, Крит и другие острова архипелага с перспективой дальнейшей экспансии на Восток. Если Порта откажется от посредничества французов, Франция могла бы объединить усилия с Россией, чтобы освободить Европу «от ига и притеснения турок». В результате Порта при содействии Франции договорилась с Россией о перемирии, которое должно было продлиться два года, без соглашения о мире. По истечении этого срока военные действия могли быть возобновлены с обеих сторон.

Между тем после убийства Мустафы IV и восхождения на трон бездетного Махмуда II царь Александр не исключал возможности прекращения османской династической линии и последующих легких изменений в пользу России. Русский царь всячески стремился ускорить раздел империи. А пока он предпочел требовать Константинополь и Дарданеллы, которые по секретному договору не отходили ни к одной из договаривающихся сторон. На такую уступку Наполеон, как в том тщетно пытался убедить Александра французский посол в Санкт-Петербурге, не мог согласиться ни при каких обстоятельствах. На посла Франции не произвели впечатление заявления царя, что Константинополь, провинциальный город на краю его империи, был не более чем дверью в его собственный дом, ключами от которого он желал бы владеть.

Французский посол предположил, что город и берега пролива должны остаться свободными территориями. Но представитель России требовал Константинополя — столицу греческой ортодоксальной церкви и, следовательно, естественной и исторической империи Востока. Француз настаивал, что, если город действительно будет уступлен, Франция должна получить Дарданеллы и их берега, ибо это классический путь крестоносцев в Сирию. Русские, однако, отвергали притязания Франции на свободный проход между Черным и Средиземным морями.

Возникший таким образом тупик заставил Наполеона отказаться от эфемерной мечты о франко-русском дуумвирате, разделе и управлении Османской империей. Чтобы уклониться от проблемы, французский император изменил курс, оправдывая отсрочку боязнью риска, что богатейшая из его добыч — Египет — может попасть в руки англичан. Взамен в 1808 году в Эрфурте он пересмотрел свой союз с Россией против Порты, признав в качестве quid pro quo за ее разрыв с Англией ее право на Валахию и Молдавию, которые ее армии временно оккупировали. На это французы ожидали реакции англичан.

Обеспокоенная этим подтверждением господства России над дунайскими княжествами Австрийская империя предприняла посреднические усилия, чтобы обеспечить в качестве противовеса франко-русскому союзу примирение Англии и Турции. Несмотря на угрозу со стороны Франции, оно было достигнуто в 1809 году, подписанием договора о Дарданеллах. В результате между Россией и Турцией снова вспыхнула война. Русские выступили против плохо организованных и значительно сократившихся турецких вооруженных сил. Они переправились через Дунай из Валахии, чтобы захватить крепости на его правом берегу, включая Силистрию, но встретили сопротивление армии великого визиря, стоявшего с войсками в укрепленном лагере в Шумле. Русские не смогли перейти через труднодоступный Балканский хребет и, только преодолев продолжавшееся сопротивление боснийской армии, взяли Рущук.

К 1811 году, когда союзу с Наполеоном пришел конец, русские ожидали его вторжения с Запада и перешли на Дунайском фронте к обороне. Теперь Россия нуждалась в мире с Портой, и летом 1812 года, всего за несколько недель до похода великой армии Наполеона на Москву, в Бухаресте был подписан мир. По этому договору пограничной рекой между Россией и Османской империей стал Прут. Царь вернул султану оставшуюся часть Молдавии и всю Валахию, но сохранил за собой Бессарабию с ее выходом к устью Дуная. Слишком поздно Наполеон, руководствуясь собственными интересами, попытался вновь заручиться дружбой турок, требуя, чтобы султан выступил против России на Дунайском фронте, обещая взамен гарантировать безопасность Молдавии и Валахии, а также возвращение Османской империи Крыма. Под нажимом Британии турки твердо решили сохранять мир с Россией, больше не доверяя Наполеону, тем более что им стали полностью известны все его прежние планы расчленения Османской империи.

Больше всего от Бухарестского договора пострадали сербы, которым Россия оказывала покровительство. Они действительно получили гарантию амнистии для мятежников и смутное обещание собственного внутреннего управления. Но все это, по сути, нейтрализовалось возвращением султану Белграда и других крепостей, в которых должны были стоять турецкие гарнизоны, а также сносом всех других крепостей, которые сами сербы успели за это время построить. В следующем году, после падения Наполеона, турки вновь превратили Сербию в вассальное государство.

Империя, которую Наполеон и Александр преждевременно поделили, пережила их обоих еще на целый век. Но во времена Махмуда Османская империя продолжала уменьшаться в размерах, сохраняя, несмотря на упадок, свои «внутренние органы», хотя и теряя раскинувшиеся далеко «конечности». Первой из ампутированных конечностей стала Греция. Греческое национальное движение датируется началом XIX века. С первых дней оно приняло неопределенную форму культурного возрождения. В этом проявился греческий ренессанс в классической традиции, питающийся идеями либеральных философов Французской революции и опирающийся на общее распространение знаний среди греков, как и среди просвещенных турок, начиная со времен Селима III. Оно приняло форму более совершенного образования, которое богатые греки смогли наладить при посредстве школ, возобновивших преподавание греческой истории, а также с помощью распространения книг, отпечатанных на греческом языке за границей.

Во всем этом присутствовали семена освобождения и возрождения национального духа греков. Свою роль играли и жившие на Западе эмигранты. Также внутри самой империи действовали греки-фанариоты, состоявшие на службе Порты, и богатые общины греческих купцов в Стамбуле, Салониках, Смирне и на различных островах Греческого архипелага. На некоторых из этих островов, особенно на Хиосе, где турки сохранили разумную систему управления действовавшей здесь ранее привилегированной Генуэзской компании, которой руководили местные чиновники и солдаты, по сути существовало самоуправление. То же самое можно сказать о трех «мореходных островах» — Гидра, Спеце и Псара, морских общинах, моряки которых имели свои доли в судах и грузах и которые были своего рода «питомниками» для будущего греческого флота.

Таким образом, в прибрежных частях страны имелось немало греков, которые поддерживали тесные и постоянные контакты с Западом.

Внутри материковой части Греции преобладали менее гибкие настроения. Османская администрация сохраняла жесткий контроль над населением, направляемый не на поддержание благосостояния и обеспечение безопасности, а на сбор налогов, нередко к выгоде коррумпированных пашей, эти налоги вводивших. Но прямое вымогательство турецких чиновников было в каком-то смысле меньшим из зол. Куда хуже был контроль греческих официальных классов — землевладельцев, принявших ислам ради сохранения своей собственности и власти, или чиновников из местной администрации, старейшин и старост, примасов и коджа-баши (старост) деревень и поселков. Их задачей, как агентов турецких чиновников, было обеспечение поступления налогов от соответствующих общин, и в качестве откупщиков они усвоили методы своих османских хозяев. Пользуясь привилегированным положением для поддержания законности и порядка и нередко злоупотребляя им, они часто были жестокими притеснителями своих христианских единоверцев.

По-своему угнетающим было и христианское духовенство, консервативное в своих воззрениях, которое, как часть общественной организации, пользовалось покровительством султана и обладало широкой властью над греческим населением. Отсюда преобладание — среди духовных лиц, землевладельцев и местных чиновников — шкурных интересов греков, которым было что терять, окажи они поддержку любому переходу от греческого культурного ренессанса к греческой политической революции с требованием независимости. Поэтому идея греческой нации, в отличие от греческой религии и языка, приобретала конкретные формы намного медленнее.

С течением времени этот процесс активизировался, стимулируя использование военной силы для достижения национальных целей, и его представителей среди греческого населения оказалось два. Первыми стали клефты, дикие, не признающие никаких законов банды, которые с давних пор скитались по горам, избегая подчинения туркам и живя за счет грабежей и насилия. Их традиционная профессия разбойников теперь воспринималась греками не как простая жажда наживы, а как почетное и законное средство борьбы против тирании турок. Тем самым они стали патриотическим центром борьбы за греческую национальную идею. Клефты действовали в отдельных горных районах материка — в Морее, Эпире и Румелии, помимо Крита и других островов, и возглавляли их влиятельные наследственные вожди, которым суждено было стать политическими лидерами предстоящей революции. Турки вооружили против них христианскую жандармерию, арматолов, которые на деле нередко принимали сторону клефтов.

У клефтов имелись аналоги на море среди не знающих страха островных и прибрежных пиратов, которые жили пиратством, так же как и их сухопутные собратья жили грабежом. Присущий тем и другим дух авантюризма черпал примеры и опыт из морских и сухопутных операций англичан, которые привели к захвату Ионических островов у Наполеона в 1814 году. Водружение на этих островах британского флага помогло стимулировать стремление к свободе, вызвав революцию на материковой части Греции.

Но для успеха восстания его необходимо спланировать и систематически координировать. Здесь важную роль сыграло сообщество греческих купцов с его широкими связями, как в Греции, так и за рубежом. Его организационным центром стала «Филики Этерия», или «Общество друзей», изначально — продукт неудачного восстания греков против турок при поддержке русских в 1770 году. Его основателем в конце XVIII века стал греческий национальный поэт Ригас Фереос. Валах, то есть румын по происхождению, он мечтал, более как поэт, нежели реалист, не только об освобождении Греции, но и о многонациональной балканской федерации автономных христианских государств, Византийской империи в миниатюре, официальным языком которой был бы греческий язык, а религией — греческая ортодоксия. Он искренне считал, что сербы, болгары, албанцы и румыны с готовностью обнажат мечи в христианском единстве за дело греческой свободы. Кара Георгий и лидеры первого христианского восстания против султана также были посвящены. Казнь Ригаса турками привела к упадку его «Этерии». Но в 1814 году она была возрождена, но не в Греции, а в России, тремя греческими купцами из Одессы. В самих Афинах прикрытием было греческое литературное общество. Оно распространяло свои идеи среди образованных греков, не вызывая подозрений турок.

Тем не менее деятельность общества была слишком смелой и стала общеизвестной по мере того, как оно начало открывать свои отделения и рассылать агентов по всей Европейской Турции и городам Малой Азии. Оно переросло в конспиративное общество свободных каменщиков с собственной изощренной иерархией, секретными знаками, таинственными ритуалами и торжественной клятвой верности. Его заговоры и интриги подстрекали к мятежным действиям жителей Балкан. Среди членов общества были русские офицеры, а его сторонники получали заверения русских консульских агентов, обещавших покровительство, что общество окажет им военную поддержку в случае восстания. Греки полностью полагались на подобные заверения.

Возглавить «Этерию» сначала было предложено графу Иоанну Каподистрии уроженцу Корфу, обладавшему большим влиянием и престижем на службе у царя в Санкт-Петербурге. Именно он от имени царя подписал соглашение об английском протекторате над Ионическими островами. Когда Каподистрия отказался от предложения, руководство обществом было возложено на Александра Ипсиланти, грека-фанариота, из семьи которого происходили господари Молдавии и Валахии. Более того, он был личным адъютантом царя, служившим с честью и достоинством в русской армии. В 1820 году общество назначило его «генералом уполномоченным высшей власти».

Решив начать свое восстание на севере, Ипсиланти, скорее проявляя авантюризм, чем руководствуясь доводами рассудка, повел сборное войско через Прут — теперь бывший границей между Российской и Турецкой империями — в Молдавию и Валахию. Не скупившийся на громкие заявления и артистичный в выражениях чувств, он тем не менее не обладал практическим опытом и знанием людей. Ипсиланти искренне рассчитывал на дух единства между румынскими и греческими христианами, которого на самом деле не существовало. Приветливо встреченный господарем Молдавии, «уполномоченный высшей власти» практически не получил поддержки для дела эллинов в Валахии, где местный повстанец просветил его, сказав: «Греция принадлежит грекам, а Румыния — румынам». Царь отрекся от него и уволил из армии. Вселенский патриарх отлучил его от церкви. Турки направили к Бухаресту армию, которая смела его «святой батальон», а сам Ипсиланти укрылся на территории Австрии, где император заключил его в тюрьму. Таким, по иронии судьбы, был конец правления в дунайских княжествах греков-фанариотов, который стал рождением румынской независимости с правлением господарей, выбираемых из румынских бояр.

В это же время родилась и независимость Греции, достигнутая посредством серии скоординированных восстаний, охвативших значительную часть территории страны. Эти восстания были подняты при посредстве «Этерии» с направлением в Грецию фанариотов и других лидеров, включая брата Ипсиланти — Дмитрия, который должен был руководить восстанием в Пелопоннесе. Множество людей, вдохновленных идеей независимости, отправились туда по собственной воле, устанавливая контакты с руководителями повстанцев прямо на местах. Восстание началось с прокламации митрополита Патраса (Патр) 25 марта 1821 года.

Для восстания это время было удачным. Султан Махмуд, диван которого, казалось, ничего не ведал о возможности такого опасного поворота событий в Греции, выбрал этот момент, чтобы заняться окончательным подчинением своего номинального вассала в Эпире Али-паши, мятежного Льва из Янины. Али с помощью своей албанской армии настолько укрепил свою власть и расширил владения, что, в сущности, мог претендовать на роль независимого монарха, и, между прочим, был признан в качестве такового Наполеоном. В 1819 году он с триумфом овладел важным портом на Адриатике — Паргой. В следующем году Исмаил, тоже албанец и личный враг Али, сбежал от него под защиту Стамбула, где султан сделал его одним из своих камергеров. Али послал вдогонку двоих наемных убийц, которые были арестованы при попытке застрелить Исмаила. Это дало султану Махмуду давно ожидаемый повод раз и навсегда сокрушить своего врага. Султан официально объявил Али мятежником и человеком вне закона, пожаловал его пашалык Исмаилу, его несостоявшейся жертве, и под его командованием немедленно начал войну против Али. Поскольку Али, теперь уже «загнанный лев», упорно держался на протяжении почти двух лет, султан вызвал своего проверенного и беспощадного военачальника в Морее Киршид-пашу и его войско, чтобы завершить кампанию. Они в конце концов нанесли поражение и уничтожили старого мятежника, который укрылся в своей расположенной на озерном острове крепости. Его голова вместе с головами троих сыновей и внука была отправлена султану в Стамбул.

В результате крепости в Морее остались сравнительно незащищенными, и греческие повстанцы сумели внезапно атаковать и сломить сопротивление большинства оставшихся в них гарнизонов. Действуя согласованно с ними на море, греческие пираты с их смертоносными, маневренными брандерами обеспечили контроль над всеми ключевыми портами побережья. Это ограничило возможности снабжения и переброски турецких подкреплений, оставив для них только наземные коммуникации, пролегавшие по гористой, удерживаемой партизанами местности. Из островов повстанцы удерживали Спеце, расположившись на котором богатая вдова-гречанка организовала блокаду залива Нафплиона лично и за свой собственный счет, а также Псару и, со временем, Гидру, благодаря капитану судна, который поднял людей против их собственных греческих примасов.

По всему полуострову популярная песня восставших «В Морее не должно остаться ни одного турка» спровоцировала массовые кровожадные нападения на мусульман. Восстание перекинулось через Коринфский залив, где «неверные» горожане Ливадии были жестоко убиты. Крестьяне преодолели наскоро возведенную стену, чтобы захватить Афины, в то время незначительный провинциальный городок с десятью тысячами жителей, который был личной собственностью султана. Но афинский Акрополь, дополнительно укрепленный после осады венецианцами, держался еще больше года. На западе восстание вспыхнуло в Месолонгионе. На севере огонь восстания разгорелся среди «отрогов Пелиона» и на трехпалом македонском полуострове Халкидики, причем на горе Афон обитатели монастырей с готовностью вооружились ради и религиозного и национального дела. На Крите, острове с преобладающим мусульманским населением, отряд критских янычар, фанатичных мусульман греческого происхождения, совершил ряд зверств в отношении христиан. Они зашли настолько далеко, что убили митрополита Кандии и пять епископов на алтаре кафедрального собора города. Это спровоцировало возмездие — восстание воинственных горцев-сфакийцев, которые смогли на некоторое время блокировать порт Ханья.

Султан Махмуд не принадлежал к числу тех, кто готов безропотно терпеть демонстративное неповиновение своей власти. Когда его армии оправились от первого шока неожиданности, он отомстил грекам за массовое убийство турок в Морее столь же варварским способом. В Стамбуле он казнил греческого драгомана Порты и других видных фанариотов. В ответ на зверства греков в Триполице (Триполисе) он повесил греческого патриарха — уроженца Мореи — на воротах его собственного дворца в пасхальное воскресенье, оставив тело на три дня и лишь после этого разрешив снять его презренным евреям и выбросить в море. Когда перед Хиосом брандер из мятежного греческого флота уничтожил турецкий флагман вместе с адмиралом и командой, турки отомстили разрушением процветающего острова, продав в рабство или изгнав население численностью почти сто тысяч христиан. Турки в целом добились успеха в подавлении восстания к северу от Коринфского залива, но не смогли добиться прогресса в главном — вооруженном вторжении в Морею.

Греки же, вместо того чтобы закрепить свои военные успехи и преимущества, слишком поспешно втянулись в политические проблемы местного конституционного правительства. В каждом занятом ими районе они созывали ассамблею — сенат в Мессении (Мессинии), «Центральное правительство» — в Пелопоннесе, другие выборные институты управления в восточных и западных частях Румелии. Эти органы включали соперников в борьбе за власть с разными интересами и целями — примасов, землевладельцев, верхушку церкви, фанариотов, купцов с островов и клефтов, которые оставались законом сами для себя. Единство среди них было напрасной надеждой, поскольку они пока еще не ощущали себя греками в национальном смысле слова.

Первая попытка объединить их интересы в рамках центрального правительства Греции была предпринята после падения Триполиса. Вблизи Эпидавра Дмитрий Ипсиланти созвал Национальное собрание. Затем в первый день нового, 1822 года была провозглашена конституция, включавшая в себя полный объем законодательных и исполнительных уложений, основанных на республиканских принципах. Она была составлена главным образом Александром Маврокордато, способным фанариотским лидером повстанческой ассамблеи в Месолонгионе, на Западе, который стал президентом. Ипсиланти между тем отошел на второй план. Но для людей, только теперь освобождавшихся от вековечного восточного деспотизма, более того, связанного традиционной лояльностью к противоборствующим группам внутри собственных общин, подобный эксперимент в либеральных конституционных искусствах Запада оказался явно преждевременным.

Позднее, в 1822 году, основной порт Восточного Пелопоннеса и его естественная столица Нафплион (Навплия) пал перед греческими повстанцами в лице лидера клефтов Колокотрониса. Он отказался санкционировать встречу Национального собрания в Нафплионе, и, когда оно собралось в другом месте и попыталось ограничить его власть, ответом стало похищение четырех членов правительства. Остатки правительства вынуждены были перебраться на отдаленный мыс, прикрываемый островами Гидра и Спеце, и избрали своим президентом богатого жителя острова Гидра Кондуриотиса, албанца по происхождению, но оставив Колокотрониса действующим правителем Мореи. Очень скоро стало очевидным, что ни один грек не подчинится власти другого грека. Из этого следовало, что решение необходимо искать в приглашении суверенного правителя с Запада.

С самого начала греки слишком полагались на поддержку Запада.

В отношении военной помощи они очень скоро были разочарованы. Ведь после поражения Наполеона западные державы вместе с Россией нуждались в мирной передышке. Как антиреволюционная «лига суверенов», они поддерживали подобие мирного единства на предстоящее десятилетие. Следовательно, ни Британия, ни Австрия, ни, к ее облегчению, Россия (несмотря на все ее подразумеваемые обещания) не собирались сражаться за дело греческого национализма. Когда восстание началось, эти державы дружно осудили его, а в 1822 году на объединенной конференции в Вероне отказались принять греческих делегатов, как революционеров.

Но среди их подданных нарастал новый романтический дух филэллинизма, представлявший греков не просто угнетаемыми христианами, но храбрыми потомками героев классического века. Энтузиазм к Элладе подогревался в них путешественниками по Европе, коллекционерами древностей, классическими учеными, интеллектуалами, писателями и поэтами. Они раскрывали глаза цивилизованного мира на эту колыбель цивилизации, все еще населенную (что бы ни говорили ученые-скептики) греками прошлого, мечтающими о возрождении Эллады.

В деловом мире «эллинский призыв» распространялся колониями греков-купцов в столицах западных государств и России. Их усилия привели к формированию филэллинских комитетов для сбора средств на нужды революции. Богатые экспатрианты, особенно в России, вложили значительные средства, в то время как ищущая приключений молодежь, не только из Европы, но и из Америки, вливалась, нередко вопреки желанию собственных правительств, в ряды добровольцев, чтобы сражаться за дело греков. Как язвительно заметил Уильям Коббет, греческая революция была «войной устроенной поэтами и биржевыми маклерами в пользу России».

Самым выдающимся среди этих поэтов был лорд Байрон, который впервые посетил Грецию в 1809 году и вскоре обессмертил ее в стихах. Он перевел революционную военную песню Ригаса и в Италии подружился с Маврокордато. В 1823 году, по пути в Грецию, он приехал на остров Кефалиния, где пробыл пять месяцев. «Не верьте франкам в отношении свободы», — предупреждали греков раньше, когда они просили о военной помощи. Теперь он прибыл к ним, как носитель финансовой помощи в виде шестизначного займа от греческого комитета в Лондоне.

Разобщенность среди повстанцев к этому времени перешла в гражданское противостояние. Когда Байрон ступил на греческую землю в Месолонгионе в 1824 году, он обнаружил, что грек сражался с греком в новой Пелопоннесской войне. Она велась между сторонниками Колокотрониса и Кондуриотиса, причем их соперничающие правительственные ассамблеи были соответственно на материке и на побережье и островах. Это едва ли удивило или лишило иллюзий лорда Байрона. Романтик эллинского дела, он был реалистом в оценке всего греческого характера. Те, кого видел поэт вокруг себя, были людьми, лишь частично освободившимися от деморализующей тирании и теперь ссорившимися друг с другом относительно наилучшего средства ее замены. Более того, они были слишком склонны следовать либеральной теории в ущерб работающей практике.

Непосредственной задачей для Байрона стало положить конец этим спорам, и в этом он сразу же преуспел. Согласно его указаниям, расходование английских фондов доверялось только Кондуриотису. Чтобы спасти свою долю, Колокотронис сдал Нафплион. Но через несколько месяцев гражданская война вспыхнула вновь. Колокотронис выступил против Кондуриотиса, но был схвачен и заключен в тюрьму на острове Гидра. Маврокордато в большом раздражении сошел со сцены. Английский заем, собранный для обороны от турок, был таким образом растрачен на внутреннюю ссору между греками. Лорд Байрон, предоставивший заем, был избавлен от лицезрения такого исхода своих усилий; он умер от малярийной лихорадки в болотах Месолонгиона. Поэт умер как мученик греческого дела и навсегда остался греческим героем. Его смерть сохранила и усилила в Европе пламя филэллинизма, тем самым помогая верить, что наступит день, когда греческая нация будет признана и поддержана цивилизованным миром.

* * *

На этой первой стадии война за независимость Греции, несмотря на все сопровождавшие ее внутренние споры, в целом оказалась успешной. Успех греков был настолько впечатляющим, что в 1825 году султан осознал недостаточность собственных сил, чтобы победить их в одиночку. Более того, он не смог собрать подкрепления в своих азиатских провинциях. Тогда султан призвал на помощь своего могущественного вассала Мехмеда Али, паши Египта албанского происхождения. Со времен Наполеона его армия готовилась и вооружалась по европейским образцам. Эта армия уже послужила султану Махмуду, подавив восстание в Аравии. Теперь султан призвал Мехмеда Али помочь ему разгромить восстание греков. Взамен султан обещал сделать его пашой Крита и Пелопоннеса, тогда как сам Мехмед Али вынашивал далекоидущие планы на пашалык Сирии.

Сын Мехмеда, Ибрагим-паша, был в результате направлен из Александрии во главе флота, сильнейшего из всех доселе спущенных на воду неевропейской державой в Средиземноморье. Он прошел мимо Крита к укрепленному порту Модон, что на самой западной оконечности Мореи. Здесь Ибрагим разместил свою штаб-квартиру, тем самым положив начало второму этапу греческой войны за независимость. Три года его отлично вымуштрованные войска господствовали на Пелопоннесе. Отвоевывая для турок то, что те уступили грекам, они сеяли страх и опустошение и в итоге восстановили турецкий контроль над большей частью страны. Это подтолкнуло греков к некоторому единству. Колокотронис был освобожден и восстановлен в звании главнокомандующего вооруженными силами в Морее, где он потерпел одно за другим два серьезных поражения от Ибрагима.

Затем, в 1826 году, Ибрагим перебросил свои войска в континентальную Грецию, чтобы поддержать турецкого военачальника Решид-пашу в осаде Месолонгиона. Здесь его военно-морские силы полностью изменили ситуацию, не допустив входа в гавань греческого флота, спешившего на помощь городу, заставив греческий гарнизон вместе с большим количеством гражданского населения сопротивляться с отчаянием обреченных. Тем не менее греки потерпели неудачу.

Падение Месолонгиона привело к падению правительства Кондуриотиса и к последующему периоду внутренней вражды между двумя соперничающими ассамблеями и президентами. До этого, однако, Кондуриотис официально пригласил двух способных британских офицеров — сэра Ричарда Черча, ирландца по происхождению, и лорда Кохрейна, шотландца, командовать соответственно греческой армией и флотом. В качестве условий своей службы они настаивали на примирении между двумя соперничающими фракциями. В итоге новое заседание Национального собрания, имея новую конституцию, избрало на должность президента Каподистрию, человека властного и сильного духом. Тем временем Решид-паша начал длительную осаду Афин, Акрополь которых, после неудачной попытки лорда Кохрейна освободить его, в июне 1827 года попал в руки турок. Это событие, завершившее покорение континентальной Греции, казалось, говорило об окончании войны за независимость.

Но это был не конец. Настало время, после шести лет кровопролития, для вмешательства европейских держав. Среди них русские оказались самыми активными в своем давлении на турок. Австрийцы, такие же империалисты при Меттернихе, отдавали предпочтение подавлению восстания. Британцы и французы опасались последствий новой Русско-турецкой войны. При этом Франция начиная с 1824 года имела либерального суверена в лице Карла X. Военно-морские силы Франции и Великобритании в Средиземном море видели в греках гарантию против пиратства.

Правый консерватизм тори в Англии уступил место более либеральной политике с падением лорда Каслри и заменой его на этом посту либерально настроенным Джорджем Каннингом, родственник которого, эллинофил Стрэтфорд Каннинг был назначен послом в Порте. Сознание англичан было возмущено рассказами о зверствах Ибрагим-паши, пользовавшегося дурной славой человека, который порабощал греков, имея в виду заселить Пелопоннес египтянами. Общественное мнение было больше всего взбудоражено героической жертвой лорда Байрона.

Первой задачей европейских держав было определение будущих границ и статуса Греции. Предварительное решение было достигнуто весной 1826 года с подписанием в Санкт-Петербурге протокола между Британией и Россией, призванного положить конец кровопролитию и обеспечить примирение турок и греков. Стороны согласились с принципом обретения Грецией не независимости, а, взамен выплаты султану ежегодной дани, права автономного ведения своих внутренних дел.

Осенью того же года греки обратились с просьбой включить Францию в число стран, подписавших договор. По инициативе Каннинга, который вскоре после этого скончался, такой договор был подписан в Лондоне в июле 1827 года, месяц спустя после падения Афин. Опираясь на договор, три державы предложили Турции посредничество. В случае отказа Порты от этих услуг они оставляли за собой право установить с греками дипломатические отношения, включая обмен консулами и признание мятежных провинций в качестве независимого государства. Это было принято греками, но безоговорочно отвергнуто султаном. Категорически не желавший мириться с реальностью, Махмуд отверг это предложение, как вопиющее нарушение иностранцами его всеобъемлющих законных прав суверена. Отказываться от этих прав или менять их он не был согласен ни при каких условиях.

Договор предусматривал перемирие, которое должно было быть гарантировано объединенным флотом, «не принимающим, однако, никакого участия в боевых действиях». Русские послали на Средиземное море флот, где совещались адмиралы трех держав, сбитые с толку как неясностью полученных инструкций, так и трудностью установления контактов с Ибрагимом, который, ссылаясь на продолжающуюся агрессию со стороны греков, отказывался от перемирия без приказания султана.

Наконец после блокады адмиралы ввели флот в залив Наварино и стали настаивать — демонстрируя силу, но договорившись между собой не открывать огонь, если турки не выстрелят первыми, чтобы Ибрагим принял условия перемирия и отплыл обратно в Александрию.

К несчастью, египетский корабль обстрелял беспалубное судно султана, перевозившее делегатов. Французский флагман немедленно ответил ружейным огнем, за чем последовал большой морской бой. В нем флот Ибрагима был почти полностью уничтожен. Это было одно из самых тяжелых поражений морского флота Османской империи после Лепанто.

Русские и французы были удовлетворены. Для Меттерниха это была «ужасная катастрофа». Для герцога Веллингтона, вскоре ставшего премьер-министром, это было «неуместное событие», за которое герцог Кларенс (в скором времени король Вильгельм IV) тем не менее наградил британского адмирала Эдварда Кодрингтона рыцарским орденом Бани — позже, под другим предлогом, отстранив его от командования флотом. Греки ликовали. Теперь наконец они получили свободу.

Каподистрия, новый президент Национального собрания, с момента своего избрания путешествовал по европейским столицам, чтобы заручиться поддержкой. В начале 1828 года он прибыл в Нафплион, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей и восставить мир. Первым делом он направил войска, чтобы освободить от Ибрагима те территории, которые он намеревался потребовать для нового государства. В этом он добился лишь частичного успеха. Затем президент утвердил свою личную власть с помощью назначения нового правящего органа Панэллиона под своим фактическим контролем. Он дал обещание в свое время созвать новое Национальное собрание, согласно новой конституции, а пока «правил» сам через секретариат, игравший роль кабинета министров.

Англичане добились от Мехмеда Али обещания вывести войска Ибрагима. Те их подразделения, которые еще оставались на местах, были в конце концов изгнаны французской армией, после того как они сровняли с землей столицу Мореи Триполис. Затем, отсрочив окончательное урегулирование, между Россией и Турцией вспыхнула новая война.

Уже на протяжении нескольких лет русские оказывали дипломатическое давление на турок. В 1826 году они навязали Порте унизительную Аккерманскую конвенцию, которая подтверждала положения Бухарестского договора и дополняла их, к выгоде России, уступкой некоторых турецких крепостей в Азии. Конвенция предоставила молдаванам и валахам полный объем привилегий и новые политические права сербам. Теперь, когда турки потеряли в Наварино весь свой флот, уступив России превосходство на Черном море, воинственный царь Николай I стремился не к примирению, а к вооруженной конфронтации со «старым лукавым врагом Московии». Когда стало ясно, что он планирует вторжение в Турцию весной 1828 года, султан упредил его объявлением России войны в декабре 1827 года.

Следующей весной царь Николай лично повел свою армию через Прут. После захвата дунайских княжеств армия, еще до начала июня, переправилась через Дунай и осадила ряд крепостей, чтобы открыть себе путь к Балканским горам и за них, в направлении столицы султана. Турки, более грозные за крепостными стенами, чем на открытой местности, оборонялись едва ли не с прежней доблестью. Варна пала после отважной обороны, отчасти из-за предательства одного из турецких командиров, перешедшего на сторону врага с несколькими тысячами солдат, но главным образом благодаря господству России на Черном море. Выстояли Силистрия, а также Шумла, ключи к горным проходам.

Русские понесли тяжелые потери и в следующем году направили в район боевых действий более внушительные силы под командованием генерал-фельдмаршала Дибича, имевшего (по выражению барона Мольтке) «репутацию человека неодолимого успеха». Дибич впоследствии получил имя Забалканского, «перешедшего Балканы». В то время как небольшой отряд осаждал Силистрию, на этот раз успешно, главные силы русской армии выиграли генеральное сражение на поле Кулевче, перед Шумлой. В этом сражении большая армия турок потерпела поражение от меньшей по численности армии русских и была обращена в бегство, потеряв всю свою артиллерию.

После этого Дибич принял твердое решение перейти через Балканские горы, не считая обязательным предварительное подавление сопротивления Шумлы, которая все еще удерживалась ее гарнизоном, и уцелевшими при Кулевче. Пока турецкий командующий Решид-паша готовился к обороне крепости, Дибич оставил небольшой отряд, чтобы сдерживать турок, а сам повел основные силы в девятидневный форсированный марш по глубоким ущельям и труднодоступным перевалам горной цепи. Удивительно, но он смог выполнить эту задачу, практически не встретив сопротивления, поскольку Решид-паша, продемонстрировав полное отсутствие предвидения, снял все отряды, оборонявшие перевалы, для отражения ожидаемой атаки на Шумлу.

Преодолев таким образом почти непреступный до тех пор барьер, русская армия открыла путь для материально-технического снабжения русского Черноморского флота в Бургасе. Затем, ликвидировав несколько очагов турецкого сопротивления и взяв под защиту христианское крестьянство, тепло встретившее русские войска, русские появились на равнинах перед стенами Адрианополя, столицы Турции в Европе. Его гарнизон сдался без единого выстрела, с откровенным удивлением взирая на большую армию, внезапно появившуюся из-за горного барьера, который никто никогда до этого не преодолевал. В действительности за время этого сурового перехода русская армия сократилась до небольшой части своей былой силы, понеся большие потери от эпидемий дизентерии и чумы и общего истощения. У русских не было перспектив ни на получение подкреплений, ни на безопасный отход. Турки, если бы они так сильно не переоценили численность этой армии, могли бы попытаться уничтожить ее, имея немалые шансы на успех. Полностью осознавая эту опасность и полагаясь на решительную демонстрацию силы, Дибич готовился, при поддержке Черноморского флота, прикрывавшего фланг, предпринять поход на Стамбул и выйти к Босфору. Он немедленно перебросил свои войска на сотню миль вперед.

Паника и страх воцарились в столице, высвобождая скрытые силы беспорядка и мятежа. Султан вначале не терял самообладания, уверенный в силе своего гарнизона и призывая турок добровольно встать на защиту города. Он развернул священное знамя Пророка и заявил о своем намерении взять на себя командование войсками. Готовясь сделать это, султан появился перед народом, руководствуясь чьим-то опрометчивым советом, не верхом на коне, подобно защитникам родины прошлых времен, а в экипаже, «неслыханной и непристойной новинке», что погасило общественный энтузиазм. Главные министры дивана уговаривали его требовать мира. То же самое делали послы Англии и Франции, в равной мере не осведомленные о реальной слабости русских войск. В ответ на это давление султан, хотя по характеру он был далеко не малодушным, уступил. Он попался на блеф русских, чем спас Дибича от неминуемой катастрофы, и осенью 1829 года направил в его лагерь делегацию для переговоров об Адрианопольском мирном договоре.

Получивший желанную передышку русский генерал-фельдмаршал согласился на условия, которые казались обманчиво умеренными. Именем царя Россия отказывалась от расширения своих территориальных владений и возвращала большинство захваченных в ходе войны земель. Но она получила часть Молдавии и выход к дельте Дуная в районе Сулина, что давало ей эффективный контроль над рекой. Со сносом ряда крепостей река переставала быть передней линией обороны Османской империи. Молдавия и Валахия, хотя формально и возвращались под суверенитет султана, были фактически освобождены от него предоставлением автономии. Они получили право содержать свои собственные армии и назначать пожизненных господарей без вмешательства Порты в их дела. Большая часть мусульманского населения подлежала выселению. Фактическая независимость Сербии, за исключением крепостей Белграда и Оршовы, была также подтверждена. В Азии, где другой выдающийся генерал, Паскевич, одержал не менее существенные победы, туркам были возвращены Карс, Эрзурум и Баязид (Баязит, Баязет). Но русские оставили за собой другие крепости и на постоянной основе аннексировали Грузию наряду с некоторыми другими частями Кавказа.

Когда наступила очередь Греции, откуда турецкие войска к этому времени уже вывели, султан был вынужден принять условия Лондонского договора, которые ранее отвергал, наряду с любыми договоренностями, предложенными тремя державами. Это означало признание Греческого государства, как больше не подчиненного суверенитету султана, а полностью независимого. После ожесточенного спора с греками относительно границ в 1830 году была создана новая Греция — будущее королевство. Она включила значительную часть материковой Греции и многие острова, за исключением Крита. Султану были оставлены Фессалия и Албания в качестве пограничных провинций.

Новым государством должен был управлять наследственный монарх, имеющий титул суверенного принца Греции, выбранный со стороны, из правящих фамилий Великобритании, Франции и России. Первый выбор держав пал на энергичного принца Леопольда Саксен-Кобургского, зятя короля Георга IV. Его упорно отговаривал Каподистрия, который желал править сам, соблюдая интересы России, в качестве пожизненного президента. И Леопольд снял свою кандидатуру — с тем, чтобы позднее подтвердить масштаб своей личности в качестве бельгийского короля. Только после утраты власти и убийства Каподистрии в 1831 году гордыми маниотами, ненавидевшими его диктаторские манеры, греческая корона была пожалована принцу Ото, сыну филэллиниста короля Людвига Баварского. Официально признанный султаном, он стал первым королем эллинов и правил на протяжении жизни целого поколения.

Тяжелые потери, понесенные менее чем за десятилетие, стали для Османской империи невосполнимой утратой. Отчасти они были следствием непродуманного отказа султана в критический момент воспользоваться возможностью и добиться от трех европейских держав более приемлемых условий. Это в свою очередь стоило ему потери флота, Греции и фактической утраты других владений османов. С трагической иронией все это обрушилось на него как раз в тот момент, когда внутри страны султан энергично и успешно реализовывал далекоидущие реформы, призванные коренным образом изменить политическую структуру и социальные концепции Турецкого государства.

Глава 31

Махмуд Реформатор счел политически разумным терпеливо выждать семнадцать лет, прежде чем начать применять на практике свою грандиозную программу перемен. Он замахнулся на такую грандиозную задачу, как преобразование Турции из средневековой империи, основанной на принципах ислама, в современное конституционное государство, основанное на светских принципах Запада. То, что он запланировал, было разрывом с прошлым в форме создания новых институтов и более гибких концепций управления, как те, что развивались в это время в Европе.

Но подобно реформам прошлого — тех, которые проводили Мехмед Завоеватель и Сулейман Законодатель, — задуманное могло быть реализовано только с помощью жестких мер. В глазах Махмуда обязательным условием реформирования было возвращение султану той высшей власти, благодаря которой воля падишаха, будь то в его столице или провинциях империи, переставала оспариваться, как единственная и абсолютная вышестоящая инстанция. С годами султану Махмуду II удалось добиться этого права. Лишенный из-за ссылок или казней таких советников, какие помогали, к примеру, Селиму III, Махмуд достиг всего сам, посредством присущих ему выдающихся личных качеств — решительности, настойчивости и проницательности; благодаря масштабному мышлению и сосредоточенной работе ума, рационального и реалистичного в восприятии сути сложных проблем и способности систематизировать подходы к их решению. Но главное — Махмуд отличался сильным характером и непоколебимой энергией при подавлении противников внутри государства, однако это тормозило реформы его предшественника.

Во-первых, чтобы гарантировать полноту власти своего центрального правительства, султан должен был ликвидировать такую провинциальную автономию, которая могла бы эту власть ограничить. В империи, в любом случае уменьшавшейся в размерах из-за притязаний иностранных государств, Махмуд должен был по меньшей мере сдерживать силы внутреннего разрушения, восстанавливая сплоченность того уменьшавшегося целого, которое еще сохранилось. Медленно и терпеливо султан избавился от мятежных пашей. Затем он поставил себе целью преодолеть претензии, вызывающие распри, и урезать ведущие к злоупотреблениям привилегии «хозяев долин» и другой нелояльной местной знати.

Во-вторых, в своем стремлении к централизации, а значит, и к искоренению всех промежуточных источников власти между правительством и народом он начал работы по подавлению любой местной власти, опирающейся на наследование, традиции, привилегии или общественное согласие. В результате он вернул под контроль своей центральной суверенной власти значительные районы Анатолии и Румелии. Кульминацией этих действий стала безжалостная расправа с Али-пашой в Янине.

Таким образом был расчищен путь к ликвидации самого могущественного врага внутри Османской империи — корпуса янычар. Некогда ее непоколебимые защитники, янычары теперь разлагали само сердце империи. Реформирование было невозможно, пока не ликвидированы янычары — раз и навсегда. Султан Махмуд достаточно удачно выбрал момент для решающего удара летом 1826 года, сразу же после захвата Ибрагим-пашой греческой крепости Месолонгион. При этом современная армия его вассала Мехмеда Али явилась наглядным уроком, напоминая султану, если уж он не усвоил этого давным-давно, что империи необходима собственная современная армия, которой эти войска действительно могли бы стать прототипом. Его вассал после ликвидации мамлюков в Египте опережал любого султана в доказательстве того, что европейские стандарты военной дисциплины и обучения могли быть достигнуты мусульманскими войсками столь же успешно, как и христианскими войсками, и в целом успешно проводил политику реформирования армии, принесшую ему уважение и поддержку Запада.

Для того чтобы нанести удар янычарам, султан заранее подготовил собственные войска, предвидя жестокие уличные столкновения. Он сконцентрировал внимание на увеличении и усовершенствовании артиллерийских частей, поскольку только они могли обеспечить разгром янычар. Султан доверил командование офицерам, отобранным по принципу личной преданности, под началом генерала настолько беспощадного, что в последовавших кровопролитиях он получил прозвище Черный Дьявол. Готовые в нужный момент прийти на помощь, за Босфором ожидали азиатские войска. Теперь султан Махмуд, постепенно передавший высшие посты людям с государственным мышлением, готовым отстаивать его интересы, объявил в фетве, официально подписанной всеми заинтересованными лицами, о создании новых воинских подразделений, которые должны готовиться и оснащаться по европейским стандартам.

Хотя все эти решения основывались на «новом порядке» Селима III, султан благоразумно представил их не как продукт политики реформ, а как возрождение военного порядка Сулеймана, призванное вернуть Османскую империю к ее лучшим дням. Махмуд подчеркнул, что новые войска должны обучаться не христианами и иностранцами, а имеющими современную подготовку офицерами-мусульманами. Тем самым он обеспечил поддержку своих идей главного муфтия и улемы в совете, крайне необходимого элемента для священной войны против «неверных». Корпус янычар должен был сохраниться, но из каждого батальона, размещенного в столице, по сто пятьдесят человек выделялось в новые войска для прохождения обучения современным приемам военного дела.

Как и предвидел султан, янычары отказались принять эти условия. Они вновь перевернули свои походные котлы, традиционно демонстрируя неповиновение. Как и во время мятежа 1807 года, янычары толпами хлынули на ипподром, готовые устроить массовую резню, и двинулись на дворец султана, шумно требуя голов его главных министров, иными словами, действуя по прежнему, хорошо знакомому образцу. Но на этот раз султан основательно подготовился к встрече. Его войска и артиллерия были готовы действовать; основная масса народа объединилась в поддержку трона. Махмуд поднял священное знамя Пророка и призвал всех верующих объединиться вокруг него. Когда толпы янычар двигались по узким улицам, ведущим к Сералю, орудия открыли огонь со стен дворца, выкашивая в колоннах целые ряды гибнущих под разрывами крупной картечи. Артиллерийский огонь заставил янычар повернуть обратно к ипподрому, откуда после отказа прекратить сопротивление они разошлись по своим казармам и забаррикадировались, ожидая атаки.

Но ее не последовало. Махмуд не мог позволить себе такой риск. Вместо этого его тяжелая артиллерия обрушила на казармы тысячи снарядов, вызвав пожары, и в скором времени казармы были превращены в руины. Погибло четыре тысячи мятежников. Так, всего за полчаса с небольшим, с помощью современного оружия, было уничтожено основное ядро военной силы, существовавшей пять столетий. Она сначала терроризировала Европу, а затем стала собственным кошмаром султанов угасавшей Османской империи. Уничтожение янычар было завершено с той же жестокостью в провинциях, где были убиты еще тысячи человек. В тот же день султан объявил о ликвидации корпуса янычар. Само их название было объявлено вне закона, а знамена уничтожены.

Месяцем позже вне закона было объявлено братство дервишей Бекташи, которое на протяжении веков опекало янычар и нередко их подстрекало. Это сопровождалось разрушением обителей братства, публичными казнями его главных руководителей и ссылкой рядовых сторонников. Таково было «счастливое событие», как реформаторы его назвали, которое наконец избавило султана Махмуда от всей вооруженной оппозиции в пределах империи. После этого султан лично провозгласил формирование современной турецкой армии, получившей название Победоносное войско Мухаммеда.

После долгих лет терпеливой решимости, кульминацией которых стал один час беспощадных действий, сильный мудрый султан восстановил автократию своих ранних османских предков. Но он возродил таким образом прошлое лишь для того, чтобы создать новое будущее. Махмуд II не преследовал деспотических целей. Скорее он использовал деспотические средства ради достижения цели, которая по своей сути была прогрессивной.

После совершенного им «государственного переворота» наступил период просвещенного развития, в ходе которого султан осуществлял свои планы создания более гибкого и либерального общества. Махмуд начал сам и определил для своих преемников главные направления широкой программы преобразований, которая была направлена на постепенный подъем новой Турции в тесной близости с западной цивилизацией. Реалистично, хотя и с большим сожалением воспринимая утрату старых территорий османов, Махмуд должен был создать для меньшей по размерам империи, доставшейся ему в наследство, радикально иную структуру управления, устроенную так, чтобы придать империи новый импульс роста и остановить упадок.

Владения султана, как в Европе, так и в Азии, должны были стать Османским содружеством наций, сильным и достаточно единым, чтобы противостоять новым внешним угрозам, и вместе с тем достаточно гибким внутри, чтобы гарантировать интересы и верность различных народов и религий. Суть его внутренней политики, обеспечившей дальнейшее существование империи в XIX и XX веках, заключалась в учреждении новых принципов гражданского управления, нацеленных на постепенное разделение институтов государства и религии.

Когда Махмуд избавился от янычар, основной целью его деятельности стала военная реформа. Султан стремительно продвигался вперед в деле формирования своей новой армии. Вместо должности «ага янычар» он учредил должность сераскера, тем самым возродив звание, присуждавшееся в прошлом армейским военачальникам. Теперь сераскер должен был сочетать обязанности главнокомандующего и военного министра, неся особую ответственность за новые вооруженные силы. Он также унаследовал от аги ответственность за общественную безопасность, включая полицейские обязанности в Стамбуле. Поддержание и расширение полицейской системы стало одной из его основных обязанностей. Для армии новый свод законов предусматривал численность основного ядра в двенадцать тысяч человек, размещаемых в столице, тогда как остальные подразделения формировались для провинций. Все рекруты должны были служить двенадцать лет.

Чтобы завершить свои военные реформы, создав эффективную и надежную армию, Махмуду нужна была десятилетняя мирная передышка. Это хорошо понимали русские, увидев в султане твердого правителя, обладающего силой и энергией, которых так долго не хватало его предшественникам. В основном в надежде задушить военную реформу в зародыше и разгромить армию турок, прежде чем она превратится в закаленную силу, царь спровоцировал недавнюю войну, приведшую к крушению планов султана и Адрианопольскому договору.

Теперь, когда договор был подписан, Махмуд посвятил себя активной боевой подготовке и вооружению новой армии, тем более что он имел основания опасаться стычки с Мехмедом Али, пашой Египта, собственные модернизированные вооруженные силы которого являли ему столь яркий пример. Действительно, именно своему вассалу султан Махмуд отправил в 1826 году первую просьбу о помощи в виде двенадцати опытных инструкторов. Когда Мехмед Али отказал ему, султан обратил свои взоры к Европе. Но Франция была скомпрометирована в глазах турок ее симпатиями к греческим инсургентам, а позже — поддержкой Мехмеда Али. Британия тоже не внушала доверия из-за своих филэллинских симпатий, и в 1834 году султан отклонил предложение лорда Пальмерстона прислать группу офицеров для обучения его войск. Но позже, когда несколько турецких кадетов отправились в Вулвич, три британских офицера были посланы в Стамбул в качестве советников по вопросам реорганизации армии. За ними в 1838 году последовала военно-морская миссия. Но достигли все они немногого, отчасти из-за собственных обид на пренебрежительное отношение к ним турок.

В конце концов оказалось, что требованиям султана отвечали пруссаки. Они явились в лице юного лейтенанта Гельмута фон Мольтке, который произвел на султана благоприятное впечатление, и он назначил лейтенанта советником по вопросам обороны империи, а также боевой подготовке и организации войск. Между Турцией, Пруссией и Австрией имел место обмен кадетами и офицерами, положивший начало германской традиции в турецких вооруженных силах, которая преобладала, но далеко не всегда принося удачу, в XX веке. Но на самого Мольтке Махмуд II не произвел особого впечатления. Он нашел, что султан уступает Петру Великому, и был оскорблен недостаточным уважением турецких офицеров к иностранным военным советникам. «Полковники, — писал он, — уступают нам первенство, офицеры еще остаются достаточно вежливыми, но обычные люди уже не приветствуют нас, а женщины и дети время от времени осыпают нас бранью. Солдат подчиняется, но не отдает честь». Среди турок всех сословий презрение к гяурам отмирало очень медленно. Тем временем управление сераскера, или главнокомандующего, превращалось в могущественное военное министерство, поддерживавшее сильный централизованный контроль над вооруженными силами Османской империи. Оно сохранило этот контроль и в следующем веке.

Серьезным шагом Махмуда было ограничение власти улемы, хранителей религиозного устройства страны, подобно тому как янычары были стражами ее старого военного устройства. Здесь был второй потенциальный источник оппозиции высшей власти султана. Будучи вместе с янычарами, по сути, высшей властью, улема уничтожила Селима III с его планами нового порядка. Этот второй столп традиционного государства следовало постепенно разрушить, чтобы создать новую структуру управления. Для проведения политики реформ Махмуду надо было отделить религиозную власть от гражданской. Пока над всеми другими чиновниками и сановниками, светскими или религиозными, стояло два человека. Они представляли собой двойную власть суверена — как султана и халифа. Одним из них был великий визирь, функции которого были исполнительными, охватывая административную и правовую области; другим был шейх-уль-ислам, иначе великий муфтий, функции которого носили консультативный и толковательный характер. Обе должности были могущественными, и люди, их занимавшие в период упадка империи, неоднократно угрожали, к добру или нет, высшей власти и престижу султаната. Махмуд задумал ослабление их власти с помощью системы управления, возложенной не на отдельные личности, а на консультативные группы, каждая из которых имела собственную сферу ответственности.

Сначала управление шейх-уль-ислама было выведено из сферы, охватываемой светским правительством, чтобы он занимался только религиозными вопросами. Но внутри религиозной сферы, перестав быть только консультантом и интерпретатором, великий муфтий обрел новые правовые полномочия, забрав у великого визиря все его функции, прежде относившиеся к религии. Теперь он осуществлял их в отношении всех мусульманских подданных султана. Тем временем должна была получить развитие новая гражданская юрисдикция — в гражданской сфере.

Вплоть до этого времени великий муфтий давал советы и издавал постановления (часто с политической наклонностью) из своей собственной резиденции. Теперь он должен был возглавлять государственное управление, разместившееся в помещениях бывшей резиденции аги янычар. Его новый статус ограничивал ту автономию, в соответствии с которой его доходы, его служащие и их штат всегда были независимыми от дворца. Это привело к бюрократизации, под властью государства, улемы в целом, что, естественно, сразу же подорвало ее реальную власть и лишило ее членов возможности активно сопротивляться переменам. После лишения финансовой и административной независимости власть улемы тоже ослабела. Суверен постепенно понижал ее статус и сокращал сферу ответственности. Школы перешли в ведение министерства образования, вся юриспруденция — в министерство юстиции, даже составление фетв было поручено правовому комитету с комиссией, находящейся под его фактическим контролем. Статус великого муфтия, ныне обладателя правительственного поста, стал меньше зависеть от его традиционных полномочий, нежели от личных деловых качеств.

Наконец, Махмуд поставил под контроль государства старинный исламский институт вакфа, или благотворительного учреждения, основанного на принципе неотчуждаемости земли и другой полноправной собственности на другое имущество, находящееся по большей части в городах и использующееся в религиозных целях. Эти эвкафы с их немалыми доходами обычно находились под надзором улемы, члены которой были администраторами и сборщиками. Великий муфтий и другие муфтии, а также кади контролировали различные группы этих учреждений, служивших главным источником экономической мощи религиозных институтов.

Реализовав внутри страны свое преимущество за счет военного и религиозного истеблишмента, Махмуд занялся развитием собственной светской администрации, которая в ее номинальной и организационной форме должна была выглядеть европейской системой государственного управления. Султан рассчитывал таким образом произвести впечатление на людей с Запада современностью нового турецкого государства. В первую очередь Махмуд упразднил управление великого визиря (или садразама), которое на протяжении двух столетий было фактическим местом заседаний правительства Османской империи. Полномочия великого визиря, ранее «абсолютного викария» султана, были теперь поделены между двумя министрами — иностранных и гражданских дел (впоследствии министерство внутренних дел), тогда как традиционное управление дефтердара (или казначея) было переименовано в министерство финансов. Над ними, являясь связующим звеном между султаном и правительством, стоял великий визирь, называвшийся теперь премьер-министром. Впрочем, впоследствии его прежний титул был восстановлен.

Другие министерства взяли на себя разные его обязанности и прерогативы, одновременно определив новое распределение функций. Собираясь вместе на Тайном совете, или Совете министров, с премьер-министром в качестве председательствующего на заседании, они являлись, по сути, правительственными департаментами, ответственными за конкретные государственные дела, имея совещательные советы для разработки планов и отчетов, а также для передачи решений на рассмотрение султана. Среди них наиболее важными были Совет по военным делам и Высший совет юстиции. Первоначально четыре министерства — образования, торговли, сельского хозяйства и промышленности — совместно управлялись консультативным советом, называвшимся Советом полезных дел. Трудно сказать, доказала или нет эта новая система бюрократии свою эффективность сразу, — она, по крайней мере, разрушила старые традиции институциональных прав и привилегий, чтобы заменить их новыми институтами в модернизированной форме. Они становились все более реальными инструментами управления, по мере того как старое чиновничество Порты стало сменяться новым поколением гражданских чиновников, отличавшихся от них образованием, социальным происхождением и общей культурой.

В провинциях реформированная Махмудом администрация была поставлена в полную зависимость от центрального правительства. Разного рода промежуточные источники власти, имевшие в своей основе наследование, традиции, обычаи или местное волеизъявление, постепенно были сведены на нет, оставив власть только за высшим лицом — султаном. Две меры были приняты, в качестве предварительных. Одной из них стало проведение переписи мужского населения Румелии и Анатолии (за исключением провинций, населенных арабами). Другая — составление описи земель для регистрации всех земельных владений. Их цель состояла в одновременном облегчении условий призыва в новую армию и создании более точной и действенной системы налогообложения, чтобы финансировать ее. В заключение Махмуд раз и навсегда ликвидировал систему тимаров — земель, передававшихся в дар, в прошлом служивших основой для вербовки сипахов. С конца XVI столетия, когда феодальная кавалерия стала приходить в упадок по мере роста численности получающих жалованье регулярных войск, тимары возвращались в государственный земельный фонд и сдавались в аренду крестьянам. Но в отдельных районах Анатолии и Румелии старая система все еще продолжала существовать. Махмуд, ликвидировав янычар, ликвидировал также и остатки этой феодальной кавалерии. Теперь он ликвидировал все еще сохранявшиеся тимары, которые также стали сдаваться в аренду как земли короны. Таким образом, султан Махмуд уничтожил последние следы феодализма, благодаря чему еще больше усилил централизованный контроль над провинциями Османской империи.

В области права султан Махмуд ввел фундаментальные новшества. Его правовая система состояла из шариата, священного Божественного закона, который находился вне пределов власти человека, и канунов, которые были эдиктами султана в его роли халифа. Оба вида законов включали в себя средневековое право, которое воздавало каждому человеку по заслугам в интересах порядка и стабильности. Но они не давали ему, в современном понимании, равенства перед законом. Третья концепция — адалет, или справедливость, была введена Махмудом, за что он получил прозвище Адли, «Справедливый». Это был свод законов, отделенный и от Бога, и от правителя. В рамках гражданской сферы, независимо и от шариата, и от канунов, Махмуд сформировал совет для разработки сводов законов на основе нового гражданского права. Эти своды законов определяли критерии ответственности судей и их права в отношении государственных чиновников. В законах закладывались основы правовых процедур, которые должны были применяться к чиновникам в случае служебных проступков, включая суровые наказания за взяточничество и другие формы коррупции. Тем самым впервые вводилась незнакомая ранее концепция, согласно которой чиновники являются государственными служащими, зависящими не от собственной воли султана, как это было раньше, но имеющими ответственность перед законом. Такое законотворчество отражало решимость Махмуда создать для своей администрации новую традицию государственной службы, помимо непосредственных полномочий правительства. По мере продвижения этой работы решение о наказании больше уже не оставалось на усмотрение одного лишь судьи, как это было до сих пор, но должно было устанавливаться, соответственно принятым законам, с акцентом на уголовную ответственность. При этом четко разграничивалось уголовное и гражданское, светское и религиозное, частное и публичное право.

Тем не менее в личной жизни людей, в рамках их социального или семейного института, священный закон ислама и связанные с ним традиции по-прежнему оставались неоспоримыми. Никаких изменений не произошло в законах, касающихся брака и разводов, собственности и прав наследования, статуса женщин и рабов. Здесь религия оставалась основой закона, и султан бессилен ее затронуть. В домашнем кругу люди по-прежнему жили в эпохе Средневековья.

Но в более широком контексте средневековые традиции стали разрушаться. Махмуд II, опередивший на Востоке свое время, стремился найти новый фундамент для суверенитета османов. Он должен был опираться на людей. Его новая централизованная бюрократия с разнообразными делегированными полномочиями была направлена к общественному прогрессу. Отойдя от традиционного порядка и освободившись от тяжести доспехов священной власти, султан больше не был защитником правоверных, а становился просветителем граждан. В рамках великодушного деспотизма Махмуд меньше думал о сохранении своих собственных абсолютных прав, чем о гарантии прав своих подданных, жизненные условия которых он стремился изменить и улучшить.

Всем этим изменениям была присуща потребность в новой концепции образования. Турки в процессе обучения должны были знакомиться с неизвестными им вещами, таким образом ставя под сомнение традиционные знания улемы, которой все было заведомо известно. Кладези традиционных знаний — медресе (религиозные школы) — сохраняли фактическую монополию. Образование, получаемое в них, было ограничено обязанностями человека по отношению к Богу и своим соплеменникам. Более того, знания распространялись главным образом в устной форме, результатом чего стала широко распространенная неграмотность. В 1824 году Махмуд сделал начальное образование обязательным. Но оно по-прежнему оставалось в религиозных рамках, поскольку с передачей шейх-уль-исламу всей ответственности, связанной со священным законом, султан был вынужден исключить эту часть образования из гражданской сферы.

Потребность в высшем образовании как средстве прогресса султан видел в обучении техническим навыкам, что было в первую очередь связано с военным истеблишментом, с созданием новой армии вместо янычар. На этой стадии высшее образование было по своей сути военным образованием. Армия остро нуждалась в новом, образованном, компетентном офицерском корпусе, в котором, если не считать небольшого количества перешедших на османскую службу западных специалистов, имелась серьезная нехватка.

Две школы, морская и армейская, созданные в конце XVIII столетия, были обновлены и поставлены на современную, прочную основу. В 1827 году, несмотря на серьезное противодействие, султан сделал смелый шаг, направив в Париж небольшие группы студентов, тем самым последовав более раннему примеру Мехмеда Али. Из морских и армейских кадетов, распределенных между различными европейскими столицами, формировался авангард следующих поколений турецких студентов, направлявшихся в Европу, чтобы по возвращении сыграть важную роль в современном развитии своей страны. Между тем в преддверии создания постоянно действующей школы для подготовки офицеров Махмуд вводил в военных корпусах учебные части, педагоги которых выбирались из нестроевых офицеров и солдат, а курсанты, пройдя подготовку, сами могли становиться инструкторами для новичков. Так создавались офицерские кадры для турецкой армии следующих поколений.

Со временем, порвав последние связи с традициями янычар, равно как и связи между религиозными и военными кругами, Махмуд основал Школу военных наук, моделью которой стала военная академия Сен-Сир, созданная Наполеоном. Хотя многие из преподавателей Школы военных наук были французами или немцами, она отражала новые армейские традиции, развившиеся внутри государства и имеющие корни в турецком обществе. Школа имела свою собственную прогрессивную систему обучения — интеллектуальную, социальную и политическую, которая должна была нести позитивный вклад в воспитание будущих поколений турок. В это же время, чтобы подготовить барабанщиков и трубачей для военных оркестров, Махмуд учредил императорскую музыкальную школу, в которой работал Доницетти-паша, брат великого итальянского композитора.

Наиболее важным из всего происходящего было открытие государственной школы по подготовке врачей, а затем и хирургов для новой армии. Для гражданского населения врачи по-прежнему готовились под надзором религиозного истеблишмента, в медресе мечети Сулеймание, по программам, отчасти опиравшимся на классическую греческую медицину и отчасти — на труды Галена и Авиценны.

Медицинская академия Махмуда было первой в Турции школой, которая предлагала эквивалент начального и среднего светского образования. В 1838 году после реорганизации она была переведена в Галатасарай, что в Пере, в то время место размещения старой дворцовой школы пажей. Там было несколько европейских учителей, и занятия велись на турецком и французском языках. На церемонии ее открытия султан лично обратился к студентам. Объясняя, что арабский язык как язык медицины давно устарел, он сказал: «Вы будете изучать научную медицину на французском языке… моя цель, преподавая вам французский, не в том, чтобы научить вас владеть этим языком. Она в том, чтобы научить вас научной медицине и постепенно переложить ее на наш собственный язык». Таким образом, изучение медицины на французском языке рассматривалось Махмудом как временная мера, и, действительно, уже через поколение турецкий язык заменил французский в качестве основного языка учебных программ. Иностранные учебные пособия по медицине и другим наукам были переведены турецкими учеными на родной язык. Таким был конец традиционной и начало современной медицины в Турции. В медицинской области школа в Галатасарае бросила вызов средневековой исламской традиции, введя в курс обучения анатомирование и аутопсию. До этого времени, по настоянию улемы, изучение анатомии разрешалось только на восковых муляжах. Теперь же студенты начали изучать анатомию на человеческих трупах — обычно это были трупы рабов-нубийцев, которые можно было приобрести за небольшую плату.

С течением времени школа расширила сферу своих научных, культурных и интеллектуальных исследований. Французский язык — чего раньше для турецких студентов-мусульман вообще не было — широко использовался для изучения европейской истории и литературы, причем французская литература стала замещать традиционно изучавшуюся персидскую литературу. Султан Махмуд был озабочен развитием светского образования ничуть не меньше, чем военного. Имелась острая потребность в компетентных гражданских служащих, чтобы управлять его новыми государственными структурами. В этом отношении новое направление в образовании, напрямую обусловленное специфическим влиянием Запада, было отражено в 1838 году в удивительно прогрессивном и нетрадиционном докладе Совета полезных дел: «Религиозное знание (так это трактуют) служит спасению в грядущем мире, но наука служит совершенствованию человека в этом мире. Например, астрономия служит прогрессу навигации и развитию торговли. Математические науки необходимы для успешного ведения военных действий и военного управления… Обсуждая любой из проектов возрождения сельского хозяйства, торговли или промышленности, Совет обнаружил, что ничего нельзя сделать без привлечения науки и что средства приобретения научных знаний и совершенствования образования заключаются во внедрении в школах нового порядка».

Школами, о которых шла речь, были начальные школы, реформирование которых совет намеревался осуществить в это время в гражданской сфере. Но его рекомендации были категорически отвергнуты ведомством шейх-уль-ислама, в результате чего гражданское начальное образование вплоть до XX века продолжало быть функцией религиозной составляющей турецкого общества. Смирившись с оппозицией улемы, совет решил применить свои идеи к школам для подростков (школы рюшдие), заполнив разрыв между религиозным обучением в начальной школе и мирским — в высшей школе. Прогресс был медленным, но две новые школы грамматики, приданные мечетям султана Ахмеда и Сулеймание, были все же учреждены при поддержке общественных фондов во время правления Махмуда. Их учебные программы охватывали главным образом грамматику и литературу, и их целью была подготовка кандидатов на гражданскую службу.

На пути всех этих новшеств оставалось одно серьезное препятствие — языковой барьер. Махмуд пытался привить западную управленческую и социальную системы мусульманскому обществу, которое практически не знало ни одного западного языка. В живых оставались единицы из тех молодых людей или их последователей, кого Селим III в свое время убедил заняться лингвистикой. Греки, как лица, занимавшие официальные посты, были дискредитированы в глазах турок со времен их войны за независимость, когда последний грек-драгоман Порты был уволен и его место занял мусульманин. Найти подходящего человека на этот пост оказалось нелегко, и в конце концов он был доверен преподавателю математической школы, христианину по происхождению, которого затем сменил один из его коллег. Наконец султан лично решил проблему языка, учредив «переводческие палаты» в Блистательной Порте, которые впоследствии превратились в школу иностранных языков.

С 1834 года возрождая незавершенные планы Селима III, Махмуд стал учреждать посольства Турции в главных европейских столицах. Дипломатический штат посольств, в основном состоявший из турок-мусульман и полностью исключавший греков-фанариотов, получил возможность не только изучать западные языки, но и впитать определенное влияние западной цивилизации. Для немусульман высшие дипломатические посты постепенно стали недоступны. Так начала развиваться заграничная служба, в течение следующих пятидесяти лет обеспечившая Османской империи наиболее просвещенных лидеров и государственных деятелей.

Тем временем, понимая всю важность средств сообщения для централизованного государства, Махмуд открыл в Стамбуле первую газету на турецком языке. Ее французская версия называлась Moniteur Ottoman. Ее прочтение требовалось от государственных чиновников — для ознакомления с политикой и деятельностью султана. В 1834 году был сделан следующий шаг — введение почтовой службы, подчиненной ответственному чиновнику, который в свою очередь назначал своих подчиненных в соответствующих местах империи для регистрации и обработки всей корреспонденции, «так, чтобы впредь, — пояснил султан, — ни одному человеку не приходилось отправлять письма самому». Султан лично открыл первую почтовую дорогу из Ускюдара (Скутари) в Адрианополь — предшественницу других, которым еще предстояло появиться.

Так были заложены основы — в армейской сфере, правосудии и государственном управлении — для постепенного становления современного Турецкого государства, сочетающего в себе элементы западной и восточной цивилизаций. Во внешних социальных аспектах турецкий образ жизни также должен был подвергнуться европеизации, причем сам султан показывал пример. Он больше следовал не османскому, но европейскому протоколу. Он устраивал приемы, на которых находился среди своих гостей, беседуя с ними и даже проявляя почтительное отношение к их дамам. Не будучи больше далекой, недосягаемой фигурой, султан появлялся перед своим народом, участвуя в публичных церемониях и лично обращаясь к слушателям. Теперь министры могли сидеть, а не стоять в присутствии султана. Их кабинеты были обставлены мебелью в европейском стиле, теперь в них стояли не одни только низкие диваны и кушетки, а конторки и столы, а также стулья с высокими прямыми спинками. Кроме того, нередко, попирая запреты ислама, на стенах кабинетов висели портреты султана.

Махмуд не поощрял ношение длинных бород и внес существенные изменения в костюм. Для своей новой армии он ввел мундиры европейского покроя, бриджи и ботинки (сапоги). Двадцатью годами раньше подобный разрыв с портновскими традициями привел к мятежу, который сместил Селима III. Теперь же все это было принято, хотя и не без неохоты. Привыкший к свободной обуви, широким шароварам и рубахе, которые на самом деле затрудняли его движение, турецкий солдат видел в этих плотно облегающих фигуру униформах следы чего-то нечестивого и считал такую форму одежды неполноценной.

Особенно трудно турецкому солдату было принять смену головного убора — из-за вовлеченности в этот вопрос религии. Заменив тюрбан, Махмуд сначала ввел субару — стеганую шапку с полуцилиндрическим верхом, которую носили новые войска Селима. Но в 1828 году она была заменена более практичной феской, североафриканским красным фетровым беретом, на самом деле европейского происхождения. Высказывания Пророка сделали головной убор особым символом исламской веры. Поэтому феска до ее принятия в качестве стандартного военного головного убора должна была быть проверена и одобрена улемой. Одобрение было дано после некоторых колебаний, является или нет феска истинно исламской, после чего пришлось принять решительные меры, чтобы заставить ее носить. Однако предложение Махмуда добавить к ней кожаные поля, тем самым защитив глаза солдат от солнца, было встречено улемой решительным отказом на том основании, что поля будут мешать солдатам касаться лбом земли во время молитвы, как это должны делать все истинные мусульмане. Гражданские, как и солдаты, стали носить феску вслед за указом 1829 года, подробно определявшим детали костюма, который предписывалось носить чиновникам различных категорий. Средневековые одеяния и тюрбан остались «униформой» церковников из рядов улемы. Признаком принадлежности к современному гражданскому обществу стали брюки европейского покроя, заменившие объемные шаровары турецкого образца, а традиционный костюм турок — по крайней мере, в городах — дополнился сюртуком и черными кожаными ботинками.

Махмуду II, после подавления янычар решительно действовавшему в самых разных областях, оставалось всего тринадцать лет, чтобы заложить основы давно обещанных радикальных реформ и запустить их в действие — хотя все равно еще только на поверхности. Это были трудные годы, поставившие Махмуда перед проблемами, потребовавшими всей его непоколебимой воли и упрямого стремления к цели, в чем с ним могли сравниться лишь немногие из его предшественников. Султан стремился навязать Османской империи, можно сказать за одну ночь, новый порядок вместо старого, перевести своих подданных из одного, глубоко укоренившегося за века образа жизни в другой, еще не изведанный и не знакомый почти никому. Понятно, что люди прошлого в среде духовенства оставались непримиримыми противниками перемен, которые они уже были не в силах повернуть вспять. Тем не менее в результате преобразований в чиновничьей среде появились люди настоящего, пришедшие к западному образу жизни и начавшие работать по западным образцам в чуждых и все еще далеко не совершенных институтах. Им не хватало ощущения надежности, той привычной системы тесных личных связей и отношений, которая была внутренне присуща старой правящей иерархии. Будучи европеизированными гражданскими служащими с новым образом жизни и стандартами мышления, эти новые правители поначалу оказались даже более, чем когда-либо, далеки от образа жизни тех, кем они правили. Более того, в качестве «государственных служащих», еще не имевших определенной государственной морали, они могли быть столь же коррумпированными, что и чиновники прежних времен.

На протяжении первой половины этого периода Махмуд был, по крайней мере, избавлен от угрозы войны за границами империи. Но эта передышка была не более чем отсрочкой, которая требовалась Мехмеду Али, его опасному вассалу. Тому необходимо было вновь отстроить на судоверфях флот, разбитый в Наваринском сражении в 1827 году, и укрепить армию, офицерский корпус которой состоял преимущественно из французов. В награду за вторжение в Морею Мехмед Али получил пашалык Крита, но не Сирии, как он ожидал. И к 1832 году он был готов к тому, чтобы отомстить за это нарушение султаном своего обещания — так Мехмед Али расценивал случившееся. Использовав в качестве повода личную ссору с пашой Акры, державшим ключ к провинции, он направил своего сына Ибрагима во главе большой армии, чтобы силой овладеть Сирией.

Захватив без проблем Газу и Иерусалим, а затем успешно осадив Акру с помощью флота, Ибрагим направился дальше — к Алеппо и Дамаску, выигрывая сражения против новых войск Махмуда, которые еще не были равноценным соперником для столь опытного врага. Ибрагим перешел через горы Тавра, чтобы захватить Конью, что в самом центре Анатолии, и двинулся еще дальше — до Бурсы. Оттуда он нацелился непосредственно на Стамбул, вдохновленный мечтой Мехмеда Али утвердить свой собственный суверенитет над остатками империи, которая, как он полагал, была обречена.

Тревога захлестнула столицу, и Махмуд обратился к британскому правительству со срочной просьбой о помощи. Она была решительно поддержана Стрэтфордом Каннингом, британским послом, но отвергнута лордом Пальмерстоном, в тот момент склонявшимся к политике сокращения расходов на собственные вооруженные силы. Таким образом, у Махмуда не осталось выбора, кроме как обратиться за помощью к своим старым врагам, русским. Всегда державшие войска и транспорт наготове, они с готовностью откликнулись. И в начале 1833 года русская эскадра из Севастополя высадила вблизи входа в Босфор отряд из шести тысяч человек для участия в обороне города. Шесть недель спустя из Одессы прибыл еще один отряд, вдвое больший. Царские войска прикрыли Стамбул, расположившись на горе в Скутари. Русские, единственные среди иностранцев, теперь имели доступ к султану. Русские солдаты и моряки гуляли по улицам Стамбула. Русские офицеры были приглашены для подготовки командиров и командования подразделениями турецких войск. Армия Ибрагима была готова продолжить свой путь к Босфору. Однако, столкнувшись с вооруженным присутствием русских, Ибрагим благоразумно решил вместо этого вступить в переговоры от имени своего отца. Тем временем британское и французское правительство с запозданием отреагировали на русскую угрозу.

На султана было оказано сильное дипломатическое давление — его возглавил Пальмерстон. Британцы настаивали на выводе русских войск в обмен на уступки Мехмеду Али и англо-французскую гарантию недопущения его нового вторжения. После этого султаном был издан фирман, утвердивший Мехмеда Али не только в пашалыках Египта и Крита, но также Сирии, Дамаска, Триполи, Алеппо и Аданы. Он пожизненно сохранял за собой эти пашалыки, но без гарантий, что в случае его смерти они перейдут Ибрагиму или другим преемникам. В отдельном соглашении, Ункяр-Искелесийском договоре, султан обязался вступить с Россией в наступательный и оборонительный союз, предполагающий уход России из Стамбула. Но в то же время России в соответствии с секретной статьей договора предоставлялось право на свободный проход через пролив ее военных кораблей в любое время. Это привилегия, в которой было отказано другим иностранным державам без согласия России. За Россией оставалось право, в случае если это признавалось необходимым, высаживать свои войска на берега Босфора.

Но в перспективе Махмуд никак не мог согласиться с уступкой мятежному вассалу столь значительной части своих азиатских владений, тем более что в его намерения входило их превращение в наследственный пашалык, фактически независимый от Порты. В 1838 году Мехмед Али сделал то, что было равносильно провозглашению независимости, — отказался в дальнейшем выплачивать Порте дань. Исполненный на этот раз решимости наконец сокрушить Мехмеда Али, Махмуд собрал в районе Евфрата армию для вторжения в Сирию, где в любом случае значительная часть населения была недовольна режимом более тираническим, чем режим султана, и в 1839 году объявил Али войну. Он предусмотрел также отправку флота для взаимодействия с наземными войсками на побережье Сирии. Обе экспедиции закончились катастрофой. Армия султана была полностью разбита, в значительной степени из-за массового дезертирства в войсках, подкупленных на египетское золото. Судьба флота Махмуда была еще более печальной, поскольку командующий флотом оказался изменником, привел флот прямо в Александрию и сдал его Мехмеду Али.

На этот раз, опасаясь повторного вмешательства России, западные державы тайно встретились, чтобы выработать план по урегулированию турецко-египетской проблемы — в покровительственном духе. Франция отказалась сотрудничать, поддерживая претензии Мехмеда Али к султану. В первую очередь ее заботили собственные интересы. Но Россия сама пошла на мировую, предпочтя примирение, и даже решила ради достижения урегулирования отказаться от своих исключительных прав на проход через Дарданеллы. Лорд Пальмерстон председательствовал на конференции в Лондоне, на которой между Британией, Россией и Австрией была согласована конвенция. Согласно ее условиям, Мехмеда Али уведомили, что, если он выведет свои войска из Сирии и вернет Порте ее флот, он будет признан наследственным пашой Египта и пожизненным пашой Сирии. Если он откажется, флоты трех стран блокируют Египет и Сирию.

Когда Мехмед Али отверг ультиматум, британский флот появился у берегов Сирии. В двух последовавших одна за другой операциях он подверг обстрелу и разрушил форты Бейрута и Акры, затем высадил войска, которые с помощью арабов, восставших против жестокого деспотизма Мехмеда Али, разбили египетские оккупационные армии. Это вызвало ярость французов, которые дошли до того, что стали угрожать англичанам войной. Но, как отметил Луи-Филипп, между угрозой войны и самой войной имеется очень большая разница. Британский флот под командованием адмирала Нейпира пришел в Александрию, угрожая подвергнуть город обстрелу. На это Мехмед Али, опасаясь повторения судьбы Акры, ответил согласием начать переговоры. Он вернул султану флот. Он получил официальное подтверждение своего поста наследственного паши Египта, возобновив выплату дани султану и согласившись сократить размеры своей армии. Мехмед Али ушел из Сирии, которая вместе с Критом была возвращена под прямое правление Порты.

В 1841 году в Лондоне была подписана конвенция, согласно которой державы, на этот раз включая Францию, официально признали Дарданеллы и Босфор турецкими водами, которые в мирное время должны быть закрыты для прохода иностранных военных кораблей. Как ни выгодно было это соглашение для Турции, оно по-прежнему противоречило ее предыдущим преференциальным обязательствам в отношении России, принятым в 1831 году, последствия которых оказались судьбоносными уже через двенадцать лет.

Но султану Махмуду не было суждено увидеть ни унизительного поражения от рук собственного вассала, ни последующего, более обнадеживающего исхода. Он скончался 1 июля 1839 года. Султан Махмуд по достоинству занимает место среди величайших султанов. В отличие от предшественников он не был военным лидером. Не был особенно искусным и в дипломатии. Османская империя под его правлением непрерывно сокращалась. Но внутри страны, благодаря его способностям правителя и проницательному планированию будущего, империя начала постепенно выходить из состояния упадка, сбросив оковы жесткого, реакционного порядка, чтобы медленно двинуться вперед в направлении современного, более либерального государства.

Трон Махмуда наследовал его шестнадцатилетний сын Абдул Меджид.

Глава 32

Если султан Абдул Меджид и не унаследовал больших способностей своего отца, он, по крайней мере, продемонстрировал добрые намерения. Еще молодым человеком он жаждал следовать примеру Махмуда, жить по его заповедям и довести реформы до конца. Имея очень мягкие манеры и хрупкое телосложение и даже заслужив прозвище Нежнейший из султанов, он тем не менее был вдумчивым и серьезным юношей. По словам британского посла Стрэтфорда Каннинга, который с самого начала видел в нем своего «царственного» ученика, Абдул Меджид имел «добрый нрав, здравый ум, ясное чувство ответственности, достоинство без гордыни и даже гуманизм, который редко — если это вообще когда-либо случалось — проявляли его предки. Склад ума располагал его к реформам, проводимым на основе мягких и либеральных принципов. У него не было достаточно энергии, чтобы дать жизнь подобным мерам, но он был рад санкционировать и продвигать уже существующие». У Стрэтфода Каннинга сложились теплые, дружеские отношения с юным султаном, необычные для посла и суверена, и британский посол с самого начала имел необычное влияние на его политику.

С ранней юности большое влияние на султана, а значит, на дела империи имела его мать, султанша Валиде, черкешенка по происхождению — женщина несгибаемого характера. Не имея достаточного опыта, чтобы править самостоятельно, Абдул Меджид нуждался в поддержке, в надежных, верных советниках. Однажды он признался Стрэтфорду, что был бы уверен в успехе, если бы нашел десяток пашей, которым мог бы доверять. Поэтому он качался то в одну сторону, то в другую, под влиянием сменявших друг друга конфликтующих визирей. Самым выдающимся из них в начале его правления был Мустафа Реджид-паша, дипломат, который заработал себе репутацию, будучи послом Порты в Париже и на других видных постах. Когда скончался Махмуд, он находился со специальной миссией в Лондоне, как министр иностранных дел. Быстро вернувшись, Реджид поставил перед собой задачу доказать европейским державам — в то время, когда на Западе снова возродились идеи революции и реформ, что Османская империя сможет создать современную систему управления.

Он составил проект реформаторского декрета — с оглядкой на европейское мнение, — который был, по сути, завещанием Махмуда II. 3 ноября 1839 года, в павильоне Большого сераля, раньше использовавшегося главным кондитером для приготовления сладостей из розовых лепестков и потому названного «Домом роз», декрет был театрально объявлен перед собранием иностранных дипломатов (никогда раньше не приглашавшихся на подобную церемонию) и турецких официальных лиц в присутствии Абдул Меджида. Он вошел в историю как гюльханейский хатт-и-шериф. Это был первый из подобных инструментов, впоследствии ставших известными как Танзимат (упорядочение, уложение).

Став самым ранним конституционным документом в исламской истории, он был, в сущности, хартией юридических, социальных и политических прав, Magna Carta для подданных империи, и его основные заповеди и последующие решения в совете султан лично поклялся соблюдать. Здесь, выкристаллизовавшись и получив определенную форму, было воплощение тех планов и идей, которые оформлялись в последние годы правления Махмуда. Теперь они должны были служить органичной основой нового османского режима. Все это, со всеми помехами и неурядицами, должно было развиваться в течение двух следующих десятилетий. Танзимат гарантировал свободу и безопасность жизни, чести и собственности; определял официальный метод оценки и сбора налогов и ликвидацию откупа налогов, а также официальный метод установления воинской повинности и призыва в вооруженные силы, справедливое публичное судебное разбирательство и отсутствие наказания без судебного решения.

Совещательным советам султана, рассматривающим такие вопросы, были даны квазизаконодательные полномочия; они были увеличены, включив министров и имперскую знать. Высшим из них был Совет правосудия, организованный и увеличенный в 1840 году, чтобы играть центральную роль на протяжении всего периода действия Танзимата. Члены совета могли свободно выражать свое мнение, и султан обязывался одобрять решение большинства. В своих декретах он следовал и воздерживался от нарушения законов, установленных согласно хартии. Это подразумевало, теоретически, ограничение абсолютной власти суверена, делая его «топ-менеджером», обязанным исполнять законы, разработанные другими, и, таким образом, ограничение прерогатив, присущих средневековой концепции абсолютной власти. Но хартия не была документом конституционной реформы, закладывающим новую систему отношений между правителем и народом. Ее положения не доходили до народного представительства. Члены совета не избирались, а выбирались и назначались лично султаном, и их действия зависели от его воли при посредстве законной процедуры его ратификации. Так что его абсолютная суверенная власть на практике осталась неприкосновенной.

Самый радикальный и, для жителя Запада, самый важный принцип Танзимата заключался в равном применении прав ко всем османским подданным, независимо от национальности и вероисповедания. Это ликвидировало все различия между мусульманами и христианами или другими немусульманами. Этот принцип даровал безопасность и свободу всем — в части права, налогообложения и собственности; возможность получения образования в гражданской или военной школе, поступления на службу в армию или на гражданскую службу.

Гюльханейский хатт-и-шериф, который русский представитель в Порте посчитал успешным «театральным действом», вызвал удивление и разные домыслы на Западе. Представлялось, что здесь, в эпоху развивающихся реформ в Европе, наметились признаки некоторых либеральных метаморфоз в слабеющей Османской империи, хотя все еще в рамках традиционной системы управления. Исламский суверен широко открыл двери своего государства для христиан. Для лорда Пальмерстона это было крупным политическим шагом, который «имел большое влияние на общественное мнение здесь и во Франции». Но для Меттерниха и прочих, слишком хорошо понимающих тайные аспекты османской сцены и потому скептичных к практическим перспективам реформ, упомянутый документ был всего лишь этюдом на витрине.

Имел место новый приток европейцев, желающих получить выгоду от новых возможностей и — на это возлагались надежды — новые постоянные преимущества. С другой стороны, немусульманские подданные внутри империи, желая повысить свой статус, проявляли сдержанность в оценке новой хартии. Ее восхваляемые привилегии нейтрализовались новыми обязанностями, накладываемыми на полноправных горожан. Они теперь подлежали призыву на военную службу, от которой раньше получали освобождение, выплачивая подушный налог. Это ставило христиан перед неблагоприятной перспективой войны против других христиан, а мусульман — перед возможностью сражаться плечом к плечу с христианами, возможно даже под командованием христианского офицера. При отсутствии общего чувства османского патриотизма христиане опасались утраты особых привилегий, которые помогали их образованию и экономическому развитию, да и церковники опасались за свои интересы. Не доверяя истинности намерений османского правительства, они предпочитали все еще искать иностранной помощи — особенно от России — в стремлении к автономии и, в конце концов, независимости.

Что касается основной массы мусульманского населения, они были в ярости от такого освобождения неверных, которое ударяло по самым глубоким корням их традиционной концепции абсолютного превосходства ислама и неполноценности других религий. Терпимость и защита действительно причитались райя, равно как и некоторая степень свободы в отношении их общинных дел. Но все это полагалось им, как особому виду. Они были низшими людьми и никогда не могли рассматриваться как равные или приниматься таковыми, морально и социально, в светском обществе, где существовали принципы Танзимата. Подобная оппозиция спровоцировала по всей империи всплеск реакционного духа, который, при отсутствии сильного и решительного султана, не так просто было обуздать.

Он поднялся до высокого уровня в 1841 году, когда Решид-паша, стремившийся к развитию внешней торговли, создал новую судебную палату в новом министерстве торговли для слушания коммерческих споров и, более того, подготовил новый торговый кодекс, основанный на аналогичных документах французов, в котором рассматривались такие вопросы, как партнерство, банкротство и векселя. Мусульманские правоведы расценили это как отклонение от шариата. Когда Решид представил его Высшему совету, его спросили, соответствует ли он священному закону. Решид ответил: «Священный закон не имеет никакого отношения к подобным делам». На это члены улемы возопили: «Богохульство!» Принятие кодекса было отложено, к большому разочарованию иностранных торговцев, и султан, подчинившись улеме, уволил Решида, который был отослан в свое бывшее посольство в Париже. Его реформы прервались, и некоторые даже были отменены, когда его место занял реакционер Риза-паша (Рыза), беспринципный любовник султанши Валиде, и к власти пришел великий визирь Иззет Мехмед, известный своей ненавистью к иноземцам и западным идеям.

Риза, однако, как сераскер — главнокомандующий, провел остро необходимую реорганизацию армии, что сослужило империи хорошую службу. Он разделил вооруженные силы на две части: войска на действительной службе — низам, — которые служили пять лет, и войска в резерве — редиф, — которые служили в своих регионах еще семь лет по возвращении домой. Набор на военную службу осуществлялся в форме призыва: тренировка, вооружение, оснащение и организация — все было по западному образцу. Таким образом, возникла новая сила численностью четверть миллиона человек, в которой солдаты показывали прежнюю турецкую отвагу и дисциплину, а офицеры стали лучше справляться со своими обязанностями с развитием военных школ. Это была мусульманская турецкая армия, в ряды которой, несмотря на недавний декрет, христиане в действительности не принимались. Любое такое слияние можно было сравнить со смешиванием масла и воды, или, как выразился лорд Пальмерстон, это было похоже «на кошку и собаку, запертых в одном ящике».

Со временем мусульмане освободились от привилегии военной службы с помощью уплаты соответствующего налога, заменившего прежний подушный налог. Но христиане рекрутировались, как и ранее, в военно-морские силы. Последние были реорганизованы другом Ризы, британским морским офицером по имени Адольф Слейд, который собрал десять тысяч моряков, но не смог увеличить количество боевых кораблей. Создание новой армии было единственной полезной службой Ризы своей стране за четырехлетний период повсеместной несправедливости, незащищенности и реакции, когда гордое имя Гюльхане, «Дом роз», цинично, но метко переделали в Гульхан, «Пыльная нора».

Стрэтфорд Каннинг тем временем узнал, что в этой коррумпированной атмосфере Риза, с молчаливого согласия министра финансов и с помощью двух капиталистов-христиан, совершил масштабную растрату османской казны. Посчитав политически правильным воздержаться от информирования об этом юного султана, он тем не менее наблюдал за Ризой, притворяясь, что уступает его реакционной политике. А сам пока старательно устанавливал личные отношения с Абдул Меджидом, признаваясь, что находит в нем «больше доброты, чем силы». Тем не менее он выражал надежду, что «многое может быть достигнуто европейским примером и давлением, достаточно сильным и направленным в нужную сторону».

Отныне и впредь Стрэтфорд Каннинг, человек принципиальный и стойкий в своей протестантской вере, выступал как ярый поборник и защитник христиан, на самом деле часто не принимая во внимание установленные рамки политики своего правительства. Он настойчиво протестовал, когда за отступничество по кораническим законам казнили сначала молодого армянина, а потом грека, которые приняли ислам, но вернулись к христианской вере. Он даже вынудил султана дать слово, что больше в его владениях не будет оскорбляться христианство и ни один христианин не будет преследоваться из-за своей религии. Это заверение было подтверждено и распространено по провинциям империи в публичном объявлении. Султан за это получил восторженное письмо своего коллеги-суверена — королевы Виктории. Стрэтфорд Каннинг лично, которого и так уважали турки за гордое достоинство и искренность убеждений, еще больше упрочил свою репутацию этой позитивной демонстрацией своего влияния. Теперь турки его почитали. Для христиан он был падишахом падишахов. Со временем он добился падения Ризы, который был уволен султаном в 1845 году.

К большому удовлетворению Каннинга, преемником Ризы стал Решид, который снова стал великим визирем, и политика реформ возобновилась. Инициировав ее новую фазу, султан объявил, что, не считая военной реформы, предложения, направленные на благо его подданных, были неправильно поняты и неверно применялись министрами. Приписав это общему невежеству, он издал декрет о создании новых школ, чтобы распространять знания и облегчить другим правительственным департаментам введение новшеств, уже принятых в военном министерстве. Созданной для этого комиссией было предложено создать не только широкую сеть начальных и средних школ, но и Османский государственный университет. Такой амбициозный и масштабный проект мог быть реализован, с учетом многочисленных препятствий, только за очень длительный период. Фундамент университета был действительно заложен, и даже была отчеканена медаль с изображением готового здания. Но из-за отсутствия средств он так и не был построен — работы прекратились, когда стены достигли высоты всего лишь в несколько футов.

В области начального образования прогресса почти не было из-за ограничительных мер улемы. Но число средних школ медленно росло, поскольку комиссия на словах всячески акцентировала важность религии в образовательном процессе, но на деле старалась вывести светское образование за рамки юрисдикции улемы. Со временем выпускники школ должны были сформировать новую элиту среднего класса для поставки кадров в разные структуры.

После этого султан начал смелый эксперимент с провинциальным управлением, направленный против власти пашей и основанный на принципе консультаций с народом. От каждой провинции он призвал двух представителей, выбранных из числа выдающихся горожан за ум, знания и способности. Они должны были совещаться с Высшим советом, как Ассамблея провинциальных представителей, излагая свою точку зрения на текущее положение и необходимость в реформах.

Этот призыв не нашел отклика, и тогда он отправил в провинции выездных комиссаров, чтобы те докладывали Высшему совету о состоянии реформ. Для каждого губернатора или паши он создал совет, меджлис, члены которого должны были избираться из разных местных общин. Это новшество было хорошо задумано, имея целью создание более ответственного и представительного правительства, но на практике оно забуксовало из-за присущей туркам тенденции одновременно придерживаться буквы закона и нарушать дух реформ. Немусульмане действительно были представлены. Но турки-мусульмане, по большей части реакционеры по духу, оставались в большинстве. Они могли легко запугать и подавить меньшинство, которое должны были защищать, мешая хорошему губернатору и содействуя плохому, который всегда мог возложить вину на свой совет и потому редко привлекался к ответственности. В общем, это была система, которая не только не сдерживала угнетение, но могла быть настолько извращена, что производила внешнюю видимость законности.

В двух случаях Стрэтфорд Каннинг, бдительно следивший за прогрессом реформ, официально осудил идею меджлисов в присутствии султана. Фактически иностранные консулы, статус которых, благодаря Танзимату, стал выше, теперь оказались в положении, позволявшем более эффективно действовать против коррумпированных пашей и от имени христианских меньшинств, и даже иногда им удавалось добиться улучшения условий. Сам Каннинг, благодаря своему влиянию на султана, мог записать на свой счет два достижения: ликвидацию работорговли с использованием турецких судов и гарантию, что земельный налог будет взиматься не с отдельных лиц, как при явных злоупотреблениях делалось в последнее время, а с глав общин, как прежде.

Что касается правосудия, в 1847 году были созданы смешанные суды по гражданским и уголовным делам, с одинаковым числом османских и европейских судей. Причем процедура была взята скорее из европейской практики, чем из исламской. В 1851 году был обнародован пересмотренный уголовный кодекс. Годом раньше Решид обнародовал свой торговый кодекс, попытка введения которого десять лет назад привела к его первой отставке. Торговый кодекс определял, защищал и облегчал торговые трансакции иностранцев — не только райя, но также франков, которые уже давно вели торговые дела в империи, но еще никогда не имели возможности отстаивать свои коммерческие интересы в турецком суде. Хотя капитуляции — с правом рассматривать дела в своих консульских судах — защищали иностранцев в гражданском и уголовном аспектах, в торговых вопросах подобной защиты до сих пор не было.

Она была дана им, благодаря созданию коммерческого суда, в форме смешанных трибуналов, состоявших из одинакового числа турецких и европейских членов, в функции которых входило рассмотрение коммерческих претензий между турками и франками. Обнародованный в 1850 году торговый кодекс был первым официальным признанием в Турции — что уже было сделано в некоторых других исламских государствах — правовой системы, независимой от улемы, которая занималась делами, выходящими за рамки священного закона. Это был существенный прогресс распространившегося за последнее десятилетие нового экономического либерализма. Тем самым были шире открыты ворота турецкой экономики для Запада, заложены основы более свободных и близких торговых связей.

Все это возникло незадолго до Танзимата в новой англотурецкой торговой конвенции. Основанная на принципах свободы торговли, фиксировании на стандартном уровне импортных и экспортных тарифов и ликвидации ограничительных практик, она была рассчитана на то, чтобы принести пользу и британским, и османским торговцам. Она знаменовала приход Британии, вместо Франции, на роль ведущей торговой нации в ближневосточных водах. Но ее условия, явившиеся полным пересмотром и модернизацией существующей торговой системы, стали доступными другим европейским странам и немедленно привели к пересмотру торговых соглашений с французами и голландцами.

Таким образом, иностранные купцы освободились от прежних оков. Торговля существенно увеличилась, дав начало новой эре экономического роста и коммерческого процветания. Территории империи приобрели большую важность как рынок для европейской промышленной продукции и источник экспорта сельскохозяйственного и другого сырья. В Турции стали появляться торговые компании, банки, страховые агентства и другие институты современной экономики. Городское население выросло благодаря общей миграции в новые и расширяющиеся города, подальше от старых средневековых городков и деревень, традиционные ремесла и промышленность которых пришли в упадок. Положение местных ремесленников и крестьянства ухудшилось. В течение жизни всего лишь одного поколения главные города увеличились в размерах в три, а то и в четыре раза. Их европейское и левантинское население целенаправленно вытесняло турецких предпринимателей, тем самым расширяя пропасть между немусульманами и мусульманами. Таковы были плоды свободного европейского экономического проникновения.

Турки-мусульмане по своей сути не были купцами, бизнесменами, финансистами. Скорее они были администраторами, солдатами, крестьянами. Наполненная казна и надежная валюта были статьями, незнакомыми длинной череде султанов, правительственная машина которых становилась бесполезной, а их служащие — коррумпированными. Они по привычке справлялись с дефицитом, девальвируя валюту. Во время правления Махмуда II форма османских монет часто менялась, а их ценность настолько упала, что возникла хроническая инфляция, негативно отражающаяся на уровне жизни, а значит, и на честности служащих, получающих фиксированную заработную плату. В 1840 году султан Абдул Меджид объявил о создании Османского банка, по европейским принципам, с гарантированным правительственным участием. За этим последовало появление бумажных денег в форме облигаций казначейства с плавающими процентными ставками. В 1844 году правительство вместе с новым банком провело ряд мер, направленных на укрепление валюты. Старые монеты были изъяты из обращения и заменены новыми — европейского образца — с обеспечением в виде золотого фунта. Это на некоторое время стабилизировало положение.

Но обращение с финансами в капиталистическом окружении XIX века оказалось не по силам османскому правительству. После 1858 года все правительства зависели от иностранных займов, и эта зависимость неизбежно должна была привести страну к финансовому краху. В империи вовсе не турки-мусульмане получали доходы от банковского дела и инвестиций. Теперь это были и не немусульманские меньшинства, греки, армяне и евреи, которые долгое время накапливали богатства, являясь посредниками. В турецкой экономике в те времена господствовали капиталистические предприятия Европы. Это укрепило в финансовом отношении растущее политическое влияние на империю европейских послов.

Начиная с середины века дух реформ в империи стал постепенно ослабевать. Влияния Стрэтфорда Каннинга, несмотря на все его успехи, не хватило на то, чтобы реформировать тюрьмы, улучшить дорожное сообщение, подавить коррупцию, улучшить имперские финансы. Хотя он и вплотную занимался религиозными проблемами, но так и не сумел добиться хотя бы подобия равенства между христианами и мусульманами. Его благородные попытки приводили к уступкам на словах, а не на деле. Решид, некогда ярый реформатор, теперь устал, лишился былой убежденности, да и его боевой дух изрядно ослаб. Слишком велико было влияние реакционеров. Он много задолжал и стал предрасположен к коррупции. Даже сам султан, утомившись от реформ, все чаще проявлял нерешительность в делах, испытывая терпение Великого элчи (то есть великого посла, в данном случае Каннинга) вежливой уклончивостью и пассивной тактикой промедлений.

Султан активно участвовал в жизни гарема, и результаты его сексуальной деятельности поразили английского путешественника и исследователя Чарльза Макферлейна. «Еще до достижения двадцатилетнего возраста он стал отцом восьми детей, рожденных ему разными женщинами гарема всего за три года». Позже Макферлейн добавил в своем дневнике: «Рано утром мы были разбужены громом салюта. У султана родился еще один сын. Только неделей раньше он праздновал рождение еще одной дочери».

Позабыв о пустой казне и настойчивых предупреждениях Стрэтфорда Каннинга о грядущем банкротстве, султан, которому надоел старый Сераль, увенчал череду своих эскапад постройкой нового современного мраморного дворца Долмабахче на европейском берегу Босфора. Он обошелся султану в целое состояние. Построенный в европейском стиле неоренессанса, дворец был изысканно украшен орнаментами рококо, его мраморные залы искрились золотыми листьями, хрусталем, переливались белоснежным алебастром и пурпурным порфиром. В тронном зале находились самые большие в мире зеркала, а в спальне султана стояла кровать, сделанная из чистого серебра.

С тех пор дворец Долмабахче, воплотивший в себе все европеизированные тенденции османского двора, стал вместо старого Сераля постоянной резиденцией султана, отделенной от места заседаний правительства. Здесь же жили и все будущие султаны. Абдул Меджид жил в роскоши и предавался развлечениям на европейский манер. Он знал и тонко чувствовал музыку, и потому у него был свой турецкий оркестр, обученный лучшими немецкими и итальянскими музыкантами, для исполнения современных композиций. Музыка заменила Абдул Меджиду военные игры прошлого. Он также пригласил ко двору европейских актеров, танцовщиков и других исполнителей, для которых построил театр, примыкающий к дворцу, где они устраивали представления. Тем временем финансовое положение империи продолжало стремительно ухудшаться. Страна двигалась к хаосу.

Настало время, когда Великий элчи наконец лишился иллюзий относительно молодого падишаха. Он понял, что отсутствие целеустремленности — роковая слабость и султана, и его великого визиря. Пальмерстон тоже опасался, что империя обречена на гибель из-за слабости и нерешительности как самого суверена, так и его министров. Он посоветовал послу больше не настаивать на проведении реформ. И Каннинг как-то заметил: «…великая игра усовершенствования почти завершена… и я не могу скрывать, что дальнейшее мое пребывание здесь не имеет цели».

Решид потерпел неудачу в реформах не только из-за своей слабости. Турецкое общественное мнение не успевало за реформами, и в стране не было достаточно крупного светски образованного общественного класса, чтобы их поддержать. Даже те радикальные силы, которые противостояли реакции, опасались влияния слишком решительного внедрения западных идей в цивилизацию, до сих пор исламскую по мировоззрению. Они считали, что слишком поспешная попытка, как та, что предпринял Стрэтфорд Каннинг, устранить религиозные и национальные различия окажет негативное влияние на турок и не даст выгоды христианам.

Таким образом, Стрэтфорд Каннинг летом 1852 года ушел со своего поста посла и уехал в Англию. Он считал, что почти ничего не достиг, но изменил свое мнение, увидев количество даров, принесенных в благодарность за его труды армянскими протестантами, греками, американскими миссионерами и торговыми сообществами Стамбула и Смирны. Он был уверен, что, скорее всего, никогда не вернется. Но новый поворот событий вернул его обратно уже через год — теперь Стрэтфорд Каннинг звался лорд Стрэтфорд де Редклифф. Десятилетие мира подошло к концу. Османская империя снова двигалась к серьезному столкновению с Россией.

Глава 33

Русский царь Николай I, суровый автократ, несгибаемый в своих целях, как восточный деспот, с самого начала своего правления рассчитывал на близкий крах Османской империи и потому поддерживал дипломатическое давление на западные державы для ее будущего расчленения. С Британией он впервые затронул этот вопрос еще во время своего официального визита в Лондон в 1844 году, но столкнулся лишь со сдержанным отказом обсуждать то, что еще не произошло. В начале 1853 года царь вернулся к вопросу в Санкт-Петербурге, во время неформальных, но исторических встреч с британским послом сэром Гамильтоном Сеймуром.

Указав на состояние дезорганизации, в котором находилась Османская империя, и на ее возможное падение, он посчитал важным, чтобы Англия и Россия пришли к пониманию по всем связанным с этим вопросам, действовали сообща и чтобы ни одна из сторон не предпринимала в этой связи никаких шагов, не известив другую. В заключение он заявил: «У нас на руках больной человек — тяжело больной. Будет большим несчастьем, если в один из дней он ускользнет из наших рук, особенно до того, как будут сделаны все нужные приготовления».

Сеймур в ответ сказал, что в этом случае необходим терапевт, а не хирург: к инвалиду следует относиться бережно и помочь его выздоровлению. Советник царя — Нессельроде — согласился, что долгая жизнь пациента представляется сомнительной, однако ее следует продлить как можно дольше. Этого же мнения придерживался британский премьер-министр лорд Абердин.

Несколькими днями позже русский царь коснулся этой темы более определенно и подробно, заверив посла, что он больше не поддерживает «мечты и планы» императрицы Екатерины с ее намерениями в отношении города Константинополя, поскольку его страна так велика и «благополучно расположена», что никакой новой территории не требуется. Нечего теперь опасаться и турок. При этом он озабочен положением нескольких миллионов христиан империи, защита которых, возложенная на него договором, остается его долгом, который он обязан выполнять. Если империя падет, она никогда больше не восстанет, и, определенно, было бы лучше заранее предвидеть возможные неожиданности, чем погружаться в хаос и подвергать себя опасности европейской войны, которая может сопутствовать подобной катастрофе.

Обращаясь к послу «как к другу и джентльмену», царь откровенно говорил о будущем Константинополя, который он не может уступить Англии. Что касалось его лично, он добавил: «Я в равной мере готов обещать не утверждать себя там в качестве собственника. Но я не говорю, что не мог бы стать его временным владельцем». Французская экспедиция в Турцию, например, могла бы привести к переходу через ее границы русских войск. В последующей беседе царь коснулся дунайских княжеств Валахии и Молдавии, как независимых государств под его протекторатом. Аналогичный протекторат мог бы быть установлен для Сербии и Болгарии. Что касается Египта, а также острова Крит, он не стал бы возражать против их оккупации Британией. На это Сеймур заметил, что виды Британии на Египет не идут дальше необходимости иметь «безопасную и готовую транспортную связь между Британской Индией и метрополией».

В ответ на эти «пробные шары» министр иностранных дел лорд Джон Рассел напомнил о прецеденте начала XVIII века, договор об испанском наследстве между Англией и Францией, заранее поделившими империю, правитель которой был «бездетен, слаб умом и телом и прямо на глазах сходил в могилу». Турецкий же «больной» может умирать очень долго: он может оставаться в живых еще двадцать, пятьдесят или даже сто лет. Поэтому турецкие провинции, в отличие от испанских, не могут быть разделены заранее. Если о существовании любого такого секретного соглашения, какое предлагает русский монарх, станет известно, это «встревожит и отвратит султана… и подтолкнет всех его врагов к росту насилия и более упорным конфликтам». Говоря о Константинополе, лорд Джон выразил опасение относительно перспективы любой формы русского владения городом, намекнув, что оно может закончиться аннексией. От имени Англии он заявил, что его страна «отказалась от всех намерений или желаний владеть Константинополем».

Таким, изложенным твердо, но вежливо, было отношение Британии к Турции и России в связи с восточным вопросом, как впоследствии стала называться проблема. Когда вскоре после этого лорд Кларендон сменил лорда Джона на посту министра иностранных дел, он в весьма оптимистичном тоне отразил это мнение в своем последнем сообщении сэру Гамильтону Сеймуру: «Турция требовала только выдержки со стороны союзников и решимости не настаивать на их требованиях в манере, унизительной для достоинства и независимости султана. Короче говоря, ей нужна та дружеская поддержка, какую среди государств, как и среди отдельных людей, слабые имеют право ожидать от сильных, чтобы не только продлить их существование, но и устранить всякие причины для тревоги, касающиеся ее расчленения».

Послу было ясно, что царь, заявляя о наличии общих интересов с Австрией, стремился добиться дружбы Англии, чтобы изолировать Францию. Французы, определенно, были его заклятыми врагами в переговорах с Портой, которые достигли высшей точки, в особенности когда речь зашла о покровительстве святым местам в Палестине и защите христиан в Османской империи в целом.

Здесь между царем Николаем I и императором Наполеоном III, покровителями соответственно греческой ортодоксальной и Римско-католической церквей, имел место главный дипломатический конфликт на религиозной почве, причем с явными политическими оттенками, и ни одна из великих держав не готова была легко прийти к компромиссу. Война становилась неминуемым риском. Освященные евангельскими историями святыни Иерусалима и Вифлеема и Святая земля под ними и вокруг них, по которой ступал Спаситель, вдохновляли христианское рыцарство Крестовых походов и с тех пор стали центром паломничества из всех уголков христианского мира. Хозяевами этих мест сейчас были турки, сами, будучи мусульманами, вскормленные на традициях паломничества и имеющие собственные святыни — Мекку и Медину. Поэтому они с уважением относились к христианским святыням и монастырям, которые служили приютами, и, более того, они получали от паломничества солидный ежегодный доход. Турецкие власти несли ответственность за распределение между соперничающими христианскими церквями части этого дохода и контролировали его использование. Это распределение стало причиной постоянных ссор.

В 1740 году Франция с помощью своего договора о капитуляциях получила от султана документ, подтверждающий и расширяющий привилегии латинской католической церкви в Палестине. Но по мере снижения религиозного рвения французов и роста российской имперской мощи эти привилегии были узурпированы греческой ортодоксальной церковью. Ее последователи были в любом случае более склонны, чем латинские католики, к практике паломничества, и ее духовенство имело твердую поддержку русских, постоянно добивавшихся преимуществ за счет французов.

В Вифлееме к концу XVIII столетия католические монахи сетовали, что место рождения Спасителя находилось под властью греков на протяжении последних сорока — пятидесяти лет, благодаря фирману, который исключал латинян. Греческое влияние устойчиво росло в течение XIX века, сопровождаясь существенными приобретениями собственности в святых местах за счет латинян и развитием сети благотворительных учреждений и школ, подчиненных патриарху ортодоксальной церкви. Благодаря давлению русских избрание было перенесено из Константинополя в Иерусалим, таким образом освободившись от вековой зависимости. Непрерывным потоком в Палестину хлынула финансовая помощь русского правительства. То же самое касалось бесконечного потока паломников, совершавших трудные путешествия из самых отдаленных уголков России в Европе и Азии. Их золото стало главным источником богатства храма Гроба Господня. Вместе с другими святыми местами — водами Иордана, яслями Вифлеема, Гефсиманским садом — Святая земля стала для русского народа источником бесценного религиозного опыта. Для их правителей это был удобный канал политического влияния.

Только в середине века французы всерьез решили восстановить свои привилегии в Палестине, полученные, когда русские были еще слабы, и которые французы опрометчиво позволили себе растерять, когда русские стали сильными. Теперь Франция наконец-то начала предпринимать шаги к изменению сложившегося статус-кво. В 1850 году Луи-Наполеон, французский президент, претендовавший на императорский трон и нуждавшийся в политической поддержке католической партии, дал своему послу указание потребовать от Порты пре доставления помощи католической церкви, как было предусмотрено договором 1740 года. Это повлекло бы за собой аннулирование конфликтующих обещаний, данных с тех пор фирманом греческой церкви. Это требование предвещало конфликт и содержало скрытые угрозы вооруженного противостояния между Россией и Францией — здесь, на том самом месте, где, как выразился британский министр иностранных дел, «силы небесные провозгласили мир и добрую волю к людям».

В практическом аспекте спор сводился к вопросу, должны ли латинские монахи, чтобы иметь возможность пройти через церковь Вифлеема в свою пещеру, обладать ключом к ее главной двери, вместе с одним из ключей от каждой из двух дверей, ведущих непосредственно в ясли. Должны ли они иметь право поместить в святилище Рождества Христова серебряную звезду с гербом Франции, которая на самом деле была выломана греками из скалы в яслях и украдена во время последней стычки. И наконец — менее категорически, — должны ли они сохранить в Гефсимане свое право на «чашу и светильник у могилы Богородицы».

Таковы были очевидные тривиальности, которые теперь поставили в тупик европейских дипломатов и от которых зависели война и мир. Был ли ключ просто ключом, в смысле эмблемы, или это был инструмент для открывания и закрывания дверей? Дипломатический ответ представлялся следующим: этот ключ, хотя действительно был обычным ключом, на самом деле был инструментом зла в том, что его намеченная цель была не держать греков за дверью, а дать латинянам войти.

После длительного периода неопределенности в Порте новый антироссийский великий визирь сделал символическую уступку грекам, но существенные уступки французам. Они включали торжественную замену из Франции серебряной звезды Вифлеема, а затем вручение латинскому патриарху желаемых ключей от святыни. Они были отданы в Рождество на публичной церемонии официальной передачи, подразумевая, что верховенство перешло от одной церкви к другой. Таково было финальное поражение греков — и русских.

Оно привело к острой эскалации дипломатического конфликта между двумя великими державами. В конце 1852 года царь Николай, с презрением отказавшийся признать Наполеона III императором, мобилизовал два армейских корпуса на Дунае — в Бессарабии, которые были готовы при необходимости перейти турецкую границу. Одновременно он привел в боевую готовность флот в Севастополе. В феврале 1853 года он отправил в Порту с «миротворческой» миссией чрезвычайного посла — князя Меншикова. Надменный генерал, как известно, презиравший турок и не любивший англичан, был грубым и несдержанным человеком, привнесшим в дипломатию жесткую тактику поля сражения.

Прибыв на военном корабле с грозным названием «Громовержец», в сопровождении большой военной свиты и командующего Черноморским флотом, Меншиков вскоре дал понять, что являет «вежливую угрозу» и прибыл не убеждать, а принуждать турок. Его миссия вышла далеко за рамки религиозного урегулирования, призванного обеспечить, посредством подтверждения султанского фирмана, права греков в святых местах. Она расширилась до требования политического по характеру и основанного на трактовке Кючук-Кайнарджийского мирного договора, второго фирмана, который бы гарантировал России протекторат над ортодоксальными подданными Османской империи. Он должен был воплотиться в конвенцию, имеющую силу договора, между Россией и Портой, которая могла перерасти в тайный оборонительный союз.

Порта с тревогой и разочарованием отреагировала на эту угрозу иностранной державы ее внутренней независимости, которая была доведена до нее в «смешении объятий и пистолетных выстрелов». Реакцией Франции было направить флот, но не в Босфор, а к Саламину (Кипру) в Эгейское море. Позиция Британии была более сдержанной, но не менее эффективной. Она отвергла требование своего временного поверенного об отправке флота с Мальты. Вместо этого Британия вновь направила лорда Стрэтфорда де Редклиффа послом в Блистательную Порту.

Чудесным ранним утром в апреле 1853 года, когда купола и минареты Стамбула окутывала легкая дымка, можно было видеть, как по Мраморному морю скользит военный корабль. Султан и его министры «знали, кем был тот, кто находился на борту». К полудню (как описывает Александр Уильям Кинглейк) «во внешнем мире не было заметно никаких перемен. И в то же время все изменилось. Лорд Стрэтфорд де Редклифф вновь вошел во дворец британского посольства. Это событие распространило чувство безопасности, но также благоговейный страх». Теперь князю Меншикову противостоял грозный соперник.

Стрэтфорд сразу же показал себя искусным тактиком, разделив два рассматриваемых требования: спор по поводу святых мест и завуалированное предложение о протекторате. Первое было практически урегулировано во время Рождества путем превращения латинских требований в установленные привилегии. Оставалось только разобраться с несколькими спорными мелочами, важными для чувства достоинства проигравших.

Действуя в качестве посредника между двумя спорящими стенами, Великий элчи деликатно обошелся с надменным князем, обезоружив его неожиданной почтительностью и готовностью признать справедливость претензий русских на святые места. В отношении «французского чувства достоинства» лорд Стрэтфорд продемонстрировал аналогичное уважение, убеждая своего французского коллегу придерживаться умеренной политики, ввиду вовлечения международных вопросов.

Наконец, несогласованным остался только вопрос о том, латиняне или греки будут нести бремя и расходы по ремонту храмов, и в частности купола храма Гроба Господня. Латиняне решительно оспаривали у греков это право, и, только когда турки вмешались в спор и заявили от имени султана, что возьмут это дело на себя, греки согласились на приемлемый компромисс, согласно которому это будет делаться под наблюдением греческого патриарха. Таким образом, всего лишь за семнадцать дней с момента приезда Великого элчи был разрешен трудный дипломатический спор, который досаждал державам почти три года.

Но князю Меншикову еще предстояло добиться своей главной дипломатической цели. Не теряя времени, он предъявил Порте категорическое требование дополнительной конвенции. Под видом обеспечения ортодоксальной религии и ее духовенству традиционных прав и льгот это подразумевало, по сути, установление постоянного русского протектората над греческими христианами. Было четко обозначено, что это должно распространяться не только на духовных лиц, но и на светское население, которого было около двенадцати миллионов православных райя. Французы — это приводилось в качестве прецедента — действительно имели право защищать латинское духовенство и своих католиков. Но они никогда не выражали желания защищать всех католических подданных империи в целом, число которых в любом случае выражалось не в миллионах, а в тысячах. Было ясно, что претензии Меншикова имеют в виду политическое, так же как и религиозное покровительство.

Он осторожно открыл голландскому представителю истинный масштаб мирских целей — будущее господство России в Константинополе. Для этого нужны были «гарантии на будущее», навязывание которых, как отмечал Стрэтфорд, могло оказаться роковым для независимости Порты. По его мнению, конвенция, подразумевающая «тайный союз», была несовместима с «желанием поддержать целостность и независимость Османской империи, как гарантию мира в Европе, к которому Россия присоединилась вместе с Англией, Австрией и Пруссией в 1840 году». В 1841 году Россия сама, вместе с Францией, обязалась не нарушать суверенные права султана.

Князь Меншиков, отражая нетерпеливый настрой царя, выбрал грубую диктаторскую тактику, чтобы уговорить Порту принять требования его «августейшего хозяина». Он изложил их враждебным тоном ультиматума, дав короткое время для ответа и угрожая разрывом дипломатических отношений и отъездом русского посольства из Стамбула в случае задержки ответа или отказа. Но рядом с турецкими министрами теперь опять был почитаемый Элчи, мудрый надежный советчик, который успокоил их страхи, укрепил решимость и посоветовал держаться тактики терпеливой умеренности в сочетании с твердостью в защите суверенного достоинства и независимости султана. Он старался вселить в них дух морального, но не военного сопротивления, даже если дело дойдет до оккупации дунайских княжеств.

Тем временем только одному султану на личной аудиенции он изложил свои инструкции, уже выполненные, потребовать от британского командующего на Средиземном море держать его боевую эскадру в готовности, но использовать ее только в случае близкой опасности, к примеру угрозы Константинополю. Тем временем царь Николай бушевал из-за «невероятного диктата Редклиффа», чье имя и политическое влияние в Порте олицетворяло для него весь восточный вопрос.

Последовал обмен нотами: грубой — со стороны русских и вежливой — от турок. Затем князь Меншиков начал действовать и спровоцировал переворот в Порте, проигнорировав великого визиря и таким образом предопределив его отставку. Он навязал робкому султану новое правительство, которое должно было служить его целям, где Решид-паша, которого он считал сторонником русских, играл роль министра иностранных дел. На аудиенции у султана он в оскорбительной манере настоял на необходимости прямого союза между Турцией и Россией, без участия европейских стран. И отбыл, уверенный в успехе.

Теперь Решид был вынужден ответить на последнюю угрожающую ноту князя. Старый союзник лорд Стрэтфорд помог ему составить уклончивый ответ с требованием небольшой отсрочки. Он был доставлен князю, который до этого рассчитывал на Решида, как на покорного слугу. Меншиков гневно отказался его рассматривать, формально разорвав отношения до полного удовлетворения его требований, не забыв упомянуть о «непредсказуемых последствиях», если Порта не согласится. Он отложил отъезд на три дня. Тем временем новый Высший совет султана собрался, чтобы обсудить чрезвычайную ситуацию, и только три из сорока пяти его членов проголосовали за соглашение с Россией.

На следующий день Решид устно изложил Меншикову предложения, которые он подробно обсудил со Стрэтфордом. Предлагалась формальная конвенция, фактически дававшая России все, что она требовала в отношении святых мест. Но турки твердо отвергали любую форму протектората над греческими ортодоксальными подданными Османской империи, равно как и любое обязательство, «возникающее в силу договора», которое затрагивало бы независимость султана. Князь, введенный таким образом в заблуждение его новым «союзником» Решидом, потерпев унизительное поражение от своего старого противника Стрэтфорда, официально разорвал отношения, пригрозил ужасными последствиями, прекратил работу своей миссии и отбыл, раз и навсегда, со всем дипломатическим штатом на корабль, который тут же развел пары, чтобы возвестить о немедленном отплытии. Однако он еще четыре дня оставался на месте, в расчете на капитуляцию в последний момент. «Нелегко, — язвительно писал Стрэтфорд, — догадаться почему».

Лорд Стрэтфорд срочно созвал совещание представителей трех других европейских держав — Австрии, Франции и Пруссии, тем самым поставив восточный вопрос на надежную основу общего европейского решения. Было достигнуто единодушное согласие о необходимости для Порты противостоять чрезмерным требованиям России, и австрийский поверенный в делах посетил князя Меншикова с совместной нотой, стремящейся предотвратить разрыв между двумя державами. Меншиков подготовил измененную формулировку независимого соглашения с Портой, принятие которого могло бы отсрочить его отъезд. Хотя он отказался от конвенции и договора в пользу дипломатической ноты, она отличалась от них только формой, но не по существу, осталась идентичной предыдущим предложениям князя. Более того, было четко определено применение этих условий к светскому населению, так же как к духовным лицам ортодоксальной церкви.

Султан, достоинство которого и без того изрядно пострадало, лично объявил требования русских «недопустимыми». Князь отказался их изменить и наконец в середине дня 21 мая 1853 года отплыл вверх по Босфору, в Черное море. В то же время царский герб с имперским орлом был снят с дверей здания русской дипломатической миссии. Высадившись в Одессе, князю пришлось депешей доложить «августейшему хозяину» о провале своей миссии. Вину за это крушение планов России он возложил, по словам Кинглейка, «на дьявольское искусство этого антихриста, в представительном английском обличье, которому Небеса позволили попирать царя и его церковь».

Фактически это был конец мира, но война еще не началась. Русские войска, не встречая сопротивления, форсировали Прут, чтобы оккупировать дунайские княжества Молдавии и Валахии, над которыми царь требовал установить протекторат. Британские военные корабли вместе с небольшой французской эскадрой двинулись к входу в Дарданеллы, но не вошли в пролив, закрытый для них по договору 1841 года. Таким образом, сильный британский флот вел наблюдение за сильной русской сухопутной армией. Но их роли пока были предупредительными. С обеих сторон имела место демонстрация силы, целью которой была безопасность, а не военная акция. Русские все еще надеялись запугать турок и склонить их к некоторым уступкам, хотя бы ради сохранения авторитета царя. Англичане надеялись на мирное решение, совместно принятое четырьмя державами.

Главные шаги в ходе этого дипломатического поединка были двоякими. Вначале, после вежливого отклонения угрожающей ноты из Санкт-Петербурга, которая повторяла знакомые русские требования, была нота Порты, которую инициировал лорд Стрэтфорд и передал совету четырех держав в Вене для ее отправки в Санкт-Петербург. Получившая неудачное название Турецкий ультиматум, нота препровождала копии фирманов, только что дарованных султаном своим религиозным меньшинствам, подтверждая бессрочное действие всех привилегий, предоставленных греческой церкви, и гарантируя их обязательством, засвидетельствованным четырьмя державами.

Однако нота не была передана русскому царю. В Вене ее перехватили представители собравшихся на конференцию четырех держав и отвергли в пользу собственной ноты. В составлении новой ноты лорд Стрэтфорд не участвовал.

Она была инициирована при посредничестве Австрии, заинтересованной соседки захваченных княжеств. Ее принял царь, но не султан. Турецкий ультиматум был засвидетельствован и гарантирован четырьмя державами исключительно как обязательство, принятое по инициативе Турции, в отношении России. Венская нота предполагала гарантии России и Франции, чье предварительное согласие требовалось на любые изменения Портой своих обязательств. Здесь, как это представляла Порта и отлично понимал Стрэтфорд, подразумевалось неравенство между Турцией и Россией. Условия подчеркивали ее чувство зависимости и оставляли возможность, как и в прошлом, для русского вмешательства в отношения между султаном и его христианскими подданными. Таким образом, Высший совет султана, согласившийся на Турецкий ультиматум, теперь единодушно отверг Венскую ноту, предложив изменения и дополнения, которые были неприемлемы для России.

Британское правительство обвиняло Стрэтфорда в неудаче — даже потребовало его отставки. Тем временем ситуация все ближе склонялась к войне. В сентябре Стамбул охватили восстания и стихийные бунты. Шейх-уль-ислам, воодушевленный министром войны, санкционировал размещение в мечети прокламации с требованием объявления войны России. Сотни членов улемы при поддержке студентов-богословов составили манифест, в котором объявление священной войны было названо религиозным долгом султана. Встревоженные министры попросили помощи у иностранных послов, чтобы навести общественный порядок.

Франция, поскольку император Наполеон стремился ослабить внутренние проблемы внешними авантюрами, с самого начала заняла воинственную позицию в восточном вопросе. Теперь, продолжая эту политическую линию, французский посол в Порте, выразив опасение относительно безопасности иностранных резидентов, настаивал на согласии Стрэтфорда подвести к городу англо-французский флот. Его поддержал австрийский коллега. Стрэтфорд, одолев их всех, отказался нарушить конвенцию о проливах 1841 года, допустив к городу военные корабли. Он отлично знал, что это может привести к войне. Но условия позволяли сделать исключение в виде движения других судов между военно-морским флотом и столицей. Так он согласился на приход четырех пароходов, двух британских и двух французских, чтобы присоединиться к тем, что уже находились в бухте Золотой Рог. Их прибытие произвело желаемый эффект: бойцовский пыл угас, и виновные члены улемы отправились в ссылку.

Но только мирное решение Великого элчи не одержало верх. Еще до того, как информация о нем достигла Лондона, в середине сентября появились сведения об отказе царя принять турецкую версию Венской ноты. Одновременно министр иностранных дел лорд Кларендон узнал о собственной трактовке ноты русским канцлером Нессельроде, новость о которой утекла в германскую прессу. Касательно привилегий греческой церкви Нессельроде заявил, что по условиям ноты турки должны не только оставить привилегии неизменными, но также обязаны учесть активное внимание России к туркам, своим собратьям по религии. Это откровение раз и навсегда сорвало маску с истинных агрессивных намерений России в Османской империи, которые британское правительство стало понимать. Кларендон осудил такую трактовку, как неверную. Только теперь он признал, что Стрэтфорд с самого начала понимал: турки были правы, отвергнув Венскую ноту. Британская пресса выступила против царя и потребовала серьезных мер. Британское и французское правительства отказались от Венской ноты, осудив Россию. Последовало резкое изменение британской политики, которая теперь также сместилась чуть ближе к войне.

Посол Наполеона усилил французское давление в Лондоне полными тревоги сообщениями о мятежах в Стамбуле и объявил, что его правительство считает «настоятельно необходимым» немедленно поднять по тревоге флоты. Не дожидаясь отчета Стрэтфорда о ситуации, британское правительство отдало ему приказ, по его собственным словам, «перейти Рубикон». Премьер-министр Абердин осмотрительно подчеркнул протекционистскую природу своего решения и отверг наличие каких-либо враждебных намерений в отношении России. Но позже Кларендон сообщил, что решение было принято «не по требованию французского императора (которое до этого было дважды отвергнуто), но потому, что из-за действий России дальнейший шаг оказался неизбежным». У него почти не оставалось иллюзий относительно того, что мир еще можно сохранить.

Единственной надеждой на мир, прежде чем в дело вступят флоты, оставалась медиативная конференция между австрийским и русским императорами в Ольмюце. Царь теперь, очевидно озабоченный явной угрозой войны, был готов в последний момент пойти на уступки ради мира. Они заключались в новом предложении, воплощавшем заверения царя, что долг защиты христиан должен оставаться за султаном. Даже французский император одобрил принятие этой инициативы. Однако недоверие Британии к намерениям русских к этому времени зашло так далеко, что его было нелегко развеять. Поэтому Стрэтфорд получил окончательное категорическое распоряжение ввести в действие флот. Это отражало мощную волну антироссийских настроений в Англии.

В Порте противостояние России тоже усиливалось. Партия войны была на подъеме, а султан недостаточно силен, чтобы ей противостоять. Явно двигаясь к войне, он обратился к своим министрам с воинственной речью и, опоясавшись мечом Пророка, созвал заседание Высшего совета. После исполненного фанатизма заседания совет пришел к единодушному решению: «Объявление войны признается неизбежным». Это было подтверждено султаном. Шейх-уль-ислам издал требующуюся по случаю фетву, и 4 октября 1853 года России была официально объявлена война. В тот же день Стрэтфорд получил инструкции вызвать флот. Понимая, что его прибытие подольет масла в огонь воинственных настроений, и все еще пытаясь если не предотвратить вооруженное противостояние, то хотя бы отсрочить его, он нашел средство оттянуть начало акции еще на две недели. Но наступил момент, когда инструкции из Парижа в адрес его французского коллеги не позволили ему больше тянуть время. И 20 октября, в годовщину сражения при Наварино, он отдал соответствующий приказ британскому адмиралу. Англо-французские эскадры под развевающимися флагами направились вверх по Дарданеллам и вошли в бухту Золотой Рог.

День спустя после их прибытия турецкие вооруженные силы переправились через Дунай под командованием нетерпеливого генерала Омер-паши, который двумя неделями раньше уже предъявлял русскому командующему — своему противнику ультиматум с требованием вывести войска из дунайских княжеств. Турецкие войска быстро одержали одну за другой четыре победы, прежде чем зима положила конец военным действиям. Царь отдал приказ русскому флоту в Севастополе готовиться к выступлению. Такой — открытым конфликтом между Российской и Османской империями — была подготовительная фаза Крымской войны.

Хотя перспективы мира не просматривались, четыре европейские державы продолжали его искать, и ради него работал лорд Стрэтфорд де Редклифф. Принимая во внимание заявление царя, что Россия будет занимать оборонительную позицию и «ждать нападения турок», он не допустил отправки турецкой военной эскадры в провокационный рейд вдоль побережья Черного моря, где она рассчитывала «встретить вражескую эскадру». При этом ни британский, ни французский адмиралы не помешали отправке турецкой флотилии в турецкий порт Синоп, только настояв, чтобы ее цель была мирной, а не агрессивной. В это время русский флот из Севастополя устроил демонстрацию военно-морской силы. Заметим, что Севастополь находился в сотне миль от Синопа, форты которого были бессильны против превосходящих сил.

По прибытии в гавань турецкий командующий послал в Стамбул сообщение, что в районе курсирует шесть русских линейных кораблей, и потребовал подкрепления. Из-за смятения и нерешительности среди советников, британских и французских, дипломатических и военных, это не было сделано. Турки, хотя у них не было ни одного линейного корабля, а значит, они не могли сопротивляться, отказались сдаться и даже произвели первый выстрел. Во время ожесточенного обстрела русских все их корабли были потоплены и около трех тысяч турок погибло.

Эта Синопская бойня — нападение русских на вражескую территорию — на самом деле была законным военным действием, последовавшим за сухопутной атакой турок за Дунаем. Ее отпраздновали в Санкт-Петербурге музыкальным представлением La Bataille de Sinope, гуляньями и фейерверками. В Лондоне ее расценили как жестокий и предательский возмутительный случай, разжигая воинственный пыл против России. Французский император требовал военного вмешательства. Объявив, что Черное море должно быть очищено от русского флота, он настаивал, чтобы британский и французский флоты захватили господство в его водах. И наступил тот неизбежный момент, когда дипломатия уступила место военным действиям. В начале 1854 года, вслед за предупредительной депешей Кларендона, союзный флот, подчиняясь приказу из Лондона, вошел в Черное море.

Британские дипломаты продолжали заверять русских, что это демонстрация, а не акт войны. Царь некоторое время выжидал, ускорив свои приготовления к войне, и направил делегата в Вену с контрпредложениями по возможному мир ному урегулированию. Все они были единодушно отвергнуты четырьмя державами. В середине февраля, отозвав своих дипломатических представителей из Лондона и Парижа, царь приказал, чтобы сэру Гамильтону Сеймуру и его французскому коллеге были вручены их паспорта. Одновременно он получил от Англии и Франции менее активно поддержанное Австрией и Пруссией требование вывести свои войска из дунайских княжеств. Если войска останутся на месте, это будет расценено как объявление войны. Царь оставил ноты без ответа.

27 февраля император Франции объявил Сенату о войне с Россией. Им двигал не дух завоеваний, как в прошлом, а солидарность с Британией в том, что необходимо «сопротивляться опасным поползновениям». Одновременно в послании королевы Виктории, «чувствующей себя обязанной оказать активную поддержку султану», парламенту было объявлено о прекращении переговоров с Россией, и уже на следующий день последовало объявление войны. Двумя неделями позже войну объявил и царь, заявивший, что сражается «не за блага этого мира», но с «небесной миссией» за православную веру, против которой англичане и французы объединились с врагами христианства.

Русские войска переправились через нижнее течение Дуная, таким образом вторгшись в Турцию, которую Англия и Франция по новому договору обещали защищать. Они подписали также англо-французский договор, имевший целью освобождение владений султана и безопасность Европы. Все это должно было стать, по словам Кингслейка, «могучей машиной» Крымской войны. Так, благодаря неумеренным амбициям царя и надменной грубости его личной дипломатии, Россия оказалась в состоянии войны, без союзников, против объединенных сил Европы и Османской империи.

Весной 1854 года крупная российская армия переправилась через Дунай, вторглась на турецкую территорию и осадила ключевую крепость Силистрия. Тем временем экспедиционные силы из Британии и Франции при поддержке их флотов собрались в Варне, что в Болгарии — ключевом порту Европейской Турции на Черном море, который контролировал путь на Балканы. Турецкое сопротивление русскому вторжению стало доказательством стойкости османской армии. Модернизированные силы «нового порядка» теперь полностью сформировались. Хотя они все еще не дотягивали до стандартов Запада в организации и им не хватало грамотного командования, войска вели себя в бою уверенно, их боевой дух был высок и направлен против России, как у священных воинов прошлого.

Гарнизон Силистрии держался твердо, невзирая на потери. Когда его командир был убит, сопротивление возглавили другие турецкие лидеры, которых поддерживали советами и направляли два молодых британских офицера. Добровольцы из Индии, они заслужили безусловное доверие турецких солдат своей самоотверженностью при сооружении новых оборонительных сооружений, направленных против подкопов русских саперов. Турки смело отбивали атаки и вызвали искреннее восхищение только что прибывшего британского офицера своим «холодным безразличием к опасности». Запретив даже думать о возможности капитуляции, молодые офицеры организовали нечто вроде тотализатора, принимая ставки на дату освобождения Силистрии.

Омер-паша, укреплявший османские армии в Шумле, был слишком осторожен, чтобы выступить на выручку Силистрии и тем самым вовлечь русских в бой на открытом пространстве. Союзным войскам не хватало транспорта, и они были еще не готовы к операции по освобождению крепости, хотя и постоянно слышали доносившийся оттуда грохот орудий. Но однажды утром, после канонады, длившейся почти всю ночь, внезапно наступила тишина. Все решили, что Силистрия пала. На самом деле произошло обратное. Русские после пятинедельного обстрела сняли осаду. И путь во владения султана в Европе таким образом остался закрытым для русского царя.

Тем временем выше по течению Дуная, в Рущуке, что на правом берегу Дуная, крупные силы турок противостояли таким же силам русских, находившимся в Журжеве, что на левом берегу. Ни турки, ни русские в тот момент не стремились к открытому конфликту. И снова группа молодых британских офицеров изменила ситуацию. Их было семеро. Они прибыли в лагерь турецкого командира Хасан-паши и предложили свои услуги. В начале июля создалось впечатление, что на противоположном берегу Днепра русский командир снимает лагерь и отводит большую часть своих сил. Хасан-паша приказал провести разведку. Генерал Кэннон, офицер индийской армии, служивший в турецкой армии под именем Бехрам-паша, переправился через реку с батальоном турецкой пехоты. Не встретив сопротивления, они начали закрепляться на противоположном берегу. Неожиданно их атаковала появившаяся из-за земляной насыпи русская пехота, и они были отброшены, понеся немалые потери. Один из британских офицеров с небольшим отрядом сдерживал противника, пока подкрепление не переправилось через реку. После этого высадившийся десант надежно окопался.

Еще выше по течению реки другой, более крупный десант с пятью британскими офицерами переправился через реку отдельными группами и продолжил, несмотря на потери от артобстрела и русских атак, вести сражение вдоль берега реки. Десант наладил связь с первым отрядом, который тем временем получил подкрепление, так что теперь общая численность турецкого отряда, переправившегося через Дунай, достигла примерно пяти тысяч человек. В течение двух дней, не встречая сопротивления, они расширяли и укрепляли плацдарм. Затем на высотах появился русский генерал Горчаков с большим войсковым соединением, высвободившимся после прекращения осады Силистрии, и занял позиции, намереваясь на следующий день сбросить турок в Дунай. Но ближе к ночи совершенно неожиданно снизу подошла флотилия канонерок и встала на якорь в бухте между двумя армиями. Пока Горчаков колебался, возможно переоценивая силу морского отряда, англичане и турки соорудили мост из лодок через Дунай и поставили его перед перспективой столкновения со всеми силами турок, сосредоточенными в Рушуке.

Это побудило русского генерала отступить и отвести всю армию к Бухаресту, и у турок осталось все нижнее течение Дуная. В течение месяца все русские солдаты переправились через Прут. Угроза войны со стороны австрийцев, недавно подписавших конвенцию с Портой, заставила русских эвакуировать свои армии и администрации из княжеств Молдавия и Валахия. Их место заняла австрийская оккупационная армия, преградив путь любому возможному вторжению русских в Европу.

Таким образом, цель первоначального британского ультиматума была достигнута. Одна короткая бесславная кампания принесла поражение царской армии и положила конец его планов относительно турецких владений в Европе. Унижение гордости и удар по престижу было тем труднее вынести, поскольку они были нанесены не европейскими армиями, а благодаря доблести и возрожденным боевым качествам давно презираемых турецких солдат, которым помогли несколько английских офицеров.

* * *

Для Османской империи война достигла своей главной оборонительной цели. Все замыслы турок были исполнены с изгнанием русских войск с османской территории и с успешной ликвидацией любой угрозы вторжения русских на Балканы. Султан и его армия добились в Европе триумфа. Какие еще действия требовалось предпринять против России? Со стороны Турции фактически никаких. Что касается западных держав, цели которых были также достигнуты, определенно наступил момент для подписания почетного мира. Представлялось, что для России, столкнувшейся на суше с объединившейся — как это редко случалось в истории — Европой, а на море — с превосходящими военно-морскими силами Британии и Франции, не было разумной альтернативы.

Но император Наполеон нуждался в войне как средстве возвеличивания своей новой династии, тогда как британцы жаждали ее продолжения из патриотических побуждений. Их взгляды были направлены на Севастополь, который царь Николай I за последние двадцать пять лет превратил в могучую крепость с бесчисленными арсеналами и неприступными фортификационными сооружениями. Предназначенный для окончательной и сокрушительной атаки расположенного в бухте российского флота на Османскую империю, Севастополь в то же время являл собой вызов британским имперским целям. И британский кабинет, уступив давлению народных масс и отбросив профессиональную осторожность, отдал главнокомандующему лорду Раглану распоряжение «принять согласованные меры по осаде Севастополя». Лорд Раглан его выполнил, правда без особого желания. Его поддержал, тоже не слишком охотно, французский главнокомандующий маршал Сент-Арно. Союзные армии отплыли из Варны на восток, чтобы занять, не встретив сопротивления, русский порт Евпатория, что к северу от крепости. Дунайская война была выиграна. Теперь начиналась Крымская война.

Это была война, которую Британия и Франция вели против России, а Турция, которая дала повод и могла в конечном счете получить выгоду от ее результатов, играла лишь незначительную военную роль. С армией из шестидесяти пяти тысяч британских и французских солдат и офицеров высадилась только одна турецкая дивизия. Для британского командира лорда Лукана турки были всего лишь башибузуками, не имевшими даже положенной военной формы. Их превосходные боевые качества и доказанную покорность командованию союзников он не спешил оценивать по достоинству. В традиционной британской высокомерной манере, он считал турок обыкновенными бандитами.

Эта война отчасти велась ради войны, но в долгосрочной перспективе это был новый акт в традиционной борьбе за власть над Россией и Западом. Крымская кампания была первой в истории, которую полностью освещали корреспонденты газет. Поэтому в следующем году взоры всех англичан были прикованы к драматической саге осады Севастополя с предшествовавшими ей сражениями под Альмой, Балаклавой и Инкерманом и завершающими штурмами Редана и Малахова кургана. Все происходило с истинно гомеровским размахом, с играющими оркестрами и развевающимися знаменами, в пределах маленького компактного полуострова, с окруженной сушей военно-морской гаванью, охраняющей ворота в Российскую империю. Патриотизм нарастал: население славило героизм происходящего, склоняло головы перед его трагедиями, приходило в ярость из-за всеобщей неразберихи и грубых ошибок несогласованного англо-французского командо вания. Сердца наполнялись гордостью, когда грохотали орудия и кавалерия бросалась в атаку в Долину смерти; трепетали от ужаса, читая об агонии людей и животных на протяжении долгой суровой зимы. Люди вздыхали спокойнее; начинали биться спокойнее при появлении сестры милосердия, которая старалась унять взмахи крыльев ангела смерти в госпитальных палатах Скутари.

В обороне Балаклавы принял участие турецкий отряд, под командованием некомпетентных офицеров он стремительно бежал от противника. В самом начале следующего года другое подразделение было направлено в Евпаторию, где турки под командованием Омер-паши мужественно сражались в естественной для себя стихии, защищая земляные укрепления. Они отбили превосходящие силы русских и тем самым нанесли последнее унижение царю Николаю I. Он скончался двумя неделями позже, и ему наследовал его сын Александр II, который вскоре проявил готовность к мирным переговорам. Тем временем на восточных границах Малой Азии турецкие войска под командованием британских офицеров стойко обороняли крепость Карс, которая пала перед русскими только из-за голода, ставшего результатом небрежного отношения турецких властей к обеспечению снабжения.

Только на поздней стадии войны союзники решили привлечь в Крыму турецкие силы численностью примерно двадцать тысяч человек под командованием британских офицеров. Но им не пришлось воевать. В сентябре 1855 года французы окончательно овладели Малаховым курганом, что привело к падению Севастополя и окончанию Крымской кампании — к неудовольствию англичан, которые желали продолжить борьбу, но по настоянию французов, цели которых были достигнуты, и император Наполеон III выразил свое полное удовлетворение.

Крымская война окончилась подписанием весной 1856 года Парижского договора. Договор и сопровождавшая его конвенция разрешали взаимное восстановление прав на завоевания России в Азии и союзниками — в Европе. Договор не предусматривал территориальных изменений, помимо уступки царем Молдавии Южной Бессарабии и дельты Дуная, аннексированных в 1812 году. Тем временем оба дунайских княжества были изъяты из-под исключительного протектората России и переданы под совместное покровительство великих держав с признанием суверенитета султана. Жители княжеств получили право на независимую национальную администрацию, свободу вероисповедания и коммерции и право на создание своих собственных вооруженных сил.

Положения договора открыли путь свободе судоходства по Дунаю, соблюдение которой было поручено международной комиссии. Также было «нейтрализовано» Черное море, его воды и порты открылись для всех торговых судов, но закрылись для военных кораблей, и военно-морские арсеналы больше не должны были размещаться на его берегах. Проливы Босфор и Дарданеллы вновь были закрыты для военных кораблей путем подтверждения договора 1841 года.

Все христианские державы соглашались по договору уважать независимость и территориальную целостность Османской империи, через механизм посредничества и, если необходимо, вооруженной интервенции. На деле, была или нет победа союзников в Крымской войне оправданной, учитывая ее огромную стоимость в виде человеческих жизней и финансовых затрат, Парижский договор, подписанный западными державами и Россией, по крайней мере успокоил на два следующих десятилетия знакомые конфликты, присущие восточному вопросу. Этот вопрос стал теперь приобретать другой акцент. В то же время внутри Османской империи султан сделал новый шаг к дальнейшей защите своих подданных-христиан, спорный статус которых в первую очередь и вызвал войну.

Глава 34

На протяжении всего периода между окончанием Крымской войны и подписанием Парижского договора лорд Стрэт-форд упорно работал с Портой над новой Хартией реформ для Османской империи. В начале 1856 года она была обнародована в имперском рескрипте, хатти хумаюн. Она была предназначена Портой для удовлетворения участников парижских переговоров, демонстрируя благие намерения империи, желавшей показать себя цивилизованным государством, достойным уважения Запада. В хартии подтверждались принципы и расширялся масштаб реформ Танзимата, составив турецкую Хартию вольностей XIX века.

Хартия подчеркивала, более подробно, чем раньше, свободный и равный статус всех османских подданных, независимо от религии, национальности и языка, в отношении таких вопросов, как налогообложение, образование, правосудие, владение собственностью, право на занятие государственных должностей, выборная администрация и «равное поощрение хорошего гражданства без ссылки на сословия или веру». Кроме того, она предусматривала конкретные меры по реформированию финансовой и денежной системы страны, стимулирование торговли и сельского хозяйства, сооружение дорог и каналов. Она стала венцом реформаторской карьеры лорда Стрэтфорда, удостоверяя его заслуги в деле возрождения Османской империи, тем более что они были достигнуты в условиях широко распространившейся враждебности мусульман и европейского безразличия.

Но его оптимизм оказался недолговечным. Чуда не произошло. Хартия действительно была включена в статьи Парижского договора. Это подразумевало признание «щедрых намерений султана в отношении христианского населения его империи». Но все это сразу же сводилось к нулю отказом принять меры для реализации этого положения. Великие державы отказались от права «вмешательства коллективно или индивидуально в отношения султана с его подданными или во внутреннее управление империей».

Эта оговорка была расценена как предательство Англии Францией, которая стремилась к миру любой ценой и умиротворению России. В этом, как отчетливо видел Стрэтфорд, был смертельный удар по реформам в империи. «Предоставленная самой себе, без иностранного давления со стороны Франции или Англии или союзников совместно, Порта уступит своей природной косности и сделает фирман с реформами… безжизненной бумагой, ценной лишь тем, что на ней записаны правильные вещи».

Отсюда его заявление при подписании Парижского договора: «Я бы скорее позволил отрубить себе правую руку, чем подписал этот договор». Союзники конфликтовали с самого начала переговоров, как и на последнем этапе войны. Подъем престижа Франции и возобновление ее влияния на Порту, по мнению Стрэтфорда, могли сработать против тех высоких устремлений, которым он посвятил свою турецкую карьеру.

Тем не менее, несмотря на его отрицательное отношение, можно по праву утверждать, что именно Стрэтфорд сблизил Восток и Запад и их образ жизни больше, чем это можно было предположить в первые десятилетия XIX века. Миссия лорда Стрэтфорда вскоре должна была закончиться. Прежде чем это произошло, он выполнил церемонию с историческим, если не ироническим, смыслом. От имени своего суверена, королевы Виктории, лорд Стрэтфорд торжественно вручил султану Абдул Меджиду орден рыцаря Подвязки. Любопытно, что голубая лента Святого Георгия формально обязывала султана, будучи сувереном ислама, подражать карьере мученика и воина Христа. Великий элчи в последний раз покинул Турцию в октябре 1858 года и был сменен на посту посла сэром Генри Булвером, по мнению которого лорд Стрэтфорд «верил, что может обнаружить антитезу всего, к чему стремился, отказ от всего, что завоевал».

Как выяснилось, проблема долга, а вовсе не внутренняя реформа отныне стала занимать все внимание правителей Османской империи и обусловила ее отношения с Западом. Турция, реформаторы которой никогда не блистали как финансисты, медленно, но верно погружалась в пучину неплатежеспособности. Постоянно сохранялись превышение объема импорта над экспортом и неспособность развивать внутренние производственные ресурсы. Имперская казна была практически пуста, выплаты жалованья военнослужащим задерживались, стоимость жизни росла, и стремительно нищавшее население становилось все более враждебным и к реформаторам, и к иностранцам. Чтобы покрыть стоимость Крымской войны, Порта заняла значительные суммы у своих британских и французских союзников. Теперь, в течение двух десятилетий, в отсутствие умелого управления национальной экономикой, вредная привычка брать в долг в Европе укоренилась очень прочно. Она выросла в национальный долг в сотни миллионов фунтов, который постоянно увеличивался. Долг складывался из непогашенных займов и размещения невыкупленных облигаций, при высоких комиссионных финансистам и взяток пашам, продвигавшим дела.

Султан Абдул Меджид скончался в 1861 году в возрасте тридцати восьми лет. Мягкий, гуманный правитель, имеющий симпатии к Западу и добрые либеральные намерения, он не обладал необходимой решимостью и энергией, чтобы их выполнить. Неактивный по природе, склонный к потворству своим желаниям, безответственный в расходах, он ослабел как реформатор, не удовлетворив ни мусульманских, ни христианских подданных. Он не сумел поддержать внутреннее единство и не выполнил большинство прогрессивных мер Танзимата, созданного его отцом.

Абдул Меджиду наследовал его брат Абдул Азиз, который, поддерживая достаточно хорошие отношения с братом, еще при его жизни активно участвовал в политических интригах вместе с силами реакции. Абдул Азиз внешне был красивым, физически развитым, крепким здоровьем человеком, но малообразованным, непостоянным и обладал взрывным характером. В начале правления он, следуя примеру двух своих предшественников, объявил о реформистских намерениях. Он взял на себя обязательство контролировать расходы двора и наладить надлежащее использование ресурсов государства. Но дальше намерений и обязательств дело не пошло. Во дворце, отправив на пенсию бесчисленных наложниц своего покойного брата, он превзошел его в экстравагантности, собрав собственный гарем, настолько большой, что потребовалось три тысячи евнухов. В политике он препятствовал своим министрам во всех их реформистских планах, что устраивало реакционеров, в то время как иностранные державы поначалу слишком усердствовали, из уважения к Парижскому договору, в отказе от индивидуального давления на Порту. Они вмешались коллективно в 1867 году, когда французское правительство при поддержке Британии и Австрии направило ноту, содержавшую призыв к более активной политике реформ. Вызвавшая резко отрицательное отношение султана, нота приветствовалась только двумя его прогрессивными министрами — Али и Фуад-пашой, которые тем не менее сумели в течение трех следующих лет реорганизовать Высший совет и внедрить ряд новшеств в области правосудия и просвещения.

Но уже зародилось совершенно новое направление реформ. Они шли не от правителей, а от тех, кем правили, и его акцент был не только на социальные, но и на конституциональные перемены. Махмуд Реформатор в начале XIX века был султаном-патерналистом, защищающим и дарующим блага своему народу в духе благожелательного деспотизма. С самого начала он осознал парадокс: он сможет преуспеть в принятой на себя либеральной задаче только при посредстве терпеливого уничтожения всех препятствий абсолютной власти султана, которые в последнее время разъедали ее. Поэтому он узурпировал даже более автократические полномочия, чем имели его османские предшественники. Ответственное использование власти волевым султаном, исполненным решимости навязать свои просвещенные взгляды, вело по крайней мере к первым стадиям прогресса. Махмуд II начал решать в позитивном аспекте некоторые неотъемлемые несовместимости между европеизированным обществом и заложенными в исламе социальными традициями.

Но продолжение его работы зависело от наличия такого же волевого преемника, каковым, при всех его прогрессивных устремлениях, Абдул Меджид не был. Его отец, ликвидировав все альтернативные источники власти, оставил после себя потенциальный вакуум, который никто, кроме него самого или другого суверена такого же калибра, не мог заполнить. Когда реформы Танзимата оформились, ясно обнаружились пустоты в его функциональной структуре. Для эффективного применения Танзимата к правам и интересам подданных султана нельзя было опираться на посреднические институты, как те, что создали разные источники провинциальной власти и улема. На высшем уровне весь механизм консультаций и гарантий в отношении Танзимата опирался на единоличную власть султана — его эдиктов, часто созданных под влиянием безответственных министров.

По факту, если не по духу, Абдул Меджид осуществлял то же самое диктаторское правление, пусть и не столь решительно, которое завещал ему отец — Махмуд. После переходного периода растущая власть неограниченного диктатора достигла высшей точки во время правления султана Абдул Азиза. Реакционер по мировоззрению, не сдерживаемый никакими либеральными принципами, он правил как абсолютный деспот, имея сильное централизованное правительство со сплоченной бюрократией, послушной его жесткой воле. Так, во второй половине XIX века османский режим вернулся от ответственной автократии к безответственной. Это породило, при посредстве резкого процесса реакции, совершенно новую стадию реформ, более фундаментально продуманную и дальновидную, чем старая, основанная на конституционных принципах демократии. Махмуд II, которого сменил Абдул Меджид, стремился к просвещению и прогрессу в рамках существующей системы. Он стремился к европеизации в области науки, права, образования и правительственного механизма. Но теперь, среди созревшей элиты, которую он ввел в администрацию, существовал молодой средний класс интеллигенции, вооруженной знанием иностранных языков, идеями и опытом жизни на Западе, который начал подходить к проблеме реформ с идеологической точки зрения, видя ее в политическом аспекте. Запад перед их глазами претворял принципы либеральной демократии в практику конституционного и парламентского правительства. Пока продолжалось правление Абдул Азиза, эти люди начали понимать необходимость продвигать вовсе не ограниченные европеизированные реформы, такие как Танзимат. Надо было идти дальше и найти фундаментальные, в западном контексте, средства ограничения автократической власти в государстве.

Стремление к идеалу свободы через национализм, к которому европейские народы активно двигались после революционного 1848 года, содействовало возникновению оппозиционной группы, состоящей из молодых турок, в основном имевших светское образование, которые были ориентированы в совершенно новом направлении. Их девиз — Хюриет — свобода. А девиз Танзимата — Адалет — справедливость. Они уверенно двигались вперед, устремляясь за прежние рамки реформ по пути, который мог привести к революции. Их целью было установление в Турции конституционного правительства. Являясь сторонниками западной либеральной концепции, они тем не менее старались объединить ее со всем, что было лучшего в идеях и традициях ислама.

Вооруженные индивидуалистическими идеями, они пребывали в постоянных разногласиях, как идеологических, так и личных, относительно формы реализации своей конечной цели. В 1865 году небольшая группа их представителей на историческом пикнике в лесу Белграда образовала Патриотический союз, ставший, по существу, первой политической партией в турецкой истории. Она стала известна как партия «новых османов» и вскоре уже насчитывала 250 членов. Тайное общество, организованное по образцу общества карбонариев в Италии и еще одного — в Польше, где участники работали в отдельных подпольных ячейках, образовало то, что, по сути, являлось революционным комитетом. Новые реформаторы были не политиками, навязывавшими перемены сверху, а интеллектуалами, требовавшими перемен снизу. Они излагали свои идеи в литературе, но больше всего при посредстве нового способа передачи информации — журналистики. Результатом Крымской войны стало широкое распространение и рост влияния турецкой прессы.

Двое из новых османов были протеже Решид-паши, который умер в 1858 году. Одним был Ибрагим Шинаси, который учился в Париже во время революции 1848 года, потом издавал влиятельную газету в Стамбуле и также был поэтом и драматургом. Другим был Зия-паша, который занимал незначительные должности при дворе, а в 1867 году отправился в добровольное изгнание в Париж, Лондон и Женеву, чтобы стать выдающимся пропагандистом конституционного правительства и создания султаном Османской национальной ассамблеи с постепенным приданием ей парламентских полномочий. Более молодым и радикальным деятелем был Намык Кемаль. Он родился в семье высшего османского чиновника, работал политическим журналистом и эссеистом и стал поборником двух близких концепций — Свободы и Отечества. Он выдвинул идею свободы и самоуправления, согласно закону, при особом уважении политических прав граждан. Его прогрессивное революционное послание включало суверенитет народа, идею о том, что полномочия правительства должны идти от тех, кем оно управляет. Таким образом получал развитие принцип консультаций, «при условии, что законодательная власть будет отнята у правительства».

Как истинный мусульманин, Намык Кемаль старался примирить свою программу с принципами ислама, ища прецеденты в исламском прошлом, всячески стараясь оправдать словами Корана принцип консультативного и репрезентативного правительства и желая показать, что нечто подобное уже практиковалось в Османской империи до начала движения реформ. Хотя все это было трудно подтвердить мусульманским правом и теологией, его идеи пришлись по вкусу новому образованному поколению, которое, приемля западные ценности, больше не было полностью удовлетворено традиционным исламом. При разработке формы репрезентативного правительства, для которого не было параллели в исламе, Намык Кемаль опирался на либеральную парламентскую конституцию Англии, предпочтя ее конституции Франции, которая, по его мнению, при Наполеоне III была слишком авторитарной. Лондон, с его «непобедимой силой общественного мнения против власти», он видел «моделью мира» в части политических принципов.

Весь свой опыт, как в Лондоне, так и в Париже, Намык Кемаль почерпнул в период изгнания. Его поездки поддерживались влиятельным союзником новых османов, богатым и амбициозным египетским принцем Мустафой Фазилем. Он был наследником правящей в Египте династии, пока его брат Исмаил-паша, который был старше Мустафы на сорок дней, не получил от султана титул хедива с изменением в египетском законе о наследовании в пользу его собственного сына. Фазиль стремился править, и если уж не как хедив Египта, то хотя бы в качестве премьер-министра конституционной Турецкой империи. Из Парижа он прислал султану открытое письмо на французском языке, критикующее состояние империи и, в заключение, требующее конституции. Этот документ был переведен на турецкий язык Намыком Кемалем и его коллегами и распространен через газету, редактором которой он стал.

Реакция правительства на эту публикацию была весьма острой. В данном случае имело место нарушение недавно принятого закона о печати, заложившего основы строгого регламентирования деятельности газет и предусматривавшего создание специального комитета по вопросам печати, чтобы обеспечить его выполнение и преследование за нарушения. Кемаль и Зия-паша, будучи государственными чиновниками, были в результате переведены в провинции. Но вместо этого по приглашению принца Фазиля они тайно бежали в Париж, где он ввел их во французские политические и официальные круги и позволил использовать свой дом в качестве штаб-квартиры новых османов. Здесь вместе с редактором другой оппозиционной газеты Али Суави, который бежал из ссылки в Анатолии, они издавали, используя шрифты, привезенные из Стамбула, газету на турецком языке, называвшуюся «Хюрриет» («Сво бода»).

Летом 1867 года султан Абдул-Азиз нанес государственный визит сначала в Париж, а затем в Лондон. Он был первым османским сувереном, совершившим выезд за границы своей империи не во главе армии. По вежливой просьбе французского правительства, подсказанной турецким послом, Намык Кемаль и его группа отбыли в Лондон, где принц Фазиль финансировал их деятельность на протяжении нескольких следующих лет. Когда султан прибыл в Лондон, они смешались с толпой во время официального фейерверка-представления в Хрустальном дворце, где их красные фески привлекли внимание султана. На вопрос, кто они такие, он получил лаконичный ответ своего министра иностранных дел: «Они — оппозиция вашему величеству».

После визита в Вену Намык Кемаль, который в это время трудолюбиво изучал право и экономику, а также занимался переводом работ французских авторов на турецкий язык, в конце 1870 года вернулся в Турцию. Здесь он написал патриотическую драму под названием «Ватан», что значит «Отечество», которая была сыграна в Стамбуле перед восторженной аудиторией и с ничуть не меньшим энтузиазмом восхвалялась на страницах влиятельной газеты «Ибрет», редактором которой стал Кемаль. Живописуя героическую оборону Силистрии от русских во время Крымской войны, пьеса была основана на идее лояльности, но не султану или исламскому сообществу, а менее знакомой концепции «нации». Последовавшие комментарии прессы были, по официальному мнению, равносильны подстрекательству к мятежу. После вызывающей редакционной статьи газета была закрыта, а сам Намык Кемаль выслан под надзор полиции на Кипр. Там он находился в течение трех лет.

Тем временем в 1871 году умер Али-паша, последний из просвещенных государственных деятелей эпохи Танзимата, партнер которого, Фуад-паша, скончался двумя годами раньше. Только Али, один из всех визирей, был в состоянии влиять на султана Абдул Азиза, который после кончины визиря заявил, что стал «наконец свободным человеком». Он действительно был свободен утверждать свою неограниченную власть, подавляя власть Порты, чтобы проводить курс на исламскую реакцию, антиевропейский шовинизм и личный абсолютизм — с возможностью невоздержанных финансовых расходов. Он освободился и от сдерживающего влияния французского либерализма, благодаря поражению Наполеона III во Франко-прусской войне и ставшего его результатом падения престижа Франции. Реформы Танзимата и последовавшая хартия теперь оказались утратившими значение и невостребованными, тем самым подтверждая мрачные предсказания лорда Стрэтфорда де Редклиффа. С 1871 года Османская империя прочно утвердилась на нисходящем курсе, ведущем к глубинам реакции и финансовой катастрофе.

В последовавшем политическом вакууме центр власти сместился от Порты к собственно дворцу, поскольку султан заявил о своем намерении править как русский царь и каждый министр будет ответствен не перед великим визирем, а лично перед ним. Великим визирем он назначил честолюбивого и беспринципного Махмуда Недима, отметив, что тот первым из министров сделал именно то, что хотел он, султан. Результатом его деятельности вскоре стал административный хаос. Он изгнал прежних министров и производил бесконечную ротацию чиновников, увольняя их или перемещая с места на место, чтобы никто не мог соперничать с его собственным влиянием или служить противовесом абсолютной личной власти его хозяина султана.

Сместив Недима с поста в 1872 году, Абдул Азиз за три года сменил шесть великих визирей, обращаясь с ними как с номинальными руководителями и настаивая на их полном подчинении его воле. Он даже не советовался с ними, назначая министров. Первым и самым примечательным из них был Мидхат-паша, прочный столп конституционной реформы, который ускорил смещение Недима. Он вырос на службе Порте, став выдающимся провинциальным администратором, дающим провинциям, которыми управлял, при реформированной системе администрации, степень безопасности и процветания, которых они уже давно не знали. Но Мидхат оказался слишком волевым и независимым для султана и под влиянием многочисленных интриг продержался в должности всего три месяца. Тогда великим визирем снова стал Недим.

Причуды султана стали такими непредсказуемыми и необычными, что можно предположить мегаломанию и усомниться в его умственной и эмоциональной стабильности. Он становился все более властным, требуя, чтобы министры падали перед ним ниц и целовали ноги его сына. Также он настаивал, чтобы любой чиновник, которого звали, как и его, Азиз, писал другое имя на официальных документах и играл в солдатиков настоящими солдатами, заставляя их устраивать потешные баталии. Он ел огромное количество яиц и был настолько одержим своими бойцовыми петухами, что награждал тех, кто выиграл, и изгонял проигравших.

Вернувшись из поездки по столицам Европы, Абдул Азиз захотел подражать роскоши европейских дворов, которая произвела на него сильное впечатление. Принимая с ответными визитами иностранных гостей королевской крови, он устраивал пышные развлечения во дворце Долмабахче, выдержанном в европейском стиле, содержание которого теперь ему обходилось в два миллиона фунтов в год. Что касается более конструктивного аспекта, пораженный во время своего турне чудесами европейской технологии, султан начал выделять огромные суммы на постройку бронированных военных кораблей и прокладку железных дорог в империи. Когда государственный финансовый кризис стал очевидным, султан упрямо объявил, что построит Багдадскую железную дорогу за собственный счет.

Его цивильный лист теперь достиг 15 процентов от общих расходов имперской казны. Позаимствовать средства у западных банкиров было довольно просто. Европейских инвесторов привлекали оптимистические рассказы об огромных природных богатствах Турции. При этом они закрывали глаза на ее полную неспособность их разрабатывать и неумение вести финансовые дела. Текущая доходность по займам османского казначейства вдвое превышала доходность других английских капиталовложений. Да и инвестора не слишком интересовал тот факт, что проценты выплачиваются не из возросших государственных доходов, а из других иностранных займов и выпуска облигаций. По словам Ричарда Кобдена, «Турция никогда не выплачивала никаких процентов вообще, потому что все деньги для выплаты процентов заимствовала». Процесс нарастал как снежный ком в течение двадцати лет, и османский долг увеличился с четырех до двухсот миллионов фунтов и не был сбалансирован никаким ростом государственных доходов. Платы за него поглощали более 50 процентов годовых ресурсов правительства. Экономическая катастрофа была уже не за горами.

С 1873 года и позже правительство сталкивалось с периодом засухи и голода в Анатолии, что привело к масштабному обнищанию населения и повсеместному росту недовольства. Кульминацией стала суровая зима, когда голодные волки рыскали в окрестностях Стамбула и нападали на одиноких путников. Овцы и крупный рогатый скот погибали в катастрофических масштабах, люди голодали в деревнях, а в городах падали замертво на улицах, и их никто не хоронил. Спад сельскохозяйственного производства оказался таким, что о сборе налогов не могло быть и речи. В результате казна осталась без средств, необходимых для работы правительства.

Итогом стал большой финансовый крах. В октябре 1875 года османское правительство объявило в газетах, что из-за дефицита бюджета кредиторы Порты отныне будут получать наличными только половину причитающихся им процентов. Другая половина будет им возвращена через пять лет облигациями с пятипроцентной доходностью. Это был дефолт, который поколебал положение османского правительства за границей и доверие к нему. Внутри страны он вызвал недовольство султаном и его правительством со стороны официальных кругов турок, не говоря уже об армянах и греках, вложивших средства в правительственные облигации. После заявления в прессе появилась грустная шутка, что пассажиры на пароме через Босфор предлагают платить за проезд только половину цены билета, а вторую половину — пятипроцентными облигациями.

Проблемы правительства, связанные с финансовой несостоятельностью, осложнились начавшимся внутри страны восстанием. Вызванное плохим урожаем и последовавшими вымогательствами имперского налога у крестьян, восстание против местных властей вспыхнуло в Герцеговине. Оно распространилось на Боснию, где вскоре разразилась гражданская война между мусульманами и христианами. Монтенегро (Черногория) и Сербия — хотя последняя, фактически являясь независимым государством, не имела серьезных оснований для жалоб на Порту — вмешались в войну, направив вооруженные отряды. Летом 1876 года пламя восстания перекинулось на Болгарию. Здесь фактически началось революционное движение на Балканах, которому было суждено привести к следовавшим друг за другом войнам, которые в конечном счете полностью изменили облик всего Балканского полуострова.

В Болгарии мятежный лидер, возомнивший себя славянским Наполеоном, вовлек своих последователей в борьбу террористическими методами. Славяне свирепо обрушились на турок-мусульман, которых начали массово убивать. Но через десять дней их восстание было подавлено с еще большей жестокостью турецкими нерегулярными войсками, которых никто не сдерживал в жажде мести. Они совершали зверства, названные британским комиссаром из Стамбула, «пожалуй, самым гнусным преступлением этого века». Дотла сжигая множество деревень, турки не различали ни возраста, ни пола, убив за один лишь месяц не менее двенадцати тысяч христиан. Их оргия убийств, поджогов и насилия достигла своего пика в горном селении Батак. Здесь тысяча христиан нашла убежище в церкви, которую турки подожгли факелами, смоченными нефтью, уничтожив всех находившихся в церкви, кроме одной-единственной старухи. Всего, как сообщалось, от рук турецких солдат погибли пять тысяч жителей деревни Батак из семи.

Первым об этой истории, как и о сражениях Крымской войны, рассказал миру корреспондент английской газеты «Дейли ньюс». Он описал своим читателям двор церкви, который на 3 фута в высоту был «завален лишь частично прикрытыми телами мертвых — руки, ноги, предплечья, головы, все вперемежку, — а на полу церкви лежали ничем не прикрытые разлагающиеся трупы». Подобные преступления в Средние века были слишком хорошо известны на протяжении всего долгого периода «священных войн» турок. Совершенные в более цивилизованном XIX веке примитивной и фанатичной солдатской массой из нерегулярных войск, состоявших главным образом из татар, и впервые показанные миру вездесущей прессой, они вызвали всеобщий ужас и возмущение. Либерал мистер Гладстон поднял вопрос об этом в шедшем нарасхват памфлете «Болгарские ужасы», в котором он потребовал: «Пусть турки поскорее уберутся… со всеми пожитками… из провинции, которую они опустошили и осквернили».

Совпав по времени с масштабным невыполнением турецким казначейством его финансовых обязательств, эти зверства в Болгарии придали туркам новый, внушающий ужас облик, вызвав по всей Британии настроения туркофобии. Все это не оказалось большим сюрпризом для сэра Генри Эллиота, британского посла в Стамбуле, который пояснял: «Мы поддерживали то, что, как нам известно, было лишь полуцивилизованной нацией», но произвело сильное негативное впечатление на британское общество. Англичане резко изменили дружественное отношение к туркам, которое обеспечило народную поддержку Крымской войне. Они подтолкнули министра иностранных дел кабинета тори лорда Дерби к заявлению, что теперь «даже если Россия объявит Порте войну, правительство ее величества сочтет невозможным вмешаться». И действительно, после опубликования памфлета Гладстона генерал Игнатьев, русский посол в Порте, сообщил царю: «Болгарская резня дала России то, чего она никогда не имела раньше, — поддержку британского общественного мнения».

С 1820 года Россия последовательно проводила свою политику поддержки восстаний среди христиан славянского происхождения в балканских провинциях. Одновременно она с усердием преследовала русские интересы и в самой Порте. Генерал Игнатьев нашел готового к сотрудничеству пособника в лице великого визиря Махмуда Недима, разделявшего его враждебность к любой политике реформ как средству, ведущему к усилению западного влияния. Когда на короткое время к власти пришел реформатор Мидхат-паша, Игнатьев стал умело интриговать против него. После увольнения Мидхата, в чем была, несомненно, и заслуга Игнатьева, русский генерал стал убеждать Абдул Азиза в целесообразности той формы правительства, которая существует в России, где суверен является абсолютным правителем.

Когда же Недим вновь занял свой пост, Игнатьев мог торжествовать — теперь он был «хозяин положения в Константинополе, где (как доносил его русский коллега) великий визирь, преданный России, и султан, враждебный Западу, более склонны следовать его предложениям, чем прислушиваться к советам наших противников». Приветствуя расстройство английских и французских держателей ценных бумаг, Игнатьев вновь ликовал по поводу невозврата Турцией кредита, который, как многие подозревали, он и спровоцировал. Но в этом случае русский генерал перегнул палку. Ведь теперь смещенным оказался Махмуд Недим, а вскоре после этого пал и сам султан Абдул Азиз.

В начале лета 1876 года около шести тысяч софтов, студентов, изучающих теологию, оставили занятия в медресе трех главных мечетей Стамбула, чтобы собраться на массовую демонстрацию перед зданием Блистательной Порты. Они требовали отставки великого визиря Махмуда Недима и главного муфтия. Говорят, что некоторые из них измеряли высоту ограды перед зданием, определяя, достаточно ли она высока, чтобы повесить на ней великого визиря. Хотя волнения студентов-теологов были начиная с XI века традиционной практикой в общественной и политической истории Турции, нынешние волнения отличались от предыдущих тем, что они были намеренно заранее оплачены и организованы, с целью добиться перемен в министерстве. Так в Турции появилась традиция, давно существовавшая в некоторых частях Европы, которая здесь создала зловещий прецедент на будущее. Предполагалось, что они организованы и профинансированы Мидхат-пашой, который теперь возглавлял конституционное движение «новых османов».

Султан уступил студентам, уволив главного муфтия и Махмуда Недима, которого он заменил на Рюшди-пашу, тогда как Мидхат вернулся в правительство в качестве председателя Государственного совета. Но это было лишь начало. Отныне и впредь, как докладывал британский посол, «слово „конституция“ было у всех на устах». Мидхат подразумевал под этим словом учреждение, в духе принципов свободы, равенства и министерской ответственности, подлинно всенародной консультативной ассамблеи, представляющей без различия все сословия, все национальности и вероисповедания в империи. Впредь султан и министры должны были нести ответственность перед этой ассамблеей. Таким образом, абсолютная власть султана была бы ограниченной подчинением совету и воле нации — по модели английской системы управления.

С целью оправдать это особый упор делался на наиболее демократичные предписания Корана. Согласно их трактовке, абсолютная власть султана в ее нынешней форме узурпировала права его народа и тем самым нарушала священный закон. Согласно его принципам послушание народа не полагалось суверену, который игнорировал интересы государства. Предложения Мидхата отражали позицию принца Мустафы Фазиля, недавно скончавшегося, изложенную им в письме султану, написанном в 1867 году, где он просил султана произвести именно такого рода перемены. Теперь, однако, подразумевалось, что перемены больше не ожидались сверху, а угрожали прийти снизу. План преобразований был изложен в манифесте, подписанном «мусульманскими патриотами» и распространенном за рубежом государственным деятелям Европы, чтобы продемонстрировать прогрессивные намерения османов. Но на этом этапе у себя дома манифест еще держался в секрете. Все дело в том, что в нем рассматривалась возможная необходимость смещения султана, который характеризовался как «жалкий безумец».

Таковы были намерения министров на ближайшее будущее. Сначала они заручились постановлением нового великого муфтия, санкционировавшего смещение султана. Затем, перед рассветом 30 мая 1876 года дворец Долмабахче был окружен двумя батальонами со стороны суши и военными кораблями со стороны Босфора, и еще один корабль стал напротив летней резиденции русского посольства выше по побережью, чтобы предотвратить любое вмешательство Игнатьева. Затем Мидхат и его коллеги-министры встретились в военном министерстве, где великий муфтий зачитал фетву о смещении султана на основании «умственного расстройства, невежества в политических делах, использования государственных доходов на личные цели и поведение в целом опасное для государства и общества». Министры принесли клятву верности его племяннику и наследнику Мураду V, который был заранее вызван из своих личных апартаментов.

На рассвете залп 101 орудия военных кораблей возвестил о смене султанов. Абдул Азиз не оказал никакого сопротивления, написал письмо об отречении и согласился на заключение в старом Серале за Босфором. Этот бескровный государственный переворот с энтузиазмом приняло население Стамбула, а один из министров приветствовал его, как «благоприятное событие», имеющее такое же значение, как уничтожение янычар. Спустя полвека в государстве появился сопоставимый источник силы в виде массы студентов, но теперь используемый против тирании, а не как ее инструмент.

Восхождение на трон султана Мурада приветствовали либеральные элементы, и ряд должностей при дворе теперь получили новые османы, в первую очередь Намык Кемаль, вернувшийся с Кипра, чтобы стать новым личным секретарем султана. Давний приверженец делу новых османов, Мурад олицетворял собой надежду на конституционную реформу в империи. К сожалению, надежда оказалась несбыточной. Мурад V в юности считался человеком большого ума. Он получил хорошее образование, познакомился с западной культурой и живо интересовался ею, так же как и восточной. Он всегда производил благоприятное впечатление на иностранцев, когда сопровождал Абдул Азиза в Европу. Но султан отнесся к нему с подозрительностью, когда после возвращения юноша начал устанавливать тайные контакты с либералами. И потому Абдул Азиз держал племянника под строгим надзором и обрек почти на полное уединение. Это не могло не сказаться на еще не окрепшем характере молодого человека, и он нашел спасение в алкоголе.

Он стал подвержен приступам безумия и со страхом отреагировал на внезапный ночной вызов для восхождения на престол. Самочувствие нового султана ухудшалось, когда Абдул Азиз, умственное состояние которого тоже нельзя было назвать стабильным, через несколько дней был найден мертвым. Он покончил жизнь самоубийством, вскрыв себе вены с помощью маленьких ножниц, которые получил, выразив желание подстричь бороду. Для рассудка нового султана шок оказался слишком сильным. Положение еще больше ухудшилось после убийства, совершенного прямо на заседании кабинета министров войны и иностранных дел разъяренным черкесским офицером, который мстил за то, что посчитал убийством Абдул Азиза.

Мурад, которому предстояло подпоясаться, как султану, мечом Османа, не мог появляться на публике и вести государственные дела. Его осмотрели доктора, турецкие и иностранные, и диагностировали сильный нервный срыв, вылечить который может только время. Учитывая срочность, созданную политическим кризисом дома и за границей, министрам пришлось — не без нежелания — подумать о новом кандидате на трон суверена. Следующим в очереди был младший брат Мурада Абдул Хамид, «темная лошадка», ранее живший в уединении.

Министры делегировали к Абдул Хамиду Мидхата, чтобы тот выяснил, удовольствуется ли он ролью регента до выздоровления Мурада. Такого прецедента в османской истории еще не было. Абдул Хамид решительно отказался. Он страстно желал взойти на трон, но без всяких условий, настаивая, чтобы сначала был написан медицинский сертификат, удостоверяющий, что Мурад не может править. Ради этого он был готов на многое. Мидхат снова посетил его с проектом конституции, сформулированным в начале года под его надзором комитетом государственных деятелей и членов улемы на основе конституций XIX века Бельгии и Пруссии. Абдул Хамид выразил готовность взять на себя три обязательства: он обнародует конституцию; он будет править только через ответственных советников; он снова назначит на должности придворных секретарей своего брата.

Намык Кемаль, который был одним из них, со слезами на глазах просил отсрочить смещение Мурада. Но его мольбы не были услышаны. От великого муфтия была получена фетва о смещении султана — после всего лишь трехмесячного правления — на основании умственной недееспособности. Была принесена клятва верности, и полноправным султаном стал Абдул Хамид II. Мурад был переправлен в другой дворец на Босфоре, где он прожил до первого десятилетия ХХ века.

Новая конституция Османской империи была обнародована в декабре 1876 года новым султаном, который прежде всего назначил Мидхат-пашу своим великим визирем. Итоговый документ несколько отличался от версии Мидхата. Султан отредактировал первый проект, подчеркнув необходимость строгого соблюдения священного закона, сохранив свои привилегии, уклонившись от ряда условий и в некоторых случаях заменив точные формулировки Мидхата своими обтекаемыми определениями, и, наконец, не проявил рвения к быстрому созданию конституционного правительства. Эти несовершенства в будущем привели к проблемам.

Тем не менее принятие и обнародование султаном конституции представлялось достойной кульминацией столетия, основным содержанием которого были реформы. По крайней мере, появился инструмент будущего политического развития, основанный на главном принципе: народ Османской империи имеет право на то, чтобы с ним считались и чтобы его слушали. Дрожащим голосом Мидхат-паша, вознося благодарности султану, провозгласил наступление «новой эры устойчивого процветания». На следующий день, отступив от всех мыслимых прецедентов, он посетил греческого и армянского патриархов — обычно они сами посещали великого визиря — с заверением, что при этом конституционном режиме люди всех вероисповеданий будут считаться равными. Греческий патриарх в ответ заявил: «Мы считаем, что вы воскресили Османскую империю». Тем временем грохот пушек объявил народным массам Стамбула, мусульманам и христианам, о новых свободах, предназначавшихся для них.

Глава 35

Этот громкий салют новой конституции был точно приурочен новым султаном, чтобы обезоружить европейских делегатов на конференции шести держав в Стамбуле. Ее первое пленарное заседание совпало с декретом об обнародовании конституции. Конференция была созвана по инициативе британцев из-за ситуации на Балканах и необходимости согласовать с Россией предложение по лучшей защите христианских подданных в Европе посредством определенных административных изменений.

В 1876 году Балканский мятеж перерос в открытое объявление войны Порте Сербией и Монтенегро, которых поддерживали и поощряли русские. В течение трех месяцев турки нанесли поражение сербам, и от победного марша на Белград их остановило только прямое вмешательство России, которая настояла на перемирии. Русский и австрийский императоры, при поддержке Германии, составили Берлинский меморандум, призванный навязать Порте реформы. Британии было предложено сотрудничество.

Она его отвергла, поскольку с ней, так же как с Францией и Италией, предварительно не проконсультировались три военные державы, и она считала предложения — по словам Дизраэли, тогда бывшего премьер-министром, — «просьбой разрешить им приставить нож к горлу турок». Меморандум подразумевал в конечном счете совместную военную оккупацию османской территории, несовместимую с независимостью и территориальной целостностью страны, к чему стремилась Британия. Чтобы заверить Порту в британской поддержке, к входу в Дарданеллы была направлена эскадра британского Средиземноморского флота. Желая во что бы то ни стало предотвратить войну, к которой явно готовилась Россия, Британия созвала Константинопольскую конференцию.

Обнародование конституции озадачило делегатов. Получалось, что Порта со своим планом конституционной реформы может обойтись без интервенции и помощи великих держав. Не веря в ее искренность, в свете предшествующего опыта, делегаты отмахнулись от нее, как от слишком хорошо знакомой политической уловки, мишурного блеска, как они ошибочно восприняли два предыдущих декрета Танзимата, которые должны были обеспечить для Турции в условиях кризиса добрую волю и поддержку Запада против российской угрозы. Но теперь они почти ничего — или совсем ничего — не могли сделать, чтобы добиться собственных целей. Поэтому в январе 1877 года, после неудавшейся попытки переговоров, конференция закрылась, а вскоре после этого Порта и Сербия подписали сепаратный мир. Лорд Солсбери, британский делегат, уехал из Стамбула в полной уверенности, что война неизбежна.

На самом деле его задача — попытаться ее предотвратить — не стала легче после болгарских убийств и еще больше усложнялась разницей во взглядах британских министров. Не упрощали ее и действия Гладстона, который активизировал кампанию против турецкого правительства энергичными речами на митингах в разных частях страны. В них он осуждал турок за плохое управление и жестокость к своим христианским подданным, продвигал единогласные решения о необходимости их лишения всей исполнительной власти в Болгарии, воспламеняя общественное мнение против «ужасных турок». Сам лорд Стрэтфорд де Редклифф открыто выразил согласие с Гладстоном и высказался в пользу расширения британского защитного влияния за пределы Болгарии, чтобы распространить его на всех угнетенных османских подданных во всех частях Балкан.

Ветеран государственной службы из либералов инициировал движение, выходящее за рамки партийной политики и вызвавшее разногласия в кабинете. От имени правительства лорд Дерби, министр иностранных дел, хотя резко осуждал концепцию Гладстона о Крестовом походе, чтобы выдворить турок из Европы, проинформировал султана, что эти преступления вызвали праведное негодование британского народа, и потребовал наказания виновных и освобождения страдальцев. Такое отношение было на руку России, которая планировала войну против Турции и понимала, что теперь шансы на британское вмешательство снизились. Лорд Дерби укрепил это убеждение, предупредив русское правительство, что Британия в случае войны не потерпит угроз Стамбулу и Босфору, Египту и Суэцкому каналу. Для царя это было доказательством того, что Британия не станет вмешиваться в действия России против Порты в других местах, и британский посол получил соответствующие пацифистские заверения. Большинство в британском кабинете выступало против войны с Россией от имени Турции.

Премьер-министр, с другой стороны, вскоре перешедший в верхнюю палату, как лорд Биконсфилд, имел более воинственный настрой по отношению к России. Он опасался ее дальнейшей экспансии и не доверял заявлениям. Дальновидный империалист, Дизраэли понимал важность сохранения территориальной целостности и независимости Османской империи, о чем говорил Пальмерстон и что было закреплено в Парижском договоре. Этот традиционный подход к восточному вопросу стал еще более важным для целостности Британской империи после открытия Суэцкого канала и, следовательно, необходимости защищать линии связи империи против нападения с флангов и угрозы российской экспансии в целом.

На болгарские зверства он сначала отреагировал с некоторым скептицизмом, обоснованно заподозрив, что первые неподтвержденные сообщения о них в оппозиционной прессе были преувеличенными. Он относился к ним как к сплетням и в любом случае побочному аспекту более широкого восточного вопроса в целом. Там действительно происходили ужасные вещи, этого никто не отрицал, но консульское расследование показало, что указанное количество смертей завышено вдвое. Но было ли это достаточной причиной для Британской империи, чтобы отказаться от своих договоров и изменить традиционную политику? Но все же для британских интересов было чрезвычайно важно в любом случае защитить Турцию от вторжения России, как в Крымской войне.

В партийной политической речи в Эйлсбери, в своем прежнем избирательном округе, Дизраэли осудил агитацию Гладстона, как непатриотичную, наносящую вред интересам Англии и роковую для мира в Европе. Он написал леди Брэдфорд, что Гладстон «отомстит за болгарские зверства, устроив мировую бойню». Наконец, в день лорд-мэра он произнес в городской ратуше пламенную речь, выступая за турецкую независимость и против «ужасных призывов к войне», исходивших от России.

Сильная речь лорда Биконсфилда, а не более умеренные заявления лорда Дерби и Солсбери, была истолкована султаном Абдул Хамидом как официальная позиция Британии, убедив его в британской поддержке в войне против России и укрепив решимость отвергать все предложения конференции. Тем временем царь Александр II не скрывал своих враждебных намерений и заявил о них в своем заявлении в Москве, эхом прокатившемся по всей Европе. Если, сказал он, Россия не получит адекватных гарантий от Порты, тогда он твердо решил предпринять независимые действия, и убежден, что русский народ откликнется на его призыв.

Теперь царь пытался выиграть тактическое преимущество и время, в последней попытке добиться компромиссного урегулирования между державами. Но его предложение было отвергнуто Портой, как не соответствующее Парижскому договору. После этого Россия объявила войну Османской империи. Тем временем она достигла договоренности, подтвержденной в тайном соглашении с Австрией. В нем определялись их сферы влияния на Балканах. Россия уступала Австрии право, в обмен на нейтралитет, оккупировать Боснию и Герцеговину, тем самым обезопасив свои фланги от нападения с запада в русском вторжении, которое теперь должно было начаться.

Султан Абдул Хамид вскоре убедился, что заблуждался относительно британской поддержки. Лорд Биконсфилд, председательствуя на заседаниях расколотого кабинета, был вынужден прокладывать серединный курс между давлением Гладстона и его «либеральных крестоносцев», желавших примкнуть к России против Турции, и позицией королевы Виктории, грозившей скорее отказаться от короны, чем «оставаться сувереном страны, которая позволяет себе унижаться перед величайшими варварами, тормозящими всю свободу и цивилизацию». Правительство Англии, заключил он, должно выразить свое неодобрение действий России, но не должно вмешиваться, как это было в Крымской войне, потому что общественное мнение в стране стало враждебным к туркам. Политика его кабинета стала политикой бдительного нейтралитета. Так султан Абдул Хамид обнаружил, что вынужден воевать с Россией в одиночку, не имея союзников.

В последнюю неделю апреля 1877 года две русские армии вторглись в пределы Османской империи: одна в Европе — через Прут, другая в Азии — с Кавказа, продвигаясь на Карс, Ардаган и Эрзурум. Поскольку турки все еще обладали господством на Черном море, подкрепленным броненосцами султана Абдул Азиза, необходимо было вторжение в Европу по суше. Ключом к нему была Румыния — два княжества, Валахия и Молдавия, теперь объединенные в одно самоуправляемое государство-данник. Государственный совет царя Александра одобрил ввод русских войск в Румынию. Турки ответили обстрелом одной из румынских крепостей на Дунае. Румыния (как это раньше сделала Сербия) объявила Турции войну и провозгласила себя независимым государством. Ее территория и вооруженные силы стали источником эффективной поддержки русских в последовавшем вторжении в Болгарию.

При вступлении в Болгарию лично во главе своей армии царь Александр был восторженно встречен как освободитель. По мере того как русские войска продвигались в глубь территории, власть турок заменялась новой гражданской администрацией, участвовать в которой приглашались болгары. «Подчиняйтесь русским властям», — в итоге приказал русский царь.

Из штаб-квартиры русских в Тырнове предприимчивый русский генерал повел летучий отряд через Балканский хребет на расположенную за ним Фракийскую равнину, а оттуда повернул назад к важному Шипкинскому горному перевалу, где нанес поражение оборонительным силам турок. Его войска, к которым присоединились болгары-христиане, начали совершать рейды против турок, расположившихся в долине реки Марицы, создав угрозу Адрианополю и вызвав панику в самом Стамбуле.

Однако положение изменилось, что нередко случалось в современной турецкой войне, с запоздалым назначением султаном двух компетентных генералов. Мехмед Али, перешедший на службу к туркам пруссак, до этого губернатор Крита, стал османским командующим в Европе, где нанес поражение русским войскам и их болгарским союзниками, отбросив их, понесших тяжелые потери, к Балканскому хребту. К северу от него главные силы русских натолкнулись на прочный барьер, препятствующий их дальнейшему продвижению, после того как на Дунайский фронт переброшены турецкие войска под командованием Осман-паши, грозного ветерана Крыма.

Он расположил свои войска в земляных укреплениях перед Плевной и вокруг нее. Этот городок расположен посреди виноградников, в глубокой каменистой долине примерно в 20 милях к югу от Никополя. Здесь, на местности, до того защищенной только природными бастионами, он быстро воздвиг с помощью опытных инженеров сильную военную крепость, построив земляные укрепления с редутами, вырыв траншеи и устроив каменные огневые позиции для артиллерийских орудий. В результате с позиций в Плевне турецкая армия вскоре стала господствовать над главными стратегическими путями сообщения, ведущими в самое сердце Болгарии.

С первой атаки в июле русские, недооценивая своего противника и легкомысленно подходя, опираясь на огромное превосходство в живой силе, к проблемам осады, были удивлены поразительной стойкостью умело организованных турецких защитников и их современными нарезными ружьями, заряжающимися с казенной части, которые султан Абдул Азиз приобрел в Америке. Эти ружья превосходили более медленные, заряжавшиеся с дула мушкеты русских. В результате уже к концу первого дня осады Плевны русские войска были отбиты.

Осман-паша получил передышку в шесть недель, чтобы укрепить оборону и построить больше редутов, в то время как русские потребовали и получили подкрепления из армии князя Карла Румынского, который выдвинул условие, что ему будет предоставлено командование объединенными силами, ведущими осаду. Следующий штурм был начат с трех сторон, и все ожидали русско-румынского триумфа. И действительно, в первые два дня осады русские и румынские знамена некоторое время развевались над редутами. Но на третий день после отчаянной контратаки турок румыны отвели свои войска, и крест сменил русского орла над Плевной. После второго поражения русские признали невозможность взять Плевну штурмом и под руководством опытного инженера из императорской гвардии совместно с румынами разработали план окружения крепости, чтобы обречь гарнизон на голод.

Осман-паша, выиграв два основных сражения против армии, вдвое превосходившей его собственную численно, и тем самым навязав русским тяжелую зимнюю кампанию, предпочел эвакуировать Плевну, пока еще не стало слишком поздно. Героическая оборона города, ставшая широко известной благодаря прессе, пленила европейские умы. Она изменила в глазах европейцев образ турка-варвара на образ храброго, стойкого воина и вновь склонила весы общественного мнения в пользу Османской империи. Стремясь нажить политический капитал на этом возрождении своего престижа на Западе, Абдул Хамид приказал Осману оставаться в Плевне любой ценой, пообещав ему огромную новую армию, которая придет, чтобы вызволить осажденных. Осман стойко держался и доставлял припасы с юга до тех пор, пока последняя лазейка не была перекрыта русскими и крепость оказалась полностью окружена. Когда силы деблокирования Абдул Хамида наконец появились, оказалось, что это немногим более, чем обыкновенная толпа, которая вскоре была обращена русскими в бегство.

Брошенный среди зимы на милость балканских снегов, не имея перспективы освобождения, без боеприпасов и продовольствия — его солдаты уже съели всех городских кошек, собак и мышей, пока русские офицеры ели икру, — Осман-паша понимал, что его единственная надежда — внезапный прорыв гарнизона из крепости. В начале декабря турки тихо вышли из крепости посреди ночи и двинулись на запад. Они навели мосты через реку Вид, развернулись в боевой порядок и пошли на изумленные русские аванпосты. Преодолев первую линию окопов, они добрались до основной линии обороны русских. Началась рукопашная схватка, в которой ни одна из сторон не имела преимуществ. Случайная пуля ранила Осман-пашу в ногу и убила коня под ним. Слух о его смерти вызвал панику. Решив, что они остались без командира, турки вышли из боя и обратились в бегство, позволив русским занять редуты крепости.

Над Плевной был поднят белый флаг. Царь въехал в город во главе своих войск, и Осман-паша подписал условия капитуляции. Русские отнеслись к нему с уважением, но его войска теряли тысячи умерших, пока их вели в плен в мороз по глубокому снегу. Тяжелораненые были оставлены в лагерных госпиталях, где их безжалостно убили болгары.

Сдача Плевны в конце 1877 года высвободила несколько сотен тысяч русских солдат, которые до этого участвовали в пятимесячной осаде. Одна армия направилась через Балканский хребет, чтобы захватить Софию. Другая заставила капитулировать крупную турецкую армию на Шипкинском перевале, чтобы войти в Адрианополь и оттуда напрямую угрожать Стамбулу. Сербия снова объявила войну, чтобы взять Ниш. Жители Монтенегро (Черногории) добились некоторых территориальных завоеваний в Герцеговине. Славянские армии одерживали победы во всех частях Балкан. Греки угрожали войной и поддерживали восстания в населенных греками провинциях, включая Крит. В Азии русские, в третий раз в истории, отвоевали у турок крепость Карс, а также Ардаган и Эрзурум, таким образом оккупировав большую часть Восточной Армении.

Из Адрианополя русская армия великого князя Николая, не встречая серьезного сопротивления турецких сил, двинулась в направлении Стамбула, вызвав панику в городе и глубокую озабоченность в Лондоне. Турки безуспешно обращались, ссылаясь на договор 1871 года, с просьбой об интервенции великих держав, но вмешательство блокировалось в основном Пруссией. Порта особенно обиделась на Британию за отказ в поддержке, и контролируемая двором пресса стала изображать англичан трусами.

Британский кабинет был расколот, как и раньше, между партией мира и партией войны, а лорд Биконсфилд исполнен решимости любой ценой не допустить взятия русскими Стамбула. В городе скопилось несколько сотен тысяч беженцев с запада. Мужчины, женщины, дети, больные, обмороженные, умирающие от голода, они бежали по снегам от наступающих русских. Пять тысяч человек нашли приют в одной только мечети Айя-София. Софты (студенты-теологи) начали создавать серьезные проблемы, и султан попросил британского посла об убежище, если возникнет необходимость. Абдул Хамид телеграфировал лично королеве Виктории, требуя ее посредничества для достижения перемирия. Его запрос был передан Николаю, который уклонился от ответа, предоставив сделать это своим полевым командирам.

Итак, великий князь Николай отказался обсуждать перемирие без предварительного принятия турками условий, которые, по сути, сводились к навязанному миру. Он продолжил наступление своих армий к деревне Сан-Стефано, что на берегах Мраморного моря, то есть всего лишь в 10 милях от стен города. Лорду Биконсфилду наконец удалось преодолеть сопротивление министров, и он отправил пять военных кораблей британского флота в Мраморное море, где, якобы для защиты жизней и собственности британцев, они должны были бросить якоря в пределах досягаемости русских под прикрытием Принцевых островов.

К этому времени русские и турки кое-как договорились о перемирии, которое лорд Биконсфилд проигнорировал, как очередную «комедию». Несмотря ни на что, великий князь продолжал наступление, и угроза Стамбулу стала настолько близкой и очевидной, что вызвала панику на Лондонской бирже. Это облегчило для лорда Биконсфилда задачу получения от парламента согласия на выделение ассигнования в сумме шесть миллионов фунтов, для перевода вооруженных сил короны в боевую готовность, вместе с военно-морскими силами, и подготовки к высадке в Галлиполи, если того потребует ситуация.

Посреди всеобщего волнения премьер-министра восторженно приветствовали патриотически настроенные граждане, заполнившие площадь перед зданием парламента. Британское общественное мнение, которое всколыхнула новая русская угроза, теперь склонилось в сторону турок, возродив дух Крымской войны. В Лондоне была сформирована имперская концепция, а в театрах-варьете звучала песня:

Мы не хотим воевать,

Но, черт возьми, если будем,

У нас будут люди, у нас будут корабли,

И деньги у нас будут тоже.

Ура-патриотизм был удовлетворен, когда, в ответ на британскую угрозу, русские воздержались от входа в Стамбул и царь телеграммой заверил султана, что не намерен немедленно оккупировать город. Так Россия не смогла исполнить давнюю мечту — стать «законной преемницей тех, кто правил на Босфоре», продиктовав туркам условия договора в самом Константинополе. За это ей следовало винить Британию, и в особенности — по крайней мере, так это представляли русские — ее проницательного посла сэра Генри Лэйарда.

3 марта 1878 года в Сан-Стефано был подписан двусторонний договор между Россией и Турцией. По его условиям, которые вначале не раскрывались другим странам, русские планировали фактическое расчленение османских европейских владений. Этот план был задуман исключительно в интересах славян и вопреки интересам других народов, как христиан, так и мусульман. Он предусматривал создание двух крупных балканских государств, преимущественно славянских, которые должны были стать полностью независимыми и свободными от выплаты дани султану. Одно государство — Мон тенегро (Черногория), которому предстояло утроиться по площади и удвоиться по численности населения за счет соседей. Другое — с увеличившейся территорией и новыми границами, располагавшееся в непосредственной близости, — Сербия. Босния и Герцеговина оставались подчиненными султану, но с автономными институтами. Независимость Румынии была подтверждена, но, как латинское государство, она получила подлое вознаграждение за поддержку в войне в виде потери Бессарабии и обмена территориями к выгоде России.

Главные преимущества доставались ее славянской соседке — Болгарии. Она должна была увеличиться так сильно, что, по сути, восстанавливала Болгарскую империю Средневековья. Ей предстояло раскинуться на землях, лежащих к югу от Дуная, от Черного до Эгейского моря, установив контроль над портами обоих морей и включив за счет греческих притязаний большую часть Фракии и Македонии. А на запад она протянулась бы до самой Албании. Как автономное государство, все еще номинально подчиненное власти султана, новая Болгария получала иное управление. В ней должен был править принц, выбранный русскими, с «русифицированной» администрацией. Получался большой русский анклав в сердце Балкан, также служащий плацдармом для нападения на Стамбул. Все, что оставалось от Турции в Европе, делилось на две отдельные части с болгарским барьером между двумя главными городами.

Сан-Стефанский договор был воспринят в Европе, да и на всей территории Балкан, как вопиющее нарушение этнологических принципов и попирающий исторические права, религиозные принципы и растущее национальное самосознание разных неславянских народов. Лорд Биконсфилд считал, что «султан Турции сведен к состоянию абсолютного подчинения России. …Поэтому мы протестуем против соглашения, которое практически отдает в распоряжение России, и только ее одной, уникальное положение и ресурсы, которые европейские державы отдали под управление Порты».

Он с самого начала требовал, чтобы Россия предоставила условия любого договора с Турцией на суд Европы. Европейские державы ответственны за договоры 1856 и 1871 годов, которые не могут изменяться без их согласия. Россия уже согласилась, в принципе, на созыв конгресса для этой цели, но с предварительным условием, что она сможет выбрать статьи договоров, которые будут обсуждаться. Британское правительство настаивало, что обсуждаться должен договор в целом. Когда поступил отказ русских, лорд Биконсфилд начал действовать, призвал резервы и приказал индийским войскам отправиться через Суэцкий канал на Мальту.

Эта демонстрация силы Британии совпала с мобилизацией, в защиту ее территориальных интересов на Балканах, в Австро-Венгрии, которая изначально выдвинула идею созыва конгресса. Британия, более того, поддерживала дело греков и румын и их требование быть представленными на конгрессе. Грекам английское правительство заявило, что оно «готово употребить все свое влияние, чтобы предотвратить поглощение славянским государством любого греческого населения». Балканские мусульмане обратились в поисках справедливости к королеве Виктории как правительнице сотен миллионов подданных-мусульман. Албанцы создали лигу «сопротивления до конца» любой попытке захватить их земли. В этой ситуации русский царь изменил свою позицию. В секретном соглашении между британским и русским правительствами, вскоре ставшем известным, его посол в Лондоне изменил первоначальные планы относительно Великой Болгарии. Так были устранены все препятствия для Европейского конгресса, который открылся в Берлине летом 1878 года. Председательствовал на нем Бисмарк.

Берлинский договор, подписанный в течение месяца шестью державами, по сути свел на нет договор Сан-Стефано. Русским пришлось отказаться от плана создания Великой Болгарии. Вместо этого Болгария была разделена на две провинции. Из них только северная, ограниченная рубежами Дуная, Черного моря (с портом Варна), границами с Сербией и Македонией, а также Балканским хребтом, без выхода к Эгейскому морю, имела право на политическую автономию под суверенитетом султана. Правящий князь не должен был принадлежать к ведущей династии. Его избрание должно было подтверждаться не одной только Россией, но и Портой, с общего согласия других держав, участниц конгресса. Вторая автономная болгарская провинция под названием Восточная Румелия должна была создаться к югу от Балканского хребта и, как образующая европейскую границу Османской империи, находиться «под прямой политической и военной властью султана».

Против всего этого Россия первоначально возражала. Но в конце концов уступила настояниям лорда Биконсфилда, и, как заметил Бисмарк, «в Европе опять появилась Турция». Работа по организации Восточной Румелии была возложена на европейскую комиссию. Этому заслону русским посягательствам в восточной части Балкан на западе соответство вала усилившаяся мощь Австро-Венгрии после оккупации и введения ею своей администрации в Боснии и Герцеговине. Все это было сделано в соответствии с положениями секретного договора, подписанного еще перед войной между Россией и Австрией и бывшего платой за ее нейтралитет. Две отдаленные провинции, в которых проживали лишь немногочисленные турки, и большое смешанное население из мусульман, славян и других христиан могли, по мнению конгресса, лучше управляться сильной иностранной державой, особенно такой, как Австрийская империя, уже имевшая в числе своих подданных хорватов и сербов. Более того, эта уловка раскалывала предполагавшийся блок славянских государств на Балканах путем выделения Боснии и Герцеговине территорий, обещанных по Сан-Стефанскому договору Черногории, территория которой теперь не утраивалась, а только удваивалась, и Сербии, получившей компенсацию за счет не Турции, а Болгарии. Оставался турецкий санджак Нови-Пазар, как буферная территория между двумя славянскими государствами, причем Австро-Венгрии были также предоставлены некоторые права с потенциальным доступом к Албании и Македонии.

В Берлине, как и Сан-Стефано, основным потерпевшим оказалась Румыния, которая после конгресса стала на долгое время жертвой российской несправедливости. Россия, во что бы то ни стало желавшая продвинуть свои границы до Прута, настоятельно требовала Южную Бессарабию, в качестве условия румынской независимости. А этот регион и исторически и этнографически был румынским. Взамен она уступала, за счет Болгарии, Добруджу, пустынную землю за Дунаем, где жили болгары и турки.

Наконец, Греция в Берлине была вознаграждена если не существенным увеличением территории, то в основном, благодаря британскому посредничеству, определенными благоприятными корректировками границ с турецкими провинциями Эпир и Фессалия, а провинция Македония, оставшаяся у турок, была, по крайней мере, избавлена от угрозы болгарского правления. Крит, который Греция рассчитывала аннексировать, остался, несмотря на протесты его христианского населения, под властью турок. Никакой особой новой администрации не было обеспечено для таких оставшихся частей османских территорий в Европе, как Македония, Фракия, Албания и часть Эпира. Их христианским жителям, как и критянам, пришлось довольствоваться организацией специальных представительских комиссий, как это было предусмотрено еще десять лет назад, но так и осталось на бумаге.

Итоговый Берлинский договор, предотвративший большую войну дипломатическим путем, была назван лордом Биконсфилдом «почетным миром». Это был мир, на который существенное влияние оказал и Бисмарк, продвигавший интересы Пруссии, противоречившие интересам России, укрепляя позиции Австро-Венгрии в западной части Балкан. Более того, это была земля, где турки теперь не могли поддерживать порядок и австрийцы получили возможность улучшить условия жизни смешанного населения, христиан и мусульман. На конгрессе в Берлине европейские державы, по крайней мере, снабдили Балканы хотя и шатким, но документом, который мог обеспечить мир, правда постоянно нарушавшийся, следующему поколению. В последний момент они спасли Османскую империю от неминуемого исчезновения, дав ей последний шанс на жизнь. А главное — они наконец обуздали честолюбивые стремления России, которые изначально поощряли своим нейтралитетом, включить в свой состав большую ее часть. С тех пор русское влияние на Балканах осталось, но русское правление — нет.

Поднималась другая сила — не русский империализм, а балканский национализм. Дух национального самосознания, который проявился в начале века в восстаниях сербов и греков, привел, в подражание растущему национальному духу в Западной Европе, к борьбе оставшихся меньшинств за свою свободу. В Берлинском договоре был заложен принцип: «Балканы для балканских народов». В итоге, как барьер против русского империализма, группа развивающихся независимых Балканских государств стала менее уязвимой, чем слабеющая провинция Османской империи. Однажды освободившись, эти миллеты, ставшие «нациями», вряд ли могли снова пассивно подчиниться господству империалистической державы.

Биконсфилд надеялся, что новая Болгария станет оплотом скорее Турции против России, чем России против Турции. Как позднее отметил Бисмарк, «все эти расы охотно принимали русскую помощь в освобождении от турок, но, став свободными, они не выказали желания принять царя вместо султана». Таким образом, в этой кульминационной попытке решить восточный вопрос после последней из Русско-турецких войн конгресс в Берлине создал для Восточной Европы политическую модель, отличную, по сути, от любой, появлявшейся в предыдущих конфликтах.

В Азии, по Сан-Стефанскому договору, русские вернули Эрзурум туркам, но сохранили Карс, Ардаган, Баязит (Баязет) и Батум, таким образом продвинув на запад азиатскую границу Турции до линии, проведенной через горы между Эрзурумом и Черным морем у Трапезунда. Теперь, по большей части благодаря усилиям Биконсфилда, турки должны были сохранить Баязит, ключевой пограничный оборонительный пункт, расположенный восточнее на транзитном пути в Персию, а Батуму, хотя и «оккупированному» русскими, предстояло стать, согласно гарантии царя, свободным портом, неукрепленным и предназначенным для торговли. В обмен на эту уступку Британия соглашалась восстановить довоенный статус-кво Дарданелл. Турки обещали провести на территориях, которые они сохранили в восточной части Армении, необходимые реформы и усовершенствования для армянского населения и гарантировали их безопасность от черкесов и курдов.

В этой протекционистской роли особая ответственность ложилась на Британию. Дело в том, что до открытия конгресса британское правительство, в качестве гарантии против ожидаемого удержания Россией разных завоеванных территорий, втайне договорилось с Портой о конвенции, уравновешивающей в Азии то, что было согласовано в Европе с русским послом относительно раздела Болгарии. В соответствии с этой конвенцией Британия, чтобы иметь возможность присоединиться к султану в защите его оставшихся азиатских владений против будущих российских атак, должна была оккупировать остров Кипр и управлять им, взамен выплачивая султану ежегодную дань из избыточных доходов и получив обещание провести, при содействии Британии, необходимые реформы.

Так появился «новый Гибралтар», чтобы не допускать Россию в восточную часть Средиземноморья. Эта база должна была защищать не только азиатские владения турок, но и британские коммуникации с ее собственной мусульманской империей в Индии. Тем самым восстанавливался британский престиж на восток. Также это помогало нейтрализовать другие уступки России. Теперь на восточном, как и на западном, краю Османской империи стояли стражи, защищающие ее от русского империализма, — имперские силы Британии и Австро-Венгрии.

Тем временем в центре османского правительства — Стамбуле — европейские державы смогли убедиться в обоснованности своих опасений относительно перспектив новой конституции. Несмотря на их скептицизм касательно мотивов турок, убеждения, стоявшие за новым документом, были вполне искренними со стороны Мидхат-паши и зреющего поколения конституционных реформаторов. Не исключено, что, если бы умственное здоровье Мурада V было в состоянии выдержать все тяготы, связанные с султанатом, он, будучи сторонником реформ и обладая юношеской энергией, сумел бы провести реформы и остался на троне при новом конституционном режиме.

Но у его брата Абдул Хамида таких намерений не было. По убеждениям и склонностям он был автократ, принял конституцию, руководствуясь мотивами проницательного оппортуниста, и его изменения первоначального проекта демонстрировали стремление сохранить права суверена, а не заботу о благе народа. Он цинично использовал конституцию на Константинопольской конференции в качестве фасада, за которым можно было предупредить и предотвратить разделение власти. Как только конференция закончилась, султан сразу же безосновательно уволил Мидхата-пашу, вдохновителя и создателя конституции, с поста великого визиря. Опасаясь народных волнений в его поддержку, султан немедленно препроводил опального визиря на императорскую яхту и отправил его в изгнание в Италию. По иронии судьбы это действо было выполнено в рамках самой конституции, в соответствии с включенной в последнюю минуту статьей, на которой настоял султан, направленной против сильной оппозиции. Эта статья давала ему право «изгонять с территории империи тех лиц, которые, на основании достоверной информации, собранной органами полиции, признаны угрожающими безопасности государства». Три года спустя Мидхат, возвращенный из изгнания, предстал перед судом и был приговорен к смерти. Приговор был заменен пожизненным заключением в одной из арабских крепостей, где он был убит в 1884 году.

Таким был похоронный звон по личным свободам, предусмотренным в хартии Танзимата. В будущем Османском государстве, каким его замышлял молодой напористый султан, не было места для столь напористого (и популярного) государственного деятеля, как Мидхат. Волевая независимость его действий и принципов представляла угрозу прерогативам султана и подразумевала ограничение его верховной власти. Абдул Хамид не сомневался, что народ ответствен перед султаном, а не султан перед народом. Только он, единственный властелин, мог пожаловать народу конституцию. Только он имел право распоряжаться и управлять государственной машиной.

В соответствии с положениями конституции, пока еще прячась за ее фасадом, Абдул Хамид распорядился провести всеобщие выборы — первые в истории выборы в мусульманском государстве. Первый османский парламент собрался в марте 1877 года — сенат, состоящий из 25 назначенных чиновников, и палата из 120 депутатов, избранных под давлением властей и откровенно неконституционным путем. Тем не менее парламент включал, как и было задумано Мидхатом, христиан и евреев, турок и арабов, предоставляя право голоса всем слоям общества, пусть даже и непропорционально их численности. Абдул Хамид видел в парламенте собрание марионеток, созданное, чтобы придать видимость юридической силы и народного одобрения таких мер, какие он решит навязать.

Тем не менее парламент вскоре развился и приобрел такие характерные черты, как многообразие представителей из всех провинций обширной Османской империи, встретившихся впервые для обмена идеями и опытом, выявления общих проблем и претензий. В речах делегаты допускали нападки на министров и других высокопоставленных чиновников, обвиняя их в коррупции и различных злоупотреблениях, обнажая, чего никогда не было раньше, необходимость радикальной реформы системы управления по всей стране. Но никогда и ни в чем они не обвиняли лично султана. Среди депутатов были представители интеллигенции с широким кругозором и независимыми взглядами. Их критические рассуждения могли бы обеспечить настроенного на реформы султана направляющими идеями для формулировки конструктивной программы внутренних преобразований. По сути, палата депутатов тем самым отстаивала конституцию. Ее открытая враждебность к господству пашей дошла до того, что раздались требования, чтобы некоторые министры пришли в палату и ответили на конкретные обвинения.

В ответ на это вопиющее неподчинение султан распустил парламент после трех месяцев работы. Шесть месяцев спустя, 13 декабря 1877 года, парламент был созван вновь. Критическое состояние войны с Россией сделало его более управляемым. В своей речи при открытии парламента султан апеллировал к «представителям нации», призвал к «сотрудничеству и патриотизму моих подданных, чтобы защитить вместе со мной наши законные права… Да благословит Аллах наши усилия». Затем наступило перемирие, о котором договорилось правительство, поскольку страну бросили европейские союзники — так об этом была проинформирована палата депутатов. Перемирие было подписано 31 января 1878 года. И снова подали голос враждебно настроенные депутаты. На этот раз они назвали трех министров, выдвинув против них конкретные обвинения и требуя, чтобы те предстали перед палатой и ответили им. На этот раз султан объявил перерыв в работе парламента на неопределенное время. Больше парламентарии не встречались на протяжении тридцати лет.

Комиссии из сенаторов и депутатов Абдул Хамид с иронией напомнил пример своего деда, султана Махмуда Реформатора, сравнив его со своим отцом, Абдул-Меджидом, который стремился осуществлять реформы по согласию и с помощью либеральных институтов. «Я теперь понимаю, — заявил он, — что только сила может привести в движение народ, защищать который Господь доверил мне». Позже, общаясь с европейским корреспондентом, султан настаивал, что не является противником реформ, «но избыток свободы, к которой человек непривычен, столь же опасен, как и ее отсутствие».

С этого времени личная власть султана заменила только что появившуюся конституцию. Новые османы, последние апостолы просвещенной эпохи Танзимата, вскоре прекратили свое существование из-за запретов и преследований. В противовес «армии шпионов» на родине — так их называл ссыльный Намык Кемаль — они стали за рубежом «армией изгнанников, превратившихся в революционеров». Говоря словами его лишившегося иллюзий друга Зии:

Ничто, кроме страданий, не ждет того, кто верен этой империи;

Преданность этому народу и этой стране совершенное безумие.

Часть седьмая. Последний султан

Глава 36

Абдул Хамид был несчастный человек и бесчеловечный султан. Потеряв в возрасте семи лет обожавшую его мать-черкешенку, он «никогда никого не любил, и меньше всего самого себя». С ранней юности он был замкнут и нелюдим, чурался любой компании и вырос не в «Клетке», как его предшественники, — ведь он в юности вместе с дядей, султаном Абдул Азизом, бывал в Европе, — а в плену своих мыслей.

Все это стало очевидно, когда, взойдя на трон, он избрал своей резиденцией дворцово-парковый комплекс Йылдыз, окруженный неприступными стенами. Абдул Хамид не любил дворец Долмахче, творение его отца, пышная роскошь которого отражалась в прозрачных морских водах. Зато он увеличил для своих уединенных занятий Звездный павильон, некогда построенный для фаворитки султана. Он разрушил дома вокруг и присвоил себе — для садов — земли, в том числе два христианских кладбища, чтобы создать бессистемный комплекс из павильонов и шале, секретариатов и правительственных зданий, казарм и сторожевых помещений. Все это стало имперским Сералем, новым центром власти, откуда новый султан правил Османской империей, находясь в полной изоляции. Он был абсолютным автократом, равного которому не знала история.

А еще это был центр страха — иррационального страха самого Абдул Хамида за собственную безопасность, порожденного внутренним недоверием к людям и их мотивам и, в свою очередь, вызывающего опасения во всех окружающих. Еще в начале правления повышенная нервозность султана стала хронической — после начала в Стамбуле восстания либералов, вдохновителем которого был Али Суави, лидер новых османов, недавно вернувшийся на родину из изгнания. Его целью было свержение Абдул Хамида и освобождение и повторное возведение на трон его брата и предшественника Мурада V.

С большим отрядом вооруженных сторонников он ворвался во дворец на Босфоре, где был заключен Мурад, и потребовал, чтобы тот пристегнул к поясу меч и последовал за ним. Но насмерть перепуганный принц, явно не оценивший такой перспективы, сбежал и спрятался в гареме. Из-за задержки успела прибыть полиция. Командир полицейских сбил Али Суави с ног и убил его ударом дубинки. Некоторые из его сторонников тоже были убиты или ранены, остальных трибунал приговорил к изгнанию. А Мурад был переведен в более надежное место заключения — изолированный павильон в дворцово-парковом комплексе Йылдыз.

Эта неудавшаяся попытка переворота, предпринятая Али Суави, которую придворные описали султану как масштабный заговор, оказала сильное влияние на состояние его рассудка. И когда британский посол попросил аудиенции для решения дипломатического вопроса, Абдул Хамид вообразил, что его должны похитить, увести на британский военный корабль и там убить, чтобы Мурад мог взойти на трон. Сэр Генри Лэйард вспоминал, что, придя к султану, он нашел его сжавшимся от страха в углу большого зала, где его окружили личные телохранители.

С тех пор подозрения и страхи Абдул Хамида переросли в манию. Йылдыз фактически стал крепостью. Ворота постоянно закрывались изнутри, вокруг была построена вторая стена, а рядом с ней — просторные казармы для албанской императорской гвардии, насчитывавшей несколько тысяч человек. На стенах были устроены наблюдательные посты с мощными телескопами, позволявшими осматривать все окрестности, включая Босфор и бухту Золотой Рог, охраняя дворец от возможной опасности с любой стороны. Абдул Хамид довольно скоро перестал покидать пределы Йылдыза. У ворот была построена мечеть, где он по пятницам молился, и больше не ходил в удаленные городские мечети.

Бледный, молчаливый и меланхоличный, с мрачным выражением лица и пронзительным взглядом, что противоречило его вежливым манерам, Абдул Хамид чувствовал опасность со всех сторон и подозревал всех окружающих. Он окружил себя армией лазутчиков, агентов-провокаторов, сотрудников тайной полиции и неофициальных информаторов, которые ежедневно представляли ему доклады. В конечном счете получалось, что одна половина населения Стамбула следила за другой. Абдул Хамид был правителем, который держал все государственные дела под строгим личным контролем. Он трудился неустанно — с утра до позднего вечера. Умеренный в пище, страдающий от хронической диспепсии, он прерывался только для легкой трапезы или чтобы попить воды. Ему возили воду из одного святого источника, который придворный предсказатель объявил свободным от заразы — чумы и холеры. Султан сам вел свою переписку, вникал в мельчайшие подробности контрактов, концессий, счетов и петиций и лично принимал всех, с кем вел дела.

Не доверяя всем министрам и чиновникам, как «лицемерам и паразитам», он сеял и всячески взращивал взаимное недовольство между ними, назначал на высокую должность одного только потому, что ему было известно о претензиях другого, стравливал всех со всеми. Монополизировав власть, он отдавал приказы и инструкции исполнителям лично или при посредстве штата личных секретарей. Они часто противоречили распоряжениям, отданным главному визирю, тем самым понижая его привычный статус. Великий визирь больше не стоял, как в прошлом, между султаном и министрами, будучи главным получателем делегированных полномочий.

Такова была модель управления абсолютного деспота, правящего, согласно его убеждению, по праву, дарованному ему Небесами. Его государство было, по сути, полицейским. Вся бюрократия сконцентрировалась в одном месте — дворце Йылдыз и была усилена новым инструментом автократии, более могущественным, чем все, что имелись в распоряжении ранних султанов. Речь идет о телеграфе. Впервые примененный союзниками в Крымской войне, он распространился по всей империи французской концессией, и Абдул Хамид активно использовал его в рамках недавно созданного министерства почты и телеграфа. В школах теперь готовили телеграфистов. Довольно скоро в империи была создана разветвленная сеть телеграфных линий, соединившая столицу империи со всеми провинциальными столицами, давая Абдул Хамиду возможности контроля, которых не было ни у одного раннего султана. Губернатор больше не мог править по своему усмотрению и на свой страх и риск. С помощью телеграфа султан мог «отдавать ему приказы, узнавать, чем он занят, сделать ему выговор, отозвать, приказать его подчиненным донести на него и вообще лишить его всей реальной власти». Абсолютный автократ, лишенный препятствий в виде политической оппозиции или конституционных ограничений, Абдул Хамид испытывал отвращение к любым формам либерального правления. По его убеждению, именно из-за либерализма правители Запада позволили своим подданным управлять собой.

Тем не менее, если отставить в сторону политику, султан вовсе не был слепым реакционером. Он продолжал опираться на Запад, как это делали его предшественники эпохи Танзимата, в стремлении к модернизации не только в области технологии, что он мог использовать для своих конкретных целей, но также в сфере правосудия и образования. Здесь автократическими методами он распространил и воплотил в жизнь многое из того, что задумали реформаторы прошлого, но почти ничего не добились. В это время империя больше всего нуждалась в расширенной гражданской службе, достаточно компетентной, чтобы вести государственные дела, отправлять законы и управлять финансами, согласно воле султана. Тем самым будет обеспечено упорядоченное и прогрессивное развитие.

С тем, чтобы идти в ногу с Западом — да и со своим собственным христианским населением, — султану были остро необходимы реформы и усовершенствования в системе народного образования. Абдул Хамид хотел видеть вокруг себя надежный, образованный класс чиновников, которые могли заменить тех, чья репутация была запятнана, и тех, кто находился в изгнании. Ему было необходимо увеличить число соратников, на кого он мог бы положиться в будущем в выполнении его распоряжений и служении его государству. С этой целью Абдул Хамид реорганизовал Мюлькийе, первый в империи центр высшего гражданского образования, увеличив число обучающихся там студентов по сравнению со временем правления его отца в двенадцать раз.

В военной области аналогичным образом был расширен военный колледж Харбийе, вместе с военно-морским, инженерным и медицинским училищами, как военными, так и гражданскими. Абдул Хамид увеличил сеть образовательных учреждений восемнадцатью новыми высшими учебными заведениями и профессиональными школами, в которых преподавались такие предметы, как финансы, изящные искусства и другие; в них готовили инженеров-строителей, полицейских, таможенников. Наконец, он основал Стамбульский университет, материализовав таким образом проект, задуманный, но так и не начатый, полвека назад — в эпоху Танзимата. С целью заполнить эти новые учебные заведения студентами и пре подавательским составом, повсеместно расширилась сеть начальных и средних школ и колледжей по подготовке преподавателей. В столице пик развития среднего образования был достигнут с расширением и туркизацией франко-турецкого училища в Галатасарае. Теперь превратившийся в имперский османский лицей, он стал элитарным учебным заведением для выходцев из турецкого правящего класса, с преподавателями, подобранными из числа ведущих турецких ученых и литераторов.

Таким, благодаря упорному трудолюбию Абдул Хамида, было долгожданное воплощение в конкретных практических формах идеалов Танзимата. Наконец возникло расширяющееся ядро реального нового образованного слоя общества, элиты гражданских служащих, получившей профессиональную подготовку, чтобы укомплектовать громоздкую бюрократическую машину хамидовского режима — и, по иронии, антихамидовского режима, которому предстояло стать следующим.

В области правовой реформы Абдул Хамид вначале добился небольшого успеха. Под началом министерства юстиции он планировал такие перемены в османском гражданском судопроизводстве, чтобы обеспечить его признание иностранными комиссиями, тем самым ограничив правовые привилегии, которые давали им капитуляции. Но иностранные миссии отказались применять в смешанных судах соответствующие новые законы по гражданскому судопроизводству и исполнению решений. Так что их экстерриториальные привилегии остались прежними. В области коммуникаций дальнейшим вкладом в модернизацию Турции стало распространение печатного слова посредством газет, периодических изданий и книг. Все они подвергались строгой цензуре, часто вплоть до полного выхолащивания — «кастрированных газет» (как назвал их один из иностранных наблюдателей), не дававших никаких политически важных сообщений. Тем не менее они распространялись все шире. По всем неполитическим темам, таким как литература, наука и другие области знаний, новая читающая публика могла расширять свой кругозор.

В области финансов Османская империя теперь была более, чем когда-либо, отдана на милость Европы. На Берлинском конгрессе заинтересованные державы впервые столкнулись с проблемой дефолта по османским долгам. В официальном протоколе они предусмотрели создание в Стамбуле международной финансовой комиссии, призванной найти средства, допустимые при финансовой ситуации Порты, удовлетворить претензии держателей облигаций. Теперь, после потери османских территорий в Еворпе, возникла унизительная перспектива ограничения европейцами османского суверенитета у себя дома. Для Абдул Хамида это был весьма болезненный удар по гордости, с которым он поначалу никак не мог смириться. Но со временем, видя, что казна пуста, он признал необходимость смягчить европейских кредиторов и, сделав это, восстановить хотя бы частично престиж Турции за границей.

В 1881 году он издал Мухарремский декрет, которым, в полном согласии с европейскими держателями облигаций, учреждалось Управление османского государственного долга, во главе которого стоял совет. Управление состояло из османских и иностранных представителей и имело целью возобновление обслуживания долга. Декрет был так ловко составлен султаном, что в какой-то степени возобновлял добрую волю европейских стран по отношению к Турции, практически не ослабляя его суверенных прав. Этот орган, как было изначально предусмотрено в Берлине, не был официальной международной комиссией, в которую входили представители иностранных правительств. Это был более приемлемый для султана продукт двустороннего соглашения между Портой и ее кредиторами, полуофициальный по характеру, но согласованный обеими сторонами без дипломатического вмешательства.

Выработанные условия были благоприятны для османов: кредиторы списали долг наполовину, до немногим более ста миллионов фунтов стерлингов с процентной ставкой не более 4 процентов годовых, а обычно совсем низкой — в 1 процент. В свою очередь, казначейство уступало совету значительную часть ежегодных государственных доходов для выплаты процентов и погашения облигаций. Эти доходы включали поступления от соляной и табачной монополий, дань, выплачиваемую Болгарией и Восточной Румелией, финансовый излишек кипрского правительства и ряд косвенных налогов и десятин. Но любой излишек этих ежегодных доходов, остававшийся после выплаты процентов и погашения, должен был возвращаться турецкому казначейству. Совет по государственному долгу, хотя и возложил на Турцию тяжелое бремя, стал институтом, благодаря которому турки с их традиционным уважением к всевозможным институтам показали свою готовность упорядоченно и рационально рассчитываться с долгами. Только спустя сорок долгих и беспокойных лет османское правительство предприняло попытку освободиться от обязательств Мухарремского декрета Абдул Хамида.

Урегулирование долга Османской империи, по существу, означало, что впредь экономическое развитие страны будет финансироваться преимущественно европейскими инвесторами через Управление государственного долга. Турция стала быстро двигаться к процветанию, в основном к выгоде для иностранцев, но и для турок-мусульман тоже, в смысле увеличения занятости и расширения сферы услуг. Заброшенные сельскохозяйственные и природные ресурсы разрабатывались иностранными концессионерами. Государственный долг оживил производство шелка в Бурсе. Французский капитал разрабатывал угольные шахты Зонгулдака, что на берегу Черного моря. Выращивание табака стало монополией франко-австрийской компании, обеспечившей занятость десятков тысяч турок-мусульман от Ма кедонии до Леванта и Северной Анатолии. Но больше всего, благодаря импульсу, данному Управлением, империя стала открытой в результате масштабного строительства железных дорог, впервые начатого Абдул-Азизом. При Абдул Хамиде главные города империи были связаны между собой железными дорогами протяженностью в несколько тысяч миль, часто в местах, где почти не было других дорог, к выгоде расположенных там промышленных предприятий и прилегающих сельских районов. В 1888 году Турция впервые была соединена железной дорогой с Западной Европой. Прибытие первого поезда из Вены в Стамбул сопровождалось оркестром и всеобщим ликованием. Это был предшественник «Восточного экспресса».

Это эффектное разрушение барьеров между Востоком и Западом не слишком приветствовал султан Абдул Хамид. Внешняя политика его империи становилась все больше изоляционистской, как и личная жизнь — уединенной. Он постепенно отворачивался от западных держав, которые оставили его сражаться в одиночестве в последней войне с Россией, а их мотивы вызывали у него недоверие. Он был особенно обижен на Британию, которая, по его мнению, предала его, отказавшись поддержать в войне. Она довела его страну до банкротства, свела к нулю его собственный экономический суверенитет, а ее консулы постоянно вмешивались во внутренние дела империи, настаивая на нежелательных реформах в провинциях. Он испытывал «почти что ужас перед мистером Гладстоном», который в 1880 году вернулся к власти и который, в свою очередь, считал правительство султана «бездонной пропастью мошенничества и лжи».

В 1885 году, когда к власти в Британии снова пришли тори, британский посол, сэр Уильям Уайт, сообщил лорду Солс бери о полной потере влияния в Порте правительств Лондона, Парижа и Вены. «Их слишком много консультировали раньше, и теперь советы оставляются без внимания и даже воспринимаются в штыки, если не с презрением. Ноты и обращения получают уклончивые ответы или вообще игнорируются». Абдул Хамид повернулся от своих традиционных союзников к России, своему традиционному врагу. Ее искусная располагающая тактика находила все больший отклик в Порте. Еще более важным представлялось то, что султан обратился к новому источнику поддержки в лице усиливающейся Германии, где все еще главенствовал Бисмарк. Теперь Германия стала активной союзницей России и Австрии в Тройственном союзе трех императоров. Довольно скоро германское влияние проявилось в Порте прибытием германских офицеров для тренировки и развития османской армии.

После Берлина Абдул Хамид прибег к тактике проволочек в выполнении условий договора. Его первой неудачей в 1880 году стала Черногория (Монтенегро), которую договор признал независимым государством с выходом к Адриатическому морю — портом Антивари (Бар). Для того чтобы не стал военной базой русских, он был уступлен при условии, что не будет использоваться военными кораблями. Теперь Абдул Хамид решительно отказался сдать порт. Его отказ спровоцировал демонстрацию перед ним военно-морских кораблей европейских держав, которую он тоже проигнорировал. В конце концов Британия через посла Гладстона — виконта Гошена — пригрозила, что, если султан не починится, британские корабли займут другой важный турецкий порт. Как позже выяснилось, речь шла о Смирне. Абдул Хамид продолжал упорствовать, но в тот вечер дал волю гневу. Охваченный яростью, он заявил, что желал бы видеть Лондон уничтоженным. Но когда британский флот уже готовился выйти в море, в последний момент была замечена лодка, отошедшая от берега с чиновником на борту. Султан сдался.

Аналогичные задержки, инициированные Йылдызом, сопровождали установление границ Греции, которые были передвинуты конгрессом, поскольку греки воздержались от войны. Здесь тактика Абдул Хамида, основанная на разобщенности между державами, оказалась более эффективной. Он отверг предложение уступить Греции всю Фессалию и Эпир. После длительных переговоров, во время которых была мобилизована греческая армия, он договорился, что уступит грекам Фессалию, но только треть Эпира — за исключением регионов, заселенных мусульманами. Но Греция так и не получила Крит, на что рассчитывала.

В отношении Болгарии, своего ближайшего европейского соседа, султан оказался менее напористым. Здесь после Берлинского договора создалась ситуация, при которой у него появилось несколько шансов вмешаться — одновременно по условиям договора и в интересах своей империи. Но всякий раз он предпочитал — проявляя невиданную пассивность — не делать ничего. В автономном княжестве Северной Болгарии, за Балканским хребтом, первоначально казалось, что влияние «России-освободительницы» окажется преобладающим. Ее правителем был Александр Баттенбергский, надлежащим образом выбранный Болгарской ассамблеей, которую он впоследствии распустил. Вначале он пользовался поддержкой русских, который были силой, стоявшей за его троном, и проводил тактику натравливания одного князя на другого от имени царя. Но Александр обладал германским презрением к русским и противился их господству, жалуясь, что весь «сброд из России собрался здесь и осквернил страну». Да и болгары не стали долго терпеть чужеземных надсмотрщиков с их бестактностью, деспотизмом и диктаторским вмешательством в дела вроде бы либерального правительства. Не сменили ли они одну форму рабства на другую, освободившись от подчинения туркам, как райя, только для того, чтобы русские относились к ним как к презренным азиатам? Довольно скоро болгары прониклись самыми лучшими чувствами к Баттенбергу, назвав его Александром Освободителем. Его портреты вешали в домах, и по всей стране стал распространяться националистический призыв «Болгария для болгар».

Так зародилось движение за объединение двух болгарских государств, северного и южного, созданных согласно берлинскому решению. К югу от Балканского хребта располагалась более богатая территория Восточной Румелии, автономное Болгарское государство, оставшееся под протекторатом султана. Русские войска оставались там до тех пор, пока не была введена конституция. Затем Абдул Хамид назначил христианского губернатора — некоего Гавриил-пашу. По прибытии в Филиппополь он обменял официальную турецкую феску на болгарский колпак. Националисты терпели его только из страха, что султан может ввести войска в Румелию, как следовало из договора, и нанести поражение болгарской армии, от которой они зависели.

Тем не менее они неустанно стремились к единству, и турки поспешили опередить это требование, узаконив свое право вето в румелийском законодательстве. Тем временем султан издал провокационный указ, запрещающий вывешивание болгарского флага. Народ упрямо продолжал поднимать его в Филиппополе, своей столице, и болгарские войска, не встречая сопротивления, осуществили «бескровную революцию», сопровождающуюся призывами «Да здравствует союз!». Через несколько дней Александр, по настоянию лидера повстанцев Стамболова, вошел в Филиппополь, где был провозглашен правителем Восточной Румелии, и ассамблея восторженно одобрила союз. Тем временем турецкого губернатора Гавриил-пашу провели по улицам в шутовской торжественной процессии и переправили через границу к туркам, где он мог вернуться к более привычной для него феске.

Это было оскорбление Османской империи, которое к тому же явилось открытым нарушением Берлинского договора. Болгары приготовились защищаться, уверенные, что султан, выступавший против объединения, пожелает восстановить свои права и вышлет турецкие войска. Но войска так и не пришли. Абдул Хамид дал понять, что опасается повторения болгарской резни, которую может начать недисциплинированная солдатня, и не хочет снова вызывать гнев великих держав. Он принял fait accompli, назначил князя Александра правителем Восточной Румелии сроком на пять лет, и отныне ассамблеям обоих государств предстояло собираться вместе в Софии.

Превращение Болгарии в такое большое государство разожгло завистливое возмущение ее соседки Сербии, правитель которой, князь Милан, потребовал территориальной компенсации и затем предпринял наступление с запада через болгарскую границу. Болгары оказались в невыгодном положении, поскольку русские, возмущенные успехом Александра, отозвали всех своих офицеров-инструкторов из болгарской армии. Тем не менее, подогреваемые националистическим рвением, ведомые князем Александром, который командовал ими и воодушевлял, болгары упорно сопротивлялись более опытным сербским войскам. За три дня боев на перевале Сливница, что по дороге на Софию, они оттеснили сербов за пограничную линию и теперь могли начать наступление на Белград. В этой ситуации Австрия, как покровитель Сербии, вмешалась, чтобы восстановить мир, и статус-кво возобновилось. Таким, спасшим ее от поражения сербами, которое могло привести к навязыванию ей австро-венгерского протектората, было победоносное крещение огнем болгарской нации.

Во второй раз Абдул Хамид допустил, чтобы его суверенное право на вторжение осталось неиспользованным. Он ограничился протестами и оборонительными мерами внутри страны. Его бездействие, хотя и было бесславным, теперь устраивало западные державы, включая Британию. Лорд Солсбери выступил в пользу единой, националистической Болгарии, как более эффективного барьера против России на Балканах, чем граница, которую турки оставили незащищенной, с неохотой прибегая к оружию, поскольку их военная сила, как это представлялось послу Британии, «тихо усыхала».

Царь был разгневан дерзким государственным переворотом князя Александра. В качестве меры возмездия, при помощи военного атташе в Софии, русские офицеры устроили заговор против Александра. Они похитили князя, заставили его подписать документ об отречении и переправили через русскую границу[2]. Но в результате возникшего политического замешательства мятежный Стамболов настолько возбудил народное возмущение, что добился возвращения Александра и ареста участников заговора. Александр, однако, проявил слабость. Устав от опасностей своего двусмысленного положения, опасаясь убийства по политическим мотивам или военной оккупации страны Россией, если он останется у власти, князь подтвердил свое отречение, приведя болгарское общественное мнение в смятение своим посланием царю: «Поскольку Россия вручила мне корону, я готов передать ее в руки ее суверена». Затем он назвал имена трех регентов, которым предстояло заменить его, и покинул Болгарию, чтобы никогда больше не возвращаться.

Последовал сумбурный период «междуцарствия» при трех регентах, возглавляемых Стамболовым, которые ожидали избрания ассамблеей — Национальным собранием — нового князя-правителя. Русские направили флот в Варну и усердно плели интриги, чтобы восстановить свое влияние и предотвратить выборы. Несмотря на активность русских, Абдул Хамид продолжал проводить политику невмешательства. Тем временем в Софию был направлен надменный русский генерал по фамилии Каульбарс советником болгар. Все его советы сводились к тому, чтобы освободить заключенных в тюрьму заговорщиков и отложить выборы. Но, ездя по стране и агитируя против выборов, он довольно скоро утратил симпатии и настроил против себя даже упрямое болгарское крестьянство, лишь укрепив враждебный националистический дух болгар. Когда выборы были подготовлены и проведены, Каульбарс объявил, что русское правительство отказывается признавать их законными. Царь разорвал с Болгарией дипломатические отношения, отозвав генерала и всех русских консулов. Так Россия потерпела на Балканах решительное поражение от рук болгарских националистов.

Тем временем регентство продемонстрировало свою способность управлять Болгарией без иностранной помощи — достижение, которое западные державы не замедлили отметить. За это следовало отдать должное Стамболову, который, по сути, стал диктатором страны. Защитник единства и свободы Болгарии и болгар, он был проницательным человеком, понимавшим свой народ и посвятивший его делу свою жизнь. Находясь на пороге государственности, но не имея опыта в политических делах, болгары в этот исторический момент нуждались в народном лидере, которому доверяли и за которым были готовы идти. Стамболов, спутавший карты русских, разбудил в болгарах новую национальную гордость и неистовый дух болгарского патриотизма.

Теперь оставалось избрать для новой нации нового правящего князя. В 1887 году единодушный выбор пал на принца Фердинанда Кобургского. Россия отказалась признать его избрание законным, но он взошел на трон с молчаливого согласия других европейских стран, подписавших Берлинский договор. Новые выборы в 1887 году подтвердили статус Фердинанда. Во время поездки по стране население приветствовало нового князя с вежливым достоинством, а героического Стамболова с нескрываемым восторгом. Его восхождение на трон, не признанное Россией и Турцией, было поддержано лордом Солсбери, поскольку принц Кобургский был родственником королевы Виктории. Еще семь лет его премьер-министр Стамболов, демонстрируя открытое неповиновение России, вызывал восхищение Британии, где его называли «болгарским Бисмарком».

Абдул Хамид не смог удержаться от ловкого скрытого удара по Болгарии, введя импортный сбор на ввоз на турецкую территорию любой болгарской продукции. Он проявил себя отнюдь не султаном-воином, готовым, если необходимо, сражаться за остатки своей империи. Опасаясь, после подписания мирного договора, новой войны с ее очевидными рисками и непредсказуемыми последствиями, султан предпочел отказаться от суверенных прав на свои последние владения в Болгарии. Его османские предки-завоеватели считали Восточную Румелию первым шагом на пути к созданию великой империи в Европе. Абдул Хамид воздержался даже от того, чтобы использовать ее в качестве последнего окопа в обороне империи. «Больной человек», одержимый духом фатализма, теперь отворачивался от Европы.

Глава 37

Уже не так решительно, но в том же стиле пассивной уклончивой дипломатии, султан стал отворачиваться и от Африканского континента. Здесь он терял Тунис, над которым Франция установила протекторат, и, главное, Египет, «самую яркую жемчужину в короне султана». Правящим хедивом Египта, все еще номинально остававшимся под его суверенитетом, был Исмаил-паша, династия которого, основанная Мехмедом Али, правила страной в течение полувека. Исмаил, как и последние султаны, благодаря всевозможным излишествам, влез глубоко в долги, делая займы, дошедшие до ста миллионов фунтов. К 1876 году, то есть году дефолта турецкого правительства, он был фактически банкротом и, согласно плану, подготовленному международной комиссией по египетскому государственному долгу, должен был поместить управление своими финансами под двойной контроль британских и французских генеральных контролеров. По их настоянию был сформирован новый кабинет с британским министром финансов и французским министром общественных работ. Когда в 1879 году Исмаил уволил этих двух министров, желая создать кабинет из одних только египтян, британское и французское правительства официально посоветовали ему «отречься и покинуть Египет». В этом их поддержали другие европейские державы.

Если, при определенных оговоренных условиях, он откажется отречься, два правительства обратятся к султану. Надеясь выиграть время, сам Исмаил — через агента и большие взятки — изложил дело султану как попытку двух иностранных держав посягнуть на его права. Как обычно, не понимающему склад ума европейцев, Абдул Хамиду даже в голову не пришло, что эти державы могут решиться на такое действо без его согласия. Встревоженный угрозой своей власти и престижу, и дома, и за рубежом, он собрал кабинет министров, который согласился с тем, что такого шага, если возможно, следует избежать. Стремясь выиграть время, султан предложил переговоры.

Только один из его министров, грек-христианин по имени Каратеодори, который, будучи министром иностранных дел, присутствовал в Берлине, упрямо настаивал, что в такой чрезвычайный момент любая попытка проволочки станет роковой и подтолкнет султана к действиям без согласия султана. Наступил момент принятия смелого решения, и султан в конце концов склонился к изданию фирмана, объявляющего о смещении Исмаила и назначении его сына Тевфика. Так, в самый последний момент султану удалось предотвратить иностранную интервенцию и спасти свой престиж суверена.

Двумя годами позже разразился новый кризис, где снова на карту были поставлены суверенные права султана. Недовольство условиями в армии среди египетских офицеров спровоцировало националистический переворот, который возглавил Ахмед Ораби, полковник, феллах по происхождению. Выступление было направлено против хедива Тевфика. В результате был уволен премьер-министр, да и авторитет самого хедива оказался подорван. После мятежа Гладстон и его министры — противники интервенции сначала были готовы только к дипломатическим действиям, настаивая, что любая военная интервенция в Египте являлась ответственностью его суверена — султана, и только его одного. В начале 1882 года, несмотря на нежелание Гладстона, но в ответ на давление французов, интересы которых не совпадали с интересами султана, правительства Британии и Франции подтвердили хедиву свою поддержку и продолжение существующей системы финансового контроля.

Это спровоцировало еще один взрыв в Египте, где Ораби, провозгласивший лозунг «Египет для египтян», навязал хедиву сильное национальное правительство, в котором он сам занял пост военного министра. Британия и Франция направили военные корабли в Александрию для поддержания порядка и в надежде на восстановление авторитета хедива. Но в этом они не преуспели, и партия войны упрочила свои позиции, повсюду разжигая народные волнения. Широко распространилось мнение, что Ораби намерен изгнать всех христиан. Армейские офицеры настаивали на смещении хедива. Длительное присутствие иностранных военных кораблей вселило в сердца египтян ксенофобию. В Александрии, куда многие европейцы бежали, спасаясь от беспорядков внутри страны, на них нападали, им вслед плевали. Некий шейх кричал на улицах: «О, мусульмане, идите за мной и помогите убивать христиан!» В один из дней разразилась буря, во время которой были зверски убиты пятьдесят человек.

Было ясно, что настало время подавить Ораби силой. Поскольку Франция, заподозренная в сговоре с националистами, теперь отказывалась от сотрудничества, эта задача выпала на долю одной только Британии. Это вызвало полное изменение политики Гладстона — более решительные элементы в составе британского кабинета заставили его вмешаться и принять радикальные меры. Британский адмирал Сеймур получил инструкции потребовать прекращения работ, выполняемых силами Араби Ахмеда, по возведению фортов в Александрии, которые строились для защиты от иностранных флотов. Получив отказ на это требование, адмирал превысил свои полномочия и обстрелял город. Французы отказались участвовать в обстреле и вскоре отвели свою военную эскадру — к большому облегчению Абдул Хамида. Теперь султан был убежден, что его империя будет существовать вечно, благодаря столь же вечным разногласиям между ведущими европейскими державами. Тем временем хедив провозгласил Ораби мятежником и объявил против него священную войну.

Немного раньше правительства Британии и Франции созвали в Стамбуле конференцию, чтобы попытаться найти решение египетского кризиса в сотрудничестве с султаном. Султан отказался принять в ней участие, уклонившись от проблемы, направив в Египет двух комиссаров с противоречивыми инструкциями, которым не удалось ничего добиться. Без его участия делегаты обсудили вопрос военной интервенции для поддержания порядка в Египте и предложили ему отправить для этой цели войска. Когда после трех недель «таинственных и загадочных трюков» султан наконец согласился назначить представителя, было уже слишком поздно, чтобы отсрочить намеченный обстрел Александрии. Султан никак не мог предположить, что Британия решится на такие действия без его согласия.

Теперь только Британии без французской поддержки — в счет англо-французского совместного контроля — предстояло «попытаться, — по словам Гладстона, — обратить нынешнюю ситуацию в Египте от анархии и конфликта к миру и порядку». Британское правительство планировало только временную оккупацию Египта, чтобы обеспечить стране достойное правительство в будущем. Пока в течение двух последующих месяцев шли военные приготовления, лорд Дафферин, посол Британии в Порте, изо всех сил пытался убедить султана предпринять совместную оккупацию и послать вместе с британскими войсками подразделение турецких войск. Это участие должно было закрепить его суверенные права на Египет и в то же самое время подтвердить уважение Британией целостности и независимости его империи. Военная конвенция на этот счет была обсуждена и передана на подпись султану. Но Абдул Хамид, очевидно пребывая в уверенности, что Британия не рискнет действовать без него, всячески откладывал соглашение с помощью постоянно возникавших возражений и внесения мелких изменений в текст. Он тянул время до наступления решающего момента, когда лорд Гренвиль, британский министр иностранных дел, смог в депеше, адресованной послу, предположить, что «чрезвычайная ситуация прошла и ее величество не считает необходимым в данный момент направлять войска в Египет».

Но именно в этот день, 13 сентября 1882 года, генерал сэр Гарнет Уолсли, предварительно достигнув Александрии, перебросил британский экспедиционный корпус по Суэцкому каналу к Исмаилии, откуда он направился в глубь страны, чтобы полностью уничтожить египетскую армию Ораби в битве при Телль-эль-Кебире. На следующий день британская кавалерия вошла в Каир. И вновь султан Абдул Хамид не использовал свой шанс. К собственному унижению и ярости в адрес Британии, но к великому облегчению хедива, который теперь с триумфом вернулся в свою столицу, султану надо было срочно приспосабливаться к выраженным различиям в темпах между восточной и западной дипломатиями.

С самого начала истинным намерением Британии было вывести войска из Египта, как только станет возможным создать стабильную местную администрацию, по-прежнему под суверенитетом Турции. Пока Абдул Хамид через своих агентов в Каире интриговал против правления англичан, лорд Дафферин составил план внедрения в стране египетского правительства, а британские военные власти обсуждали расписание эвакуации войск в течение двух или трех лет. Когда к власти в 1885 году пришло правительство консерваторов, лорд Солсбери, как премьер-министр, направил сэра Генри Драммонда-Вольфа со специальной миссией в Стамбул. Его задачей была попытка достижения, по-прежнему в духе англо-турецкой дружбы, соглашения между двумя странами, отвечавшего их взаимным интересам, которое подтверждало бы права султана на Египет и при этом сохраняло британское влияние.

Вскоре была достигнута предварительная договоренность об отправке в Египет британских и турецких представителей, чтобы надзирать за реформами его армии и администрации. Но должно было пройти некоторое время до начала серьезных переговоров. Они привели к подписанию в 1887 году англотурецкого соглашения, которое подлежало ратификации двумя суверенами. Согласно этому соглашению, британское правительство обязывалось вывести свои войска из Египта в течение трех лет, если этому не помешает серьезная внутренняя или внешняя угроза Египту, и оставляло за собой право снова ввести войска, в случае возникновения внешней угрозы или внутренних беспорядков. Вывод войск должен был сопровождаться международной гарантией египетского нейтралитета и, таким образом, зависел от принятия египетскими властями согласованных условий.

Поскольку соглашение подразумевало особый статус Британии в Египте, против него резко протестовала Франция, посол которой в Порте оказал сильное давление на султана, причем выступая в угрожающем союзе со своим русским коллегой. Они требовали отказа султана от ратификации соглашения. Осознав серьезность угрозы, Абдул Хамид отказался — снова в последний момент — ратифицировать соглашение от имени Турции. Сэр Генри Драммонд-Вольф отбыл на родину, не выполнив задачу, и британская оккупация Египта продолжилась, не омраченная планами скорого вывода войск.

Абдул Хамид, который сначала гордился дипломатической победой над Британией, довольно скоро понял, что на самом деле совершил серьезную ошибку, и отправил лорду Солсбери требование о возобновлении переговоров. Премьер-министр вежливо, но твердо отказался. Совместные попытки обеспечить вывод британских войск, предпринятые Турцией, Францией и Россией в течение пяти следующих лет, ни к чему не привели, а проблемы, присущие англо-египетской администрации Египта, усугубились до такой степени, что сделали ее невозможной.

Стал необходимым контроль над страной с военно-морской базы в Александрии. Восточный вопрос изменил направление. Ось международной борьбы за власть переместилась из Турции в Египет, с Босфора на Суэцкий канал, с Ближнего на Дальний Восток. Прямая угроза Османской империи со стороны России и являющаяся ее следствием опасность, сохранявшаяся все прошедшее столетие, ее вторжения через Балканы или черноморские проливы в Средиземноморье теперь уменьшилась, потому что имперские планы русских теперь были связаны с Востоком — с Азией. А это, в свою очередь, сместило опасности англо-русской конфронтации к границам Индии, таким образом придавая большую важность морским путям, на которых теперь господствовал Египет. А в Египте теперь, по сути, распоряжались англичане. В течение двухсот семидесяти лет он был частью Османской империи. Но теперь султан Абдул Хамид отказался от последнего подобия турецкой власти над ним.

Находившийся в изоляции, как всякий деспот, султан пребывал во власти иллюзий о собственной непогрешимости и безусловной способности перехитрить чужеземцев и потому отказывался от мудрых и надежных советников. Благодаря сочетанию вероломства и недальновидной дипломатии, он в ведении иностранных дел постоянно терял благоприятные возможности — одну за другой. Очевидный тому пример — Египет. Здесь, несмотря на доброжелательность и поддержку Британии, Абдул Хамид упрямо отказывался позаботиться о собственных интересах, равно как об интересах своей империи. Он отказался от своих прав на Болгарию — ворота к его еще сохранившимся балканским владениям, при этом пассивность, вероятно, основывалась на вполне реалистичном заключении, что его империя на Западе обречена и ее окончательная потеря — вопрос времени. Но его отказ от Египта был одновременно ненужным и неразумным.

Хотя его суверенитет над этой страной был — в светском аспекте — формальным и, по большей части, символичным, в религиозном аспекте Египет был чрезвычайно важным символом для общей политики, которую султан теперь старался проводить. Отвернувшись от остатков своей империи в христианской Европе, он обратил свой взор с надеждой на восстановление или, по крайней мере, на выживание к мусульманской империи в Азии, которая была обширной и почти нетронутой. Он сместил центр тяжести на восток — в направлении ислама. Азия была колыбелью не только его расы и его династии, но также религии — как его собственной, так и большей части его народа. Здесь султан был защитником не только земель и жизней своих подданных, но и их веры.

Отсюда и важность Египта. Каир более тысячи лет был великим духовным центром ислама и в течение нескольких веков, предшествовавших турецкой оккупации, — резиденцией халифата. Существовало убеждение, что при входе в Каир в 1517 году османский завоеватель Селим I был официально признан халифом последним наследником халифата Аббасидов. Впоследствии он получил почетную должность шерифа Мекки и стал хранителем всех святых мест ислама. Это подразумевало для дома Османа духовное лидерство над всем мусульманским миром. Стамбул был широко — хотя и спорно — признан Обителью халифата и Городом ислама (Исламбул). Каждый османский султан в своем двойственном — светском и духовном — положении теперь называл себя султан-халиф. Признание правомерности этой претензии среди мусульманских держав было далеко не всеобщим. Но именно благодаря инструменту халифата Абдул Хамид теперь собирался восстановить свою власть и престиж дома Османа не только в своих азиатских владениях, но и в исламском мире в целом. Поэтому момент для необоснованного пожертвования своей светской властью над Египтом, источником духовной власти, полученной от халифата, был выбран крайне неудачно.

Переориентация политики Абдул Хамида отражала общую реакцию исламского мира на западный и русский империализм с его нараставшим господством на территориях мусульман, от Северной Африки до Центральной Азии и Индии. Турция стала сборным пунктом для его жертв, которые почитали Абдул Хамида как правителя, освободившего от власти Запада. Кроме того, они видели, что его империя все еще была, по словам Арнольда Тойнби, «вне всяких сомнений, самым могущественным, эффективным и просвещенным мусульманским государством из всех существующих». После неудачной попытки реформаторов Танзимата разрешить конфликт, присущий дуализму государства и религии, Абдул Хамид отмел его, заменив собственным единым абсолютным правлением. Укрепив его теми инструментами власти, которые обеспечила современная техническая наука, он хотел сформировать «конституционный абсолютизм», навязывая реформы по собственному выбору, хотя и по-прежнему в традициях Танзимата, главным образом в центре и к выгоде бюрократической элиты.

В глазах большинства своих подданных Абдул Хамид восстановил сильный, традиционный исламский режим, свободный от иностранного вмешательства и влияния, который они понимали и уважали, как свой собственный. В своем султане-халифе турецкий народ видел те личные качества — аскетизм, трезвость, набожность, — которые мусульмане, вдохновляемые пуританским духом, не могли не уважать. В остальном султан пользовался лояльной поддержкой не только своих министров и правящей элиты, но и такой силы вне ее, как улема. Лояльным по отношению к нему был также растущий класс «людей религии» различных уровней, почитавшихся во имя исламского единства независимо от того, были они потомками Пророка или же нет; а также ученые и мистики менее ортодоксальных колледжей и монастырей дервишей — некоторые из этих орденов пользовались особым расположением во владениях султана.

В изоляции своей столицы Абдул Хамид полностью отвернулся от Запада, как далекого и враждебного мира, ошибочные политические взгляды, институты и действия которого упорно игнорировались его цензурированной прессой. Турецкой интеллигенции внушалась вера в превосходство культуры средневекового исламского прошлого. Молодые османы, привязывая свои планы реформ и модернизации к институтам ислама, отмечали, что в действительности они были заимствованы на Западе. Абдул Хамид ничего подобного не признавал. Его линия сводилась к тому, что арабская цивилизация была источником европейской, заимствовавшей из ислама не только свою конституционную систему, но также арабскую науку и технологию — алгебру, химию и физику; такие современные изобретения, как компас и черный порох; литературу и исторические труды — в общем, все то, чем восторгались на Западе. Что же тогда мусульманам нужно было от Европы, если не считать нескольких их собственных изобретений, которые Европа с тех пор пыталась усовершенствовать? Книга, повторявшая этот тезис, открывалась словами: «Основы современной цивилизации — это не что иное, как действия и традиции Мухаммеда».

Таково было послание, обращенное к исламскому миру в целом, послание, которое было позднее рационализировано с точки зрения принципов панисламизма. Здесь, в Османской империи, азиатские владения которой все еще велики и нетронуты, находился центральный элемент, к которому мусульмане могли обратиться в своих поисках помощи, вдохновения и лидерства. С самого начала своего правления Абдул Хамид предусматривал такую роль для себя и своей империи. Теперь, намереваясь вернуться на анатолийскую родину, откуда турки впервые перебрались в Европу, он принялся старательно готовить свою страну к этой роли, расширяя связи с теми различными исламскими сообществами, которые располагались и внутри, и за пределами ее далеко раскинувшихся границ.

Абдул Хамид впервые раскрыл свою исламскую политику, назначив великим визирем не турка, что было обычной практикой, или одного из своих прямых подданных, а черкесского государственного деятеля, генерала Хайреддина, который заработал репутацию, будучи главным министром бея Туниса. Султан объяснил свой отход от принятой практики, решительно объявив в соответствующем фирмане о своем праве халифа прибегать к услугам всех мусульман-суннитов исламского мира. В этом контексте он взял на себя дополнительные хлопоты, отдавая предпочтение в своей администрации и при дворе не просто мусульманам перед христианами, но и мусульманам других национальностей из числа живших в империи перед турками. Арабские шейхи из отдаленных мест пользовались особым почетом — получали собственное жилье в императорском Серале. Все больше и больше стремился султан добиться лояльности мусульман, занимаясь у себя дома проблемами арабов, курдов, албанцев и других мусульман, живших на христианских границах его империи и за рубежом, проявлял великодушный интерес к мусульманским народам далеких стран. Бывший «больной человек Европы», вернувшись в свои исламские границы, теперь стремился стать «сильным человеком Азии». Но, поступая подобным образом, султан неизбежно должен был вызывать антагонизм Европы и цивилизованного мира Запада, причем больше, чем когда-либо. Дело в том, что внутри этих границ все еще процветало значительное христианское меньшинство, которому Абдул Хамид все больше не доверял и рассматривал как помеху всем своим планам, — армянский народ.

Армения, географически расположенная между Востоком и Западом, на пересечении противоборствующих империалистических интересов, утратила национальную независимость пятью веками раньше. Теперь большинство христианского населения было разделено между Турцией, Россией и Персией, и не было Армянского государства, к которому оно могло бы обратиться за защитой. Армянское население Османской империи насчитывало около двух с половиной миллионов человек, из которых более полутора миллионов имели земли в шести восточных провинциях — вилайетах. Но ни в одной из них армяне не были в большинстве. Находясь на своей родине, они везде оставались религиозным меньшинством среди мусульман. Армяне не были борцами, как угнетенные христианские меньшинства на Балканах. До второй половины XIX века их крестьянство оставалось политически инертным, отличаясь сдержанностью и бережливостью, как и их собратья в деловых общинах городов.

Тем не менее, как арийская раса, верная своей религии, языку и культуре, армяне были людьми, имеющими сильное чувство национальной гордости. Они чувствовали себя европейцами и со временем извлекли выгоду из получения западного образования, причем не только в католической Европе, но и на Востоке, от американских протестантских миссионеров. Проникнувшись национальным чувством, они отправили на Берлинский конгресс армянскую делегацию, потребовав назначения христианского генерал-губернатора — как в Ливане после получения им в 1861 году автономии, — который защищал бы их интересы в этих восточных провинциях. Хотя отклика не было, европейские державы признали необходимость в местных усовершенствованиях для армян и провинциальных реформах, обеспечивших им безопасность от черкесов и курдов. По условиям Берлинского соглашения Порта должна была все это выполнить и периодически докладывать о сделанных ею шагах великим державам, которые намеревались следить за развитием событий.

Но Абдул Хамид был непреклонен в своем отказе выполнять подобные обещания. Его единственной уступкой стало назначение в каждую из армянских провинций христианского вице-губернатора, который, по сути, был не более чем марионеткой султана: подчинялся его приказам и подлежал немедленному увольнению, если осмеливался на собственные шаги или предложения. Таких чиновников стали именовать Эветэфенди — Господин Да — за то, что он всегда соглашался с волей хозяина. Вскоре стало очевидно, что Абдул Хамид не имеет намерения ни при каких обстоятельствах исполнять решения Берлинского конгресса, и уж точно не под давлением иностранных послов, которые своим вмешательством нарушали его суверенные права. Меньше всего он желал изменить к лучшему жизнь армян, которых боялся и ненавидел. Было общеизвестно, что, если представителю иностранного посла удавалось добиться увольнения того или иного чиновника за такой проступок, как жестокое обращение с армянами, султан неизменно назначал провинившегося на более высокий и доходный пост.

По условиям Кипрской конвенции с подобными обязательствами только для Британии британское правительство отправило косулов в те восточные провинции, где была доказана несправедливость, проявляемая к армянам, и их дискриминация в расчете и сборе налогов и десятин коррумпированными турецкими и провинциальными властями. Более того, в тех отдаленных регионах, где турецкая власть была менее эффективной, армяне страдали от безжалостного вымогательства могущественных курдских вождей и налетов их мародерствующих банд. Такие беспорядки требовали обуздания курдов при посредстве реорганизованной полиции и жандармерии. Но только протесты британского правительства были встречены Портой дымовой завесой разглагольствований. Необходимые меры якобы принимались посредством посылки в Курдистан компетентных чиновников, тем самым обеспечивая безопасность для армян и других «верных подданных султана». Но при этом добавлялось, что «если проступки, которые случаются в любой стране мира, совершаются в Армении, некоторые не в меру ретивые люди придумывают воображаемые преступления — вдобавок к реальным, и представляют их Европе и консулам как действительно имевшие место».

Такая откровенно уклончивая реакция спровоцировала в 1880 году коллективную ноту от послов шести стран — участниц договора, в которой высказывалась критика и выдвигались требования специальных реформ, направленных на «обеспечение безопасности жизни и собственности армян». На нее Порта снова дала уклончивый ответ, даже не пытаясь сослаться на соответствующие пункты договора. Султан Абдул Хамид, так и не изменивший своего отрицательного отношения к иностранцам, теперь мстил за поражения на поле брани и за столами переговоров, категорически отказываясь смириться с иностранной поддержкой еще оставшихся у него христианских подданных внутри границ своей страны. Постепенно стало очевидно, что не существует эффективных шагов, за исключением военной интервенции, которые могли бы предпринять иностранные державы. Лорд Солсбери был вынужден признать невозможность реализации иностранными державами данных ими гарантий и выразил сожаление, что не может послать флот через горы Тавра. Гладстон, вернувшийся к власти, преуспел не больше, сначала понизив особый статус своих военных консулов, а потом упразднив их вовсе. Турецкие реформы были названы в консульском отчете «великолепным фарсом», ведь многие местные чиновники не умели ни читать, ни писать.

В 1882 году иностранными державами была сделана еще одна попытка добиться одобрения плана реформ. Но на этот раз помеха возникла в их собственных рядах. Бисмарк выразил готовность сотрудничать с британцами по любому вопросу, за исключением навязывания армянских реформ султану. С этим отказом Гладстон не мог не считаться. Сами армяне тщетно попытались добиться реформ мирными средствами, дав понять туркам, что они стремятся не к политической автономии, а только к личной безопасности. Они заявили, что не хотят перейти под власть русских, которые в любом случае их к себе не приглашали. Русские якобы хотели навязать армянским подданным русскую ортодоксальную веру, тем самым подавив их национальное самосознание. Таким образом, оставшееся десятилетие положение армян продолжало ухудшаться, за что они могли благодарить своих мусульманских соседей с разбойничьими замашками и враждебное правительство султана.

Для армян в Турции явно наступило время организоваться на какой-то политической основе. Они начали создавать местные националистические группы и тайные общества, получая поддержку от своих соплеменников-армян, живущих в России, главным образом на Кавказе, чьи концепции революции, одновременно социалистической и анархической, значительно опережали их собственные. Вскоре эти прогрессивные концепции стали распространяться через границу в такие центры, как Эрзурум и Ван, с целью поднять турецких армян на защиту их естественной родины.

В 1881 году в Эрзуруме была создана организация, называвшаяся «Защитники отечества». Ее целью была защита армянского населения от курдов и турок, а революционным девизом — «Свобода или смерть!». Первой действующей армянской политической партией, основанной в Ване в 1885 году, была Арменакан, идеи которой распространились по либеральным каналам за рубежом, приведя к созданию в Лондоне Армянского патриотического общества Европы. Его очевидной целью было «завоевание для армян права править самими собой путем революции». Но их взгляды были излишне умеренными, и они все еще бесхитростно полагались в продвижении своих целей на великие державы. В 1887 году армянскими эмигрантами в Женеве была основана более решительно настроенная организация марксистского типа. Развившись в первую в Османской империи революционную социалистическую партию, она провозгласила своими целями создание путем революции единого Армянского социалистического государства, выделенного из турецкой территории. Рупором партии стал журнал, издававшийся за рубежом и называвшийся «Гнчак», или «Колокол», который дал партии свое звучное имя.

Гнчакисты были международным движением с широкими связями в столицах Европы, имеющими своих агентов даже в Америке. Но на практике именно на родине, на Кавказе, такие мятежные группы оказались наиболее активными, организуя вылазки на турецкую территорию и акции протеста против власти турок, причем не только в Эрзуруме, «столице турецкой Армении», но и дальше к западу, вплоть до Стамбула и других городских центров Турции. Эта деятельность достигла своей высшей точки в 1890 году, когда в Тифлисе была создана Армянская революционная федерация, или Дашнакцутюн, приверженцы которой стали известны как дашнаки. В первое время они объединяли различные радикальные группировки. Вскоре, однако, дашнаки, будучи в убеждениях больше националистами, чем социалистами, разошлись с гнчакистами во всем, кроме главной общей цели — борьбы за армянскую свободу. «Армянин, — заявили они, — больше не просит. Теперь он требует с оружием в руках». Не в силах больше ждать помощи от западных держав, которая все никак не приходит, армяне взяли судьбу своего народа в собственные руки.

Встревоженный подобной непокорностью своих армянских подданных, чей ум уже давно вызывал у него недоверие, Абдул Хамид ответил коварной политикой умелого использования различий между мусульманами и христианами. Используя курдов в качестве орудия для проведения политики «разделяй и властвуй», султан санкционировал их нападения на армян, начав с 1891 года формирование нерегулярных войск из курдских племен. Получившие название «хамидие», «люди султана», они были собраны в кавалерийские полки, которые к концу 1892 года насчитывали около пятнадцати тысяч человек и продолжали увеличиваться из года в год. В своих пестрых униформах эти дикари с Востока вскоре привлекли к себе пристальное внимание, когда стали куражиться в христианских кварталах Стамбула. В Армении они сеяли страх, открыто признавая, что их официальное задание — подавление армян и что им гарантирована правовая защита при любых проявлениях вражды в отношении христианского населения.

Тем временем в 1893 году армянские революционеры перешли от одних только вылазок к заговору с целью разжечь мусульманское восстание в Центральной и Западной Анатолии. Они начали его, расклеивая подстрекательские листовки на городских стенах и призывая всех мусульман выступить против деспотического правления султана. Единственным результатом этого наивного заговора стали арест и заключение в тюрьмы значительного числа армян по всей Анатолии. И в организованном сопротивлении армян наступил спад. Но подобные угрозы беспорядков послужили поводом для зверской кампании массовых убийств, развязанной в 1894 году по указанию султана.

В районе Сасуна, к югу от Муша, вымогательство курдских вождей сложилось в организованную систему взимания дани с помощью шантажа, выплачиваемой армянским населением за свою защиту. Сверх того, турецкие власти потребовали погашения задолженности по государственным налогам, которые до этого момента, учитывая обстоятельства, на протяжении нескольких лет молча прощали. Когда армяне отказались пойти на эти двойные поборы, в район были вызваны турецкие войска, тесно взаимодействовавшие с курдскими племенами. Вскоре они принялись без разбора убивать беззащитных армян. Солдаты преследовали армян повсюду, охотились на них «как на диких зверей», на равнинах и в горах, не беря пленных, закалывая штыками мужчин, насилуя женщин, разбивая о камни детей, сжигая дотла деревни, из которых они бежали. За эту операцию турецкий командир Зеки-паша получил соответствующее денежное вознаграждение от султана.

Утечка новостей об этих массовых убийствах армян, которые Порта намеревалась проигнорировать, как незначительный инцидент, вызвала волну либеральных протестов по всей Европе. Три державы — Британия, Франция и Россия — немедленно потребовали создания комиссии по расследованию. Комиссия была добросовестно назначена султаном в 1895 году, «для расследования криминального поведения армянских бандитов», то есть с намерением упредить дальнейшее расследование и подтвердить турецкую версию событий. Вслед за этой насмешкой над правосудием иностранные державы, действия которых поддерживались массовыми митингами в Лондоне и Париже, предложили схему проведения армянских реформ, которую султан демонстративно принял, хотя и в изрядно облегченном варианте, изобиловавшем выполнимыми только на бумаге обещаниями.

Между тем сами армяне, ведомые гнчакистами, устроили демонстрацию, пройдя маршем по Стамбулу, чтобы вручить правительству Порты петицию, в которой выражался протест и содержались требования реформ. Несмотря на советы патриарха армян проявить сдержанность, демонстранты вышли из повиновения, когда один из них (из Сасуна) выкрикнул: «Свобода или смерть!» Этот клич сразу подхватили остальные участники демонстрации, крики перешли в революционную песню, спровоцировав вмешательство полиции, которая дубинками забила до смерти многих демонстрантов прямо на месте. Тем временем по улицам стали сновать мусульмане-фанатики. Они без вмешательства полиции выискивали на улицах армян и убивали их палками. Последовало десять дней террора и насилия, от которых армяне тысячами укрывались в своих церквях, выйти из которых соглашались только под гарантии безопасности, данных посольствами иностранных государств, при условии, что они сложат оружие.

Эти события совпали по времени с сообщением о массовых убийствах в Трабзоне, поступившим от капитана иностранного судна. Не в силах что-либо предпринять, он наблюдал, как беглецов-армян, пытавшихся вплавь добраться до его судна, били по головам турецкие лодочники или намеренно топили их, удерживая под водой, пока они не захлебнутся. Около тысячи человек было убито в городе, многие из них были сожжены в своих домах, когда военный отряд турок вместе с местными горными племенами лазов ворвался в армянский квартал и на протяжении пяти часов вел смертельный обстрел, разграбив, а затем предав огню лавки и магазины армян на местном рынке.

Это стало предвестником серии организованных массовых убийств в Восточной Турции, что совпало с демонстративным принятием султаном от великих держав плана армянских реформ. Отличительной чертой этих страшных акций было то, что они начинались и заканчивались по сигналу горна, как любая плановая военная операция. Таковыми они, по сути, и были. Здесь не было чрезвычайных полицейских мер, на которые власти были вынуждены пойти из-за беспорядков среди армянских подданных султана. Скорее наоборот. Это была официальная силовая кампания против армян, как против любого иностранного врага, спланированная и проведенная по приказу султана, и вооруженные силы были сосредоточены в армянских центрах шести восточных провинций.

Их тактика была основана на часто использованном султаном принципе разжигания религиозного фанатизма среди мусульманского населения. Абдул Хамид собрал агентов, которых направил в Армению со специальными инструкциями, точно описывающими, как следует действовать. Согласно обычной практике, сначала они собирали мусульманское население в одной из больших городских мечетей, затем объявляли от имени султана, что армяне восстали и их цель — навредить исламу. Султан призывает их, добрых мусульман, защитить свою веру против нечестивых бунтовщиков. Одновременно он напоминает, что во время священной войны собственность бунтовщиков может быть присвоена верующими, и призывает мусульман обогатиться во имя веры за счет своих христианских соседей, которых, в случае сопротивления, следует убивать. И по всей Армении начиналось «нападение все время увеличивающейся волчьей стаи на овец».

В то же время Абдул Хамид настолько исказил другой мусульманский принцип, что предложил своим врагам, под угрозой оружия, выбор между смертью и насильственным обращением в ислам — эту практику ранее отверг, под британским давлением, султан Абдул Меджид. Такую альтернативу предпочитали те семьи в деревнях, которым не хватало боевого духа, чтобы сопротивляться, несмотря на то что при этом они жертвовали своей независимостью как членов христианского сообщества.

Проведение таких операций было поручено Шакир-паше, одному из самых злобных советников султана, который раньше служил послом в Санкт-Петербурге. Его официальная должность называлась «инспектор определенных областей в провинциях Азиатской Турции» и была непосредственно связана с якобы проводимыми султаном реформами. Под этим прикрытием он занимался планированием и исполнением массовых убийств в каждой конкретной области. Их целью, основанной на удобном предположении, что армяне начинают подвергать сомнению свой низший статус, было безжалостное снижение численности, с перспективой полного истребления, армянских христиан и экспроприация их земель турками-мусульманами.

Каждая операция, начинаемая по сигналу горна, проводилась по одинаковому шаблону. Сначала в город вводились турецкие войска — с целью массового убийства. Затем появлялись курдские нерегулярные части и их соплеменники — для грабежа. Потом имело место уничтожение людей огнем и мечом, которое распространялось, с преследованием беглецов и операциями по зачистке, по всей провинции. Убийственная зима 1895 года стала свидетелем массовой гибели армянского населения и разграбления его собственности в двадцати районах Восточной Турции. Нередко убийства приурочивались к пятнице, когда мусульмане расходились по мечетям, и власти распространяли миф, что армяне замышляют их убийство во время молитвы. И мусульмане спешили опередить их. Общее число жертв составило от пятидесяти до ста тысяч человек, с учетом тех, кто умер впоследствии от ран, болезней, холода и голода.

В каждом из тринадцати крупных городов количество жертв исчислялось четырехзначными цифрами. В Эрзуруме, к примеру, мусульманами был разграблен и разрушен базар из тысячи лавок и магазинчиков, а на следующий день в одной общей могиле было похоронено три сотни христиан.

Самое жестокое и массовое из всех убийств имело место в Урфе, где армянские христиане составляли треть населения. Здесь в декабре 1895 года, после двухмесячной осады армянского квартала, ведущие представители армян собрались в соборе, где составили заявление, требуя официальной турецкой защиты. Пообещав ее, ответственный турецкий офицер приказал окружить собор войсками. Затем большой отряд, за которым следовала фанатичная толпа, прошел по армянскому кварталу, где были разграблены все дома и убиты взрослые мужчины, старше определенного возраста. Многочисленную группу молодых армян привели к шейху. Он приказал бросить их на спины и держать за руки и ноги, после чего, как писал наблюдатель, со словами Корана на устах он перерезал им горло, в соответствии с принятым в Мекке обычаем принесения в жертву овец.

Когда звук горна возвестил окончание дневной операции, около трех тысяч беглецов устремились в кафедральный собор, надеясь найти в нем защиту. Но на следующее утро, в воскресенье, фанатичная толпа ворвалась в собор, охваченная жаждой крови. Она разрушила святыни с криками: «Зовите Христа, пусть Он докажет, что более великий Пророк, чем Мухаммед». Затем толпа приволокла груду соломенных циновок, разложила их на груде трупов и подожгла, использовав тридцать канистр с нефтью. Деревянная галерея, где, плача от ужаса, стояло множество женщин и детей, загорелась, и все они погибли в огне. Ровно в три тридцать пополудни вновь прозвучал горн и чиновники-мусульмане пошли по армянскому кварталу, оповещая, что убийств больше не будет. Они полностью уничтожили сто двадцать шесть семейств, не оставив в живых ни одной женщины или ребенка, и общее число жертв в городе, включая убитых в кафедральном соборе, составило восемь тысяч человек.

Только в одном месте армяне сами выступили в роли нападающей стороны. Это случилось в горной цитадели Зейтун, в бывшей провинции Киликии, где отряд армян, сильное ядро которого составляли гнчакисты, перешел в наступление. Отряд нанес поражение турецким силам в бою, изгнал турецкий гарнизон из крепости Зейтун, захватил четыреста пленных и, переодевшись в турецкую военную форму, разграбил и сжег близлежащий турецкий городок, в результате чего получил контроль над большой частью региона. Турки выдвинули к Зейтуну крупный отряд, подвергли цитадель сильному обстрелу после того, как армяне ушли из нее, и сожгли. Тем временем в Стамбуле армянская община обратилась с просьбой о посредничестве к послам иностранных государств, и с властями была достигнута договоренность о том, что все находящиеся в регионе — и турки, и армяне — должны сложить оружие и тогда они будут амнистированы.

В августе 1896 года массовые убийства армян достигли кульминации в самом Стамбуле. И вновь, как и в прошлом году, турецкие власти получили повод для действий в виде армянской революционной группы. Небольшая группа дашнаков была настолько дерзкой, что в обеденное время вошла в Османский банк, оплот европейского капиталистического предпринимательства, якобы с целью обмена денег. Сопровождавшие группу носильщики несли сумки, в которых якобы находились золотые и серебряные монеты. Затем, по свистку, двадцать пять вооруженных людей ворвались вслед за ними в банк, стреляя из ружей. Они показали, что сумки у них на самом деле полны бомб, патронов и динамита. Вошедшие заявили, что они не грабители банков, а армянские патриоты и что мотивом их поступка является желание довести жалобы и требования, изложенные в двух документах, до внимания шести европейских посольств. Армяне требовали политической реформы и заявляли, что, если в течение ближайших сорока восьми часов не произойдет иностранного вмешательства, они «не остановятся перед жертвами» и взорвут банк.

Тем временем генеральный директор банка сэр Эдгар Винсент благоразумно покинул банк через слуховое окно, ведущее в соседнее здание. Пока его коллеги удерживались в заложниках, он отправился в Блистательную Порту. Там он добился гарантии, что полиция не предпримет против дашнаков никаких действий, пока те находятся в помещении банка. Тем самым он дал им возможность вступить в переговоры. Переговорщиком выступил первый драгоман русского посольства. Получив для нападавших помилование от султана и разрешение покинуть страну, он обратился к ним с пространной речью, не лишенной красноречия. Наконец, после заверения, что переговоры состоятся, он убедил дашнаков покинуть банк. Сохранив при себе оружие, но оставив бомбы, армяне спокойно проследовали на борт яхты сэра Эдгара Винсента, чтобы позже отправиться в изгнание во Францию.

Будучи молодыми идеалистами, не искушенными в тонкостях политической агитации, мятежники не принесли пользы своим друзьям, зато сыграли на руку врагам. В течение двух дней улицы города были залиты кровью, когда банды необузданных головорезов, религиозных фанатиков и дикие нерегулярные войска бесчинствовали в армянском квартале столицы, орудуя смертоносными дубинками, ножами и железными прутьями. При полном невмешательстве полиции или солдат, а на деле при их очевидном попустительстве и поддержке турки забивали до смерти любого армянина, попадавшегося им на пути. Они врывались в дома и убивали всех, укрывшихся там, и к концу дня оставили после себя около шести тысяч трупов. На второй день этой бойни представители шести держав заявили Порте решительный протест. Сначала на них не обратили внимания. Но к вечеру сообщение о том, что англичане начали высадку военных моряков, чтобы защитить своих людей, привело к распоряжению прекратить убийства. Наконец послы прямо у порогов собственных резиденций смогли собственными глазами увидеть весь тот ужас беззакония, который давно царил по всей Армении и который двуличный султан, прикрываясь уловками своей официальной цензуры, пытался скрыть от всего мира. Открытая телеграмма была направлена ему представителями всех шести держав. В ней содержалось требование немедленно положить конец резне, а также угроза, что «ее продолжение означало бы угрозу его трону и династии».

Когда убийства прекратились, представители иностранных государств направили Блистательной Порте первую из серии коллективных нот. В подробном перечислении свидетельств они установили факт, что «беспорядки в Стамбуле» были не спонтанным взрывом чувств фанатиков, а результатом действия особой силы, «поднявшейся перед глазами властей и в сотрудничестве с определенными агентами последних». В этом они видели «чрезвычайно опасное оружие», которое в любой момент может быть использовано против какой-либо из иностранных колоний. Оно также может быть «повернуто против тех, кто с терпимостью отнесся к его появлению». Представители великих держав потребовали от Порты, «чтобы было установлено происхождение этой организации, а вдохновители и главные действующие лица были найдены и наказаны со всей решимостью». Они предложили свое содействие такому расследованию путем предоставления свидетельств очевидцев. На дипломатическом языке все это подразумевало, что Абдул Хамид был автором или, по крайней мере, вдохновителем массовых убийств в Стамбуле. На иностранные ноты последовали уклончивые ответы, ссылавшиеся на нападения армян на мусульман и обещавшие, что и те и другие предстанут перед специальным трибуналом. Все эти заверения стремились умиротворить державы посредством арестов среди «отбросов общества», которые послушно служили целям султана.

Тем временем либеральное общественное мнение Британии кипело от возбуждения, требуя смещения султана. Господин Гладстон, которому было уже восемьдесят шесть лет, вернулся из отставки, чтобы выступить в Ливерпуле с последней великой речью против «неописуемого Турка», империя которого заслуживала того, чтобы «быть стертой с карты мира» как «позор цивилизации» и «проклятие человечества». Он заклеймил султана как «Абдула Великого убийцу», тогда как французы пригвоздили его к позорному столбу как «Кровавого султана». Гладстон настаивал, что долг Британии, в соответствии с Кипрской конвенцией, вторгнуться в пределы Порты, если нужно, даже в одиночку. Хотя вначале велись разговоры о направлении в Дарданеллы британского флота, вскоре стало очевидно, что ни одна из держав не готова применить силу от имени армян или даже угрожать ее применением, если, конечно, не считать угрозой предостерегающий намек лорда Солсбери Абдул Хамиду относительно «конечной судьбы плохо управляемых стран».

Хотя Солсбери добивался русской поддержки идеи смещения султана, он не стал бы идти ради этого на уступки в отношении проливов. Но и Россию не привлекала идея создания независимой Армении, которая в Малой Азии стала бы играть роль новой Болгарии в Европе. Австро-Венгрия была слишком сильно вовлечена в события на Балканах, чтобы идти на какой-либо риск. Франция с ее османскими вложениями предпочитала сохранять статус-кво. Германия в надежде на концессии в Малой Азии сохраняла роль покровителя султана. Идеи раздела Османской империи или некой формы международного контроля над ее территорией в результате ни к чему не привели. После провала заключительной конференции 1897 года с ее попыткой навязать Порте завершающую схему реформ больше ничего не делалось, чтобы помочь несчастным армянам.

Вновь отсутствие единства и нерешительность европейских держав дали угасавшей Османской империи дополнительный короткий срок жизни. Непоколебимое упрямство Абдул Хамида позволило ему одержать негативную победу над Западом. Но холодная бесчеловечность его действий принесла ему вечный позор в глазах цивилизованного мира.

Глава 38

Среди европейских держав только один последовательный союзник теперь пользовался расположением султана. Это была Германия. Хотя Бисмарк в течение двадцати лет с неустанным вниманием следил за ситуацией в Османской империи, он не вынашивал планов германской экспансии за счет турок. Скорее он желал получить часть угасающего политического влияния Британии. Во всем остальном он проявлял крайнюю сдержанность во всех обязательствах, связанных с Востоком. Став «честным брокером» на Берлинском конгрессе, Бисмарк считал, что Германская империя должна стать арбитром Европы, доминирующим партнером в союзе с Австро-Венгерской империей и Балканскими государствами. При такой концепции Османская империя не играла существенной роли. По мнению Бисмарка, восточный вопрос «не стоил костей ни одного померанского гренадера».

Однако у кайзера Вильгельма II, который взошел на императорский трон в 1888 году, были другие амбиции и мечты, намного более честолюбивые. Поддержанный маршалом фон дер Гольцем, который с группой немецких офицеров в течение пяти лет обучал турецкую армию и занимался модернизацией ее вооружения и оснащения, кайзер планировал дальнейшую масштабную инфильтрацию. Азиатская Турция станет основной сферой германского влияния не только в стратегической, но также в экономической, торговой и технической области. Вскоре уволив Бисмарка, который осуждал пангерманские шаги за пределами Европы, кайзер Вильгельм начал амбициозный проект Drang nach Osten («Натиск на Восток»). Его главным германским инструментом должна была стать Багдадская железная дорога, линия, которой предстояло соединить Берлин с Персидским заливом. Это совпадало с планами Абдул Хамида, который как раз намеревался создать железнодорожную сеть, а также обычные дороги и телеграфные коммуникации, соединив свои обширные азиатские владения и тем самым облегчив их управление и экономическое развитие.

Для строительства железной дороги, которое планировалось в несколько этапов, султаном дана была концессия Дойчебанк групп. Это должно было привести в последней декаде XIX века к притоку в Османскую империю германских финансистов, купцов, инженеров и экспертов в разных областях. А пока результатом стал, несмотря на сопротивление Бисмарка, визит кайзера Вильгельма II к султану Абдул Хамиду в Стамбул, состоявшийся в следующем году после восхождения кайзера на престол. Султан, который уже некоторое время переводил свои личные казначейские облигации в надежные и безопасные германские банки, имел все основания благоволить немцам. И он принял императора и императрицу с истинно имперским гостеприимством. Для их проживания он специально построил на территории Йылдыза большой декоративный павильон, который, по сути, стал дворцом в миниатюре. Он устроил для них роскошный государственный банкет, где потчевал гостей европейскими яствами, подаваемыми на украшенных драгоценными камнями тарелках из Парижа. Когда же султан подарил императрице букет цветов из дворцового сада, она обнаружила среди лепестков крупный бриллиант.

Спустя девять лет кайзер нанес еще один визит во владения султана, где Багдадская железная дорога уже дошла до Коньи, что в центре Анатолии. Теперь между Стамбулом и Гамбургом курсировал германский пароход, германский экспорт в Турцию постоянно увеличивался, а турецкий экспорт в Германию обеспечивал доход всем слоям анатолийского общества. Теперь визит кайзера был вдвойне желателен для султана, поскольку только Германия, единственная из великих держав, воздерживалась от протестов относительно недавних массовых убийств армян.

На этот раз кайзер посетил другие части Османской империи. В облике христианского паломника и рыцаря-крестоносца он совершил зрелищный въезд в Иерусалим, где, помолившись, стоя на коленях в пыли перед Святым городом, побывал на торжественном открытии лютеранской церкви. Затем, сменив костюм, он появился в мусульманском городе Дамаске, где, одетый в тюрбан, посетил могилу Саладина. Все это подразумевало поддержку исламской политики султана-халифа. Кайзер обещал тремстам миллионам мусульман вечную защиту. Таким образом, он без труда получил концессию на строительство следующего этапа Багдадской железной дороги, от Коньи в направлении Таврских гор и, в конце концов, до Персидского залива.

Британское правительство, надежно контролирующее Суэцкий канал, до этого не выказывало тревоги относительно железной дороги в Анатолии. Но перспектива ее продления в Месопотамию и до залива подтолкнула вице-короля Индии лорда Керзона к переговорам между индийским правительством и шейхом Кувейта, расположенного на заливе. По достигнутому соглашению шейх Кувейта согласился не уступать территорию и не принимать никаких иностранных представителей без согласия Британии. Аналогичные ограничения были наложены на султана Омана. Таким образом, британцы заранее блокировали конечную станцию железной дороги, если, конечно, она когда-нибудь будет доведена до конца. Тем временем Россия выразила озабоченность, что железная дорога может послужить туркам орудием против нее на Кавказе. И она вынудила их принять Черноморское соглашение, по которому железнодорожные концессии в Северной Анатолии будут выдаваться только в интересах России и синдикатам, приемлемым для царя.

Напрямую связанным с честолюбивым лидерством Абдул Хамида в мусульманском мире был другой аналогичный проект — Хиджазской железной дороги. Начинаясь в Дамаске, она должна была служить всем паломникам в святые города Мекку и Медину, тем самым возвысив султана до положения халифа и на его территориях, и за их пределами. Одновременно она должна была усилить его политическое влияние на арабские народы в Йемене и других местах. Как железная дорога, создаваемая для святых целей, она должна была финансироваться исключительно мусульманским миром и строиться мусульманским трудом, в том числе турецкой армией. Правда, допускался контроль над строительством и советы иностранных технических специалистов. Строительство началось в 1901 году, и через восемь лет железная дорога была доведена до Медины, повысив доверие к османским предприятиям и вызвав почтение к халифу мусульман всего мира.

Германия, отойдя от союза с другими державами в ревностном преследовании собственных интересов, старательно избегала осуждения султана, когда он не выполнял обязательств по отношению к своим христианским подданным. Она не поддержала армян. А затем отказала в поддержке Криту и Македонии, в то время как остальная Европа требовала исполнения там обещанных реформ. На острове Крит было тревожно во время турецкой оккупации. После греческой войны за независимость там периодически вспыхивали мятежи. Поскольку на острове жило многочисленное христианское грекоговорящее население, он вполне мог быть отнесен к Греции по Берлинскому договору. Правление на нем велось в интересах мусульманского меньшинства, которое составляло не более 10 процентов от общей численности населения.

Султан готов был к усмирению этого христианского большинства критян так же, как это было сделано в отношении армянских христианских меньшинств. Но мужественный народ Крита упорно сопротивлялся ему. Поэтому султан счел политичным их усмирение путем периодического назначения губернатора из христиан. Но пребывание христианина у власти было, как правило, кратковременным, и очень скоро его сменял мусульманин. Большинство критян, мечтавших, чтобы их возглавляло христианское правительство, теперь настаивало на аннексии острова Грецией. Греческое правительство, опасаясь войны с Турцией, сдержанно относилось к этим требованиям. Но когда в 1889 году на острове вспыхнуло восстание, вызвавшее поток беженцев-христиан в Афины, общественное мнение вынудило греческое правительство предъявить Порте требования справедливости и улучшения правления на Крите. Султан фирманом подтвердил ранее дававшиеся пустые обещания и объявил о проведении некоторых реформ, которые не удовлетворили критян, но на некоторое время сбили накал страстей. После вновь начавшихся волнений султан решил подавить их с помощью мусульманских нерегулярных войск так же, как сделал это двадцать лет назад в Болгарии.

В результате в 1896 году критяне вновь подняли восстание, которое оказалось для них последним. Вслед за устроенной мусульманами резней в Ханье (Канее) и разрушением ими большей части христианского квартала восстание переросло в гражданскую войну между христианами и мусульманами, жившими на Крите. Причем критян-мусульман теперь поддерживали мусульманские войска. Христиане обратились к европейским державам и провозгласили союз с Грецией. В ответ на это греки направили на Крит свои войска: сначала флотилию торпедных катеров, чтобы перехватывать посылаемые турками подкрепления, а затем и сухопутные подразделения с приказом занять остров. Адмиралы пяти держав, чьи корабли находились в критских водах, оккупировали порт Ханья. К востоку от них немцы вместе с русскими настаивали на международной блокаде, чтобы заставить греков уйти. Однако давление Британии помогло удовлетворить требования пяти держав относительно автономии Крита, вступающей в силу после ухода греков и большей части турецких войск. В конце концов султан был вынужден принять эти условия.

Между тем в самой Греции все настойчивее звучали призывы к войне с Турцией. Ни король, ни султан не хотели войны, но в греческом правительстве были необычайно сильны эллинские националистические элементы, которые настояли на своем. Националистические группировки перешли границу, проникли в Македонию и Фессалию, и весной 1897 года Турция объявила Греции войну. Продолжавшаяся всего тридцать дней война обернулась для греков катастрофой. Греческий флот, хотя и превосходил турецкий, достиг немногого, возможно из-за давления со стороны великих держав. На суше греческие войска в беспорядке бежали из Эпира и Фессалии. Турки быстро наступали, и в Афинах воцарилась паника. Однако вмешались иностранные державы и навязали перемирие. Шесть месяцев спустя в Стамбуле был подписан мирный договор. По нему Греция обязывалась выплатить существенную контрибуцию. Но зато турки ушли из Фессалии и Эпира, и им пришлось довольствоваться узкой полосой прилегающей территории. Одновременно была спасена греческая династия и поднят престиж султана — после многих лет поражений — благодаря военному триумфу на полях сражений, которым, по сути, он был обязан немцам.

Борьба непосредственно на Крите продолжалась в течение еще одного года. Германия и Австрия, продолжавшие поддерживать султана, шли вразрез с остальными державами в знак протеста против проэллинской политики последних и вывели с острова свои оккупационные войска.

Остальные державы искали подходящего губернатора автономного Крита под суверенитетом султана. Вслед за волнениями мусульман, которые привели к смерти британского вице-консула, державы уведомили султана, что все турецкие войска должны быть эвакуированы с острова, и со временем это было сделано. Греческий принц Георгий стал губернатором. Абдуд Хамид практически потерял Крит. Афины ликовали по поводу восстановления свободы Крита впервые после завоевания острова Римом девятнадцать веков тому назад.

Теперь от Турции в Европе осталась только одна крупная провинция Османской империи. Это была Македония, самый центр Балкан. Соседние государства Болгарии и Сербии достигли после освобождения от господства турок заметного прогресса в развитии и порядка. Далекая от того, чтобы следовать их примеру, провинция Македония устойчиво регрессировала под властью правительства, становившегося все более грабительским, продажным и некомпетентным, превзойдя все вопиющие злоупотребления властью, которые уже привели к утрате бывших провинций. Турецкие войска, не получавшие денежного содержания, превратились в тяжкое бремя для населения тех мест, где они были расквартированы. Справедливость в судах для подданных христианского происхождения едва ли существовала, а беззаконные вымогательства мусульман были обычным делом. Они присваивали себе земли христиан, которым было отказано во всех средствах возмещения. Абдул Хамид делал мало или вообще ничего для того, чтобы положить конец этим злоупотреблениям. Результатом стала постоянная эмиграция христиан в прилегающие свободные государства, особенно в Болгарию, где вскоре около половины населения Софии стали составлять беженцы из-за границы.

Македония, в миниатюре воспроизводившая саму Османскую империю, представляла собой причудливое смешение самых разных национальностей, языков и религий без четких географических границ между ними, которые пребывали в постоянном конфликте как между собой, так и с турецкими провинциальными властями. За третьей границей Македонии лежала Греция, культура которой в прошлом была доминирующей. Но это преобладание, еще более ослабленное недавней греко-турецкой войной, теперь оспаривалось славянами, которые представляли собой наиболее крупный элемент христианского населения. В последние годы в Македонии признали национальные чувства болгар, создав болгарский экзархат, чтобы уравновесить авторитет греческого патриархата. Порта использовала это в своих целях, подбадривая болгар за счет влияния греков, и в течение 1890-х годов появилось семь болгарских епископов. Тем временем сербы впервые добились епархии, представлявшей их собственную церковь. Такими были элементы конфликта в Македонии между греками и славянами, который по мере приближения к концу XIX века постоянно усиливался, практически без перспективы на примирение. Конфликт обострился из-за поддержки, оказанной Абдул Хамидом албанским мусульманам, посягавшим на земли как греков, так и славян.

В Салониках возникла македонская революционная организация, которая призывала к автономии провинции; альтернативный комитет в Софии призвал к ее аннексии Болгарией и в 1895 году организовал масштабный рейд в Македонию. Шайки болгарских разбойников рыскали по горам, нападая на турецкие деревни и, в свою очередь, подвергаясь нападениям греческих бандитов, в то время как турецкие нерегулярные войска сражались на обеих сторонах — как их больше устраивало в тот или иной момент. Все вместе они наносили огромный ущерб жителям сельской местности Македонии. В результате провинция медленно погружалась в хаос и анархию. В 1903 году бесчинства в Салониках привели к организованному восстанию, которое было подавлено с помощью турецких подкреплений из Стамбула.

Это событие наконец привлекло внимание европейских держав, чего и добивались славянские повстанцы, в надежде на то, что турецкому владычеству будет положен конец. И мусульмане, и христиане считали, «что провинциям Турции в Европе нельзя позволять оставаться в их нынешнем плачевном состоянии», и султан назначил генерального инспектора, чтобы разобраться с проблемами законности и порядка. Но великим державам было далеко до единства. Ни Германия, ни Австрия не одобряли перспективу появления независимой Македонии за счет их союзника султана. Австрия вместе с Россией уже предложили умеренную, консервативную программу административной реформы в провинции, которая практически не ставила под угрозу статус-кво.

С другой стороны, Британия заняла более позитивную либеральную позицию, предлагая реформы, которые давали больше прав христианской общине, возглавляемой губернатором-христианином, и включали вывод турецких нерегулярных войск. На конференции Мюрцштеге, под Веной, царь и австрийский император в итоге согласились с модифицированной версией предложения англичан, согласно которой турецкому губернатору должны были помогать, исключительно в роли советников, два гражданских агента, один русский и один австриец. Европеец должен был командовать жандармерией, и каждая из держав должна была отвечать за поддержание правопорядка в определенной части провинции, с пересмотром административных границ вдоль примерных «национальных линий» и поддержкой стремления к местной автономии. В небольших городах решения о мерах по местному реформированию должны были принимать смешанные комиссии мусульман и христиан. Но вывод турецких войск был отвергнут всеми шестью державами, за исключением Британии. В остальном они пришли к согласию, поддержав предложения, и дали своим консулам указания подготовиться к их исполнению.

Ввиду подобного единодушия султану ничего не оставалось, кроме неохотного принятия Мюрцштегской программы. Но ее применение постоянно откладывалось и блокировалось Портой с вечной ссылкой на защиту суверенных прав султана. Согласованные нововведения нередко трактовались Портой таким образом, что они превращались в неприемлемые или неработающие. Так прошло два года переговоров и поиска компромиссов, во время которых существенных реформ практически не было. На самом деле Германия и Австрия почти не прилагали усилий, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Они действовали совместно и даже не помышляли, исходя из своих собственных интересов, оказывать давление на Порту или покушаться на драгоценные суверенные права султана. Стало совершенно очевидно, что Германия и Австрия на деле противились любому изменению ситуации в Македонии. Им было выгоднее как можно дольше продлить существование Македонии в качестве отсталой провинции, чем видеть в ней смену турецкого правления новым, более стабильным международным режимом. В это время зарождался план распространения влияния Австрии на район Эгейского моря и далее на восток. Свидетельством тому стал зловещий знак: в 1908 году австрийцы потребовали от Порты экономических уступок в Македонии и взамен обещали поддержку против давления европейцев в отношении реформ и «во всех проблемах, затрагивающих Балканский полуостров».

Британское правительство укрепилось в своем желании улучшить положение в Македонии. В 1905 году, когда выполнение Мюрцштегской программы все еще затягивалось, Британия предложила султану создать международную комиссию, из специально отобранных представителей ведущих европейских держав, но под председательством турецкого генерального инспектора, которая разработала бы финансовые реформы в провинции. Султан сначала отказался от подобного иностранного вмешательства, требуя вместо этого повышения таможенных пошлин. Но когда державы, за исключением Германии, совместно продемонстрировали свою военно-морскую мощь, захватив таможни Митилены и Лемноса, он уступил, согласившись признать четырех европейских финансовых экспертов, присланных для сотрудничества с русским и австрийским гражданскими агентами в Салониках. Но эта международная комиссия не имела исполнительных полномочий. В 1908 году Британия внесла предложение, чтобы губернатор Македонии, хотя он был турецким подданным, назначался только с согласия держав и чтобы при нем состояла группа европейских чиновников, оплачиваемая из доходов провинции. Это предложение было принято как Францией, так и Россией и скреплено соглашением между царем и королем Эдуардом VII в Ревеле, тогда как положения Мюрцштегской программы, теперь уже выполнявшейся в определенных рамках, были продлены еще на шесть лет.

Тем временем не только христианское, но и мусульманское население Македонии выражало недовольство. Оно стало оказывать на султана давление, требуя принятия мер, обеспечивавших безопасность их жизни и собственности. Генеральный инспектор султана, Хилми-паша, подготовил проект коренной реформы, рассчитанной для удовлетворения и христиан и мусульман. Но Абдул Хамид проигнорировал его так же упрямо, как и предложения держав. В утраченной провинции Крит он, по крайней мере, попытался продвигать интересы мусульманского меньшинства. В Македонии, своим полным безразличием к жизни людей, султан восстановил против себя не только христианских, но и мусульманских подданных.

В этот момент, как никогда ранее в своей бурной истории, Македония взывала о решающих переменах. Ей были необходимы такие элементы прогресса, которые помогли бы, в интересах османов, встать вровень со своими развивавшимися соседями, борцами за национальное освобождение. Но Абдул Хамид, как всегда инертный, непреклонный в своем пассивном сопротивлении иностранцам и бесчеловечный в пренебрежении интересами мусульманского населения в пределах собственного государства, упорствовал в сохранении реакционного режима, который был не просто бессмысленным, но и недальновидным. Исполненный упрямой решимости отвернуться от Европы, Абдул Хамид невольно накапливал среди своих же братьев-мусульман в этой европейской провинции топливо для взрыва, который мог стать для него гибельным.

* * *

Парадоксально, но факт: это должно было случиться благодаря его самому ценному достижению — реформе и расширению турецкой системы образования, военного и гражданского, которая привела к росту значительного нового среднего класса. Именно среди студентов усовершенствованных султаном современных школ стали прорастать, в противовес его абсолютному владычеству, семена политической свободы. В 1889 году, в столетнюю годовщину Французской революции, четыре студента-медика из военно-медицинского училища в Стамбуле основали в условиях строжайшей секретности первую организованную оппозиционную группу. Оформившись в виде нескольких ячеек, наподобие итальянских карбонариев, как и «новые османы», группа быстро обрела сторонников среди студентов гражданского, военного, военно-морского, медицинского и других высших учебных заведений Стамбула. Она установила связь с первой организованной группой политических эмигрантов в Париже, где изгнанники проживали со времен разгона Абдул Хамидом парламента и где позднее к ним примкнул Ахмед Риза, руководивший образованием в Бурсе, который отныне посвятил себя служению этой политической цели.

Один из политических эмигрантов, бывший член парламента, стал издавать газету под названием La Jeune Turquie, которая и дала заговорщикам имя младотурок. Риза вместе с другими эмигрантами издавал и нелегально переправлял в Турцию через иностранные почтовые службы газету «Мешверет» (что означало «Совет»). Подзаголовком газеты были слова «Порядок» и «Прогресс», к которым группа добавила слово «Единение», имея в виду, что все народы и вероисповедания образуют Комитет единения и прогресса.

Неудавшийся заговор с целью государственного переворота, направленный на смещение султана, в 1896 году привел к ссылке в отдаленные провинции ряда заговорщиков и других лиц, заподозренных в ведении политической агитации. Тем временем находившиеся в эмиграции оппозиционные группы стали перебираться из Парижа в Каир, Женеву и, в меньшей мере, в Лондон. Нередко группы были расколоты и по идеологическим, и по личным причинам. В отсутствие единства, обескураживая остальных, некоторые из членов групп поддавались льстивым уговорам султана относительно возвращения в Стамбул.

Но и среди самих стамбульских студентов продолжали нарастать подрывные настроения, даже в самом имперском османском лицее Галатасарая. Здесь сыновья правящей элиты, приученные во время торжеств кричать «Да здравствует падишах!», к 1906 году стали выкрикивать «Долой падишаха!». Радикальные настроения еще ярче проявлялись в провинциальных школах, находившихся за пределами непосредственного влияния дворца. Так что здесь, в Македонии, могла зародиться революция. В Салониках Комитет единения и прогресса, заручившийся тайной поддержкой организованных групп свободных масонов, евреев и донме (евреев, обращенных в мусульманство), оказался более конструктивным, чем организация в Париже, с которой Комитет единения слился в 1907 году. Султан, отличавшийся недальновидностью, никак не мог предусмотреть возможности распространения мятежных настроений среди офицерского состава воинских подразделений, элиты турецкой армии, оплота его власти. Высокий интеллект и проснувшееся политическое сознание, реагируя на такие профессиональные проблемы, как задержка жалованья, дефицит оружия и боевой техники, превращали их в потенциальный передовой отряд любого революционного движения.

В начале 1908 года волнения начались среди военнослужащих 3-го армейского корпуса в Македонии. Летом того же года в Ревеле произошла встреча царя и короля Эдуарда VII, которая была истолкована как иностранная угроза с целью навязать провинции автономию, следовательно, как угроза империи извне, которой уже угрожали изнутри. Это помогло спровоцировать в армии восстание против деспотичного правления. Восставшие провозгласили политические принципы свободы и отчизны, конституции и нации. Абдул Хамид, недооценив сообщения своих бесчисленных агентов и слишком долго бездействовавший, теперь оказался перед свершившимся фактом.

Знамя свободы было поднято на холмах Ресена, за Салониками, двумя молодыми майорами турецкой армии. Одним из них был Энвер-бей, немногословный человек с репутацией бесстрашного солдата. Другим был Ниязи-бей, один из первых, кто примкнул к Комитету единения и прогресса, в ряды которого он, разъезжая по Анатолии и постоянно меняя свой внешний вид в целях маскировки, вербовал сторонников из числа противников безграничной власти султана. Сейчас он увлек за собой на холмы преданные ему войска с оружием, боеприпасами и деньгами из казны его же собственного батальона. Здесь два офицера подняли восстание, которое было поддержано Комитетом единения и прогресса в Салониках. Они сформулировали ясное политическое требование — восстановление конституции 1876 года, созданной трудами Мидхат-паши.

Когда Абдул Хамид направил воинское подразделение в Монастир, чтобы выступить против повстанцев, генерал Шемси-паша был расстрелян при свете дня одним из своих офицеров. Остальные офицеры-реакционеры встретили такую же судьбу. Тем временем албанцы, на которых султан рассчитывал как на союзников, выступили в поддержку 2-го армейского корпуса во Фракии. 21 июля 1908 года султану была отправлена телеграмма от имени комитета с требованием восстановления конституционного правления, в противном случае ему пригрозили объявить султаном его наследника и отправить на Стамбул армию.

Абдул Хамид, следуя традиционной мусульманской практике, обратился к шейх-уль-исламу, желая получить ответ на вопрос, оправданна ли война против взбунтовавшихся мусульманских солдат. Подробно изучив все факты, великий муфтий сделал вывод, что просьбы войск о реформе и устранении несправедливостей не противоречат священному закону. Абдул Хамид созвал заседание Совета министров, которое продолжалось три дня. Большинство совета симпатизировало требованиям армии, и, понимая, что их невыполнение приведет к гражданской войне, совет единогласно проголосовал за конституцию. Незавидная задача доведения этого решения до сведения султана была поручена главному астрологу, который заверил его, что ему также благоприятствовали звезды. После этого султан сдался, объявил телеграммой, направленной в Македонию, что конституция снова в силе, и поклялся в этом на Коране. Парламент, распущенный в 1877 году, должен был снова собраться вслед за всеобщими выборами. Султан Абдул Хамид сохранил свой трон.

После этого Энвер-бей в Македонии провозгласил Прогресс (с ликвидацией деспотичного правления) и Единение лозунгом: «Отныне мы все братья. Больше нет болгар, греков, румын, евреев, мусульман; под одним голубым небом мы все равны, мы гордимся тем, что османы». В одном городе президент Болгарского комитета заключил в объятия греческого архиепископа; в другом — революционные офицеры заключили в тюрьму турка за оскорбление христианина. Совместная конгрегация турок и армян на христианском кладбище вторила молитвам соответствующих священнослужителей на поминальной службе по жертвам армянских убийств. Эйфория волнами катилась по Стамбулу, когда толпы скандировали: «Да здравствует конституция!» и «Долой шпионов!» — тех страшных агентов полицейского государства, которых вскоре должны были распустить. Газеты пестрели победными лозунгами — цензоров изгоняли из кабинетов. Несколько дней продолжались торжества с организованными процессиями экипажей, в которых турецкие муллы, иудейские раввины и христианские прелаты сидели рядом, как братья. Останавливаясь перед толпами собравшихся, мусульмане и христиане воздевали руки к небу в молитве, прося единого Бога сохранить конституцию и вознося Ему благодарность за дар свободы.

Но они призывали благословения и на султана. Здесь, в столице, крики «Да здравствует султан!», пожалуй, слышались чаще других. Хитроумный Абдул Хамид сумел урвать немного славы у младотурок, представив себя в глазах народа великодушным конституционным монархом, даровавшим народу свободу. Люди собирались перед воротами дворца Йылдыз, откуда он так редко появлялся, и шумно выражали свой восторг. На следующий день султан действительно появился из дворца и направился, сопровождаемый восторженными криками толпы, по улицам Стамбула на пятничную молитву в мечеть Айя-София, в которую он не входил уже четверть века. В примыкающей к мечети Палате, закрытой с 1877 года, он впоследствии открыл заседание вновь избранного парламента, состоящего из представителей всех наций и вероисповеданий. Для Турции, определенно, наступила заря нового тысячелетия.

Тем не менее события развивались намного медленнее, чем хотелось. Младотурки через свой Комитет единения и прогресса на этом этапе были не в состоянии взять на себя управление страной и сформировать правительство. Называя вещи своими именами, можно сказать следующее: хунта молодых офицеров-патриотов, которых поддерживала часть гражданского населения, осуществила государственный переворот, чтобы ограничить власть деспотичного и некомпетентного султана, дав полномочия конституционному правительству, которое могло лучше справиться с опасностями, угрожающими империи. По существу консервативные и не вдохновленные никакими идеологиями, младотурки не стремились к революционным переменам, а хотели лишь возобновить реформистское движение XIX века.

Новые османы были выходцами из правящей элиты и считали себя способными взять власть и править согласно конституции. Младотурки не могли претендовать на способность править. Являясь продуктом образовательных, гражданских и военных реформ Абдул Хамида, они были выходцами из зарождающегося класса профессиональной буржуазии, которая являлась многообещающей во многих занятиях, но оставалась по большей части незрелой и не имела опыта, необходимого, чтобы управлять страной. Поэтому на этой начальной стадии они играли роль бдительной силы, стоящей за троном, внимательно наблюдающей за исполнением конституции. А турки старшего поколения — представители либерального истеблишмента — управляли. Таким образом, власть осталась в руках существующего правительства Порты, тесно сотрудничавшего с комитетом за счет дворца.

Вскоре возник конфликт из-за попытки от имени султана утвердить его конституционное право назначать не только великого визиря и шейх-уль-ислама, но также двух министров — военного и морского. Исполнение этого требования подрывало авторитет комитета и его молодых офицеров, давая султану контроль над вооруженными силами. Комитет отверг его, как неконституционное, настоял на отставке великого визиря султана и обеспечил его замену Камиль-пашой, опытным государственным деятелем, но не рьяным сторонником дворца, который назначил приемлемого военного министра. В преддверии выборов в парламент в конце года он присоединился к партии Либерального союза, чтобы инициировать в направлении прогресса традиционную программу реформ.

Что касается единения, младотурки сначала хотели возродить принципы османизма, предусматривающие свободную интеграцию всех наций и религий в многонациональное государство. Но эти мечты были вдребезги разбиты сразу с трех направлений. Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, тем самым предупредив любые претензии их жителей на конституционные привилегии. Болгария объявила о своей полной независимости, провозгласив принца Фердинанда «царем болгар» — в стиле средневековой Болгарской империи. Крит заявил о своем решении объединиться с Грецией. Дух национализма оказался крепче османизма.

17 декабря 1908 года султан Абдул Хамид проехал по улицам города — согнутая, съежившаяся фигура в пальто с посеревшим лицом — на первое заседание нового турецкого парламента, собравшегося там же, где раньше, у фонтана Знаний, на месте старого здания сената Византии. Депутаты парламента делились примерно поровну между турками и другими подданными султана, причем комитет располагал большинством мест. Председателем сената стал Ахмед Риза, первый председатель комитета в Париже. В своей речи по случаю открытия, которая была прочитана вслух, султан говорил, что он прервал работу предыдущего собрания, потому что его народ еще не созрел для конституционного правления. Теперь же, когда усовершенствование образования людей привело к рождению всеобщего желания восстановить это правление, он без колебаний возобновил действие конституции, «несмотря на тех, кто придерживался противоположных взглядов и мнений на этот счет». Султан подтвердил «абсолютное и неизменное решение править в соответствии с конституцией». С благоразумной лестью он пригласил всех депутатов на банкет во дворце Йылдыз, выпив вместе с Ахмедом Ризой воды из своего собственного святого источника. После этого Ахмед Риза был практически убежден, что султан честно намеревается править как конституционный монарх.

Очень скоро он лишился иллюзий. Силы реакции мобилизовались. Их политическим центром было Общество Мухаммеда, которое твердо стояло за правление священного закона и клерикальных доктрин ислама. Выступая против любых либеральных реформ, общество обращалось со страниц своего печатного органа, называвшегося «Вулкан», к наиболее консервативным, религиозным элементам в парламенте и к рядовому составу вооруженных сил. У общества хватало сторонников из числа недовольных — легионы уволенных шпионов султана, должностных лиц и дворцовых слуг.

В начале апреля 1909 года войска Первого армейского корпуса подняли в Стамбуле мятеж, изгнали своих офицеров и строем вышли на площадь перед зданием палаты депутатов, где они потребовали восстановления действия священного закона. Их ряды были пополнены большой толпой религиозных и прочих экстремистов, повторявших требования солдат и кричавших «Долой конституцию!», «Долой комитет!». И это действительно было их политической целью. Войска и демонстранты толпой хлынули в палату. Депутаты-юнионисты бежали, великий визирь подал в отставку, а его преемник сформировал новый кабинет министров, из которого были исключены члены комитета. Абдул Хамид милостиво простил мятежников и согласился на их просьбы. Одновременно, как бы подводя итог его правлению, беспорядки в Адане и других частях Киликии вновь привели к массовому убийству нескольких тысяч армян.

Началась контрреволюция. Как только известие о ней достигло Салоник, комитет предпринял решительные и быстрые действия в защиту конституции. В Стамбул было направлено подразделение Третьей армии под командованием энергичного генерала Махмуда Шевкет-паши, с Ниязи и Энвером в числе сопровождающих его офицеров и с молодым, многообещающим офицером по имени Мустафа Кемаль в качестве начальника штаба. Это была «армия освобождения». Пока войска Шевкет-паши окружали столицу, депутаты от обеих палат парламента прибыли в Сан-Стефано, где в качестве Национальной ассамблеи ратифицировали приказы, составленные лично генералом, как воплощающие волю народа. Генералу было необходимо объявить военное положение, наказать мятежников и сократить численность стамбульского гарнизона.

25 апреля его войска вошли в столицу. Две основные казармы города удерживались солдатами из Салоник, которые ранее сменили албанскую гвардию султана, но были подкуплены реакционерами. Они упорно сражались, но благодаря поддержке артиллерии были разбиты в течение пяти часов. Вскоре в руки армии освобождения перешел дворец Йылдыз, и люди в ту ночь могли видеть, как дворец погрузился в полную темноту. На следующее утро освободители прошли маршем по улицам города из дворца, ведя перед собой длинную процессию евнухов, шпионов и рабов султана.

Теперь Национальная ассамблея собралась при закрытых дверях, чтобы принять решение о судьбе самого султана. Абдул Хамид хитро избежал открытой демонстрации поддержки контрреволюционеров. Никто не сомневался в том, что он распределил большие суммы денег на всех уровнях, среди тех, кто инспирировал контрреволюцию; и общественное мнение, которое вначале предпочитало видеть его не более чем зрителем, пришло к пониманию того, что султан был если не инициатор, то прямой соучастник случившегося. В результате парламент принял решение сместить султана. В строгом соответствии со священным законом парламент спросил шейхуль-ислама, что делать с предводителем правоверных, который действовал в нарушение предписаний Корана и священного закона. Этот человек использовал деньги общества в нечестивых целях; не имея на это права, убивал, бросал в тюрьму и подвергал пыткам своих подданных и совершал прочие тиранические акты. Он также, «после того как связал себя обещанием исправиться, не соблюдает клятвы и упорствует в распространении несогласия, чем нарушает гражданский мир, вызывая кровопролитие». А если все обстоит именно так, является ли его смещение допустимым? На каждый из вопросов великий муфтий ответил «да».

После единодушного голосования комиссия парламента явилась к султану. Они вошли в большой зал дворца, где были его секретари и тридцать черных евнухов. Вскоре из-за ширмы появился Абдул Хамид, держа за руку своего двенадцатилетнего сына. Глава делегации поприветствовал султана и обратился к нему с должным уважением. Он зачитал ему текст фетвы, где говорилось, что он единогласно и по закону смещен и что султаном станет его брат Решад. Султан с достоинством ответил: «Это Кисмет» (рок, судьба). Потом он взволнованно спросил, будет ли ему сохранена жизнь. Депутаты ответили, что это дело парламента, действующего во имя справедливости, и турецкого народа, но они великодушные люди. После горестной литании самооправдания Абдул Хамид в отчаянии воскликнул: «Да покарает Бог творящих зло!» Один из депутатов шепотом повторил: «Пусть он это сделает!» Маленький принц разрыдался.

Султану сохранили жизнь. Поздно ночью его перевезли на железнодорожную станцию, где он ни разу не был, и оттуда отправили в Салоники. Там он вместе с двумя маленькими принцами и несколькими избранными фаворитами был интернирован на вилле Аллатини, в доме еврея.

Так был побежден и низложен современный османский тиран. Сначала уступив бескровной революции, потом потерпев неудачу в предательской контрреволюции, Абдул Хамид наложил свой отпечаток на режим, который, вопреки великому демократическому реформатору Мидхат-паше, навязал Османской империи. Такое реакционное правление оказалось несовместимым с тенденцией либерального прогресса, которая, несмотря на все недостатки и неудачи, медленно укоренялась, начиная с первой четверти XIX века, чему примером были соседние национальные государства Балкан. Ирония заключалась в том, что Абдул Хамид, не считая, что это будет стоить его же собственному режиму, сам, по сути, следовал этой тенденции, доведя до конца в своей империи реформы образования и административной системы.

Несмотря на всю бесчеловечность своего правления, Абдул Хамид может в исторической перспективе считаться достойным преемником, только с обратным знаком, своих ранних предшественников. Он не был завоевателем, как Мехмед II и Сулейман I. Скорее он был таким же решительным незавоевателем. Они были мастерами действия, а он — мастером бездействия. Он посвятил себя сохранению остатков своей империи, уклоняясь от войны, и таких иностранных связей, которые могли к ней привести. Непреклонный в своем изоляционизме, Абдул Хамид противостоял иностранцам посредством не позитивных военных действий, а негативных дипломатических ухищрений. Его цель заключалась в поддержании мира любой ценой, и он добивался этого все время своего пребывания у власти.

Такая политика включала постоянный отказ от согласия на иностранную интервенцию от имени его христианских меньшинств. Но от имени своих мусульманских подданных реакционер Абдул Хамид не был врагом модернизации. Наоборот, он был во многих отношениях истинным наследником Танзимата и султанов-реформаторов XIX века. Сам великий реформатор Махмуд II всегда искренне верил, что его демократические цели могут быть достигнуты только автократическими методами. Превратности реформаторского движения на протяжении века, с конфликтами идеологий и чередованием сильных и слабых султанов, доказали, что это правда. Конфликты прекратились после восхождения на престол деспота Абдул Хамида, который верил, что реформы — пусть даже с ограничениями — должны быть навязаны сверху и не следует поощрять их «прорастание» снизу. Обладая верховной властью монолитного режима и не имея преград в виде либеральной или исламской оппозиции, он реализовал многое из того, что безуспешно пытались сделать его более либеральные предшественники. Он, конечно, не занимался благосостоянием нижнего слоя общества и держал широкие массы турецкого народа в состоянии невежества, нищеты и общей отсталости. Это правда. Но если говорить о верхних слоях общества, он, по сути благодаря образовательной реформе, создал новый средний класс. В Турции наконец появилась полноценная гражданская служба, в которой страна, как развивающееся современное государство, остро нуждалась. Абдул Хамид использовал ее как инструмент своего пресловутого всемогущества — султана и халифа, — оставаясь сознательно слепым к реальным нуждам своего народа. Но тем временем сопутствующее распространение образования сформировало новое поколение турок, куда входили не только солдаты и гражданские служащие, но также такие профессионалы, как доктора, учителя, журналисты, купцы и промышленники, чьи умы волей-неволей пробудились и развивались, как реакция против реакции, стремясь к более широким прогрессивным горизонтам. Отсюда и революция младотурок.

Таким был парадокс поколения деспотизма Абдул Хамида. Нелиберальный и жестокий в своих методах, этот султан тем не менее открыл путь к более либеральному будущему для Турции. На протяжении всего периода мира дома и за границей он систематически заполнял вакуум, который следовало заполнить. Он создал в человеческом и культурном аспекте, а также с помощью технических средств коммуникации — телеграфа, железной дороги, книгопечатания — модернизированную структуру, в рамках которой Турция могла развиваться по своему усмотрению. Фундамент был заложен, декорации построены, актеры обучены. Оставалось только разыграть — в следующих поколениях — сцену превращения.

Глава 39

Комитет единения и прогресса теперь стал хозяином империи при активной поддержке Шевкет-паши, командующего армией. Объявив осадное положение, которое, как и законы военного времени, действовало в течение двух лет, он, по сути, правил как военный диктатор. Он осуществлял власть над всеми вооруженными силами, иными словами, его власть была больше, чем у кабинета министров, и на практике распространялась также на сферу экономики и финансов. Но он не злоупотреблял ею. Патриот, веривший в конституционные идеалы, Шевкет работал в тесном сотрудничестве с гражданскими элементами комитета, которые в новой ситуации занимались разработкой новой законодательной программы для империи.

Сначала недавние политические изменения были легализованы новыми и дополненными статьями, вписанными в конституцию 1876 года. Подтвердив высшую власть палаты депутатов, они, по сути, означали конец традиционной власти и прерогатив султана. Его суверенитет теперь обусловливался клятвой перед парламентом соблюдать священный закон и конституцию и быть верным стране и народу. Он больше не имел права назначать или увольнять министров, а при назначении на другие высокие должности был обязан соблюдать особые законы. Его прерогативой оставалось назначение великого визиря и шейх-уль-ислама, но теперь назначение министров стало компетенцией великого визиря, и он представлял список султану лишь для формального одобрения. Депутаты сами избирали председателя и вице-председателя палаты, что также формально одобрялось султаном. Раньше султан имел право заключать договоры, теперь же они подлежали одобрению парламентом. И наконец, право изгнания, как мера обеспечения безопасности государства — использованное Абдул Хамидом для высылки Мидхат-паши и многих других неугодных, — так изменилось, что, по существу, было аннулировано.

Таким образом, функции султана в управлении были сведены к подтверждению парламентских решений. Как конституционный монарх, он продолжал царствовать, но больше не правил. Полномочия самого правительства теперь определялись ответственностью министерств перед палатой, которая в случае несогласия могла обязать кабинет подать в отставку. Следовательно, последнее слово зависело от доброй воли депутатов. Таковы были, по крайней мере на бумаге, конституционные изменения, которые к лучшему или худшему, но усиливали законодательную власть за счет исполнительной.

В то же самое время палата принимала другие законы, чтобы усилить собственные позиции. Их целью было сдерживание оппозиции и ограничение избытка свободы, который мог привести, благодаря действиям отдельных лиц или публичным митингам протеста, к контрреволюции. Это повлекло за собой не то чтобы цензуру в полном смысле этого слова, но определенное ограничение свободы печати. В интересах единства и центрального контроля новый закон запрещал сепаратистские ассоциации, в основе которых были этнические или национальные группировки. Это немедленно привело к закрытию клубов и обществ греческих, болгарских и прочих меньшинств на Балканах. Другая мера заключалась в формировании «батальонов преследования» из армейских частей, чтобы разоружать и подавлять вооруженные банды, подобные балканским разбойникам. Наконец, во имя равенства людей всех национальностей и вероисповеданий, впервые были приняты меры к призыву в турецкие вооруженные силы немусульман.

Однако концепция национализма к этому времени уже достигла зрелого развития. При всей риторике Энвера было слишком поздно, чтобы реализовать и воплотить в тексты конституции османскую мечту о многонациональной, многоконфессиональной империи. Талаат, наиболее реалистично мыслящий из лидеров юнионистской партии, отметил на тайной встрече ее комитета в Салониках, что теперь это «нереализуемый идеал… Мы предпринимали безуспешные попытки обратить гяуров в лояльных османов, и все подобные усилия должны неизбежно провалиться, пока небольшие независимые государства Балканского полуострова будут иметь возможность пропагандировать идеи сепаратизма среди жителей Македонии». Следовательно, османизация должна была принять новую форму. Для комитета, как писал британский посол своему министру иностранных дел сэру Эдварду Грею, «осман неизбежно означает турок, и их теперешняя политика „османизации“ есть измельчение нетурецких элементов в турецкой ступке». На деле это означало преднамеренное навязывание турецкого языка арабам, албанцам и другим нетурецким мусульманам. В момент поражения османов и упадка панисламизма имел место рост нового национального самосознания турок, схожий с подобными процессами в Европе в своих расовых и народных корнях, которые теперь постепенно находили выражение в политическом и культурном движении пантюркизма.

В XIX веке реформаторские режимы опирались на поддержку немногочисленной правящей элиты, просвещенной западным образованием и испытывавшей уважение к западной цивилизации. Они обладали либеральными выгодами, данными сверху в широком космополитическом духе. Но теперь политические акценты коренным образом изменились. По существу, юнионисты были исконным движением, не османами, а турками, не космополитами, а националистами, не представителями элиты, а популистами, которые в качестве источника силы опирались на широкую социальную базу и смешанную классовую структуру. Они должны были править при посредстве не отдельных представителей элиты, но явно с помощью парламента и значительной новой профессиональной государственной службы, которая становилась все более осязаемым продуктом реформ Абдул Хамида. Хотя юнионисты основывали свой режим на внедрении в свою политику военных элементов, они установили в ней достаточно надежно работающее равновесие между военными и гражданскими аспектами.

Внутри страны действенная поддержка юнионистам исходила главным образом от нового среднего класса, который в годы хамидовского режима также увеличился. Более того, она подкреплялась теми массами турецкого населения, в которых юнионисты породили чувство причастности к политике. Их правительство было гражданским, обратившим серьезное внимание на человека с улицы, как это в прошлом делала религиозная власть, мобилизуя городское население на массовые митинги и организованные демонстрации в поддержку своей политики.

Но во всем этом не было ни малейшего намека на перемены к прямой выгоде для самих масс. Революционеры-младотурки, однажды обзаведясь волшебным талисманом конституции, думали не о новом социальном порядке или ликвидации прежних институтов, а об адаптации и сохранению тех, которые уже существовали и служили источником их политической власти. В отличие от новых османов и реформаторов Танзимата они были больше эмпириками, чем идеологами, в политике и методах. По существу, люди действия, имея в своих рядах лишь немногих теоретиков или интеллектуалов, они мало заботились о фундаментальных принципах и конечных целях. Их больше интересовала непосредственная задача спасения любой ценой того, что оставалось от империи.

По-прежнему оставался без ответа вопрос: какая идея стоит за ее спасением? Что сейчас представляет собой Османская империя? К какой цивилизации теперь будут принадлежать турки, начиная с этого поворотного момента в истории? К исламской, западной или к некоему слиянию обеих? Концепция османизма — союза элементов национальности, языка и вероисповедания, на которой империя основывалась в течение пяти веков, теперь устарела и, за исключением самых далеких азиатских провинций, была обречена. Концепция панисламизма, развившаяся из попытки Абдул Хамида создать азиатское единство, оказалась немногим более чем абстракцией, которая в реальности так и не воплотилась в жизнь. Тогда чему турки должны были хранить верность?

Ответ определенно должен был заключаться в новой концепции турецкой нации, отличной от Османского государства и исламской религии, составной частью которой она тем не менее оставалась. Когда балканские народы объединились в нации, турки, вслед за ними, развили собственное чувство национальной принадлежности, ища единство в выражении своей исторической и культурной идентичности как народа. С конца XIX века их вдохновлял в этом поиске молодой турецкий поэт Мехмед Эмин. Он писал привычным, доступным языком, стараясь вложить новое чувство достоинства и гордость в слово «турок», до этого ассоциировавшееся с грубым, невежественным созданием, кочевником или крестьянином. Мехмед Эмин с гордостью провозгласил: «Я турок! Моя вера и моя нация сильны». И еще: «Мы турки! С этой кровью и этим именем мы живем».

Такие поэтические откровения сочетались с новой европейской наукой тюркологией, которая пробуждала в турках осознание своей роли в человеческой истории, начиная с эпохи их доисламской миграции по азиатским степям. Это подчеркивало туранийское, или туро-арийское, происхождение народа. Такие представления уводили слишком далеко в область абстракций через иллюзорную концепцию пантуранизма. Она подпитывала мечты о единстве через этническое родство и конечную политическую общность между всеми тюркоговорящими народами, не только в Центральной Азии до Монголии и Китая, но и в России и Европе — в Венгрии и родственных государствах.

В сознании младотурок укоренилась более реалистичная и ограниченная концепция пантюркизма или просто тюркизма. Она настаивала на фактическом тюркизме всего, что осталось от Османской империи. Изначально ограниченная культурным и социальным аспектом, но постепенно включившая и политику, она насаждалась влиятельными периодическими изданиями турецких обществ, а также образованными в 1912 году неполитическими клубами, названными «Турецкие очаги». Целью этих клубов было «продвижение национального образования и подъем научного, социального и экономического уровня турок, самого передового народа ислама, и стремление к улучшению турецкой нации и языка».

Между тем с течением времени появились и стали нарастать разногласия как в рядах доминирующей группы Комитета единения и прогресса, так и за ее пределами. Но только к 1911 году серьезная оппозиционная партия начала представлять угрозу для него. Названная Новой партией и склонная к консервативным взглядам, эта группировка открыто критиковала конституционные процедуры комитета, его социальный и политический курс. Она выдвинула требования, в которых настаивала на сохранении в конституционных рамках «исторических османских традиций»; на внесении поправок в некоторые статьи конституции, чтобы усилить «священные права халифата и султаната». Одновременно, хотя и сохраняя «религиозную и национальную этику и мораль», Новая партия требовала увеличения использования в империи «достижений и продуктов западной цивилизации». В стране, по утверждению одного из ее лидеров, существовали три тенденции: реакционный фанатизм, сверхбыстрый прогресс и культурный прогресс, сравнимый с сохранением существующих обычаев и традиций. Именно последнего требовала новая группировка. Эти разногласия, а также идеи других групп диссидентов были обсуждены — не без накала — на партийном съезде — последнем из проведенных в Салониках. Его резолюции свелись к малоэффективному компромиссу.

Вскоре после этого на сцену вышла партия Либерального союза («Свободы и согласия») под руководством Дамада Ферид-паши, объединившая в своих рядах большинство людей, оппозиционно настроенных по отношению к Комитету единения и прогресса. На довыборах — первом настоящем электоральном состязании в Турции между двумя противоборствующими кандидатами — ее кандидат-либерал был избран подавляющим большинством голосов. В ответ на это и другие враждебные действия комитет настоял на роспуске парламента, что привело весной 1912 года к всеобщим выборам. Первые выборы под нажимом правящей партии характеризовались бессовестной манипуляцией путем взяток, уступок и ограничений митингов оппозиционеров. Все это гарантировало правящей партии победу подавляющим большинством голосов. От оппозиции было избрано только шесть кандидатов. Печально известные в истории Турции как «выборы большой дубинки», они породили нелегальное движение оппозиции против комитета, безусловно более опасное, чем легальное движение, которое было так решительно подавлено.

Воспроизводя, по иронии судьбы, прошлый македонский образ комитета как освободителя от угнетения, это оппозиционное движение было продуктом военного заговора, в котором группа молодых офицеров ушла в горы, чтобы поддержать восстание в Албании. Они были выходцами из либеральной организации «Офицеры-спасители» в Стамбуле, которая имела целью сломить власть Комитета единения и прогресса, который теперь стал таким же угнетателем, как и правительство султана, и восстановить конституционное правительство посредством свободных и легальных выборов. В то же время они настаивали на уходе армии из политики, как только та достигнет своих целей; и ни один армейский офицер не должен принимать никаких государственных постов.

В связи с вопросом об Албании Махмуд Шевкет-паша покинул пост военного министра. Последовало почти единодушное голосование в палате депутатов по вопросу о доверии, которое совершенно не удовлетворило оппозиционеров. В дело вмешались «Офицеры-спасители». Манифест в печати и декларация, обращенная к султану, сопровождались очевидными военными приготовлениями. Кабинет подал в отставку. «Спасители» продиктовали свои условия, а именно: назначение двух министров по их выбору под руководство великого визиря, которого должен выбрать султан. Выбор султана пал на Ахмеда Мухтар-пашу, человека, стоявшего вне политики и имевшего прекрасный военный послужной список. Позже он вновь уступил пост его прежнему обладателю — либералу Камилю-паше. Осадное положение было снято — хотя вскоре введено вновь. Все состоявшие на службе офицеры дали клятву не присоединяться ни к одному из политических обществ и не вмешиваться в дела государства. Парламент был вновь распущен, и султан поставил вопрос о новых выборах.

* * *

Но уже в самый разгар этого внутреннего партийного конфликта империя оказалась снова втянутой в войну с иностранным государством. На этот раз расчленить ее пожелала Италия. Театром военных действий стала Северная Африка. Здесь османская территория в Тунисе перешла под протекторат Франции. Итальянцы, жаждавшие получить кусок от имперского пирога, потребовали в качестве «компенсации» территорию Ливии. Две ее исторические римские провинции — Триполитания и Киренаика — были последними османскими землями, оставшимися во владении османов, как составные части империи. Согласно спекуляциям стамбульской прессы, Италия считала Триполи «землей обетованной», которая, ввиду неспособности турок ее защитить, могла в любой момент «упасть, словно перезрелый плод».

Момент настал 28 сентября 1911 года, когда итальянское правительство выдвинуло резкий ультиматум. В нем было сказано о намерении Италии оккупировать эту провинцию, «беспорядок и заброшенность» которой угрожают итальянским подданным. На это Италия потребовала согласия Порты в течение двадцати четырех часов. Порта, как обычно, дала уклончивый ответ, заявив о готовности обсудить претензии итальянцев и дать им экономические привилегии в рамках османского суверенитета, который итальянское правительство ранее уважало.

Но теперь у итальянцев взыграли национальные чувства, стимулируемые финансовым интересом, и уже на следующий день Италия объявила войну туркам. Те были не в состоянии защитить провинцию, которая стала практически недоступной для войск и боеприпасов из-за неадекватного состояния военно-морских сил Турции. Раньше турецкий флот не допустил бы высадки итальянцев. Но теперь, благодаря упадку при Абдул Хамиде османского флота, итальянцы заняли господствующее положение на Адриатике и могли отправить в Триполи пятидесятитысячную армию. Поскольку Египет, объявив о своем нейтралитете через британцев, запретил пропуск турецкой армии по суше, все, что могла сделать Порта для укрепления оккупационных войск, — это послать в Триполи группу турецких офицеров, среди которых был Энвер и Мустафа Кемаль, впоследствии начальник штаба армии освобождения Стамбула.

Итальянцы вскоре оккупировали берег и порты, из которых их было не так-то просто изгнать. Но турки располагали поддержкой арабских племен пустыни, которых их офицеры без труда организовали в вооруженные формирования, обучив их основам партизанской войны, чтобы беспокоить врага нападениями на аванпосты и коммуникации противника и максимально затруднить ему передвижение по безводной местности. В результате через два месяца создалась тупиковая ситуация.

Таким образом, весной 1912 года итальянцы отправили свой флот на обстрел турецких портов Леванта — Бейрута и Смирны. Они заняли Родос, Кос и другие острова, старательно избегая Греческих островов, находящихся под защитой Австро-Венгрии. Они обстреляли два форта, контролирующие Дарданеллы. Это вынудило турок закрыть проливы, опасаясь, что русские устремятся на Босфор. Тем не менее к осени итальянцы, по сути, выиграли войну, и 18 октября 1912 года в местечке Уши, что неподалеку от Лозанны, был подписан мирный договор. Турки уступили Италии Триполитанию и, в преддверии эвакуации из остальной Ливии, оставили ей «во временное владение» Додеканесские острова.

Мир в Африке стал для турок острой необходимостью. Уже на следующий день Османская империя оказалась в состоянии войны с Грецией, Сербией и Болгарией. Объединившись в первый и единственный раз в истории, эти государства сформировали — с примкнувшей к ним Черногорией (Монтенегро) — Балканский союз для военной интервенции в Македонию, где ситуация при младотурках было немногим лучше, чем раньше. Целью лиги было освобождение христианского населения Македонии от турецкого правления и удовлетворение собственных территориальных амбиций за счет Турции. В этот удачно выбранный момент военной занятости турок за границей и политической неразберихи внутри империи Балканские государства основали свой союз на двух договорах, соответственно между Болгарией и Сербией и между Грецией и Болгарией. Они потребовали от Порты назначения нейтрального христианского генерал-губернатора провинции, а местные жандармерии, законодательные ассамблеи и подробный план реформ должны контролироваться ими и великими державами. Порта согласилась в принципе, но отказалась дать гарантии до того, как парламент, впоследствии распущенный, соберется и санкционирует решение.

Общественное мнение, как его отражала турецкая пресса, изменилось в сторону войны, которая казалась предпочтительнее, чем унизительные уступки. Великие державы пытались предотвратить ее, возродив предложения реформ, воплощенные в Берлинском договоре. Но балканские правительства, теперь с большим скепсисом относившиеся к обещаниям реформ, отказались поддаться на давление. Среди балканского населения стремление к войне было настолько сильным, что проигнорировать его значило вызвать революцию. И война началась.

Она оказалась катастрофой для Османской империи. Армии Балканских государств значительно превосходили по численности турецкую армию в Европе. По некоторым данным, на Балканах оружие взяли в руки семьсот тысяч человек. Кроме того, турки не были готовы к войне на этом театре военных действий и им требовалось время для мобилизации. Втянутость армии в политику не способствовала улучшению ее военной организации как боевой силы. Командование было ослаблено увольнением хороших офицеров по политическим мотивам, а также отсутствием Энвера и других высокопоставленных офицеров, остававшихся в Северной Африке.

У турецкой армии было достаточно современного оружия от немцев, но не хватало персонала, способного его использовать наилучшим образом. Войска почти не снабжались продовольствием. Солдаты, одетые только в летнюю форму, не имели теплой одежды, чтобы пережить балканскую зиму. И наконец, в рядах армии имелось немало подразделений, которые, благодаря недавнему призыву в армию христиан, симпатизировали противнику. Балканские армии, с другой стороны, удивили Европу очевидным прогрессом, достигнутым на протяжении последних лет. Они обучались по западным методикам и воодушевлены недавно обретенной национальной независимостью. Старый миф о непобедимости турок следовало развеять раз и навсегда, причем не армиями Европы, а бывшими подданными османского султана, которых он презирал.

Первая Балканская война была молниеносной. Она велась одновременно с трех направлений, и в ней турецкие армии, терпя одно поражение за другим, продержались всего лишь шесть недель. Греки, наступая с юга под командованием кронпринца Константина, получившего образование в Германии, разгромили крупные силы турок, которые заманили в ловушку в глубоком ущелье и захватили всю их артиллерию и транспорт. Турки, получив подкрепление, заняли более сильную позицию, но греки разбили их и обратили в беспорядочное бегство. Затем греки начали преследование турецкой армии через границу, чтобы освободить Салоники, куда они вошли в день святого покровителя города Димитрия и были осыпаны розами радостными жителями. После почти пяти столетий турецкого господства греки вывешивали из окон и на крышах сине-белый национальный флаг. Звезда и полумесяц теперь исчезли навсегда.

Тем временем с севера, вниз по долине Вардара подошли сербы и разгромили крупную турецкую армию в районе Куманово, а затем нанесли туркам еще одно поражение под Монастиром. Уцелевшие турки, потеряв десять тысяч человек пленными, бежали через границу в Албанию. На востоке болгары вторглись во Фракию и разгромили турок в двухдневном сражении при Кыркларели (Кырккилисса), затем вступили в бой с главными силами турок в районе Люлебургаза и оттеснили их к Чаталджинским позициям, что между Черным морем и Мраморным. Эти укрепления были последней линией обороны перед Стамбулом. Здесь, с помощью орудий Круппа и подкреплений из Азии, турки, всегда упорные при осаде, смогли восстановить уверенность в себе и остановить наступление противника — как раз в это время болгары стали испытывать трудности из-за растянутых путей подвоза. И 3 декабря 1912 года было заключено перемирие с сербами и болгарами, но не с греками.

В Лондоне была созвана конференция, на которой великие державы предприняли попытку восстановить свое влияние на Балканах против любых попыток Балканских государств заключать мир по своему усмотрению. 1 января 1913 года Порта представила свои мирные предложения. Они касались в первую очередь статуса Адрианополя, бывшей имперской столицы, единственного из европейских городов империи, за исключением Скутари (Шкодер, Скадар) в Албании и Янины в Эпире, который все еще противостоял осаждающим. Турки были готовы уступить территории, расположенные к западу от города, но настаивали, чтобы Адрианопольский вилайет, после согласованного ратифицирования границ, остался в османском владении как автономное государство-данник. Это предложение было отвергнуто великими державами, которые в ноте Порте потребовали уступки Адрианополя Болгарии.

Чтобы предупредить такие унизительные капитуляции со стороны либерального режима Камиля-паши, младотурки комитета, с самого начала войны тщетно добивавшиеся его сотрудничества на национальной внепартийной основе, 23 января 1913 года выступили против него в революционном государственном перевороте. Возглавленная Энвером, вернувшимся из Северной Африки, небольшая группа офицеров совершила эффектный налет на Блистательную Порту. Ворвавшись в сверкающие золотом палаты кабинета министров, они застрелили военного министра Назым-пашу, которого винили в поражении Турции. Они под угрозой применения оружия добились отставки Камиля-паши и получили согласие султана на восстановление в должности великого визиря Махмуда Шевкет-паши. Вернувшись к власти, комитет отверг требования великих держав, Балканские государства денонсировали перемирие, и война началась снова.

После долгого и упорного сопротивления Адрианополь в конце концов пал под натиском совместных сербских и болгарских сил. Тем временем Янина перешла в руки греков, а немного позже Шкодер оказался в руках черногорцев. Лондонская конференция собралась снова, и по новому договору у Османской империи ничего не осталось от прежних европейских владений за стенами Стамбула и оборонительных укреплений Чаталджи, за исключением небольшой части Фракии в пределах линии, проведенной между Черным морем и Мраморным. Будущее Албании и Турецких островов в Эгейском море было решено отложить на более поздний срок. Таким образом, представлялось, что благодаря совместным действиям европейских национальных государств Турция перестала быть европейской силой.

Но только европейские национальные государства не остались союзниками надолго. Когда дело дошло до дележа добычи их быстрых и непредвиденных побед, соперничающие Балканские государства снова вернулись к взаимным упрекам, зависти и конфликтам. Триумфальные победы болгар над турками пробудили в победителях амбициозные мечты о прошлой великой Болгарии. Русские пытались обуздать их, предупреждая, что возобновление войны на Балканах может спровоцировать вмешательство Румынии и снова поднять турок. Но воинст венное болгарское правительство, исполненное веры в силу болгарского оружия и презрения к грекам и сербам, отвергло все разумные советы, не сомневаясь, что их армия способна без особого труда разгромить бывших союзников.

С самого начала болгары не делали тайны из своего недовольства захватом греками Салоник. Они даже попытались предотвратить его, выслав туда собственные силы, которые прибыли слишком поздно, но остались, чтобы составить совместный гарнизон города. С тех пор, еще до заключения Лондонского договора, два государства спорили из-за города и его македонской береговой линии, и между ними даже имели место стычки в долине Струмы. Греция, силой оружия получив Салоники с южной частью Македонии, была исполнена решимости удержать эти территории любой ценой.

Сербия, со своей стороны, понимая, что ее войска в долине реки Вардар даже без помощи болгар внесли большой вклад в поражение турок, была крайне недовольна доставшейся ей малой долей Македонии, как это было согласовано ранее в предвоенном сербо-болгарском договоре. Дисбаланс сил на Балканах угрожал ей тем более теперь, когда Болгария, помимо ее собственной большей части Македонии, приобрела с помощью сербов Восточную Фракию вместе с Адрианополем. Более того, теперь Сербия могла лишиться выхода к Адриатике вследствие предложенной независимости Албании. В результате Греция и Сербия составили альянс. Каждая страна согласилась поддержать другую путем взаимной военной помощи против возможного нападения Болгарии. Союзники определили новые границы, которых они потребуют в случае успешной войны, и прощупали возможность поддержки Турции. Но Болгария в своей упрямой воинственности отвергла посредничество русских, пригрозила оккупировать всю Македонию и в полночь 30 июня 1913 года без провокаций и объявления войны начала атаку с двух направлений из Македонии с начальной целью расчленить союзные войска греков и сербов. Так началась Вторая Балканская война.

Описанная как «самая короткая и кровопролитная кампания из всех известных», она продолжалась всего месяц, спутав все ожидания драматической чередой болгарских поражений и полностью изменив соотношение сил между Балканскими странами. Сербы и греки, первоначально застигнутые врасплох, вскоре сплотились и одержали большие победы в речных долинах к северу и в горах к востоку от Салоник. Греки под командованием короля Константина, которого восхваляли в византийском духе, как нового Василия Болгаробойца, стали наступать в восточном направлении через Серрес. Организуя массовые убийства и поджоги, они погнали перед собой болгар. Пока греческий флот брал порты Кавала в Македонии и Дедеагач в Восточной Фракии, наземные силы греков продвинулись по фракийскому побережью до реки Марицы, традиционной границы. Румыния, как и предсказывали русские, включилась в конфликт. Недовольная своими ничтожными приобретениями по Лондонскому договору и гегемонией болгар на Балканах, Румыния направила за Дунай армию, которая захватила крепость Силистрию и двинулась в западном направлении к Плевне, не встречая никакого сопротивления, чтобы остановиться всего в 12 милях от самой Софии. С запада болгарскую границу перешли сербы, угрожая дунайской крепости Видин. И наконец сами турки отомстили за договор, когда армия младотурок под командованием Энвера перешла в наступление из-за оборонительных позиций Чаталджи, чтобы вернуть Адрианополь и вновь утвердить господство турок в Восточной Фракии.

Окруженная побеждающими врагами, Болгария была вынуждена просить мира при посредничестве России. По Бухарестскому мирному договору она была вынуждена уступить часть территории всем противникам. Из своих завоеваний в предыдущей войне она сохранила только долину Струмицы и участок фракийского побережья. Сербия получила за ее счет значительную часть Македонии, Греция — еще большую часть Македонии вместе с береговой линией, включавшей порт Кавала в Западной Фракии. Румыния получила Добруджу со стратегически важной границей от Дуная до Черного моря. Турция, по отдельному договору, вернула себе Адрианополь вместе с Кырккилиссой, местом ее прежнего поражения, и часть Восточной Фракии, которая включала Димотику и, следовательно, перерезала железную дорогу на Софию. Так Болгария в считаные дни утратила господствующее положение на Балканах, которое, благодаря Берлинскому договору, занимала последние тридцать пять лет.

Глава 40

Османская империя вступила в последнюю, роковую фазу своей истории, кульминация которой пришлась на Первую мировую войну. В июне 1913 года был убит Махмуд Шевкет-паша, великий визирь, сторонник юнионистов. Это была месть за убийство Назым-паши во время имевшего место ранее революционного переворота в Блистательной Порте. Отныне и впредь младотурки из Комитета единения и прогресса безраздельно правили в империи, установив власть, по сути столь же абсолютную, какой была власть Абдул Хамида. Они правили, не имея оппозиции, с помощью эффективного и безжалостного триумвирата, составленного из наиболее радикальных элементов в Партии единения и прогресса.

Во главе его стоял Энвер, самый молодой из троицы. Популярный герой революции, которому шел всего лишь третий десяток, он по-прежнему оставался живым символом свободы молодой Турции. Он видел себя избранником судьбы в наполеоновских традициях. Теперь он был военным министром, генералом и пашой и собирался вскоре потешить свое честолюбие женитьбой на османской принцессе, получив благодаря этому почетный титул дамада. По мере возрастания его престижа о нем стали говорить, имея в виду его чрезмерное тщеславие: «Энвер-паша убил Энвер-бея». Его происхождение точно неизвестно — возможно, он был сыном железнодорожного носильщика, хотя, может быть, и железнодорожного чиновника. Энвер окончил школу военных наук и вошел в новый средний класс армии. У солдат он вызывал преданное восхищение. Холодный и невозмутимый, весьма привлекательный внешне, Энвер был безрассуден в решениях, импульсивен в действиях и бесстрашен в бою. Исполняя должностные обязанности, он отдал всю свою энергию реформе и, прежде всего, обновлению турецкой армии.

Вторым из триумвиров — на девять лет старше Энвера — был Джемаль-паша, выходец из семьи турецких военных и сам компетентный профессиональный солдат. Чернобородый и коренастый, но подвижный и энергичный, он ничего не упускал, охватывая все вокруг взглядом своих темных проницательных глаз, и всегда действовал быстро и решительно. Став после государственного переворота военным губернатором Стамбула, Джемаль-паша показал умение в организации полицейских сил в их неотступном использовании в интересах своей партии. Позже он последовательно занимал посты морского министра, командующего армией в Сирии, где он управлял в автократическом стиле династического принца. Обладая вежливыми манерами и властной уверенностью, он был человеком холодного ума, нередко беспощадным, вплоть до жестокости, при исполнении своих должностных обязанностей и в преследовании своих интересов.

Самым способным из трех триумвиров был Талаат-паша — сугубо гражданская личность. Этот выходец из народа — он жил в районе Адрианополя — гордился своими крестьянскими корнями. Говорили, что в его жилах текла цыганская кровь. Получив местное образование, он стал почтовым работником, потом телеграфистом, вырос до должности в управлении почт и телеграфов Салоник. Это позволило ему поддержать практической работой избранный политический курс Комитета единения и прогресса. После революции он сыграл ведущую роль в организации и управлении партийным механизмом, быстро продвинулся по карьерной лестнице и стал министром внутренних дел. Он крепко держал в руках провинциальную администрацию. Талаат был человеком энергичным и азартным, властным и острым на язык, чрезвычайно общительным, обладавшим грубоватой откровенной простотой, за которой скрывался быстрый, гибкий ум и реалистичный взгляд на жизнь. Решительный и напористый в действиях, он был патриотом до грани шовинизма, ставящим интересы страны превыше всего, получившим благодаря своим личным качествам прозвище Дантон турецкой революции.

Вне триумвирата довольно влиятельное положение занимал Джавид, ловкий донме, еврей по происхождению, но мусульманин по вероисповеданию, обладавший быстрым умом финансиста. Он был опытным министром финансов. Великим визирем был принц Саид Халим, из династии египетских хедивов, сменивший Махмуда Шевкета. Благовоспитанный представитель прежнего мусульманского режима и ортодоксальный мусульманин, он был вполне готов отдать себя делу юнионистов, служа в комитете удобным контактом одновременно с мусульманскими народами империи и иностранными послами в Порте.

В одном важном назначении — шейх-уль-ислама — юнионисты радикально отступили от существующих прецедентов. Традиционно этот могущественный сановник, главный религиозный авторитет страны, благодаря непревзойденному знанию исламской теологии и права, назначался напрямую султаном и находился вне парламентской иерархии. Он выбирался из рядов самых строгих членов улемы. Будучи консерватором, он постоянно служил препятствием на пути либеральных реформ. Решив освободиться от этого препятствия, юнионисты выбрали на этот пост Мустафу Хейри-бея, который больше не причислял себя к религиозной элите и даже перестал носить ее символ — тюрбан, — намереваясь впредь напрямую участвовать в политике. Он стал членом парламента, участвовал в судебных заседаниях в качестве министра юстиции и религии. Таким образом, юнионисты, используя традиционный религиозный институт для продвижения своих планов социальной и политической модернизации, назначили его шейх-уль-исламом. Назначение было благосклонно принято не только улемой, но и консервативными элементами в целом. Появился новый элемент потенциального светского контроля над религиозной областью.

Такой контроль применялся и к дворцу. В период контрреволюции он служил сборным пунктом для сил, противоборствующих юнионистам, и главный евнух императорского дворца среди другой дворцовой челяди был предан военно-полевому суду и повешен после мятежа. Его дамады и принцы крови продолжали играть оппозиционную роль. С января 1914 года он лишился такого влияния. Члены семьи султана были полностью отстранены от участия в политических делах и членства в политических партиях, а их свобода общения была ограничена. В то же самое время многие члены свиты султана были заменены сторонниками комитета, который теперь эффективно контролировал и дворец.

В административном аспекте триумвират юнионистов, несмотря на жестокие и репрессивные методы, занимался и конструктивными проектами, остро необходимыми стране. Они создали новую систему провинциальной и местной администрации. Они модернизировали даже администрацию Стамбула посредством новой муниципальной организации с активной программой общественных работ, дав городу такие блага, как пожарные команды и общественный транспорт. Они реорганизовали полицию, в том числе в провинциях, и жандармерии нового типа, появившиеся в Македонии при Абдул Хамиде, были распространены и на другие части империи. Во многом триумвиры полагались на опыт иностранных советников. Они энергично взялись за судебную реформу. Они распространили народное образование на все уровни и впервые открыли школы и университет Стамбула для женщин. Этот шаг к женской эмансипации должен был привести в предстоящие годы к вступлению женщин в профессиональную жизнь и к появлению нового законодательства, учитывающего права женщин.

Наконец, как знак видимого уважения к нормальной конституционной практике, зимой 1913 года по всей империи прошли парламентские выборы, и весной 1914 года собрался третий османский парламент. Британский посол счел его «всецело покорной машиной более или менее разумного деспотизма». На самом деле, хотя в парламенте была представлена только одна организованная политическая партия, он состоял из занимавших сходную позицию различных элементов, как правило выражавших прогрессивное общественное мнение и далеко не всегда беспрекословно подчиняющихся партийному контролю. В нем еще сохранилось представительство, хотя в более ограниченном масштабе, чем раньше, диссидентских христианских общин. Но турки-мусульмане теперь, после утраты европейских имперских владений, стали самым крупным элементом населения империи, и турецкие парламентские депутаты демонстрировали патриотическую заботу о будущем империи в сочетании с общим пониманием необходимости радикальных перемен для ее спасения.

Особенно острая нужда в реформах чувствовалась в армии. Это была область деятельности Энвера. Прошедший подготовку, будучи молодым офицером, при немецкой военной миссии, он после революции отправился как турецкий военный атташе в Берлин, где его военный министр, Иззет-паша, сам проходил военную подготовку. Энвер вскоре попал под прямое германское влияние, восторгаясь силой и эффективностью германской военной системы, и теперь пытался внедрить ее методы у себя на родине, где турецкая армия пребывала в упадке после двух Балканских войн.

Энвер особенно стремился к омоложению турецкой армии. Младшие армейские офицеры находились в конфликте со старшими, по большей части консервативными представителями прежнего режима, которые в двух Балканских войнах продемонстрировали нерешительность и пораженческие настроения. Именно молодые офицеры под командованием Энвера, игнорируя осторожные советы, отвоевали Адрианополь. Военный министр Иззет-паша теперь признал необходимость чистки старого офицерского корпуса, но отказался проводить ее сам, поскольку «все, кого надо вычищать, мои друзья». В результате Энвер, якобы временно, в самом начале января 1914 года сменил его на посту военного министра. Султан сам впервые узнал о его назначении из газеты, заметив по этому поводу: «Это немыслимо, он еще слишком молод».

Тридцатидвухлетний Энвер несколькими часами позже получил аудиенцию, и чистка была немедленно объявлена имперским указом. В списки отставников попали многие сотни офицеров, включая «командиров, ответственных за ужасные поражения в Македонии, а также большинство генералов старше пятидесяти пяти лет». Разъясняя суть чистки, Энвер напомнил, что в прошлом османская армия состояла из офицеров, пригодных для деятельности в мирное время, и офицеров, пригодных для войны. Отныне и впредь только последние будут оставлены на службе.

Более важным шагом было прибытие из Германии, по просьбе турецкого правительства, новой и многочисленной военной миссии с расширенными полномочиями. В ее состав входило сорок офицеров. Ее главой был германский генерал-майор Лиман фон Сандерс. Это вызвало немедленный дипломатический кризис. Было поставлено условие, что Лиману фон Сандерсу поручат командование 1-м армейским корпусом турок, который обеспечивал гарнизон для Стамбула и его пригородов. Какими бы ни были намерения германского правительства, фон Сандерс, солдат до мозга костей, не имел никаких политических мотивов. Он руководствовался соображениями чисто военного характера — при подготовке турецкой армии ему было бы легче здесь, в столице, преодолевать сопротивление необходимым реформам. Но для России это означало, что германский генерал будет распоряжаться судьбой проливов, тем самым давая Германии возможность обеспечить политическое господство в Стамбуле.

Сазонов, министр иностранных дел России, выразил решительный протест. Германское правительство ответило, что эффективная защита проливов турками была бы наверняка в интересах России. Но Сазонов, намекая на репрессалии против турок и на возможность войны с Германией, потребовал, чтобы фон Сандерс и его миссия были переведены на менее значимую в стратегическом отношении позицию. Английское и французское правительство, хотя и нашли его возражения не слишком существенными, посчитали себя обязанными поддержать русского министра в совместной ноте протеста. В результате был найден устраивающий всех компромисс: фон Сандерс был повышен до звания полного генерала германской армии, то есть автоматически стал считаться фельдмаршалом турецкой армии. Это сделало его слишком значительной фигурой, чтобы командовать армейским корпусом, и он был выдвинут на должность генерального инспектора турецкой армии.

Тем не менее в обстановке нараставшего антагонизма между германцами и славянами опасения русских имели достаточно реальную основу. Общественное мнение в России отреагировало на инцидент мрачными предчувствиями длительных осложнений в отношениях между Россией и Германией. Преследуемый навязчивой идеей германского господства в Стамбуле, подобно господству Британии в Каире, Сазонов с тех пор упорно трудился над достижением некоего соглашения о проливах, которое одинаково отвечало бы интересам России и Турции.

Британия, однако, придерживалась осторожной политики. На протяжении нескольких предшествующих десятилетий она оставалась главной среди держав, старающихся поддержать жизнь «больного человека Европы», по большей части путем поощрения внутренних реформ и поддержки меньшинств в европейских провинциях. Во время македонского кризиса это привело в 1907 году к «дипломатической революции» в форме того англорусского соглашения, которое было подтверждено между царем и королем Эдуардом VII в Ревеле. Хотя это касалось главным образом англо-русских интересов в Персии, оно объединилось с англо-французским соглашением 1904 года, породив Тройственное согласие, направленное на сохранение баланса сил в Европе. Новые взаимоотношения Британии с Россией были в глазах ее министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея настолько зыбкими, что привели к модификации ее традиционной политики поддержки единства Османской империи. Ибо все это было задумано главным образом как гарантия безопасности против русской экспансии в направлении Стамбула и проливов. Грей в 1908 году так прокомментировал записку своего посла в Стамбуле: «Мы не можем возвращаться к старой политике лорда Биконсфилда; мы теперь должны быть за турок, не давая никаких поводов для подозрений, что мы против русских».

Но Грей первоначально активно поддержал конституционную революцию младотурок, несмотря на свои собственные опасения относительно ее возможного примера для британских мусульманских подданных в Египте и Индии. При этом, скорее чтобы не вызывать антагонизма двух своих союзников с их соответствующими турецкими интересами: России — в проливах, Франции — в Сирии и Леванте, Грей старался избегать ненужного вмешательства Британии на основе «наиболее благоприятствуемой нации». В результате его политики новый режим стал отчетливо пробританским, почитая Британию как «мать парламентов» и оперативно реагируя на советы англичан.

Тем не менее британская политика оставалась политикой благожелательного, но холодного нейтралитета. В ноябре 1908 года младотурки послали двух высокопоставленных эмиссаров в Лондон с предложением англо-турецкого союза, к которому, по их мнению, могла присоединиться и Франция. Грей ответил выражением доброй воли британского правительства и предложениями британских советников, которые действительно появились в нескольких министерствах. Но он настоял, что политика Британии должна быть свободной от союзов.

Аналогичная попытка была предпринята в июле 1909 года, после контрреволюции, через турецкую парламентскую делегацию, желающую уравновесить германское влияние. После поражения Турции в Первой Балканской войне «больной человек Европы» был, очевидно, мертв и, как таковой, не подлежал спасению. На Лондонской конференции Грей довел до сведения турецкой делегации малоприятный факт: если младотурки не смогли сохранить Турцию в Европе, никакая другая страна не имеет достаточных мотивов, чтобы сохранять ее для них.

Теперь глаза западных держав были устремлены на саму Европу, на тот новый балканский блок, который сменил Европейскую Турцию и сам по себе должен поддерживаться, в турецких интересах или нет, чтобы сдержать любую угрозу со стороны центральных держав. Таким образом, младотурки убедились, что не могут ожидать западного вмешательства для их спасения, если не могут спасти себя сами. Вместе с тем, хотя они были ослабленными и неплатежеспособными, изолированными и оставленными на милость агрессивных соседей, они видели, что их выживание, как никогда ранее, зависело от защиты и поддержки великой державы.

В июне 1913 года великий визирь Тевфик-паша снова поставил перед Греем вопрос англо-турецкого союза. И снова он был отвергнут на том основании, что, по словам британского посла сэра Люиса Маллета, «союз с Турцией в теперешних обстоятельствах объединит Европу против нас и станет источником слабости и опасности для нас самих и для Турции». Если бы это подразумевало, как предлагал Тевфик, какую-то степень понимания с Тройственным согласием в целом, это было бы воспринято Германией, Австрией и Италией как вызов со стороны Тройственного согласия Тройственному союзу. «Мы одни, — писал Грей, — определенно не сможем поставить Турцию на ноги: когда ее страхи уменьшатся, она станет сопротивляться попыткам реформ и натравливать одну державу на другую, если мы все не будем едины».

Турция, по его мнению, теперь была «больным человеком Азии», и европейские державы должны объединять свои усилия в его азиатских владениях, как раньше в Европе, в своих взаимных интересах. В течение 1913 года Британия, Германия, Австрия, Франция и Италия, без России, вели переговоры с турками и друг с другом, результатом которых могло стать появление в Азиатской Турции зон экономического влияния — это могло привести, если бы планы воплотились в жизнь, к политическому разделу Азиатской Турции, как уже произошло с Европейской. Самым главным результатом, с приближением августа 1914 года, стало подписание удовлетворительного англо-германского соглашения относительно Багдадской железной дороги. Германия сохраняла право ее эксплуатировать, со всеми сопутствующими экономическими последствиями, в Анатолии и Киликии. Но было решено, что она не продвинется дальше запланированного конечного пункта в Басре. Так были сохранены британские имперские интересы в речных долинах Месопотамии и в Персидском заливе.

Но пока подобного соглашения не обсуждалось относительно более важного канала между Азией и Европой. Россия, со своей стороны, была озабочена угрозой проливам в случае войны, которая стала более значимой для Британии и России, теперь союзников, чем это было в прошлом, когда они оставались противоборствующими сторонами. Здесь, по мнению России, главная опасность исходила от Германии. Но эту опасность Британия, надеявшаяся на турецкий нейтралитет, даже не пыталась предотвратить — ну, или почти не пыталась.

В Стамбуле Германия укрепляла свою власть и престиж через посла, барона фон Вангенхайма, который теперь занимал ведущее положение в дипломатии, как фон Сандерс главенствовал на военной сцене. Его новый ранг фельдмаршала и генерального инспектора действительно давал ему более широкие полномочия, чем раньше, и побуждал его претендовать, как и самого посла, на положение «личного представителя» кайзера. Становилось все более очевидно, что Германия со временем планирует захватить контроль над проливами, которые были, как и раньше, ключом к восточному вопросу. Создалась ситуация, требовавшая более смелой дипломатической конфронтации с Германией в интересах Турции, чем Британия, сверхосторожная в своей дипломатии и излишне уверенная в нейтралитете Турции, была готова поддержать.

Но если действия Британии склонялись к негативным, действия России были активно позитивными. Весной 1914 года российский посол в Стамбуле, которого твердо поддерживал Сазонов в Санкт-Петербурге, обсудил с турецкими министрами предложения по заключению соглашения между Россией и Турцией, которое решило бы проблему проливов в интересах обеих стран. Россия обеспечит Турции защиту, которая ей необходима. В случае войны Турция, как союзница России, закроет проливы для всех враждебных стран. В случае победы (как это было уточнено впоследствии) Турция получала германские концессии в Азии и гарантию своих границ.

Предложения русских были с восторгом встречены Талаатом, который в мае 1914 года отправился в Санкт-Петербург, чтобы предложить официальный русско-турецкий союз. В следующем месяце Джемаль поехал в Париж, где предложил, как более эффективный, союз со всеми тремя державами Тройственного согласия. Он получил весьма осторожный ответ, который, по сути, был завуалированным отказом, что все должно зависеть от согласия между ними и Франция не может проявить такую инициативу. На самом деле никакого соглашения так и не появилось. Французы отвергли немедленные территориальные гарантии, которых требовали турки, за счет Балканских государств. Англичане согласились с ними, продолжая настаивать на политике турецкого нейтралитета и оптимистично надеясь, что она будет принята, как отвечающая интересам Турции.

В шестой и последний раз турецкая просьба о союзе с западными державами осталась без ответа. Талаат и Джемаль вернулись в Стамбул с пустыми руками и безутешные из-за неудачи. Вскоре им предстояло прибегнуть к последнему средству — предложению воинственного военного министра триумвирата Энвер-паши. Это была опасная игра вокруг союза с Германией. Сложилась ситуация, не сулившая ничего хорошего ни Российской империи, ни Османской. Европейская война неотвратимо приближалась.

28 июня 1914 года наследник австрийского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд, вместе с супругой, был убит в Сараеве, что в Боснии. Его убийцей стал студент, входивший в тайную террористическую организацию в Сербии, которая выступала против аннексии Австрией Боснии и Герцеговины и за создание, за ее счет, пансербского южнославянского национального государства. Первоначально центральные державы надеялись локализовать возникший из-за этого конфликт. Австрия, получившая карт-бланш от Германии, выдвинула ультиматум Сербии, требуя роспуска южнославянских обществ, и даже предложила для этого свои услуги на сербской территории. Возмущенный ультиматумом сэр Эдвард Грей выразил решительный протест, назвав ультиматум «самым угрожающим документом, который он когда-либо видел, направленный одним независимым государством другому». Он рассмотрел в нем угрозу европейскому миру, предвидя, что «большая европейская война при современных условиях станет катастрофой, для которой предшествующие войны не являлись прецедентом». Однако Австрия отвергла примирительный ответ Белграда и 28 июля объявила войну Сербии.

Вначале Германия не предвидела вмешательства России, которая, по мнению кайзера, на этом этапе не была готова к войне. Вильгельм II не мог понять, до тех пор пока не стало поздно сдер живать Австрию, что любое подчинение Сербии центральным державам вызовет неизбежную реакцию России, поскольку будет роковым для ее влияния на славян Балканского полуострова. Германии было бесполезно настаивать, в ответ на непрекращающиеся предложения Грея о посредничестве, что «ссора Австрии с Сербией являлась чисто австрийской проблемой, к которой Россия не имеет никакого отношения». 31 июля Россия, после предварительного предупреждения Германии, объявила всеобщую мобилизацию. 1 августа Германия объявила войну России. Франция отвергла германское требование нейтралитета и 3 августа вступила в войну. Германские армии вторглись в Бельгию, и Британия, обещавшая защищать нейтралитет Бельгии, 4 августа объявила войну Германии. Так началась, по словам Грея, «одна из величайших катастроф, когда-либо обрушившихся на человечество».

Двумя днями раньше, в основном по инициативе Энвера, был тайно согласован союз между Турцией и Германией. По его условиям турецкое правительство брало на себя обязательство вступить в войну на стороне центральных держав в случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт. 4 августа, еще не зная об этом соглашении, но уже имея сведения, что в Турции началась мобилизация, Грей дал указание своему поверенному в делах в Стамбуле оказать на Турцию давление с требованием соблюдения нейтралитета. «Вы должны, однако, — предостерег он, — соблюдать осторожность и придать вашему требованию характер доброго совета от старейшего друга Турции и избежать впечатления, что мы угрожаем».

Тем не менее Грей, с запозданием осознавший степень германского влияния в Стамбуле, пришел к пониманию, «что Энвер-паша хочет поставить Турцию на сторону Германии и ничто, кроме убийства Энвера, не удержит Турцию от присоединения к Германии». Два других члена триумвирата теперь выступили в поддержку Энвера. После того как Германия предложила союз, Талаат спросил у Джемаля: «Ты сам видишь, что нам нечего ждать от Франции. Отклонишь ли ты предложение Германии, как его отвергла Франция?» На это Джемаль ответил: «Я без колебаний приму любой союз, который вызволит Турцию из ее нынешнего состояния изоляции». При этом он предпочел бы как можно дольше откладывать ее вступление в войну, чтобы выиграть время для завершения длительного процесса мобилизации. Немцы согласились с этим, и турецкое правительство, союзнические обязательства которого по-прежнему оставались в тайне, объявило о нейтралитете, который подкрепит всеобщая мобилизация.

Тем временем турецкое общественное мнение было откровенно возмущено Британией, когда в начале европейской войны ее правительство реквизировало два военных корабля, «Султан Осман» и «Решадие», которые строились или перестраивались для Турции на британских судоверфях. Британия, уже вступившая в войну, могла предъявить все права на эти корабли, которые в руках турок становились угрозой балансу военно-морских сил на Черном море и за которые была обещана солидная компенсация размером семь с половиной миллионов фунтов стерлингов. Но их покупке во многом помогли народные пожертвования в ходе общенациональной кампании стимулирования поддержки турецкого флота. Чиновники для этой патриотической цели отдавали часть жалованья, и последний платеж был сделан совсем недавно. Порта обвинила Британию в нарушении международного права, общественность обвинила ее в элементарном воровстве, а прогерманская газета обрушила на нее «тысячу проклятий».

Инцидент облегчил задачу триумвирата в переключении симпатий общественности с Британии на Германию и в примирении турецкого народа с мобилизацией. Их задача стала еще легче, когда 10 августа два германских военных корабля, «Гебен» и «Бреслау», крейсировавшие в Средиземном море накануне войны, оторвались от преследовавшей их британской эскадры, появились у входа в Дарданеллы и запросили разрешение на вход. Под давлением германской военной миссии это разрешение было дано Энвером, и два корабля нашли убежище в проливах. Он также согласился, чтобы форты открыли огонь, если британские военные корабли попытаются продолжить преследование. Объявляя об этой новости своим коллегам, Энвер воскликнул: «Нам рожден сын!»

Послы стран-союзниц заявили протест по поводу этого нарушения Турцией международных договоров. Но уже на следующий день было объявлено, что корабли «проданы» Турции. Джемаль информировал прессу, что они займут место двух кораблей, которые вероломная Британия украла у Турции. Условием «продажи» было то, что командовавший кораблями германский адмирал Сушон сменит британского адмирала Лимпуса в качестве командующего турецким флотом. Так два германских корабля, переименованные в «Явуз» и «Мидилли», с экипажами, надевшими турецкие фески, отправились в Мраморное море с турецкими вымпелами на мачтах и бросили якоря напротив Стамбула. Там несколькими днями позже корабли были церемонно осмотрены султаном вместе с остальным турецким флотом, после чего была проведена регата у Принцевых островов, вызвавшая восторженный энтузиазм жителей Стамбула.

Не имея сил противостоять подобному политическому давлению со стороны морского министерства, британский адмирал Лимпус покинул флагманский корабль, и вскоре ни одного британского офицера не осталось на турецких кораблях. Адмирал Сушон был официально объявлен командующим военно-морским флотом. Германия добилась впечатляющих достижений как открытый друг турецкого народа. В последовавшие недели иностранные послы не добились успеха в требовании интернирования и репатриации экипажей германских кораблей, которые теперь фактически вошли в состав турецкого флота, а британская военно-морская миссия несколькими неделями позже прекратила свою деятельность. Когда Джавид-бей сообщил своему высокопоставленному другу из Бельгии плохую новость о том, что немцы вошли в Брюссель, бельгиец, указав на два стоявших на рейде корабля, ответил такой же плохой вестью: «Немцы захватили Турцию».

Предвидя, что турки теперь недолго будут оставаться нейтральными, Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства, хотел, чтобы британская эскадра огнем проложила свой путь через проливы и потопила два германских корабля в Мраморном море. Но коллеги отклонили его предложение. Тогда, после консультаций с лордом Китченером (новым военным министром), он предложил план захвата Галлиполийского полуострова с помощью войск, обещанных греками, и требовал, чтобы Грей получил такую же помощь от русских. Но у тех не было свободных войск. Король Константин (супруга которого была сестрой кайзера) теперь объявил, что греки начнут наступление, только если первыми атакуют турки, и Черчилль был убежден советниками, что морская атака без сухопутных войск обречена на неудачу. В результате на какое-то время проект был отложен.

Последовала некая неопределенная фаза, которая не была ни войной, ни миром. Турки находились теперь в выгодном положении и имели возможность вести дипломатический флирт с обеими сторонами, умело натравливая друг на друга страны Тройственного союза и Тройственного согласия. 16 августа Россия, опасаясь закрытия проливов в случае враждебной позиции Турции, присоединилась к Британии и Франции в предложении гарантий турецкого нейтралитета и территориальной целостности. Но это ничего не дало. Осмелевшие турки потребовали в обмен на нейтралитет таких гарантий и уступок, какие союзники не могли принять, — полной отмены капитуляций, возвращение Британией реквизированных турецких военных кораблей, возвращения островов в Эгейском море и территорий в Западной Фракии. Когда две недели спустя было внесено пересмотренное предложение, сообщения о решающей германской победе во Франции исключили любое подобное урегулирование.

Несомненно, большинство турецкого кабинета и наверняка палата депутатов все еще были благосклонны и не вполне доверяли или недооценивали воинственное меньшинство с его прогерманской политикой. Но в последующие два месяца смещение в направлении войны стало безошибочным. Оно было достаточно очевидным для сэра Эдварда Грея, дипломатия которого теперь свелась к двойной ограниченной цели. Во-первых, вступление Турции в войну, независимо от того, можно или нельзя его в конце концов предотвратить, должно быть любой ценой максимально отсрочено. Лорд Китченер настаивал, что Турцию следует удерживать в состоянии нейтралитета или, в крайнем случае, в состоянии мира с Британией, пока имперские войска из Индии не будут безопасно доставлены по Суэцкому каналу. Во-вторых, Грей стремился сделать так, чтобы, если худшее все-таки произойдет, оно явилось неспровоцированной агрессией Турции и не было виной Британии. Обе его цели были достигнуты. Войска из Индии достигли Египта и Средиземного моря, по пути во Францию, в безопасности.

27 сентября британская морская эскадра, стоявшая у входа в Дарданеллы, приказала турецкому торпедному катеру повернуть назад. Это действие дало немцам желанный предлог, чтобы настаивать на закрытии проливов для иностранного судоходства. Энвер отдал распоряжение о постановке мин. К этому времени в столице находилось уже несколько тысяч немцев. Послы Германии и Австрии стали решительно настаивать на выступлении Турции против стран Антанты. 11 октября Энвер и Талаат дали обещание вооруженного вмешательства в обмен на значительный заем из Германии. Бывшие «Гебен» и «Бреслау» под командованием адмирала Сушона под видом «маневров» вышли в Черное море, как бы стремясь спровоцировать русских, дав им casus belli.

Наконец 28 октября германский адмирал вывел мощную турецкую эскадру в Черное море, подчиняясь секретному приказу Энвера, который тот скрыл от своих коллег-министров: «Турецкий флот должен силой обеспечить свое господство в Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его на месте, без объявления войны». Без предупреждения турецкий флот обстрелял русские порты Одессу, Севастополь и Новороссийск и потопил несколько русских судов. «Никогда, — таков был вердикт Грея, — не имело места более безответственное, необоснованное и неспровоцированное нападение одной страны на другую». К 5 ноября Британия, Россия и Франция объявили войну Османской империи.

Катастрофический исход теперь стал неизбежным. На начальной стадии Британия еще могла убедить Турцию, используй она более решительную дипломатию, проводить политику нейтралитета. По логике вещей такая политика, безусловно, была в интересах Турции и всех ее союзников. После катастрофических поражений в недавних Балканских войнах Турция больше всего нуждалась в мирной передышке, чтобы восстановить и увеличить военную мощь, поддержать равновесие между союзниками и центральными державами и понаблюдать за развитием событий, прежде чем решить, вмешиваться ли в конфликт и на чьей стороне. Этот довод тщетно пытался втолковать Энверу в середине июля Мустафа Кемаль, которого тот направил в Болгарию в качестве военного атташе. Он решительно возражал против любого союза с Германией на том основании, что, если Германия выиграет войну, она сделает из Турции сателлита. Если же она войну проиграет — а он был уверен, что так и будет, — Турция потеряет все. Подобных разумных взглядов придерживались и другие юнионисты. Но настроение турок в целом, которое умело использовал Энвер и недооценивал британский посол, все еще веривший в умеренность, больше не было склонно внимать гласу рассудка.

Униженная последними поражениями, понимая свою слабость перед врагами, новыми и старыми, Турция испытывала психологический страх перед изоляцией. Более того, она верила, что политика нейтралитета может привести только к конечному разделу ее территорий между великими державами. Покинутый — это теперь представлялось очевидным — прежними западными союзниками турецкий народ был готов с покорностью, если не со всеобщим воодушевлением, обратиться к новому союзу с Германией.

Таков был климат общественных настроений, в котором Энвер-паша приступил к своей безрассудной игре. Узнав новость об этом, Джавид-бей, всегда отличавшийся умеренностью, вышел из правительства младотурок, произнеся на прощание судьбоносную фразу: «Даже если мы победим, это будет нашей погибелью».

Итак, после шести веков существования наступила последняя роковая стадия упадка и гибели Османской империи. Война для османов началась плохо. Во-первых, в 1914 году импульсивный Энвер-паша потерял почти всю турецкую армию во время недальновидной зимней кампании против русских на Кавказе. Затем Джемаль-паша, губернатор Сирии, желавший завоевать Египет, направил экспедиционный корпус через безводную Синайскую пустыню к Суэцкому каналу. Остановленный на берегах канала заранее предупрежденными войсками англичан, корпус был вынужден повернуть в обратный путь через пустыню, к своей штаб-квартире в Беэр-Шеве.

В начале 1915 года русские, испытывавшие нехватку боеприпасов и к этому времени уже отрезанные от путей снабжения по Средиземноморью турецким контролем над Босфором, через великого князя Николая обратились к Британии за помощью — им надо было освободиться от давления турок. Это привело к возрождению ранее выдвигавшегося Уинстоном Черчиллем плана организации экспедиции к Дарданеллам. Чтобы обеспечить боеспособность русских, было предложено силой проложить путь по проливам в Мраморное море и к Стамбулу. Черчилль планировал это как чисто морскую операцию, с сухопутными войсками, находящимися в резерве. Эта перспектива вызвала у турок, традиционно испытывавших уважение к морскому могуществу англичан, состояние ужаса. Они боялись третьего и окончательного поражения, которое могло быстро последовать за поражениями на Кавказе и Суэце.

Но из-за штабных разногласий и благодаря главным образом лорду Китченеру основной аспект кампании сместился с морского на сухопутный вариант. Теперь это была не атака военно-морскими силами на проливы, а наземное вторжение на Галлиполийский полуостров. К концу 1915 года вторжение вылилось в два дорогостоящих наступления, которые привели к британскому отступлению и обеспечили туркам решительную и совершенно непредвиденную победу. Заслуга в этом принадлежала в основном умелому руководству Мустафы Кемаля, который показал себя командиром, способным встать на один уровень с полководцами османского имперского прошлого.

Неудача Британии в Галлиполи дала триумвирату младотурок время на передышку, предоставив возможность свободно и без иностранного вмешательства проводить продуманную внутреннюю политику полного уничтожения армянского народа. Близость их поселений к русскому фронту на Кавказе давала удобный предлог для преследований армян в масштабах, намного превосходящих зверства Абдул Хамида. Из миллиона армян, подвергшихся депортации и убийствам, более половины погибли.

В 1916 году русские вернулись к наступлению на Кавказском фронте, захватив крепость Эрзурум и использовав ее в качестве базы для вторжения в Анатолию и в порт Трабзон, господствовавший над морскими путями Черного моря. Их наступление прервано в марте 1917 года началом русской революции. Это спасло турок от поражения в Азии и даровало им дополнительную передышку. Но турецкие армии стремительно редели из-за дезертиров, которые исчислялись уже сотнями тысяч. А пути подвоза были близки к полному развалу.

Багдад пал перед союзниками, и британские войска продвигались вверх по долине Тигра во внутренние районы Ирака. Тем временем в османских рядах появился враг в лице арабов, которые подняли бунт в Хиджазе — во имя арабской независимости против турецкого господства. Беспорядки распространились на все арабские земли и оказали глубокое влияние на исход войны и ее последствия.

Теперь, осенью 1918 года, наступил последний час, когда войска союзников, захватившие Иерусалим, приготовились к заключительному молниеносному наступлению на Палестинском фронте под командованием генерала Алленби. Этот поход, по выражению арабского историка, должен был вымести турок из Сирии, «подобно чертополоху под напором ветра». И вновь турецким героем кампании стал Мустафа Кемаль, который после безукоризненного стратегического отступления к высотам над Алеппо был назначен командиром остатков турецких войск, теперь оборонявших землю самой Турции, естественным рубежом которой был этот район. Турки оставались непобежденными, когда пришло сообщение о подписании 30 октября 1918 года перемирия между Британией и Турцией. И Мустафа Кемаль в конце кампании остался единственным турецким командиром, не потерпевшим поражения. За его спиной лежали земли Анатолии, колыбели турецкого народа, где самого Мустафу Кемаля и его народ ждала его будущая судьба.

Лидеры младотурецкого триумвирата отправились в изгнание, где все они умерли насильственной смертью. Союзники, вскоре занявшие Стамбул, разработали на Парижской мирной конференции планы не только расчленения Османской империи, но и раздела ее анатолийского сердца между Францией, Италией и Грецией. Турецкому государству осталось лишь несколько внутренних провинций.

Истинный борец за права своей страны, Мустафа Кемаль сумел получить в Анатолии официальный пост. Здесь при поддержке командиров двух турецких армий он организовал движение национального сопротивления союзникам и условиям мира, которые те стремились навязать. Одерживавший победы в течение трех лет, сначала в гражданской войне против войск султана, а затем в войне за независимость с целью изгнания греков, Мустафа Кемаль сумел-таки освободить отчизну турок от иностранной оккупации. Он созвал свой собственный националистический парламент в Ангоре. И наконец на новой мирной конференции в Лозанне он добился от союзников установления новых границ, каких требовал для Турции, тем самым сохранив в неприкосновенности Анатолийскую колыбель и полосу турецкой земли в Европе, которая включала Адрианополь (теперь Эдирне).

Упразднив султанат и отправив последнего султана Мехмеда VI в изгнание, Мустафа Кемаль провозгласил 29 октября 1923 года Турецкую республику. В таком виде Турция после ее гибели в качестве мировой империи должна была выжить и процветать — как национальное государство.

Так наступила новая фаза в истории турецкого народа, сменившая старую.

Эпилог

Османская империя была одной из величайших мировых империй в истории. Она стала последней по времени и самой крупной по масштабам из четырех ближневосточных империй — после персидской, римской и арабской — и в течение длительного периода времени наслаждалась единством на обширном пространстве, где встречаются моря и сходятся континенты. Явившись новой жизненной силой с востока, она внесла двойной вклад в историю. Во-первых, ее ранние султаны возродили и заново объединили ислам на азиатских землях, во-вторых, имперская Османская династия возродила европейские территории восточного христианства. Являясь агентами целостности, неразрывности, объединив Восток и Запад, османы заполнили пустоту, оставшуюся после распада Арабской империи в Азии и Византийской империи в Европе, развив в ней новую османскую цивилизацию.

Относительно Османской империи можно выделить три отдельных аспекта. Во-первых, это было по своей сути турецкое государство: им управляла турецкая династия, язык был турецким, оно уходило корнями в племенные сообщества Туркестана, обладавшее духом этнической солидарности и собственными особенными символами и обычаями. Оно было связано, благодаря естественному пониманию авторитета, строгому чувству порядка и дисциплины, умению и приспособляемости в организации управления, которое отражало внутренние резервы турок как кочевого сообщества.

Но это было также исламское государство, опирающееся не на национальные различия, а на чувство общности между мусульманами и уважения к их общим институтам. Османский султан правил в рамках священного закона и с глубоким почитанием высоких принципов ислама, через официальную иерархию улемы, обязанности и ответственности которой были определены с присущим туркам чувством порядка и ясности.

Однако, несмотря на турецкую сплоченность и мусульманскую структуру, Османское государство являлось прежде всего мировой империей. Она раскинулась настолько широко, что включала бесчисленные разрозненные национальные, социальные и, особенно, религиозные сообщества, жившие в городах и сельской местности, в горах и на речных долинах, на плодородных равнинах и в пустынях. В течение долгого времени Византийскую империю разрывали на части религиозные споры между католической и ортодоксальной церковью, латинянами и греками, папой и императором. С падением Константинополя именно османский завоеватель, несмотря на свою принадлежность чужой вере и культуре, восстановил порядок и мир для ортодоксального христианства, став не только хозяином, но и открытым активным защитником, и многие его сторонники предпочли правление мусульманского падишаха «рабству латинского папы». Для меньшинств были сформированы, путем делегирования части полномочий от центральной власти, отдельные этнические, социальные и религиозные сообщества, имеющие право управлять, в рамках государства, своими собственными делами и сохранять в гармоничном сосуществовании свои идентичности.

Здесь благодаря просвещенному правлению османского завоевателя закладывались основы долгожданного восстановления ортодоксального христианского общества. Греческий вселенский патриарх, с его подразумеваемым главенством над другими ортодоксальными церквями, именно при османах подошел ближе к всемирной власти, чем даже при Византийской империи. Здесь в отношениях между мусульманами и христианами царил Pax Ottomanica (Османский мир), в принципах которого проявляется сходство между Османской и Римской империями. Ради своего Romana римляне проявляли аналогичную терпимость к чужеземцам в своих границах, часто давая им римское гражданство и поощряя обратить свои способности на благо империи и свое собственное.

Именно такая традиция, преобладавшая в исламском мире, была унаследована и обращена на практические цели родом Османов. Его империя никоим образом не была национальной, но являлась династической и многонациональной. Жившие в ней разные люди, будь то турки либо какие-то иные, мусульмане, христиане или евреи, были помимо всего прочего османами, частичками единого политического образования, которое выходило за рамки таких понятий, как нация, религия и национальность. Османская империя, единственная в свое время, признавала все три монотеистические религии.

Стремясь более эффективно использовать служение покоренного ими христианского населения, османы развили уникальную систему государственной службы, основанную на использовании домашних рабов, бывших личной собственностью султана. Отражая те принципы рабства, которым турки сами подчинялись в других краях на ранних этапах своей истории и при которых процветали, появился правящий институт, состоявший из христианских рабов. Захваченные в плен в бою, рекрутированные путем набора, купленные на рынке, подаренные султану или добровольно поступившие к нему на службу, они подлежали обращению в ислам, принимали обет безбрачия, разлучались с семьями и отказывались от любой собственности. Вознаграждением за это было всестороннее образование и подготовка в спартанском духе в дворцовой школе для пажей. Выпускники могли осознанно выбрать такую карьеру на государственной службе, которая наилучшим образом отвечала их талантам, открывая возможности для продвижения на высшие государственные посты. По сути, это означало правление при посредстве завоеванных в интересах завоевателя. Каким бы противоестественным ни выглядело такое порабощение в глазах Запада, оно оказалось в собственном контексте просвещенной и практичной формулой для полного использования личных качеств и мастерства молодых христианских подданных султана к выгоде империи и, на самом деле, даже самих рабов. Они вскоре пришли не к ненависти, а к высокой оценке своего принудительного статуса за привилегии, которые он им давал и которые не полагались мусульманам по рождению. Лишенные своих семей, чтобы стать частью «семьи» султана, они постепенно развились в ненаследственный правящий класс, основанный на принципах одной только меритократии.

Это была элита, которая на протяжении первых веков существования империи помогала обеспечить власть и гарантировать стабильность Османской династии, освобождая государство от разрушительной вражды и сил непотизма любой наследственной аристократии мусульманского происхождения. Более того, сами султаны перестали, как правило, заключать законные и династические браки, вместо этого производя потомство с помощью женщин из числа своих дворцовых рабынь, содержавшихся в гареме, и в результате, к лучшему или к худшему, добавляя в вены Османской династии смешанную кровь.

На ранних стадиях применение османской рабской силы ограничивалось военной областью, с набором юных христианских пленников в корпус янычар. Тщательно отбираемые по своим физическим данным, юные христиане готовились и воспитывались как сила, служащая лично султану сначала в качестве личной охраны, затем, после увеличения рядов, в качестве пехоты, которая стала ядром османских армий и основой ее стойкости в бою. Она дополнила кавалерийские части, состоявшие из мусульман по происхождению, сипахов, набиравшихся на ленной основе, которые составляли головной отряд в наступлении османской армии во время сражения. Завершающей частью войска была артиллерия, стрелявшая с помощью дымного пороха, как никогда ранее на Востоке, и нерегулярные отряды новобранцев. Вместе эти части превращали османскую армию в крупную современную военную силу, хорошо обученную, хорошо вооруженную, хорошо организованную и дисциплинированную, которая намного превосходила любую европейскую армию своего времени сплоченностью командования, силой оружия и стойкостью своего боевого духа.

Она всегда находилась под личным управлением султана, обладающего прирожденными качествами воина, который командовал и воодушевлял свои войска на поле боя. Османская армия продолжала свои завоевания на протяжении двух с половиной веков, построив на двух фронтах и трех континентах империю, которая протянулась на восток через Азию до Персидского залива; на юг, в Африку, через Египет, к Красному морю и за его пределы; на запад через Балканы и Дунай на большую часть Восточной Европы, чтобы быть остановленной только на рубежах самой Центральной Европы. Наконец, на море Османская империя стала господствовать над всем Средиземным морем и протяженной полосой североафриканского побережья, таким образом соединив своими морскими путями Атлантику с Индийским океаном.

Впервые в истории Восток с его институтами проник на Запад так глубоко, чтобы оказать на него реальное воздействие в качестве объединяющей силы важной части Европы. Там, где до них потерпели неудачу персы и арабы, османы стали триумфаторами, поднявшись благодаря совершенному владению оружием и внутренне присущим качествам порядка и организации до уровня имперской державы, занявшей высокое положение в мире того времени. Уважаемые и ценимые еще больше за искусство дипломатии, османы стали неотъемлемой частью в балансе сил имперской Европы эпохи Ренессанса. Сильная своим единством, Османская империя в совершенстве владела искусством манипулирования расколотыми силами Запада. Такой была Османская империя на пике своего могущества — при Сулеймане Великолепном — Законодателе, последнем и величайшем в ряду десяти великих правивших султанов.

Но вершина, достигнутая империей, очень скоро превратилась в переломный момент. Двадцать пять султанов совсем иного масштаба, сменяя друг друга, правили после Сулеймана. Под их неустойчивым правлением Османская империя была вынуждена выживать, с переменным успехом, на протяжении трех с половиной столетий. Но это была уже не та империя. Она пребывала в постоянной агонии упадка, который, несмотря на кратковременные периоды передышек и проблески временного восстановления, оказался необратимым. В прошлом империя зависела, по существу, от абсолютной суверенной власти султана, имеющего желание и способность править. Теперь султаны в основном этими качествами не обладали, более склонные к развлечениям гарема, женщины которого, султанши, нередко становились реальной правящей силой за их спинами.

Наследник трона больше не посылался губернатором в провинцию, чтобы там набраться опыта ведения государственных дел. Больше никогда — за редкими исключениями — султан не командовал своими войсками на поле боя. Теперь он вообще редко покидал стены Сераля, а его наследники, как правило, из поколения в поколение лишались контактов с внешним миром и заключались в «Клетку», что в итоге делало их неспособными к управлению государством. Эта слабость совпала с колебанием маятника истории в части военного могущества османов.

Османские армии после длительного периода войны на два фронта против врагов, которым они еще могли нанести поражение, но уже не покоряли, достигли пределов экспансии, практически больше не имея областей для завоеваний. Военное течение спустя три века вновь повернуло против Востока, благодаря растущей промышленной и экономической мощи, а также техническому прогрессу Запада в области военного дела. С этим Восток с его фатальной консервативностью традиций, к тому же теперь не имеющий грамотного руководства, не мог конкурировать и сменил наступательную роль на оборонительную.

Более того, Османская империя, казну которой опустошили огромные расходы на вооружение как для наземных, так и для морских сил, вскоре после смерти Сулеймана была поражена сильнейшим экономическим кризисом, который затронул большинство Средиземноморских стран. Возникший из-за притока через Атлантику испано-американского золота, он вызвал обесценивание турецкой серебряной монеты, что привело к высокому уровню инфляции. В свою очередь инфляция удвоила цены и повысила уровень налогообложения.

За прошедшее столетие население империи удвоилось, следствием чего стала, в отсутствие новых завоеваний, нехватка земли для расселения и широкомасштабная безработица. Это не только создало безземельное крестьянство, но и вызвало недовольство среди нерегулярных войск, не получавших жалованья в мирное время, которым теперь, чтобы выжить, приходилось разбойничать. Волна недовольства коснулась и сипахов, имеющих земельные наделы кавалеристов, которые постепенно стали устаревшей, ненужной силой, в связи с появлением современных технических средств ведения военных действий и возросшей потребностью в вооруженной пехоте. Часто лишаемые своих земель, они с готовностью объединились с другими безземельными мятежниками для участия в череде восстаний в Анатолии, возглавляемых местными племенными вождями.

В отсутствие сильной центральной власти в эти восстания втягивалась значительная часть крестьянства, которая бросала необработанными обширные участки земли. Одновременно большие территории присваивалась новым классом наследственных землевладельцев, зачастую проживающих в городах. Развитие подобных земельных владений вызвало радикальные изменения в традиционной османской системе распределения земель. Оно породило угрожающий дисбаланс в социальной и административной структуре империи, той империи, какой ее задумали и развивали предки Сулеймана. Дисбаланс вызвал смещение власти от центра к землевладельцам и к таким силам на местах, как «хозяева долин» и племенные шейхи в горах. Этот процесс не смог изменить ни один султан.

Более фундаментальным по своим последствиям было ослабление правящего института в самом центре империи. До этого состоявший из рабов султана, наглухо закрытый для всех подданных мусульманского происхождения, он, таким образом, оставался свободным от заражения наследственных привилегий. Но время шло, империя увеличивалась в размерах, росло ее население, и подобная исключительная система неизбежно стала вызывать возмущение мусульманского дворянства. Как полноправные граждане, верные сторонники государства и неутомимые борцы за веру, они требовали для себя права стать по-настоящему привилегированным сообществом, претендующим на свою долю в управлении и допуск ко двору.

Результатом давления на ряд нерешительных султанов стала доступность официальных должностей в службе султана для всех свободных мусульман с правом передачи по наследству своих постов сыновьями. Это привело к постепенному размыву и окончательному исчезновению рабов султана, которые на протяжении веков завоеваний обеспечивали империю администрацией из преданных ему государственных служащих. Но, ведя отсчет от Средних веков, эта система с присущей ей жесткостью пережила свое время. Более сильный и проницательный султан среди преемников Сулеймана, действуя продуманно и разборчиво, вполне мог сделать изменения более гибкими, тем самым попытавшись сохранить наиболее ценные качества существующей системы. Но такового не нашлось, и сфера управления очень скоро превратилась в раздутую и неповоротливую бюрократическую машину, пораженную интригами и коррупцией. Ограниченная только собственными интересами, османская бюрократия стала такой же жесткой, как намного более позитивные режимы далекого прошлого.

Еще более важный вопрос — разбавление и раздувание корпуса янычар. Теперь в его ряды были допущены свободные мусульмане, которые были вольны жениться и имели право на зачисление в корпус своих сыновей. На протяжении последней четверти XVI века численность корпуса увеличилась с двенадцати до более чем ста тысяч человек. Многие из янычар теперь зарабатывали себе на жизнь, занимаясь коммерцией, как гражданские ремесленники, дополняя жалованье доходами от торговли готовыми изделиями.

Эта перемена в их эксклюзивном составе подорвала дух командной солидарности, в военное время, и самодисциплины. В периоды мира, которые теперь случались чаще, янычары постепенно превратились в подрывающую государственные устои, мятежную силу, которую центральное правительство подчас было не в состоянии контролировать. Помимо этого янычары стали постоянной угрозой для христианского крестьянского населения, которое они были обязаны защищать, но вместо этого нередко грабили. На протяжении двух последующих веков они становились все более беспокойными, подрывая своими мятежами внутреннюю безопасность страны, тогда как на поле боя их боевые качества резко снизились из-за отсутствия сплоченности и дисциплины.

Во второй половине XVII века, когда Европа пребывала в состоянии междоусобной войны, Османская империя переживала период восстановления при «династии» великих визирей Кепрюлю, албанцев по происхождению, которым три султана подряд делегировали значительную часть своей власти. Это позволило Кепрюлю искоренить коррупцию и несправедливость, восстановить платежеспособность казны, подавить восстания в Анатолии и других местах и попытаться обеспечить хотя бы некоторое восстановление боеспособности вооруженных сил. Хотя периодов непрерывного правления дельных великих визирей, таких как Кепрюлю, больше не было, периодическое появление отдельных великих визирей их уровня, обычно при более или менее ответственном султане и при поддержке высшей бюрократии, все еще защищало на какое-то время авторитет правящего института. Точно так же, через религиозные институты, мудрый великий муфтий мог вполне эффективно поддержать авторитет ислама. При сохранении в какой бы то ни было форме этих двух традиционных столпов структура Османского государства, даже приходя в упадок, продолжала существовать. Даже усиление коррупции способствовало появлению широкой заинтересованности в продлении его существования.

Тем временем в глазах Европы в конце XVII века по престижу империи на поле боя был нанесен тяжелый удар, посредством унизительного поражения турецкой армии во время второй осады Вены и последовавших за ней кампаниях. Осада была предпринята тщеславным и некомпетентным великим визирем, зятем безответственного султана, который в своем безмерном честолюбии стремился превзойти самого великого Сулеймана. Она закончилась провалом из-за множества военных ошибок, которые покрыли позором многолетнюю военную славу османов. После разгрома янычар турецкая армия не устояла перед армией более дисциплинированного противника, распавшись на бегущие в панике толпы, что напоминало времена Крестовых походов прошлого, когда в беспорядочное бегство были обращены христиане. Европа ликовала по поводу этого очевидного изменения ситуации, видя в этом смертельный удар по туркам-мусульманам — угрозе народам христианского мира. Раз и навсегда развеялся миф об османском могуществе. Это падение знаменовало для Османской империи первую из серии территориальных потерь, которые, после следующих поражений, сопровождавшихся унизительными договорами, продолжались через определенные промежутки времени вплоть до XX века.

А пока, с начала XVIII века, новая имперская держава стала угрожать и Востоку, и Западу. Это была Россия Петра Великого. Столь же абсолютный суверен, что и султаны в годы расцвета Османской империи, царь благодаря своим личным усилиям создал, что султанам теперь уже не удавалось сделать, современную профессиональную армию, оснащенную западным оружием, с помощью которой русский царь стремился завоевать едва ли не весь мир. Парадоксально, но эта новая угроза агрессии продлила существование Османской империи.

Как и в прежние времена своего могущества, Османская империя обеспечивала равновесие сил внутри самой Европы. В своей слабости она стала жизненно важной для баланса сил между европейскими державами и Россией. Империя султана должна была любой ценой поддерживаться в качестве буфера против царя. Это обстоятельство привело к глубоким переменам, по мере того как османы, зависевшие теперь не от силы оружия, а от переговоров за столом конференций, сблизились с теми западными державами, в чьей поддержке, в духе взаимных интересов, Турция теперь нуждалась. В результате Османская империя стала ключевым элементом в дипломатии, как прежде в войне.

Традиционно замкнутые в отношении к иностранцам, османы теперь были вынуждены организовать иностранную службу, составленную из чиновников, владеющих искусством дипломатии. В то время немногие турки, будь они мусульманского или христианского происхождения, обладали знанием европейских языков или какими-либо значимыми познаниями о внешнем мире. Следовательно, султану пришлось привлечь своих христианских подданных — греков, по большей части фанариотов. Только они, благодаря торговле и мореплаванию, имели опыт общения с западным миром, знали его языки, обычаи и привычки. Теперь наиболее способные из них были назначены султаном на высшие государственные посты, тем самым приобретя часть политической власти в управлении и контроле над империей.

Первым из них был драгоман, или переводчик при Порте, который фактически действовал как министр иностранных дел. Другие греки-христиане стали послами или губернаторами автономных провинций, обеспечив эффективную смену для ранних обращенных христиан из султанского окружения. На эти и другие посты администрация теперь ставила свободных христиан, работавших в партнерстве со свободными мусульманами. Так османы, умевшие приспосабливаться к новой обстановке, продолжали поддерживать те гибкие принципы, с помощью которых служение всех подданных, независимо от национальностей или религий, могло быть обращено на пользу государства.

В конце XVIII века империя потерпела еще одно унизительное поражение на поле боля, на этот раз в долгой войне с русскими, которые в ходе боевых действий проникли своим флотом в восточную часть Средиземноморья и высадились в Греции и Бейруте. Затем последовало вторжение Наполеона в Египет и турецкий союз с Британией и Россией, с целью выдворить его войска из этой процветающей провинции. После этого европейское влияние в Порте стало активным и главенствующим. Во-первых, оно помогло остановить распад империи; во-вторых, давление европейцев заставило османское правительство провести реформы и улучшить условия своих христианских подданных.

Итак, XIX столетие стало веком реформ. Первым султаном-реформатором, имевшим перед глазами пример Французской революции и ее военных последствий, стал Селим III, который экспериментировал с новой моделью армии, вооруженной по западным стандартам и обученной западными офицерами. Но он был смещен из-за личной заинтересованности янычар и в конце концов лишился жизни. Двадцатью годами позже корпус янычар был ликвидирован безжалостными действиями его преемника Махмуда II, который благодаря этому вошел в современную османскую историю как великий реформатор.

Целью его работы, а также действий его помощников-реформаторов стало создание современной армии и восстановление власти центрального правительства в провинциях. Они также стремились создать новые институты администрации и светского права и наконец гарантировать равные права и блага современной европеизированной «цивилизации», рациональной и прогрессивной, всем подданным султана. Ее результатом стала великая хартия реформ, Танзимат, которая служила моделью для внутренних реформ на протяжении всего XIX века.

Задачей хартии была трансформация Османского государства в течение чуть более чем полувека из средневекового общества, каковым оно было пять веков, в современное либеральное государство, основанное на принципах конституционного Запада. Стремясь смягчить абсолютизм нормами правосудия, сдерживающим влиянием ответственной бюрократии и преимуществами представительского правления, Танзимат тем не менее на пути своего внедрения сталкивался с многочисленными трудностями. Его раздирали противоречия между благими намерениями одного султана и недобрыми намерениями другого, так же как невозможность найти равновесие между консервативными религиозными институтами улемы и прогрессивными светскими устремлениями растущей интеллектуальной элиты.

Но за пятьдесят лет все же были достигнуты существенные изменения в управлении и правосудии, были проведены реформы во многих провинциях и достигнуты некоторые улучшения в положении немусульманских подданных. В 1870-х годах даже имел место недолгий период конституционного правления на парламентской основе. Потом произошел возврат к абсолютному деспотизму. Это было при султане Абдул Хамиде. Тем не менее этому автократу следует отдать должное за то, что он расширил и усовершенствовал систему образования, дав возможность новым идеям и социальным концепциям укорениться на благо будущих поколений. По иронии судьбы сам султан от этого ничего не выгадал — он был смещен революционерами-младотурками.

Тем временем распад империи ускорился перед растущими силами европейского национализма. После греческой войны за независимость начала быстро набирать силу концепция, чуждая принципам династической многонациональной империи, а значит, активно угрожающая владениям султана. Поощряемая Западом по либеральным мотивам и используемая русскими в своих целях, она вылилась в Балканские войны начала ХХ века и последующую потерю, с превращением османских провинций в независимые государства, практически всех турецких территорий в Европе. До этого времени османы, особенно на конгрессе в Берлине, поддерживали западные державы в противовес России — «больному человеку Европы». Но теперь этого не было. Отсюда заключение союза с Германией в Первой мировой войне, которая положила конец Османской империи.

Но Турция, исчезнув как империя, уцелела как нация. Величайшим из всех средневосточных национальных лидеров стал Кемаль Ататюрк, который, опережая своих современников-младотурок, с юности придерживался реалистичного убеждения, что дни империй сочтены и настало время национальных государств. Теперь, когда его сограждане-турки доказали свою готовность сражаться под его руководством за выживание нации на земле своих предков, он сумел основать государство-преемника Османской империи — Турецкую республику. Его целью было возрождение сильного здорового тела путем ампутации отдаленных конечностей и полного отказа от имперской экспансии. Расположившаяся на территории Малой Азии, сравнимой с той, что занимали ее предки-сельджуки, современная Турция за прошедшую половину сумбурного столетия доказала, что является стабильным государством-преемником последней средневосточной империи.

Внутри ее более компактных границ сохраняется высокая степень преемственности между республикой и породившей ее империей. Это не исламское, но и не мировое, а турецкое по своей сути государство, построенное на принципах либеральных и конституционных перемен, рожденных Танзиматом, доведенных до логического завершения секуляризацией, которую новые поколения турок стремились воплотить в жизнь начиная с XIX века.

Ее современные правители являются живыми продуктами века реформ, достигшими зрелости посредством эволюции правящей элиты, которая вышла из среднего класса военных и профессионалов. Ее главным импульсом была вновь обретенная гордость своим национальным наследием. В своей новой светской идентичности турецкая нация совмещает традиционные культуры Востока и Запада, поддерживая элемент относительной стабильности и равновесия в беспокойном регионе Среднего Востока. Ее создатель, новый «отец турок» Кемаль Ататюрк, по праву удостоенный высокого звания гази, является достойным наследником священного воина, прародителя турок султана Османа.

Избранная библиография

Cahen, Claude, Pre-Ottoman Turkey, London, 1968.

Cantemir, Dimitrie, The History of the Growth and Decay of the Ottoman Empire (trans. by N. Tindal), London, 1734.

Creasy, Edward S., History of the Ottoman Turks, London, 1854 (reprinted Beirut, 1963).

Eliot, Sir Charles, Turkey in Europe, London, 1900 (reprinted London, 1965).

Encyclopaedia of Islam, new edit., Leiden, 1954 (proceeding).

Eton, W., Survey of the Turkish Empire, 2 vols., London, 1799.

Foster, Charles Thornton, Blackburn Danniell, F.H., The Lifeand Letters of Ogier Ghiselen de Busbecq, 2 vols., London, 1881.

Ganem, Halil, Les sultans ottomans, 2 vols., Paris, 1901–1902.

Gibb, H.A.R., Bowen Harold, Islamic Society and the West, 2 vols., London, New York, 1956–1957.

Gibbon Edward, The Decline and Fall of the Roman Empire, edited by J. B. Bury, 7 vols., London, 1896–1900.

Gibbon, Herbert Adams, The Foundation of the Ottoman Empire, Oxford, 1916 (reprinted London, 1968).

Hammer-Purgstall, J. von, Geschichte des Osmanischen Reiches, 10 vols., Pest, 1827–1835.

Hasluck, F.W., Christianity and Islam under Sultans, 2 vols., Oxford, 1929.

Inalcik, Halil, The Ottoman Empire: the Classical Age 1300–1600, London, 1973.

Karpat, Kemal H. (ed.), The Ottoman State and its Place in the World History, Leiden, 1974.

Knolles, Richard, A Generall Historie of the Ottoman Empire, London, 1603.

Lane-Poole, Stanley, The Life of Stratford Canning, London, New York, 1888.

Lewis, Bernard, The Emergence of Modern Turkey, 2nd ed., London, New York, 1888.

Lewis, Raphaela, Everyday Life in Ottoman Turkey, London, New York, 1971.

Lyber, Albert Howe, The Government of the Ottoman Empire in the Time of Suleiman the Magnificent, Cambridge, 1913 (reprinted New York, 1966).

Miller, William, The Ottoman Empire and its Successors, 1801–1927. Cambridge, 1927 (reprinted London, 1966).

D’Ohsson, Mouradgea, Tableau general de l’empire ottoman, Paris, 1788–1824.

Pears, Sir Edwin, Life of Abdul Hamid, London, 1917 (reprinted, New York, 1973).

Penzer, N.M., The Harem, London, 1936 (reprinted London, 1965).

Ranke, Leopold, The Ottoman and Spanish Empires in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, London, 1843.

Runciman, Steven, The Fall of Constantinople, 1453, Cambridge, 1965.

Rycaut, Sir Pual, History of the turkes to 1699, London, 1700.

Tott, Baron F. de, Mémoires sur les Turcs et les Tatares, 4 vols., Amsterdam, 1784.

Wittek, Paul, The Rise of the Ottoman Empire, London, 1938.

Young, G. Corps de droit ottoman, 7 vols., Oxford, 1905–1906.

Сноски

1

Неточность автора. Анна Иоанновна не наследовала Петру Великому. После Петра I правили Екатерина Алексеевна и Петр II. (Примеч. пер.)

2

Трудно сказать, сколько русских офицеров было среди заговорщиков и были ли они вообще. Возглавлял движение против Баттенберга болгарский майор Груев, он же лично арестовал князя. (Примеч. пер.)

Content

Джон Патрик Бальфур
ОСМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ
Шесть столетий от возвышения до упадка
XIV–ХХ вв

Пролог

Часть первая. Рассвет империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Новая Византия

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. Зенит империи

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть четвертая. Семена упадка

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть пятая. Противостояние с Россией

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть шестая. Век реформ

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть седьмая. Последний султан

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Избранная библиография

Сноски