Юрий Кузнецов

ПОСЛЕ ВЕЧНОГО БОЯ

стихи

ГОЛОС

И вестник молчанья на землю сошел,

И мира коснулся, и голос обрел:

«Звезда подо мной, а под вами земля.

Я вижу: сквозят и сияют поля,

И недра прозрачны, и камень лучист,

И прах на дороге, как бездна, сквозист.

Но это не каждому видеть дано,

Светло в моем сердце, а в вашем темно».

Он бродит, неведомый вестник, и с нас

Не сходит сиянье невидимых глаз.

Младенец от темного мира сего

Смеется — во сне он увидел его.

Светло в моем сердце. И слышу в ночи:

«Сияй в человечестве! Или молчи».

«Я знаю землю, где впотьмах…»

Я знаю землю, где впотьмах

Горит свеча закона,

За кругом света бродит страх

И слышен рев дракона.

Но есть светлейшая страна

Иной красы и стати.

Свеча закона там бледна

Пред солнцем благодати.

Там жизнь от страха не дрожит,

Дракон лишен простора.

Но далеко она лежит,

Сокрытая от взора.

Туда, туда я рвусь, мой друг.

О, как душа страдает!..

«Не преступи мой светлый круг!» —

Закон предупреждает.

СОЛНЦЕ РОДИНЫ СМОТРИТ В СЕБЯ

Солнце родины смотрит в себя.

Потому так таинственно светел

Наш пустырь, где рыдает судьба

И мерцает отеческий пепел.

И чужая душа ни одна

Не увидит сиянья над нами:

Это Китеж, всплывая со дна,

Из грядущего светит крестами.

РОДНОЕ

Сияет образ Пригвожденного,

Кивает каждое окно.

Пройдя по улице Буденного,

Я вышел к площади Махно.

Все узнаются, улыбаются,

И воздух свеж, как после гроз.

Как прежде, братья обнимаются

И не стыдятся новых слез.

Враги погинули постылые,

И мрак беспамятства исчез…

Откуда вы явились, милые,

Из-под земли или с небес?

ОТКРОВЕНИЕ ОБЫВАТЕЛЯ

Смотрим прямо, а едем в объезд.

Рыба-птица садится на крест

И кричит в необъятных просторах.

Что кричит, мы того не возьмем

Ни душою, ни задним умом.

Теснотой и обидой живем.

Заливается ночь соловьем,

День проходит в пустых разговорах.

Заскучаю и муху ловлю,

Жаль, что быстрой езды не люблю

И нельзя провалиться на месте.

Мне поведал проезжий во мгле:

«Перестройка идет на земле!»

Мне-то что! Хлеб и соль на столе,

И летает жена на метле.

Я чихал на такое известье!

Жизнь свихнулась, хоть ей не впервой,

Словно притче, идти по кривой

И о цели гадать по туману.

Там котел на полнеба рванет,

Там река не туда повернет,

Там Иуда народ продает.

Все как будто по плану идет…

По какому-то адскому плану.

Кем мы втянуты в дьявольский план?

Кто народ превратил в партизан?

Что ни шаг, отовсюду опасность.

«Гласность!» — даже немые кричат,

Но о главном и в мыслях молчат,

Только зубы от страха стучат,

Это стук с того света, где ад.

Я чихал на подобную гласность!

Мне-то что! Обываю свой крест.

Бог не выдаст, свинья не доест.

Не по мне заварилася каша.

Рыба-птица на хрип перешла,

Докричаться до нас не могла.

Скучно, брат мой! Такие дела,

Особливо, когда спохмела…

Жаль души, хоть она и не наша.

ТРИПТИХ

1

Я в Мавзолей встал в очередь за Лениным,—

Да, я его и со спины узнал.

Вошли мы с ним. Он пред своим успением

Повел плечами. «Холодно!» — сказал.

Шла очередь, как в те года за хлебушком,

И вышла вся. Закрылся Мавзолей.

— Куда теперь? — спросил его под небушком.

— В народ, — ответил, — к людям, где теплей.

2

Опустите штыки перед ним,

Пусть он встанет из гроба холодного,

Пусть увидит, куда мы летим —

Гребни рваные моря народного.

Пусть развяжет родимую речь,

Где корнями сплетаются молнии.

Он устал от мелькающих встреч.

Мы у гроба молчим, мы — безмолвие.

3

Хотя страна давно его отпела

На все свои стальные голоса,

Но мать-земля не принимает тела,

А душу отвергают небеса.

Два раза в год его душа томится,

В трибуну превращается гробница.

Самозабвенно движется поток,

Его портреты мимо проплывают.

Но людям на трибуне невдомек,

Чей прах они ногами попирают.

ОЧЕВИДЕЦ

Вела дорога прямо на вокзал,

По сторонам носился птичий щебет.

Отец надел медали и сказал:

«Пойдем смотреть — товарищ Сталин едет!»

Мелькнул товарищ Сталин вдалеке:

Глаза, усы, неполная улыбка,

И трубка в направляющей руке,

И змейка дыма — остальное зыбко.

Пришли домой, схватил отец ремень,

Стал сына бить так, что летели клочья:

«Я бью, чтоб ты запомнил этот день,

Когда увидел Сталина воочью!»

От ужаса и боли сын ревел,

И мать кричала: «Люди, заступитесь!»

Один сосед ребенка пожалел

И на отца донес как очевидец.

Отца на Север увели с крыльца.

Об этом сын не говорит ни слова.

Отшибло память. Он забыл отца.

Но Сталина он помнит, как живого.

ЗАХОРОНЕНИЕ В КРЕМЛЕВСКОЙ СТЕНЕ

Когда шумит поток краснознаменный,

Рыдай и плачь, о Русская земля!

Смотри: идет, проклятьем заклейменный

Последний, поименный штурм Кремля.

Нашел кирпич почетную замену,

Которую потомство не простит.

Ячейки с прахом прогрызают стену —

Она на них едва ли устоит.

РУССКАЯ БАБКА

Утром фрицу на фронт уезжать,

И носки ему бабка вязала.

Ну совсем как немецкая мать,

И хорошее что-то сказала.

Неужели старуха права

И его принимает за сына!

Он-то знал, что старуха — вдова,

Сыновья полегли до едина.

— На, возьми, — ее голос пропел,—

Скоро будут большие морозы! —

Взял носки, ей в глаза поглядел

И сдержал непонятные слезы.

Его ужас три года трепал.

Позабыл он большие морозы.

Только бабку всегда вспоминал

И свои непонятные слезы.

ПЕТРАРКА

И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица и беспорядочным разбродом, словно мутный поток чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля, где ее (Нужду) поместил Назон, зубами и ногтями рвало бы скудные растения. Впрочем, об этом довольно.

Петрарка. Из письма Квидо Сетте, архиепископу Генуи. 1367 г. Венеция

Так писал он за несколько лет

До священной грозы Куликова.

Как бы он поступил — не секрет,

Будь дана ему власть, а не слово.

Так писал он заветным стилом,

Так глядел он на нашего брата.

Поросли б эти встречи быльем,

Что его омрачали когда-то.

Как-никак шесть веков пронеслось

Над небесным и каменным сводом.

Но в душе гуманиста возрос

Смутный страх перед скифским разбродом.

Как магнит потянул горизонт,

Где чужие горят палестины.

Он попал на воронежский фронт

И бежал за дворы и овины.

В сорок третьем на лютом ветру

Итальянцы шатались как тени,

Обдирая ногтями кору

Из-под снега со скудных растений.

Он бродил по тылам, словно дух,

И жевал прошлогодние листья.

Он выпрашивал хлеб у старух —

Он узнал эти скифские лица.

И никто от порога не гнал,

Хлеб и кров разделяя с поэтом.

Слишком поздно других он узнал.

Но узнал. И довольно об этом.

ПРОСТОТА МИЛОСЕРДИЯ

Это было на прошлой войне,

Это богу приснилось во сне,

Это он среди свиста и воя

На высокой скрижали прочел:

Не разведчик, а врач перешел

Через фронт после вечного боя.

Он пошел по снегам наугад,

И хранил его — белый халат,

Словно свет милосердного царства.

Он явился в чужой лазарет

И сказал: «Я оттуда, где нет

Ни креста, ни бинта, ни лекарства.

Помогите!..» Вскочили враги,

Кроме света, не видя ни зги,

Словно призрак на землю вернулся.

«Это русский! Хватайте его!»

«Все мы кровные мира сего»,—

Он промолвил и вдруг улыбнулся.

«Что ж, мы братья, — сказали враги,—

Но расходятся наши круги,

Между нами великая бездна».

Но сложили, что нужно, в суму.

Он кивнул и вернулся во тьму.

Кто он? Имя его неизвестно.

Отправляясь к заклятым врагам,

Он пошел по небесным кругам

И не знал, что достоин бессмертья.

В этом мире, где битва идей

В ураган превращает людей,

Вот она, простота милосердья!

ОПОРА

На дно своих скорбей глядят глаза

У тех людей с воздетыми руками,

Бичуемых ветрами и снегами;

Им даже слёзы вытереть нельзя.

Земные руки их напряжены,

Как будто небо держат над собою.

Они такими вышли после боя.

Никто не виноват. Окружены.

Но мертвая земля проснулась вдруг,

И мертвый воздух разорвали звуки:

«Они сдаются? Поднимают руки?

Пусть никогда не опускают рук!»

И тяжесть свыше снизошла на них,

Они кремнели, рук не опуская…

Из всех опор невидимого рая

Есть и такая — не слабей других.

ПОЛЕТ

По небу полуночи ангел летел…

М. Лермонтов

Он пролетал над Черной Былью,

Над Страхолесьем вековым.

В его невидимые крылья

Смертельный набивался дым.

Там, где душа его рыдала,

Шумит народная молва.

Там, где слеза его упала,

Растет спасения трава.

ЛОЖНЫЕ СВЯТЫНИ

Вокруг индустриальные пустыни,

Ловушки быта расставляет век.

Легко ты принял ложные святыни,

Рассеянный и гордый человек.

От двух из них заходит ум за разум.

Вот ты стоишь у вечного огня,

Как перс-язычник пред горящим газом

Стоял когда-то, голову склоня.

Огонь! Сей символ мнится бесконечным,

Но бесконечность шире, чем твой круг.

Горящий газ ты называешь вечным.

При чем тут вечность? Это дело рук.

Гляди, чего на свете не бывает!

Огонь потух: подвел газопровод.

Сухой снежок горелку заметает,

И по домам расходится народ.

Увы, ничто не вечно под луной!

И твой огонь, и твой огонь земной

От случая и времени зависим,

И дух его в трубу выходит вон.

Знай истину и возмущенных писем

Не посылай на этот счет в ООН…

А вот другой обман перед глазами,

С почетным караулом и цветами.

Могила Неизвестного солдата —

К нему приходят люди на поклон.

Его покой велик и место свято.

Но почему он имени лишен?

Кому он неизвестен? Близким людям?

Сиротам? Овдовевшим матерям?

О боге всуе говорить не будем,

Уж он-то знает всех по именам.

Туг сатана, его расчет холодный:

Заставить нас по нашей простоте

Стирать черты из памяти народной

И кланяться безликой пустоте.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ПЕРСИИ. 1185 ГОД

Шел пехотою добрый молодец,

На свое копье опираючись.

Он играл ногой с белым черепом,

Через шаг катил смерть безносую.

Сколько дней катил, знает солнышко,

Сколько шел ночей, месяц ведает.

Припадать он стал с ноги на ногу

И на череп сел — на чужую смерть.

Перед ним плывут виды-призраки,

Будто в воздухе нарисованы.

Позади лежат камни Персии.

Тайный дом ему вспоминается,

Сорок дней назад как бы нет его.

Дверь открыл копьем добрый молодец,

Видит невидаль: посреди стола

Голова лежит говорящая,

А вокруг стола мудрецы сидят,

Тайной мудрости полунощники,

И на голову смотрят-думают:

Говорит она иль так кажется?

Рассыхается кожа мертвая,

Словно слышатся трески легкие,

То ли шепоты, то ли впрямь слова.

Не по-нашему эти шепоты,

На чужой узор эти мудрости.

Что за мудрости, знать не велено.

Тут шагает ум мимо истины.

Не раздумался добрый молодец,

Со стола смахнул семисвечие,

Взял он голову говорящую

И оставил дом — в полдень сумерки,

И побрел домой на закат земли,

Через степь-песок, через марево.

Как ложился спать, в изголовие

Говорящую клал он голову —

Все для молодца развлечение.

Голова давно стала черепом,

Обломился нос, очи выпали,

Поиссек песок кожу сохлую,

И на белый свет череп скалится,

А на нем сидит добрый молодец,

Кулаком грозит солнцу белому.

Пыхнул он как дым с бела черепа:

Не видать добра мне от солнышка! —

И метнул копье в солнце белое,

В белый свет попал как в копеечку.

Так вошло копье в солнце истины.

Но все стороны жар рассыпался.

Не копье трещит солнце клонится,

На копье сидит птица черная,

Развела крыла, клюв разинула.

Тяжело копье заходящее,

За один бугор зацепилося,

О другой бугор обломалося.

Обернулся день ночью темною,

И сошла на Русь тьма великая,

И накрыла полк князя Игоря.

Но не знал про то добрый молодец,

Пал на тень свою, как на девицу.

У той девицы не уста — песок,

Не тугая грудь — солончак-пустырь.

Стал трясти он тень, да не тень трясет,

Во горстях трясет клочья воздуха.

Испустил он дух, словно облачко.

Не видать ему милой родины,

Не играть ногой с белым черепом,

Не метать копье против солнышка,

Не трясти за грудь света белого,

Не лежать в тени с красной девицей.

ПОЕЗДКА СКОБЕЛЕВА. 1881

При гулкой пушечной пальбе,

Густом ружейном треске

Взял генерал Геок-Тепе.

Я о его поездке.

Уж конь его зарей объят

И светятся копыта.

Он скачет прямо в Асхабат,

С ним небольшая свита.

Зарей как полымем объят,

Летит солончаками.

И хочет крепость Асхабат

Взять голыми руками.

Ты на дорогу погляди!

Гак борода и машет.

Семьсот текинцев впереди,

И конь под каждым пляшет.

На смерть и славу путь лежал.

Все празднично одеты.

При каждом шашка и кинжал,

Ружье и пистолеты.

Но не смутился генерал,

На то и генерал он.

Недаром молод и удал,

И голосом взыграл он:

— Текинцы, пал Геок-Тепе!

Довольно жить разбоем!

Клянитесь в вечной простоте

Жить миром и покоем!

Что делать, шашка и кинжал?

Ответили: — Клянемся!

— Но если, — голос построжал,—

Качнет на вероломство,

То небеса возопиют

И гурии печали.

— Текинцы никогда не лгут! —

Достойно отвечали.

Он свите подал знак рукой:

— Обратно поезжайте.

Они составят мой конвой,

И мне не возражайте.

На Асхабат он путь держал.

За ним шел хвост кометы:

При каждом шашка и кинжал,

Ружье и пистолеты.

Гром славы двадцать верст подряд,

Все двадцать верст поездки!

Он взял без боя Асхабат

Один, при полном блеске.

Поехал дальше налегке.

И знает бог прощенья,

Чем стал он в племени теке

Под ропот восхищенья.

НАВАЖДЕНИЕ

Призраки с четвертым измереньем

В мир проникли плотным наважденьем.

Как в гипнозе, ходишь и живешь

Среди них ты, слыша их галдеж.

Лица их — сплошные негативы,

Мины их презрительно-брезгливы,

А в глазах, как мысль, мелькает цель,

Людям неизвестная досель.

Одного, другого ненароком

Тронешь, и тебя ударит током.

Мрак включен. Остерегайся впредь:

Ты задел невидимую сеть.

Тут система, ну а мы стихия,

А за нами матушка Россия,

А за нами божия гроза…

Все-таки гляди во все глаза.

ВИДЕНИЕ

Как родился Господь при сиянье огромном,

Пуповину зарыли на Севере темном.

На том месте высокое древо взошло,

На все стороны Севера стало светло.

И Господь возлюбил непонятной любовью

Русь святую, политую божеской кровью.

Запах крови учуял противник любви

И на землю погнал легионы свои.

Я увидел: все древо усеяли бесы

И, кривляясь, галдели про черные мессы.

На ветвях ликовало вселенское зло:

— Наше царство пришло! Наше царство пришло!

Одна  тяжкая ветвь обломилась и с криком

Полетела по ветру в просторе великом,

В стольный город на площадь ее принесло:

— Наше царство пришло! Наше царство пришло!

ЧИСЛО

Троица смотрит прямо.

Но сатана лукав.

«Нет! — говорит близ храма.—

Троица — змей-триглав!»

Змей этот смотрит косо,

Древнюю копит месть.

В профиль подряд три носа —

666.

СИДЕНЬ

Все дороги рождают печали…

В чистом поле на груде камней

Он сидит — и вселенские дали

Вкруг него, словно царство теней.

Он встречает прохожего бранью.

А сидит он в чем мать родила,

Потому что когда-то желанья

Обобрали его догола.

Ничего он теперь не желает:

Ни письма, ни ума, ни любви.

Размахнется и камень швыряет —

Отгоняет желанья свои.

Осажденный, как грешник, тенями,

Ранним утром на солнце глядит

И его отгоняет камнями.

— Отойди от меня! — говорит.

«Занесли на бога серп и молот…»

Занесли на бога серп и молот,

Повернули реки не в ту степь.

В тесной клетке под названьем «город»

Посадили дурака на цепь.

И на сон грядущих упований

Он поет, не замечая стен:

— Почивай, проснешься в океане,

В океане места хватит всем.

«Не дом — машина для жилья…»

Не дом — машина для жилья.

Уходиь мать сыра земля

Сырцом на все четыре стороны.

Поля покрыл железный хлам,

И заросла дорога в храм,

Ржа разъедает сердце родины.

Сплошь городская старина

Влачит чужие имена.

Искусства нет — одни новации.

Обезголосел быт отцов.

Молчите, Тряпкин и Рубцов,

Поэты русской резервации.

«Обезумело слово «вперед»…»

Обезумело слово «вперед»,

Обернулось оно человеком,

Что повел за собою народ,

Словно черт в помешательстве неком,

По волнам, головам напрямик,

Распевая ударные песни!..

И в такой он толкнулся тупик,

Что глаза на затылок полезли.

И тогда он увидел народ,

И глаза у народа открылись

Оттого, что у слова «вперед»

На затылке глаза очутились.

В ДЕРЕВНЕ

Жизнь и смерть поменяли местами,

Песня та же, погудка нова,

Заколочено небо досками,

На две трети деревня мертва.

Словно вакуум высосал дебри,

Триста верст от Москвы — глухомань.

Русский гений не снится деревне,

Городская мерещится дрянь.

Диковатые серые лица

В огородах мелькают порой.

Пыль как будто сама шевелится,

Мглится бездна под каждой пятой.

Зной, тоска. Комариная взвесь.

Прадед Прохор лежит где-то здесь.

Я спросил. Старики показали

На бугор. «Третий с краю», — сказали.

На погосте бурьян-сухостой

Против неба торчит бородой.

Я за бороду взялся руками,

И она полетела клоками.

Слышу голос загробный: «Постой!

Дай хоть мне отмытарить мытарства.

Ты не Петр, костолом старины,

Что за бороду целое царство

Мог таскать до Китайской стены…» —

«Прадед Прохор, ты, значит, живой?!

Расскажи, знать хочу непременно

Нашу кость до седьмого колена!»

Он молчит, лубонос с бородой,

Вновь уснул и не скоро проснется.

Я напился воды из колодца

И покинул великий покой

На хвосте заходящего солнца.

А привез я домой рой слепней

И три пары рязанских лаптей.

НЕНУЖНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Кто там шепчет с упорством безумца:

«Вот умрет, вот умрет моя мать,

Соберутся глазеть, соберутся…

Бедный мальчик!..» — А мне наплевать?

О желание детское злое,

Тусклый пламень сырого огня…

И с чего это, право, такое

Налетало тогда на меня?

«Не поминай про Стеньку Разина…»

Не поминай про Стеньку Разина

И про Емельку Пугача.

На то дороженька заказана

И не поставлена свеча.

Была погодушка недоброю,

Ты наломал немало дров.

И намахался ты оглоблею

Посереди родных дворов.

Уж нет дворов — одни растения,

Как будто ты в краю чужом

Живешь и мерзость запустения

Разит невидимым козлом.

Куда ты дел мотор, орясина?

Аль снес за четверть первача?

И все поешь про Стеньку Разина

И про Емельку Пугача.

Трудись, душа ты окаянная!

Чтобы когда-нибудь потом

Свеча горела поминальная

Во граде Китеже святом.

ГОЛУБЬ

Мы на заре самих себя заспали,

И жизнь шумит, как сорная трава.

На крошку хлеба голубя поймали

Мальцы замоскворецкого двора.

Не грязный голубь с дерева безверья,

Сиял красавец, бел, как вечный снег.

Они б ему повыдергали перья,

Но отобрал прохожий человек.

Курчавый Ицек подскакал, как мячик,

И человека начал осаждать:

— Отдайте мне!

— Зачем тебе он, мальчик?

— Поймите! Я бы мог его продать!

Звенело что-то в голосе такое

Глубокое, что вздрогнул человек.

— Пускай летает, — и взмахнул рукою.

— Пускай летает! — повторил навек.

Все видела и слышала старушка,

Дремавшая у господа в горсти.

И, как в бору печальная кукушка,

Запричитала: — Боже, возврати!

Так, значит, есть и вера, и свобода,

Раз молится святая простота

О возвращенье блудного народа

И объятия распятого Христа.

ПУЗЫРИ

Всяк пузырь на волю выпускает

Джинна, заключенного внутри.

Но младенец этого не знает,

Млечные пуская пузыри.

Хочется тебе пузырь потрогать —

Дьявол строит рожи изнутри.

Вечный бой. Ты слышишь гром и грохот —

То металл пускает пузыри.

А когда кометы возникают

Около земного бытия,—

Пузыри кровавые пускают

Чистый разум и душа твоя.

Вечность дышит, как морская пена,

Пузырится главами собор.

Плоть живая пенится мгновенно,

И душа уходит на простор.

Мир звенит пустыми пузырями

Праздных грез и дутого стекла,

Мыльными мгновенными шарами,

Что пускают слава и хвала.

Наложи печати и запреты,

Только ничего не говори,

Потому что дети и поэты

Все же верят в эти пузыри.

«Это умер не он, а цветок…»

В. Горскому

Это умер не он, а цветок,

Что был сорван давно, но об этом

Догадаться ни разу не мог,

Потому что родился поэтом.

Цвет надежды, не давший плода,

Наши лица он видел туманно.

Ничего не имел никогда,

Даже пил из чужого стакана.

Он встречался со всяким огнем

И задохся от темного жара.

Раньше бога забыла о нем

Густопсовая пыль Краснодара.

Он увял, он упал не дыша.

Он упал! Помолчите, народы!

Пусть без страха вступает душа

Под иные высокие своды.

Умираем не мы, а цветы,

Ничего мы не знаем о смерти.

И с отчизной, и с богом на «ты»,

Мы живем, как жестокие дети.

«Он во сне перешел свой предел…»

Памяти А. Передреева

Он во сне перешел свой предел…

А когда-то от полного чувства

Человека увидеть хотел

На толкучем базаре искусства.

Он легко верил только себе.

Все хватал на лету и смеялся.

«Ты слепая!» — сказал он судьбе

И один на распутье остался.

А теперь мы проститься пришли,

Одного перед богом оставить.

И холодные комья земли

Мы бросаем на скорбную память.

Кто мне скажет, откуда сквозит?

Может быть, у последнего края

Его ангел-хранитель стоит,

Перебитым крылом помавая.

Это он навевает ему

Тишину вековечного слова.

И роняет в могильную тьму

Ком холодный от мира иного.

Это падает с неба звезда,

Освящая могилу поэта.

Это знак, что уже навсегда

Он ушел по ту сторону света.

СЕЙ ДЕНЬ ВЫСОК…

В. К.

Сей день высок по духу и печали.

Меж тем как мы сидим накоротке,

Хазары рубят дверь твою мечами

Так, что звенит стакан в моей руке.

Видать, копнул ты глубоко, историк,

Чем вызвал на себя весь каганат.

Ты отвечаешь: — Этот шум не стоит

Внимания. Враги всегда шумят.

«Друг от друга все реже стоим…»

В. К.

Друг от друга все реже стоим

В перебитой цепи воскрешений.

Между нами фантомы и дым…

Мы давно превратились в мишени.

Что нам смерть! На кабы и авось

Столько раз воскресало славянство.

Наше знамя пробито насквозь,

И ревет в его дырах пространство.

Застит низкого солнца клочок

Темной воли картавая стая.

Но косится в бою твой зрачок,

Голубиную книгу читая.

«Аспазия сидела на коленях…»

Аспазия сидела на коленях

Ласкавшего ей грудь Алкивиада

И спорила с Сократом, улыбался

Чему-то грек — и слушала Эллада,

Как воздух мелодично сотрясался,

И этот звон остался в поколеньях.

ДУХ КАНТА

Дух Канта встал из своего угла,

Похожий на двуглавого орла,

И клекот антиномий двуединых

Рассек безмолвье на седых вершинах.

И небеса, и нравственный закон

Потряс удар — распалась связь времен.

И вещи мира рухнули все разом,

И зарябил, как волны, чистый разум.

ПРЕВРАЩЕНИЕ СПИНОЗЫ

Смотрел загадочно Барух,

Шлифуя линзы быта,

Как пауки ловили мух

В углах звезды Давида.

Из всех ее шести углов,

Из тупиков унылых

Собрал философ пауков

И в банку поместил их.

Друг друга жрали пауки.

Задумался философ.

Но были мысли далеки

От мировых вопросов.

Нюх щекотал кровавый дым —

Паучий бой кончался.

В нечистой склянке перед ним

Один паук остался.

Была разгадка так близка.

Философ не сдержался

И превратился в паука,

И в банке оказался.

Остался жив один из двух,

Один пожрал другого.

Но знать, кто был из них Барух,

Нет смысла никакого.

ПОРТРЕТ УЧИТЕЛЯ

Он истину мира сего

Принес на ладони тебе:

«Не мысли другому того,

Чего не желаешь себе».

Он светло-рус, и мягко бьет о плечи

Его волос струящийся потоп,

И чист его широкий светлый лоб,

И нет на нем морщин противоречий;

Темней волос его прямые брови,

Его глаза невыразимы в слове,

Как будто небеса глядят на вас,

Чуть подняты обочья синих глаз,

И глубину ресницы оттеняют;

Едва заметно скулы проступают,

А плавный нос ни мягок и ни груб,

Усы не закрывают полных губ,

Густая борода невелика,

Слегка раздвоена на подбородке.

Высок и прям. Его издалека

Народы узнавали по походке.

Он исходил и Запад, и Восток,

И Юг, и Север вдоль и поперек.

Две бездны разом видел он во мраке:

И солнце и луну. И на песке

Порой чертил пространственные знаки

И после их сметал в глухой тоске.

Ученики, предавшие его,

Такое действо посчитали странным

И, потаясь, спросили: — Отчего

Не пишешь ты на чем-то постоянном? —

И слово указательным перстом

Он начертал на воздухе пустом.

И вспыхнуло,

и засияло слово,

Как молния…

И молвил он сурово:

— Вот ваше постоянное. Вот то,

Чего не может вынести никто.

Покоя нет: вы грезите покоем,

А силы тьмы вокруг теснятся роем.

Три битвы, три войны идут от века.

Одна идет, сокрыта тишиной,

Между свободной волей человека

И первородно-личною виной.

Вторая битва

меж добром и злом,

Она шумит по всем земным дорогам.

А третья —

между дьяволом и богом,

Она гремит на небе голубом.

В душе и рядом бьется тьма со светом,

И первый крик младенца — он об этом.

Раскаты грома слышатся в крови,

Но говорю вам: истина в любви.

Не ждите чуда, не просите хлеба.

Ваш путь туда! — Он указал на небо.

Ученики ему сказали: — Отче,

Уныние в крови, а ты горишь

И коротко, и просто говоришь,

Но можешь ты сказать еще короче?

— Могу! — и на ладони написал

Он истину и миру показал:

— В двух первых битвах победите с нею.

О третьей битве говорить не смею.

Направит вас туда, преобразив,

Иного мира воля и порыв.

НА КРАЮ

Битва звезд, поединок теней

В мировых океанских глубинах.

Наливаются кровью моей

Вечный снег и следы на вершинах.

Но предчувствием древней беды

Я ни с кем не могу поделиться.

На мои и чужие следы

Опадают зеленые листья.

Из теней мимолетного дня

Так и воют несметные силы.

Боже мой, ты покинул меня

На краю материнской могилы.

В ложесны, из которых рожден,

Я кровавые слезы обрушу.

Боже мой, если ты побежден,

Кто спасет ее бедную душу?

УЛИТКА-ВЕСТНИК

Есть лабиринт в пустыне бытия —

Ловушка человеческого я.

Холодным фосфорическим огнем

«Познай себя!» начертано на нем.

Не помню, как проник я в эту дверь,

Я одичал: не человек, а зверь.

Но все-таки по воле бытия

Сразил я гидру собственного я.

Замкнув уста, я вести ждал извне.

И вот улитка приползла ко мне.

За ней тянулся серебристый след,

И по нему я выбрался на свет.

ОЧИЩЕНИЕ

В. Лапшину

С луной и солнцем слился глаз,

Под шум незримых крыл.

Сюда приходят только раз,

Об этом ты забыл.

Когда ты спал лицом к стене,

Высокий дух сошел во сне

И оборвал твой сон.

Ты обернулся: он!

Твоя стена ушла в простор.

Он на тебя смотрел в упор,

И стал ты невесом,

Как дым в луче косом.

Нечеловеческая мощь

Тебя дотла сожгла,

Косым лучом раскрыла ночь

И в сумерки ушла.

Как пепелище, ты лежал

И дымом собственным дышал,

Но ускользал и он

За чистый небосклон.

НА ПЛАЧ ДОЧЕРИ

В угол забилась и плачет… Что делать, не знаю.

В горле стучит. Я с трудом свое сердце глотаю.

Кто оскорбил? Кто обидел? Не слышно ответа.

Катятся слезы, бегут по ту сторону света.

Дочка, не плачь!.. «— Уходи!» — говорит, обнимая

Как мне уйти? Я всегда уходил, понимая.

Что понимать? Что мое понимание значит?

Боже, мне больно, скажи, отчего она плачет?..

«Загляни в это царство, прохожий!»

Загляни в это царство, прохожий!

Сколько тут понабилось бабья.

Все свободны по милости божьей,

Покачнись — и любая твоя.

Будет доброй она или злою,

Зря не спрашивай сердце свое.

Окати ледяною водою

И узнаешь характер ее.

Наступи ей на шумное платье,

Если слишком оно зашумит.

Задержись и сними с них заклятье…

Бабье царство недолго стоит.

ЗАТМЕНИЕ

Ты солнце, я день… Рой случайных подруг

Меж нами описывал замкнутый круг.

Я их ненавидел, я солнце любил.

Я видел тебя, но об этом забыл.

Явилась другая, твой лик заслоня…

Мерцают светила средь темного дня.

Слила ль вас обеих лесбийская страсть,

Ни видеть тебя не могу, ни заклясть.

В тебе, ненавидя, другую люблю,

Но чую небесную тягу твою.

Заухали совы земного конца.

Зажгите свечу! Я не вижу лица!

Не вижу!.. И только корона твоя

Сияет так страшно из тьмы бытия.

ВОСКРЕСЕНИЕ

Грянул колокол в ночь воскресенья

После стольких смертельных ночей.

Я стоял, ожидая спасенья,

В белой роще зажженных свечей.

Храм сиял среди праха и тлена,

Где моя пропадала душа.

За кого ты молилась, Елена,

Молодыми губами дрожа?

В этом мире ни дна ни покрышки

И не видно лица твоего.

Вместо глаз только темные вспышки,

И они не от мира сего.

Высшей волей все стронулось с места.

И душа, о высоком скорбя,

В эту ночь вместе с богом воскресла,

Но заметила только тебя.

КОСТЬ

Жил я один. Ты сказала: — Я тоже одна,

Буду до гроба тебе, как собака, верна…

Так в твою пасть был я брошен судьбой на пути.

Грызла меня, словно царскую кость во плоти.

Страстно стонала, хотя и другие порой

Кость вырывали из пасти твоей роковой.

С криком бросалась на них ты страшней сатаны.

Полно, родная! Они, как и ты, голодны.

Высосан мозг, и в порожней кости иной раз

Дух или ветер поет про последний мой час.

Брошенный, буду мерцать среди горних светил…

В бога поверь, чтоб тебя он за верность простил.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Страсть волной на тебя набежала,

Превратила его в океан.

Глубоко ты на дне задышала —

Пробудился подводный вулкан.

Так сошлись два врага невозбранно —

Два раската воды и огня.

Задрожала спина великана,

Корабли, словно щепки, гоня.

Дрожь прошла. Он уснул, успокоясь.

Но когда по земле проходил,

То все женщины кланялись в пояс:

«Это он, это он пробудил!»

«Вздох разлуки ударил с вокзала…»

Вздох разлуки ударил с вокзала

И задул перед богом свечу.

Ты зачем на прощанье сказала:

«Только свистни, и я прилечу!»?

Надоело мне жить подле хлеба

И не быть, а казаться во мгле.

Взял и свистнул в вечернее небо

И заметил: летишь на метле!

На просторе, как гребни морские,

Загибались ресницы твои.

Зеленели глаза колдовские,

Иглы страсти звенели в крови.

Никогда не расстаться с тобою

Даже после последнего дня…

Соскочи же с небес и метлою

Отмети этот мир от меня!

ДЫМ

Немало он поведал слов

У бездны на краю.

Немало затянул узлов,

Да что я говорю!

Сама глядела на него,

Как на закат богов.

На свете нету ничего

Страшней его стихов.

Как отдаленная гроза,

Сквозил он час иль миг

В твои зеленые глаза,

Что молодят сей стих.

Уже, казалось, в мир иной

Врата открыла плоть,

Но смертной близости земной

Не допустил господь.

Он уходил на звездный свет,

Он уходил как дым.

А ты ему кричала: — Нет!

Ты должен быть моим!

Убей меня, убей любя

Или отдай врагу,

Но уходящего тебя

Я видеть не могу.

Когда дорогу стерла тьма,

Окликнула его:

— Я от тебя прошу письма,

А больше ничего.

— Письма из бездны бытия?

Из толчеи веков?

Гордыня женская твоя

Страшней моих стихов…

Земным — земное, видит бог!

Он не убил любя.

Не шелком — пылью из-под ног

Одел, занес тебя.

Ты рождена от немоты,

От слова он рожден,

За славу полюбила ты,

За правду любит он.

Не веря собственным глазам,

Сгребла ты целиком

И книги, что писал он сам,

И книги, что о нем.

И подожгла их одолонь

Высокого крыльца.

Все слезы испарил огонь,

Всю ненависть с лица.

О, значит, радость есть во зле!

Но ветром принесло

К огню, рожденному во мгле,

Вечернее письмо.

Сверкнула ты: — Мне повезло!

Он не забыл меня! —

Читала темное письмо

Вдоль отсвета огня.

Писал: «Поэт в любви незрим,

Но видит до конца.

Издалека целует дым

И воздух у лица».

Ты распрямилась, дым гоня

Перед своей судьбой:

— Целуй не воздух, а меня.

Я вся перед тобой!

Зачем во тьму глаза глядят?

Нет никого кругом.

Как странно, книги не горят.

Объятые огнем.

Прости, что я была горда.

Уходят только раз,

Не возвращаясь никогда,

Хотя и любят нас.

ЗДРАВИЦА ПАМЯТИ

П. Чусовитину

Пока я не взошел на пьедестал

И на том свете дважды не пропал,

Любезный Петр, позволь поднять бокал

Во здравье мертвых, а верней, незримых,

Издалека от нас неотделимых.

Ты маску снял с меня: ты споришь с чертом,

Что производит маски в царстве мертвом.

Ты лепишь лица, значит, споришь с богом,

Искусным занимаешься подлогом.

И встарь лепили, но в конце концов

Лепили настоящих мертвецов.

Искусство было, да во время оно,

А нынче где он, бог Пигмалиона?

Во всех мирах мы живы, но о том

Забыли, как о веке золотом.

Когда ослабла в человеке память,

Он начал мертвым памятники ставить.

Но этим никого не воскресил,

А только плод соблазна надкусил.

В беспамятстве гордыни начал славить

Себя: живым стал памятники ставить.

Или живые наяву мертвы?

Вот до чего уже дошло, увы.

Не возводи ты памятники мертвым,

Тем более живым. И духом гордым

Не отягчай мне душу на том свете,

За этот грех я буду там в ответе.

Я памятник себе воздвиг из бездны,

Как звездный дух. Вот так-то, друг любезный.

Когда меня ты помнить станешь слабо,

Вон на кургане каменная баба!

Она была моей. Согласно мифу,

Она со мною изменила скифу.

И спит с тех пор. Так разбуди ее,

Назвав ей имя храброе мое.

Она проснется в новой тишине

И многое расскажет обо мне.

А спросит вдруг, куда я подевался,

Скажи, что частью на тот свет подался,

Поскольку этот тесен оказался.

Известно, русский человек широк.

Ну вот и всё, а прочее меж строк.

ОКНО

Тень Петра по живому шагает.

— Это что за народ! — говорит.—

Из окна, как лягушка, сигает…

Али наша держава горит?

А прохожий ему отвечает:

— Государь, он в Европу сигает.

— А держава? —

Прохожий плюется:

— А держава сгорела давно.—

Слышит: стук молотка раздается —

Это Петр забивает окно.

ГИТАРА

Аполлон гитару

взял у Смердякова:

— Что Константинополь?

Наш или не наш?

— Извини-подвинься.

Ничего такого

не слыхать в Одессе.

Выпил — и шабаш.

Аполлон заметил:

— В выпивке ли дело? —

Заломил гитару

и семь струн рванул,

словно с бубенцами

тройка полетела

на Константинополь

или на Стамбул.

Тройка с бубенцами,

где твои печали?

Туз, семерка, дама —

каждому свое.

Все двенадцать стульев

много лет трещали:

у Одессы-мамы

бёдра, ё-моё!

Вырвал из гитары

душу бог искусства,

поглядел и плюнул

в здешнее темно.

Смердяков балдеет

от большого чувства.

Чей Константинополь —

это все равно.

СКАЗКА О ЗОЛОТОЙ ЗВЕЗДЕ

Поехал на рыбалку генерал

И место целым штабом выбирал.

— Годится? — гаркнул он на божьи мели.

— Так точно! — офицеры возгремели.

— Где удочка? — Готова честь по чести:

Крючок на месте и червяк на месте.

— А где же стопка? — Стопку опрокинул

За воротник и удочку закинул.

Одну минуту свита не мигала.

Но на виду удача генерала

И слово генерала на слуху:

— Эге! Да это окунь! На уху!

Швырнул в котел, и снова честь по чести

Крючок на месте и червяк на месте.

— А где же стопка? — Стопку опрокинул

За воротник и удочку закинул.

И две минуты свита не мигала.

Но на виду удача генерала

И слово генерала на слуху:

— Сазан? Зело годится. На уху!

Швырнул в котел, и снова честь по чести

Крючок на месте и червяк на месте.

И снова стопку водки опрокинул

За воротник и удочку закинул.

И три минуты свита не мигала.

Но на виду удача генерала

И слово генерала на слуху:

— А, золотая рыбка! На уху!

Но, красотой и разумом блистая,

Возговорила рыбка золотая:

— Пусти меня, служивый, а за дружбу

Я сослужу тебе большую службу,

Достаточно желанья твоего…—

Но генерал не слушал ничего:

— Чего желать, когда я все имею:

И армию, и волю, и идею,

Звезду Героя, голос депутата,

Том мемуаров, ореол и злато,

И то сказать, жена и дочь в меху,

Сын — дипломат… Немедля на уху!

Подобной речи с трепетом внимая,

Раздумалась и молвит золотая:

— Герой! Моя судьба не в той воде,

Но что ты скажешь о второй Звезде?

И он махнул: — Согласен на вторую! —

И бросил в воду рыбку золотую.

И грянул гром! Ни свиты, ни машин.

В широком поле он стоит один,

В солдатской гимнастерке, — и зажата

В его руке последняя граната.

А на него идут со всех сторон

Четыре танка из иных времен.

ОТТЕПЕЛЬ

Почти в лесу, среди горшков герани,

На даче жил высокий отставник.

Любил смотреть в окно воспоминаний,

При этом заложив за воротник.

Его жена вниманьем окружала,

Здоровье, как собака, стерегла,

За Родину поднять бокал мешала,

Ну, словом, раздражала, как могла.

Но делу не дал он большой заминки.

Он ящик четвертинок снарядил

И в снег по обе стороны тропинки

В заначку как рассаду рассадил.

Бывало, утром выйдет на тропинку.

Прогулка помогает, говорят!

И выдернет из снега четвертинку,

Хлоп на ходу — и черт ему не брат.

И каждый раз жена в недоуменье:

«Я за тобою из окна слежу,

И ты не пропадал из поля зренья,

И снова пьян. Ума не приложу!»

Но тайна очень скоро обнажилась,

Чего предвидеть было мудрено.

Однажды ночью оттепель случилась.

Проснулся он и выглянул в окно.

А снег почти сошел! И по тропинке

Он побежал в предчувствии беды.

Черт побери! Исчезли четвертинки —

Еще видны от донышек следы.

И слышит храп в котельных палестинах.

Скорей туда, и видит отставник:

Лежит среди порожних четвертинок,

Раскинув руки, сторож-истопник.

Стал человека человек за пьянство

Ругать и в том, конечно, был не прав.

Ну где возьмешь в природе постоянство!

А у зимы — коварный женский нрав.

ПОХОЖДЕНИЯ ЧИСТЯКОВА

(Раблезианский гротеск)[1]

На станции с названьем «Мы гуляем»

Я был транзитом несколько часов

И встретил человека с попугаем,

Он вышел из вагона: Чистяков!

Конечно, он! В глазах блуждает ум,

Измят свиными рылами костюм.

— Откуда?

— Да оттуда, мать честная,

Вторые сутки еду натощак.

Купил на южном рынке попугая,

Чтоб каждый день он мне долбил: дурак!

Жена? Я б взял за голову змею

И ею отхлестал жену свою.

Жена? Заколотил бы эту пропасть

Доской! Не тяжели мою жестокость…

Собрались мы на юге натощак

За яблоком. Базар кипит без толку.

По-русски ни словца.

И вдруг: «Дурак!»

Да где дурак? Иду и вижу попку

Заморского. Не то. Но подхожу.

«Кадо, что надо?» — «Яблоко». — «Какое?»

Локтями на два света развожу:

Такое вот. Смеется, есть такое.

Мигает мне. На юге все мигает,

И рот, и лоно — каждая дыра.

Я понимаю, глубина играет…

Как раз была мигучая пора.

Мигнул я, видно… Как тебе сказать,

Пустой ли трюк, индийская ль наука,

Глядь: в клюве попки семечко.

Вот штука! «Бери, кацо!» Хотел я было взять,

Да попка держит чисто сатана.

Взял семечко, взял птицу. «Эй, жена!»

Глядь: нет жены. Аль бестия смигнула

В дыру какую, али ветром сдуло?

Грузин, мигая, подает вина:

Конечно, рог! Уже рога? Намек,

Я сам измерил лично, был глубок…

Встречаю четверых.

«Где ресторан?»

Измерили вприщур, как некий план.

«Кацо! Что будешь делать в ресторане?»

Что за вопрос! Аль я не Чистяков!

Как гаркни я: «А у меня в кармане Мильон!»

Хлоп о карман — и был таков.

А в спину вопль.

Все четверо: «Кацо!» Вдогон мигают полными шагами,

Уже в упор глядят ко мне в лицо.

«А что, кацо, померимся деньгами?

Кто вынет больше — князь и все берет!»

Понятно, незадумчивый народ!

Но шепчутся: кому со мной тягаться,

Боятся прогадать. Ах, черт! Признаться,

Люблю я риск!

Уже передо мной

Стоит один багровый и седой.

«Начнем?» — «Начнем!» Душа моя играет.

А он уже три пачки вынимает,

Я вижу: сотни! Знак мне подает:

Еще не все. Гора растет, растет.

Еще, еще: червонцы!.. Не забыл

Помятый рубль. Вздохнул, и отступил,

И на меня глядит. Ну, коли так,

И я карманы вывернул: пятак!

Прискорбный факт!

Но я не задрожал.

Сильнее попугаю клюв зажал:

Ну заорет свое пустое слово

В такой момент! Ведь птица бестолкова.

Глядь: их уже не четверо, а восемь,

Мне кажется, что каждый был несносен:

Глаза меж глаз торчат — белки и мрак.

«Давай сюда!» Я подаю пятак.

«Смотри, кацо, орлицей упадет,

Твоя нога отсюда не уйдет».

Ну ладно.

И бросают мой пятак…

Эх, черт! Вторые сутки натощак.

Но мы гуляем! —

свистнул Чистяков,

На южный поезд сел и был таков.

— Дурак! — победно каркнул попугай,

Как видно, не сдержался, негодяй.

Дурак?

Так он присутствует, друзья?

По станции по всей: — Не я! Не я!

— И я! — внезапно проревел осел

И этим впечатленье произвел.

Но Чистяков!

Я позабыл совсем:

На Север ехал он! Тогда зачем

Он сел на южный поезд? А, понятно!

Сел не туда и покатил обратно.

Ну что ж! Пока он едет, кинем вид

За горизонт, как замысел велит.

В двенадцатом часу, под воскресенье,

Герой моей поэмы Чистяков

Так возвестил о собственном рожденье:

Взял и чихнул на лучший из миров,

И тот ему ответил: будь здоров!

Когда его кормила грудью мать,

Он потянулся яблоко сорвать —

Прекрасное старинное движенье!

Но этим он прервал свое кормленье

И, позабыв родительскую грудь,

За яблоком пустился в дальний путь.

— Спеши! — он услыхал от мотылька.

— Не торопись! — сказали облака.

— Учись сомненью! — проревел осел

И этим впечатленье произвел.

Сел Чистяков за парту и вкусил

Ваш сочный плод, Мефодий и Кирилл.

Он прикоснулся к тайне сочетаний

И прочих право- и нельзя-писаний.

Обломок мела у педанта взял

И слово на заборе написал.

На этот счет мораль негодовала,

Зато младенцев в мире прибывало.

А Чистяков, как истый ученик,

Немедля словом испещрил дневник.

Он написал его на школьных партах,

На потолках, на триумфальных арках,

На паутине, на подмокших спичках,

На костылях и на пивных затычках,

На длинной шее гордого жирафа,

На зеркалах сиятельного шкафа,

На кончике бикфордова шнура,

На радуге павлиньего пера;

Писал его на визге от снаряда,

На женских клятвах, на воротах ада,

На сатане, на перекрестках рая

И на стене великого Китая;

На плавнике писал,

на синеве,

На ложе у вдовы,

на трын-траве,

На полотенце, на упавшей крошке,

На лапах у бегущей многоножки,

На веере красавицы холодной,

На песенке, простой и беззаботной,

На пугале, дав пол ему как бог,

Чего б и дьявол выдумать не смог!

Писал он и на мне и на толпе,

На яблоке и на самом себе.

— Что дальше? — в день рожденья говорят.

О яблоке он вспомнил в день рожденья.

А посему залез в соседний сад,

Но от собаки не было спасенья.

Едва он сзади скверный лай услышал,

Махнул ногами прямо на забор.

Но пес некстати оказался скор,

Спустил с него штаны,

а это слишком!

И задница залаяла на пса,

В свидетели беру я небеса…

И что же пес?

Он сдох от удивленья

В двенадцатом часу, под воскресенье.

Вернулся Чистяков с открытым ртом

И позабылся очень странным сном:

В рот ноги — покатилось колесо!

И не понять, где зад, а где лицо.

Или оно само себя глотает,

Или оно само себя рожает.

«Прекрасный сон! — подумал Чистяков.—

Но мне сулит остаться без зубов.

Ведь я что ни увижу, то хватаю,

А что хватаю — целиком глотаю».

И поразила глубиной его

Простая мысль: чревато ничего!

И он проникнул в школьный кабинет,

Где созерцал задумчиво скелет.

— Чем занимался? — молвил он скелету.—

Сидел в дыре или гулял по свету?

Ты здесь свидетель или часовой?..

Дай окроплю тебя живой водой.

А вдруг воскреснешь! Это выйдет штука!

Заговоришь, поди, стервец… А ну-ка! —

Он на скелет свою струю направил…

— Благодарю! — скелет проговорил

И перегаром воздух опалил.—

Я ожил!

Ну, меня ты позабавил!

Не бойся, не соскучишься со мной.

Кого я вижу за твоей спиной? —

Тут оглянулся Чистяков и замер:

Типун-педант!

— С раскрытыми штанами?

И это школа?

Невозможный век!

Откуда этот голый человек?

— Я Франсуа Рабле!

— Какой позор!

Милиция!

— Да ты, однако, скор!

Снимай костюм! Живей! А ну! Размер

Хотя не мой, на первый раз сгодится.

Вот так… Пойдем, школяр! Хочу напиться.

А ты прикройся фразой, лицемер!

Осел учил сомненью. Чистяков

Был из числа плохих учеников.

Но мир, как нам история гласит,

Плохим ученикам принадлежит.

И хлопнул дверью он через мгновенье,

Мелькнул, вползуба песенку свистя,

И сел за стол в бывалом заведенье

С названьем «Три синицы, два хвоста», —

— Скелет, — он молвил, озирая зал,—

Ты иностранец?

— О!

— Я так и знал:

Я русского скелета не встречал.

Официант! —

Возник официант —

Не уловимый глазом вариант

Отсутствия и свойства «Что угодно?».

(Не то еще бывает на земле.)

— Что? Что? — переспросил его Рабле.—

Яичница? Селедка?

Превосходно!

Еще сюда петрушку, базилик,

Чеснок, горчицу, перец — посолить

И растолочь.

Достать бутыль, добавить

Оливкового масла, и вина,

И уксуса.

Перемешать до дна.

Готовое на три часа поставить,

Опять взболтать. И подавать. Но это,

Запоминай, не все, а часть секрета.

Еще сюда нарезать сельдерей

И зелень, посвежей и посырей,

Перемешать и взбить, на час поставить;

Грибами маринадными заправить,

Взять яблок, шпига, ветчины — залить

Сметаной и петрушкой притрусить.

А дальше прейскурант: сыры и яйца,

Мясной бульон, два-три-четыре зайца,

Ортезский суп, бретонский антрекот,

Бордосскую баранину, индейку

По-рыцарски. Лягушку, канарейку…

Да чтобы тварь сигала прямо в рот,

Что дичь была с кровинкой и без крови!

Держи всегда закуску наготове,

Потоньше ароматом и соцветьем.

И что-нибудь придумай на разбег!

— Так, так. Вы иностранец?

— О!

— Заметим.

А что желает юный человек?

— Быка! — был отзыв.

— С хреном. Целиком!

— Заметим. А из выпивки, к примеру?

— Вина, вина!

Шампанского со льдом!

Аи, Аи, Аи, коньяк, мадеру.

Неси абсент, тащи портвейн, кагор,

Ямайский ром, анисовый ликер,

Спирт, сливовицу, брагу, пиво,

Любую дрянь последнего разлива

И что-нибудь такое на досуг!

— Прекрасно!

Что желает юный друг?

— Чем утолить юнца? Он жаждет смерти!

Нет крепче ничего на этом свете.

— Куда ни шло,—

ответил Чистяков,

Последний на земле из школяров

Пустой стакан перед собой поставил.

— Вот мой стакан! — сказал и против правил

Дерзнул на глубину, на ничего.

Стакан был пуст, но пил он из него!

В один присест перевозмог быка,

Не дрогнула геройская рука.

Прислушался.

Индейкой помавая,

Учитель разглагольствовал:

— Поверь,

С когтями в этот мир приходит зверь.

А человек есть тайна мировая,

Он нагишом является на свет,

Жена прикрыта только словом «нет».

— На станции,—

школяр ему заметил,—

Старуху с парикмахером я встретил.

Позволь сказать, четвертого числа

Старуха человека родила.

— И что же, друг? —

Рабле не шевелился.

— Тот человек с оружием родился! —

Рабле молчал: он костью подавился…

— Официант, щипцы!

Уже не надо?

Он проглотил?.. Подать быка, досада!

Один чурбак? А кроме чурбака?

Осталось только место от быка?

Ну так чурбак!

И заодно топор!

Все съем…—

Как вольный вихрь, не зная цели,

Взрывал пласты застольный разговор.

Три года и три дня они сидели,

И заскучал немного Чистяков.

Стул затрещал, и молодец смекнул:

— Одно из двух: иль подменили стул,

Иль я отяжелел от топоров.—

Стаканом вышиб дверь и был таков.

* * *

За днями дни идут, как лист дрожит,

За годом год идет, как лес шумит,

А век за веком — как земля стоит.

А сбоку слава громкая бежит.

Отстань, собака!

Молодость спешит!

Златых кудрей не счесть кольцо в кольцо,

Носком он катит белое яйцо,

Под пяткой пролетает самолет.

Раздайся!

Добрый молодец идет!

На золотую зарясь красоту,

Ломают шею птицы на лету,

Девицы стекла голубые рвут

И путь ему глазами устилают.

Молодки кольца золотые мнут

И путь ему рублями усыпают.

Старухи тень унылую грызут

И молодость погибшую зовут.

Печаль и удаль били через край.

И встретил он цыганку.

— Погадай!

Хочу поверить раннюю печаль,

Солги, старуха, коли правды жаль.

В моем кармане мелких денег нет,

Так погадай за пачку сигарет! —

Накликала за пачку сигарет

Любовь скандальную, семь бед — один ответ.

Но плюнул он в неверное лицо

И снова подцепил носком яйцо.

Раздался легкий гром или смешок.

И вот уже скакнул ему на ногу,

Скорлупки отряхая, петушок.

— Кукареку! — и шасть через дорогу

Под красное высокое крыльцо.

А на крыльце красавица стояла,

И яблоко в одной руке сияло,

Бросая отсвет на ее лицо.

Ой, не звезда во мраке побежала,

То яблоко заветное упало

И покатилось…

Молодец нагнулся:

Туманный след за яблоком тянулся.

Он проследил глазами до крыльца

И выше: ножки! Платье не пуская,

Рука лилась, свободно повторяя

Полет бедра. Шел пламень не мигая

По голубиной груди — до лица.

Красавица зарделась: отпусти!

Душа рванулась, словно ветер в поле,

Душа вольна, но с места не сойти.

И ноги заплясали поневоле.

Пропел петух.

Не слышала она,

От взгляда молодецкого пьяна.

Когда пропел петух на третий век,

Очнулась.

— Где ты, добрый человек? —

Ан след его дымит разрыв-травою.

— Итак… — хитро мигнул скелет герою.

— Продолжим разговор, — тот произнес,

Пустой стакан поставил пред собою.

Но оглянулся: за его спиною

Открылась дверь —

и прогремел вопрос:

— Где Чистяков?

— Я здесь.

— Изволь жениться! —

Пред ним стоял багровый человек

С коричневым рубцом от черепицы

И мрак метал из-под набрякших век.

— Фу, фу, старик! Ты кто?

— Отец Аи,

Иван Ахримчик! — хвать одной рукою

Героя за плечо, а стул — другою

И тут же сел:

— Со мною не шути!

Аи — моя двенадцатая дочь,

А ты моя двенадцатая мочь!

Налей вина за милое словцо.

Чего разинул рот — заедет бричка!

Видал, как ты по улице яичко

Катил.

Моя гулена на крыльцо

Шмыг с яблоком. «Назад!» — кричу из дому,

Послушалась… Но что за оборот:

Глядит не так, садится по-другому,

Насупил бровь — меня не узнает.

Окстился я от энтого удара

И кликнул свояка-ветеринара:

«А ну проверь, ученый человек!»

Он поглядел: «Поимка дорогая.

Лови героя…»

Вот напасть какая!

Налей еще вина!

Ни в майский снег,

Ни в молодость лихую я не верю.

И написать по случаю готов

Трактат по уловлению зятьев.

Их у меня одиннадцать… За дверью

Я первого настигнул бегуна,

Второго из раскрытого окна

За помочи стащил:

«Куда?» — «На юг!» —

«Побойся бога, Петя!» —

«Недосуг!»

Такого петуху я не спустил

И воротил в родительское лоно

Заместо понесенного урона.

Не знаю, чем я третьего смутил —

Махнул он против солнца на Восток,

Однако на распутье трех дорог

Замешкался: не знал, куда бежать.

Настиг я шатуна… Четвертый зять

Вильнул ногой. Я кинулся искать,

А негодяй на дерево взобрался,

Да не сдержался, плюнул на меня.

Я дерево срубил — и он попался

За хитрость! Пятый зять средь бела дня

Сбежал под землю. Соловья такого

Я выволок из люка городского,

Где он сидел, как в золоте, в дерьме

И горизонты размыкал в уме.

Шестой со страху в муравейник влез

И по кусочкам расползался весь.

Я вытащил на свет, полуживого:

«Женись!» Согласен. Глянул: нет седьмого!

Он в клетку сиганул, а в клетке львица

Со львом. И лев, конечно, удивился:

«Фу, фу!

Откуда русским духом пахнет?» —

И пасть раскрыл…

С тех пор мой зять и чахнет.

Стал намекать восьмому — ни фига!

Бултых в бутылку, но одна нога

Торчит снаружи.

Тут его, мерзавца,

Я за ногу и вытащил, как зайца.

Девятый объявил, что жаль ему

Терять свободу,

и сбежал в тюрьму.

Такое свинство вовсе непонятно,

И я судом вернул его обратно.

Гляжу: пропал десятый зять — матер!

Прыжком лосося хлоп через забор.

Ищу-свищу, без толку спотыкаюсь.

По странности в мертвецкую забрел —

А он лежит врастяжку, бос и гол,

Да, видно, заскучал — поскольку палец

Стоит до потолка, ужо постой!

За этот палец и привел домой,

Хотя люблю разымчивое слово,

По воле мне всегда не рассказать.

В глазах рябит: один резвей другого.

Но фору дал одиннадцатый зять.

Сидели мы за свадебным столом,

И вдруг моя старуха хохотнула.

Глядь: зятя нет!

«Чему смеешься, дура?»

Смеется пуще. Что-то в смехе том

Мне показалось странным.

«Где мой зять?» —

И за подол свою старуху хвать.

«Не смей!» — кричит.

Но я задрал подол.

Эге! Беглец недалеко ушел:

Мою жену с исподу он щекочет.

Посмолкли гости, а она хохочет.

И я захохотал, по размышленью.

В конце концов никто не убежал

И всяк меня за твердость уважал…

— А где Аи?

— Она стоит за дверью.—

На это рассмехнулся Чистяков.

— Скелет, за мной! — душа его плеснулась,

Стаканом вышиб дверь и был таков.

Девичья тень за дверью шевельнулась:

— Не уходи — останешься один! —

Но никого не слушал сукин сын.

Краса споткнулась, туфелька упала.

Так босиком родная побежала.

Навстречу шел солдатский частокол.

— Солдатики! Солдатики! Ушел!

Теперь я ваша! — Платье дорогое

Разорвала и топнула ногою.

Душа солдата девку пожалела:

— Не торопись, готовая сестра! —

И рявкнул подполковник:

— Полк! Налево

Кругом!

Догнать предателя!

Ура! —

Пыль от сапог покрыла божий мир,

Но усомнился бравый командир:

— Я вижу ясно: он бежит по пашне!

И вот следы, но это след вчерашний!

Тут не мерзавец. Тут герой. Назад! —

И на казарму развернул солдат!

Блистая подлым обществом скелета,

Бежал герой, меняя части света,

Как гордая красавица перчатки.

И вот он очутился на Камчатке.

Туманы океанской синевой

Дохнули неприветливо и жутко.

— Похоже, метр, я слышу волчий вой.

Откуда бы?

— Из моего желудка!

— Ну ничего. Сейчас наловим рыбы.—

И встал он у обрыва на краю,

И в Тихий океан пустил струю —

Дрожь пронеслась по океанской зыби.

И по струе — один дурней другого —

Пошел лосось наверх до Чистякова.

Уже успел он груду набросать,

Как слышит голос:

— Рыбку ловишь, зять?

Глядит: за ним Ахримчик налегке

Стоит с ружьем, и палец на курке!

И говорит:

— Давай обратно, зять.

И рыбки не забудь с собою взять!

Пойдем, француз,

ужо найдется место.

Да выпиши из Франции вина!

Встречай гостей, родная сторона!

Поплачь, поплачь, любезная невеста!

Ты солнышком для батюшки стояла,

Ты месяцем для матушки сияла,

Как зеркало, сестричек отражала,

Да времечко недоброе нашло.

И солнышко за месяц схоронилось,

И зеркало заветное разбилось,

Водицей в разны стороны ушло.

Чужая воля свищет на дубу,

А чья она,

спроси свою судьбу.

Не ворон ли махнул своим крылом

И белый свет затмил одним пером?

Без радости ты ленту повязала,

Без сладости ты губы искусала…

Куда глядит победная краса?

Она глядит за темные леса.

Одна слеза

за гору покатилась,

Другая

из-за лесу воротилась

И молодца с собою принесла.

Он на крыльцо высокое ступает —

Крыльцо в сырую землю утопает,

Дверной косяк восходит в небеса.

Мешок лососей за его плечом,

А твой отец идет за ним с ружьем,

А за отцом несется пыль столбом,

А в столб-от иностранец заключен.

Ой, не шуми, порубленная роща!

Не причитай, возлюбленная теща!

Ты лучше топни с пятки на носок.

Вода выходит замуж за песок.

Как тот песок без имени и роду

Перемешает молодую воду.

На злат песке от голубой воды

Останутся узорные следы.

Ударил час. Жених с невестой сели.

И пальцы их ласкались под столом,

Как голуби.

Поигрывал ружьем

Внимательный Ахримчик.

Розовели

Туманные лососи. Стол блистал

Вином и славой. Каждый гость летал

В самом себе и около. Невесте

Уже воздали по уму и чести.

И первый приснопамятный свояк

На счастье жениху швырнул пятак

О двух орлах (Читатель, ты заметил:

Монета эта выплыла не вдруг!),

Второй свояк вручил билет на юг,

А компас подарил, конечно, третий,

Четвертый — необъятную перину,

А пятый — ренессансную картину,

Шестой — магнит, а шкуру льва — седьмой,

Карманный штопор подарил восьмой,

Девятый — сборник мудрых изречений,

В котором блеск и наглость измышлений

Приятны, но темны по существу,

Десятый — отворотную траву,

Последний натащил какой-то вздор:

Отбойный молоток, фонарь, багор,

Рабле — осла, а тесть — пустое место,

А теща — вздох: дар божий, как известно.

Одиннадцать отпетых свояков

Ему кричали:

— Полно, Чистяков! —

Стакан был пуст, но пил он из него.

Позарился Ахримчик, как ни странно:

— Дай отхлебнуть из твоего стакана!

— Ты слишком слаб и пей из своего! —

Прошла неделя… Видит бог, прошла,

Но не дошла до нашего стола.

Сарынь на кичку!

Дом гулять пошел

По комнатам, а стены — через стол.

И встретила под окнами рассвет

Уступчивая русская беседа:

«Опохмелиться б надо». — «Водки нет».—

«А спички?» — «Есть».

— «Так подпалим соседа!»

И расходились гости удалые…

— Не поминайте лихом, дорогие!

Однако лихо кончилось мое,

Пора повесить доброе ружье! —

Примолвил тесть, очами поводя,

А на стене — ни одного гвоздя.

Был сатана об эту пору весел

И выставил свой палец из стены.

— Прекрасный гвоздь, и нет ему цены! —

Сказал Ахримчик и ружье повесил.

Заторопился Франсуа Рабле.

— Куда? Али не густо на столе?

— Пора домой! Во Францию. Толкни!

— Ну коли так, учитель, извини! —

И поклонился молодецкий взгляд,

И метру дал пинка под самый зад.

И метр летел от этого поклона

До самого родимого Шинона.

Ахримчик молодому, как известно,

В день свадьбы подарил пустое место.

Прошелся по участку Чистяков,

Плевком достал до самых облаков,

Вторым плевком — до самого заката:

— И правда, это место пустовато.

Тут не хватает яблони… На юг!

…На станции с названьем «Мы гуляем»

Я встретил Чистякова с попугаем.

Итак, поэма описала круг.

Но дальше.

Поезд был, как видно, скорый,

Проснулся Чистяков и видит: горы!

— Куда я еду? — пал он с верхней полки.—

И где мои родимые проселки? —

И с нижней полки отвечал сосед:

— Мы на Кавказе, где проселков нет.—

Кавказ открылся взору Чистякова,

Он возмутился:

— Ну и поезд, друг!

Тут даже полки едут бестолково:

Одна на Север, а одна на Юг!..—

Шашлык шипит под вечными снегами,

Да вон стоят и четверо с деньгами.

Никак узнали! Вон его жена!

— Аи! Аи! — позвал он из окна.

— Иа! Иа! — осел его поправил,

Но мало удовольствия доставил,

Поскольку дал понять со стороны

Ослиный образ в имени жены.

— Дорогу! — обезумел Чистяков

И горы растолкал — и был таков.

Пришел домой — ногами полон рот.

Ахримчик не открыл ему ворот.

— Не минул день, а полночь на Руси.

Почто один?

— Ты у осла спроси.—

Осел молчал.

Догадка посетила

Ахримчика: — Тебя, никак, замстило!

Так, говоришь, их четверо?

— Не знаю.

Однажды я их видел ввосьмером.

— Ну погоди!

Ужо пересчитаю! —

И кинулся Ахримчик за ружьем,

И с пальца хвать, а палец обкрутился

И показал ему огромный шиш.

Но этим русский глаз не удивишь.

— Следи за домом! — крикнул тесть и скрылся.

Зять заскучал, в постылом доме тесно,

И кинул семя на пустое место.

— Коль нет стены, о ветер обопрусь,

Коль нет жены,

так яблока дождусь! —

Вот из земли открылся на Восток

Приземистый уродливый росток,

И ногу об него сломал прохожий,

Сбежалась любопытная толпа.

— На яблоню как будто не похоже…

А что Кавказ?

— Пальба идет, пальба.

Загнулся попугай у Чистякова,

Да и гаданье было бестолково:

Мерзавец оказался просто слаб,

Из семечка-то вырос баобаб!

То не былинка в поле расшаталась,

То не дубинка в роще размахалась,—

Пригнал Ахримчик тучу воронья,

Но был один и даже без ружья.

Налил вина — как в зеркало взглянул.

— Иван, ты сдал! — и глубоко вздохнул.

— И я! — внезапно проревел осел

И этим впечатленье произвел.

Победный тесть не превозмог такого

И умер на руках у Чистякова.

И вырос из его могилы перст,

Как некий знак любвеобильных мест.

Он виден был за тридевять земель,

И обвила тот палец повитель.

«Иван Ахримчик» на могильном камне

По времени размыло облаками.

Осталось только вечное «ИА» —

Апофеоз ревущего осла.

А что Аи?

Она пришла, поверь.

Она вошла, не открывая дверь.

— Ну, погуляла, ты меня прости.

Зато есть баобабы на Руси.

— Сменись на Анну! — было ей прощенье,

А может быть, и выше — воскресенье!

* * *

Рабле, когда к тебе я обратился,

Ты мне швырнул Аи, и я напился.

Я вызвал тень твою — и побежден

Но я сражался — у твоих знамен!

ТЬМА

(Байрон)

Я видел сон, он не совсем был сном.

Погасло солнце яркое, и звезды

Едва блуждали без лучей и цели

В пространстве вечном; стылая земля

Крутилась слепо в пустоте безлунной;

Наутро день не наступал, и люди

От ужаса свои забыли страсти,

И все себялюбивые сердца,

Оцепенев во тьме, молились свету;

Теснились люди у костров зловещих,

И хижины, и царские дворцы,

И города, и веси — все горело

В огне последнем; люди собирались

Вокруг своих пылающих домов,

Чтоб еще раз взглянуть в лицо друг другу;

Тем повезло, кто средь вулканов жил,—

Тьму разгоняли факелы вулканов;

Надежды тень — все, что осталось в мире;

Горящие леса стремглав темнели,

Стволы взрывались с грохотом и треском

И падали — и было все черно.

И лица становились неземными,

Когда внезапно освещал их отблеск;

Одни, зажмурясь, падали на землю

И плакали, другие улыбались,

Руками подпирая подбородки;

А те сновали взад-вперед и утварь

Швыряли в погребальные костры,

То взглядывали с суеверным страхом

На мрачное разорванное небо,

Покров былого мира, то опять

Бросались в пыль с проклятьями и воем,

Зубами скрежеща; и с неба птицы

Пронзительно кричали и, упав,

Обломанными хлопали крылами;

Послушным стало дикое зверье,

В огромные клубки сплетались змеи,

Шипели, но ужалить не могли;

Их пожирали люди. Стала грызть

Саму себя голодная Война;

За черствый хлеб платили кровью; каждый

Угрюмо насыщался в одиночку;

Любви не стало; превратилось в мысль

Все на земле — и смерть была той мыслью.

Один другого пожирал; никто

Не погребал ни плоти, ни костей.

И псы бросались злобно на хозяев,

Один лишь пес остался верен трупу,

И зверя отгонял и человека,

Покуда голод не валил тех наземь

Или другой мертвец не соблазнял

Их тощих челюстей; сам жил без пищи,

То жутко выл он, то лизал он руку,

Которая не отвечала лаской,—

Пока не сдох. Все вымерли. Но двое

В живых остались — бывших два врага,—

И встретились они у алтаря,

У потухающих навеки углей,

Где в кучу были свалены святыни

Для гнусной требы; разгребали пепел

Холодными костлявыми руками,

В золе глухой они глухим дыханьем

Раздули искру — слабый огонек

Как бы в насмешку вспыхнул — и, увидев

В глаза друг друга при неверном свете,

Издали вопль и умерли на месте

От обоюдной мерзости, не зная,

На чьем челе знак Голода оставил

Незримый Сатана. И мир был пуст,

Могучий шумный мир стал глыбой глины

Без времени, без жизни, без людей;

Громада смерти — хаос бренных тел,

Озера, реки, океан — все стихло,

Ничто не шевелилось в их глубинах:

На море гнили мертвые суда,

Разваливались мачты по частям

И падали, не вызывая зыби,—

Ни дуновенья в спертой тишине,

На море ни прилива, ни отлива,

Луна, их госпожа, давно угасла;

Погибли облака; Тьма не нуждалась

В их помощи — Она была Вселенной.

ПРОЩАЙ

Увы! Они друзьями были;

Наветы душу отравили;

А верность в небесах живет;

Жизнь гнет, а молодость гордится;

И против друга восстает

Безумье, что в мозгу гнездится;

. . . . .

Им встретиться не довелось,

Чтоб облегчить сердца от боли —

Разъединились поневоле,

Как расколовшийся утес;

Меж ними вал шумит уныло,

Ни гром, ни зной и ни мороз,

И, верю, никакая сила

Не сокрушит того, что было.

Колридж. «Кристабел»

(Байрон)

Прощай! И если навсегда,

То навсегда прощай,

Я зла не вспомню никогда,

И ты не вспоминай.

Ужели эта грудь была

Открыта для любви,

Чтоб ты на ней уснуть могла?..

Так вспомни сны свои.

Ужели ты насквозь прочла

Жизнь сердца моего

И оттолкнуть потом смогла

С презрением его?

Твой шаг толпа превознесла

До облачных высот,

Но оскорбительна хвала,

Что зло другим несет.

Нет, я не дорожу собой,

Но не могу понять,

Как ты могла убить рукой,

Умевшей так ласкать?

Не лги себе; огонь в крови

Не гаснет до конца,

Мы будем жить, хотя в любви

И разошлись сердца.

Твое — хранит тепло в груди,

Мое — кровоточит

И знает: счастье позади

И встречи не сулит.

Моя печаль сильней, чем вой

И плач над мертвецом;

Тебе встречать зарю вдовой,

А мне седым вдовцом.

Когда с тобой заговорит

Впервые дочь моя,

Ты скажешь ли, как бог велит,

Что есть на свете я?

Когда играет дочь с тобой,

За локон теребя,

Знай: я молюсь на образ твой,

Знай: я люблю тебя.

Взгляни — и если дочь моя

Похожа на меня,

Пусть заиграет кровь твоя

От старого огня.

Несешь ты груз моих грехов,

Но не безумств моих;

Останется надежды зов

Звучать в ушах твоих.

Склоняюсь гордой головой

У твоего огня,

Моя душа вслед за тобой

Уходит от меня.

Конец! Тут все слова пусты,

Тем более мои;

Но мысль не ведает узды,

Когда ведет к любви.

Прощай! Мне суждено сгореть

Вдали от милых глаз,

И больше мне не умереть,

Чем умер я сейчас.

ОСЕНЬ

(Китc)

Пора плодов и пасмурных дождей,

Ты просишь солнце к сбору быть готовым:

Уже нависли тысячи гроздей

Над деревенским камышовым кровом,

И яблоки в садах отяжелели,

Ты ветви подпираешь там и тут,

Уже на грядках тыквы пожелтели,

Уже в лесах орехи затвердели,

Твои цветы в последний раз цветут:

Сбирают пчелы поздний мед в надежде,

Что лето продолжается, как прежде.

Ты всюду: и на поле и в селе,

Амбар и ток берут тебя в работу,

Ты отдыхаешь, сидя на земле,

Где навевает веялка дремоту;

Проворно косишь маки, а потом

Горюешь над последними цветками

И дремлешь рядом с брошенным серпом,

А то с последним золотым снопом

Идешь через ручей, скрипя мостками;

Хлопочешь по хозяйству и в свой срок

Из спелых яблок выжимаешь сок.

Где песни вешних дней?.. Кто их поет?

Есть песни у тебя, иные песни.

Когда над полем убранным встает

Заря и полыхает поднебесье,

То стонут комариные рои

За ивами речного переката,

Куда их ветры занесли твои,

Гремит сверчок в унылом забытьи,

И блеют раздобревшие ягнята,

Свистит овсянки песенка простая,

И ласточки щебечут, отлетая.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

(Рембо)

Проносясь по стремнинам в холодные дали,

Я почуял, что судно досталось рабам.

Капитан и матросы мишенями стали,

Пригвожденные голыми к пестрым столбам.

Я плевал на команды, везущие в полночь

Хлопок аглицкий или фламандскую рожь.

Только смолкли на палубе вопли «На помощь»,

Мне открылся простор, где концов не найдешь.

Глух и слеп ко всему, словно мозг у ребенка,

От прилива к отливу по шумным волнам

Я понесся! Такая безумная гонка

Не приснится отчаленным полуостровам.

Это сила проснулась, трубящая в трубы!

Так плясал, легче пробки, я десять ночей

На воде, по преданью, качающей трупы;

И забыл о дурацких глазах фонарей.

И как спелое яблоко кушают дети,

Трюм зеленую воду со свистом всосал;

Смыло винные пятна и рвоту столетий,

Руль и якорь неведомый гнев разбросал.

Вот тогда мне открылась морская поэма:

Прозябанье светящихся млечно глубин,

Звезд настойка, лазурь — недоступная тема,

О которой утопленник знает — один!

Где внезапно в бреду ослепленного чувства,

В мерных ритмах, в глубоком морском забытьи,

Крепче водки и шире, чем наше искусство,

Бродит горькая, рыжая кипень любви.

Я прошел и прибой, и потоки, я знаю,

Как вечерние молнии рвут небеса,

Как взлетает заря голубиною стаей,

И не раз видел больше, чем могут — глаза.

В пятнах ужаса низкое солнце смеркалось,

Озаряя лиловые сгустки дождей.

Как герои античных трагедий, металось

Море, вдаль уносящее зыбь лопастей.

Там зеленая ночь и снега ослепленья,

Поцелуй изнутри прозреваемых волн,

Фосфорических брызг голубое кипенье

И неслыханных сил бесполезный разгон.

Я глядел месяцами, как волны морские

Осаждали скалу, словно стадо свиней,

И не думал, что светлые ноги Марии

Усмирят запаленное рыло морей.

Рвите волосы! Столько Флорид я заметил!

Я с глазами пантер перепутал цветы

В человеческих шкурах. Натягивал ветер

Узды радуг и топал на стадо воды.

Видел топи, огромное варево гнили,

В тростниках позабытую сеть, где гниет

Старый Левиафан! И на зеркале штилей

В безобразную пропасть падение вод.

Ледники, перламутровый свет, водопады,

Глубь фиордов, сосущий провал пустоты,

Где кишащие вшами гигантские гады

Наземь валятся, с треском ломая кусты.

Показал бы я детям непуганых рыбок,

Золотых, говорящих на все голоса.

Пышной пеной мой путь расцветал на изгибах,

Небывалые ветры несли паруса.

Море, жертва луны, ты пассатом затерто.

Как меня услаждали рыданья твои!

Ты вставало с цветами медуз выше борта,

Я стоял на коленях, как дева любви.

Словно остров, качал я случайные ссоры

И помет бледноглазых рассерженных птиц.

Так я плыл: за разбитым бортом только море,

Где утопленник задом спускается вниз.

Так обросший ракушками царства седого,

Круто брошенный морем на гребень грозы,

Я — корабль! Но не сыщут каркаса спитого

Мониторы спасенья и лодки Ганзы.

Я — свободный, окутанный дымчатым светом,

Пробивал, словно стену, заоблачный край,

Где сладчайшее блюдо готово поэтам:

Сопли бледной лазури и солнца лишай.

В гальванических отсветах щепкой-рогулей

Я скитался с эскортом несметных коньков.

И в свистящую пропасть дубинки июлей

Купол синего неба сшибали с основ.

Вздрогнув чутко, вдали бегемотовы свадьбы

И тяжелый Мальштрем я на слух узнаю.

Вечный путник пустот, — как тоскую! Узнать бы

О Европе с гранитным крестом на краю.

Вижу звездные архипелаги, и снова

Для бродяги открыта бредовая ночь.

В эти ль ночи тоски ты уходишь без слова,

Тьма сияющих птиц, о грядущая Мощь!

Значит, правда, я плакал. Закаты рыдают,

Луны жаб изрыгают, и солнца горчат.

Волны страсти меня с головой накрывают.

Расколись, моя щепка! Пусть кану я в ад!

Что мне воды Европы! Пускай это будет

Просто лужа при свете вечерней звезды,

Где кораблик, как майскую бабочку, пустит

Грустный мальчик, присевший у самой воды.

Я устал, зацелованный брызгами влаги,

За судами по следу бежать столько дней.

Надоело мне видеть надменные флаги,

Не могу больше плыть вдоль понтонных огней.

АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

(Мицкевич)

Мы вышли на простор сухого океана;

Ныряет в зелени повозка, борозда

По нивам и цветам проходит, иногда

Минуя острова багряного бурьяна.

Уже темнеет, ни дороги, ни кургана;

Ищу на небе звезд — не сбиться б со следа.

Там блещет облако? Там вспыхнула звезда?

То блещет Днестр, то светит лампа Аккермана.

Как тихо! Задержись! Я слышу перелет

Далеких журавлей; я слышу, как ползет

Незримая змея и стебли трав колышет,

Как бабочка в траве трепещет; настает

Такая тишина, что мог бы я услышать

И зов с Литвы — пошел! Никто не позовет.

Примечания

1

Ныне раблезианства нет, и в этом можно убедиться, проследив деградацию смеха от Лукиана, Боккаччо и Рабле вплоть до нашего Гоголя, а я только попытался собрать в пучок слабый свет раблезианского смеха, рассеянного в нашей жизни, и мой гротеск, следовательно, есть бледный отсвет этого смеха. (Прим. авт.)

Content

Юрий Кузнецов
ПОСЛЕ ВЕЧНОГО БОЯ

ГОЛОС

«Я знаю землю, где впотьмах…»

СОЛНЦЕ РОДИНЫ СМОТРИТ В СЕБЯ

РОДНОЕ

ОТКРОВЕНИЕ ОБЫВАТЕЛЯ

ТРИПТИХ

ОЧЕВИДЕЦ

ЗАХОРОНЕНИЕ В КРЕМЛЕВСКОЙ СТЕНЕ

РУССКАЯ БАБКА

ПЕТРАРКА

ПРОСТОТА МИЛОСЕРДИЯ

ОПОРА

ПОЛЕТ

ЛОЖНЫЕ СВЯТЫНИ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ПЕРСИИ. 1185 ГОД

ПОЕЗДКА СКОБЕЛЕВА. 1881

НАВАЖДЕНИЕ

ВИДЕНИЕ

ЧИСЛО

СИДЕНЬ

«Занесли на бога серп и молот…»

«Не дом — машина для жилья…»

«Обезумело слово «вперед»…»

В ДЕРЕВНЕ

НЕНУЖНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

«Не поминай про Стеньку Разина…»

ГОЛУБЬ

ПУЗЫРИ

«Это умер не он, а цветок…»

«Он во сне перешел свой предел…»

СЕЙ ДЕНЬ ВЫСОК…

«Друг от друга все реже стоим…»

«Аспазия сидела на коленях…»

ДУХ КАНТА

ПРЕВРАЩЕНИЕ СПИНОЗЫ

ПОРТРЕТ УЧИТЕЛЯ

НА КРАЮ

УЛИТКА-ВЕСТНИК

ОЧИЩЕНИЕ

НА ПЛАЧ ДОЧЕРИ

«Загляни в это царство, прохожий!»

ЗАТМЕНИЕ

ВОСКРЕСЕНИЕ

КОСТЬ

ПРОБУЖДЕНИЕ

«Вздох разлуки ударил с вокзала…»

ДЫМ

ЗДРАВИЦА ПАМЯТИ

ОКНО

ГИТАРА

СКАЗКА О ЗОЛОТОЙ ЗВЕЗДЕ

ОТТЕПЕЛЬ

ПОХОЖДЕНИЯ ЧИСТЯКОВА

ТЬМА

ПРОЩАЙ

ОСЕНЬ

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

Примечания